Мой лавандовый мир
Искусству нужен прецедент
Искусство заставляет нас жить, даже когда нам плохо. Но иногда ему тоже требуется толчек для движения вперед.
Это был обычный вечер, ставший уже слишком приевшимся. Очередная книга по истории искусств. Очередная чашка китайского чая. Очередной сухой эклер из кондитерской на углу улицы. Очередной вечер без общения с кем либо.
Каждый вечер Марсель проводил один. Ведь у него не было друзей. И не было семьи после того, как он вместо семейного бизнеса и мечты своей маман выбрал искусство. Тогда ему казалось, что именно этот шаг сделает его счастливым, но в итоге он лишь оказался на полном эмоциональном дне в странной квартире под самой крышей. Его соседями были пекарь алкоголик, очень странный фармацевт, старушка, что сдала ему квартиру и была явно не в себе. И еще 2 студента. Одного он знал лично. Это был его сокурсник. Он учился на реставратора и был крайне жутким человеком, который ходил только в черном и носил в сумке череп кошки. А еще он любил шутить про смерть и пить красное вино. А вот про другого он не знал ничего. И не видел его. Поэтому шутил, что это Призрак. Но по словам старушки это был странный студент той же академии. Только он почти не говорил на французском. И каждое утро жарил фасоль в томатах.
Марсель отложил в сторону книжку и отпил немного уже остывшего чая сорта Лао Шоу Мэй. Это был, якобы, самый нежный напиток с ярким медовым и цветочным ароматом, который, как надеялся юноша, должен был подарить ему чувство прекрасного и насытить голодную душу.
- Круассан конечно ужасен... - тихо произнес он и положил сухой кусок десерта на тарелку и отпил еще немного чая.
Но на душе было так же пусто. Так пусто, что в этой пустоте можно было утонуть и даже твоего крика никто бы не услышал. И никто бы не пришел на помощь. Абсолютно никто. Полное одиночество, забвение и тишина.
Утро было как всегда обычным. Скудный завтрак из вареного яйца, кусок засохшего багета с маслом и кофе. Марсель каждое утро пил кофе. Это была его традиция еще в давних времен. Его маман приучила к этой привычке. И еще всегда приговаривала:
- По утрам пей кофе и ешь багет с маслом. Так твои волосы будут блестеть на солнце и все будут падать в обморок от красоты твоих локонов!
Только теперь его волосы отчего-то стали серыми. Хотя масло с багетом он все так же ел. А после собирался на учебу надевая самые необычные наряды. Это была его единственная отдушина в жизни. Марсель выписывал себе разные журналы о моде и кроил по ним себе самую странную одежду из тканей, что находил в лавках. Это были и кимоно из твида, на манер самурайских одежд, и настоящие камзолы из бархата ярких цветов. И конечно же - рубашки с причудливыми воротниками, которые даже местные денди не позволяли себе носить. И даже исторические костюмы прошлого века, которые носили только фриковатые деды.
Каждое утро Марсель поливал себя духами, надеясь, что новый аромат станет олицетворением его уверенности в себе и поможет создать новую личность вместо разбитой. И каждое утро он пудрил лицо, чтобы скрыть следы от оспы, что оставила шрамы на его коже.
- Если бы не оспа, я был бы самым красивым. Но она сделала меня уродом. Чертова оспа. Убила моего брата, мою личность и мою красоту.
Возле зеркала он проводил минимум полчаса, чтобы уложить кудри, потом уже нанести пудру и только затем облиться парфюмом. И завершить это дело украшениями в виде перстней, браслетов из самой Индии или брошами из драгоценных камней - единственным воспоминанием о семье, что у него осталось. Ну и конечно же жемчугом. Жемчужные запонки всегда выделяли его на фоне других студентов, у который денег могло не хватать и на латунные.
Дорога до академии всегда казалась долгой и нудной: сначала по улице наверх, потом налево, затем мимо шляпной мадам Камю, потом багетная мастерская братьев Дрю, где как всегда младший брат что-то чинил на входе, пока старший считал деньги или ругался со своей женой. Марсель всегда здоровался с младшим Дрю и быстро убегал, увидим старшего, который называл его "Вшивый пес" за то, что Маршал однажды подобрал щенка и зашел с ним в мастерскую за своей картиной. Того щенка позже задавила карета и Марсель остался снова один. Но не простил старшего Дрю за то, что тот выгнал на улицу его единственного друга. Ведь именно в тот день колесо наехало на маленький черный комочек, что издал лишь один хриплый писк.
Следом шел молочный магазинчик семьи Фуко. Там всегда хозяйничала очаровательная старушка в белом чепце, которая обожала студентов и накладывала им в банку только свежие йогурты. Ну и конечного наливала самые жирные сливки. А рядом была кондитерская Фуше, где продавали самые вкусные конфеты. В том числе и с лавандовой начинкой.
А лаванду Марсель любил больше всего на свете. Именно этот цветок напоминал ему о его загородном домике, где он гостил в детстве. И где рядом было поле, засеянное самыми ароматными цветами. Он помнил, как еще мальчишкой бегал там и играл с братьями в догонялки. Или запускал бумажного змея. Либо собирал камни и приносил их домой. А потом получал от нянь и маман за то, что опять испачкал дорогой шелковый костюмчик. Или вовсе порвал коленки.
После книжной лавки Ришар надо было повернуть налево и вот само здание академии, где кипела совсем необычная жизнь. По коридорам носились студенты с картинами, вымазанные краской с головы до ног. Прекрасные девушки натурщицы в старинных костюмах. Изредка можно было увидеть стариков в старомодной одежде - это преподаватели, которые уворачивались от бегающей молодежи и вечно бурчали себе под нос. И только в самом углу этого великолепия можно было заметить кучу студентов, которые стояли возле странного аппарата. Это была фотокамера. Одни говорили, что это замена профессии художника и символ ее скорой смерти. Другие видели в этом будущее. А кто-то говорил, что фотография скоро умрет, как рудимент прошлого и будущее будет за кинематографом. Марсель не знал, кто будет в будущем прав. Но был уверен, что фотография - это самое настоящее искусство. Как и кино. И живопись, которой он восхищался, но считал старомодной.
На занятиях по истории искусства он всегда сидел позади всех и старался не высовываться. Так как знал, что педагог его мягко говоря недолюбливает. А откровенно говоря - ненавидит. За внешний вид и за взгляды на жизнь. И особенно - за особое понимание искусства.
- Говоря об искусстве 19 века нельзя не вспомнить об Анри де Тулуз-Лотреке. Абсолютно бездарном художнике, который, как и подобает, после своей смерти удостоился чести. Незаслуженной. Перед вами его картина "Женщина за туалетом" Жаль, что не в туалете. Было бы более прилично и более практично.
По аудитории прошелся смешок. Некоторые студенты стали перешептываться между собой. Кто-то обсуждал бездарность этой картины, кто-то восхищался смелостью художника. А кто-то поглядывал на странного студента в розовой рубашке и горгере.
Этим притягателем чужого внимания был конечно же Марсель, который решил сегодня поносить старинный предмет одежды с современной рубашкой и вполне модными, по меркам начала 20 века брюками широкого кроя. Только вот его стремление к прекрасному искусству костюма мало кто разделял. И вскоре педагог обратил внимание на ненавистного студента и окликнул его:
- А вот Месье Маршал явно радуется, разглядывая эту картину. Всем известно, что у вас совершенно противный вкус!!!
По аудитории прокатился смешок. Марсель недобро посмотрел на старика и решил скрыться за спинами своих сокурсников. Но все было тщетно. Месье Таше резко ударил кулаком по столу и грозно заметил:
- Не пытайтесь спрятаться. Ваше появление в этой комнате можно определить по едкому запаху лавандовых духов. Кроме вас этой дурью никто не пользуется. Потому что все понимают, что художник должен пахнуть только красками!
- Потому что все предпочитают вонять и нюхать ваш старческий аромат, - отозвался Марсель и тут же опустился еще ниже.
Подобное высказывание оскорбило старика и тот снова ударил по столу. Все обернулись на студента, что посмел оскорбить педагога, которого боялся каждый из присутствующих. Но никто не решался сказать эту чертову правду. От старика действительно воняло селедкой, скисшим молоком и нестиранной одеждой. От чего нахождение с ним в одном помещении становилось пыткой.
- Как вы смеете оскорблять меня! Великого французского художника Гаспара Анри Таше! - заверещал старик и снова ударил по столу.
- Вы еще не умерли, чтобы считать вас великим! - отозвался Марсель и стал спешно собирать вещи в свой кожаный ридикюль.
- Пошел вон, паршивец! Эх, зря плаками нельзя таких бить!
Марсель спешно выбежал из аудитории под общий смех и напоследок выкинул фразу, которая взбесила старика еще больше:
- Вас ничего не останавливает бросить в меня мольберт.
Марсель закрыл дверь и услышал характерный грохот и треск. Не было сомнений, что в дверь реально прилетел мольберт. А вот сам он лишь зажмурился и достал из кармана шарик с намасленной губкой, чтобы вдохнуть приятный аромат лавандового масла и перебить смрад, что стоял перед носом. А после решил пойти в библиотеку и скоротать там время до следующих занятий. Вместо ужасной лекции по обругиванию искусства, он выбрал почитать книгу про искусство эпохи Возрождения и присел рядом с окном, чтобы иногда поглядывать на улицу. Там как всегда кипела жизнь. Уличная торговка фруктами несла корзину с яблоками. У фонаря стоял парнишка в заштопанных штанах и продавал газету. А рядом курил мужчина в цилиндре и старомодном пальто из клетчатой ткани. Вскоре он убрал трубку в карман, поднял руку и сел в карету, которая быстро подъехала к нему. Еще через секунду на место пришла дама в огромной голубой шляпе с пером и в хромой юбке. Она попыталась перешагнуть через камень, но упала прямо в лужу. Торговка фруктов тут же разразилась противным хохотом, а парнишка принялся помогать даме, положив товар на каменный забор.
Вскоре Марсель полностью погрузился в чтение, пока на стол, где он сидел, не упала книга. От этого внезапного подарка с верхней полки он вздрогнул и посмотрел в сторону стеллажа, но никого там не увидел. И буквально через секунду из-за стеллажа вышел юноша среднего роста в простеньком коричневом костюме и ужасной серой рубашке. Он испуганно посмотрел на книгу и после на Марселя и с трудом выговаривая слова на французском сказал:
- Извини... Я тебя чуть не убил. Я не хотел.
Марсель удивленно посмотрел еще раз на книгу и после на этого странного человека. Было понятно, что он явно иностранец, раз так с трудом говорил на французском. И еще с жутким акцентом. С одной стороны британским. А с другой стороны - более грубым.
- Ты не говоришь по французски. На каком языке ты говоришь? Откуда ты?
- Из Нью-Йорка... Говорю на английском… - с трудом сказал юноша и поправил свои волосы, которые лежали крайне небрежно.
- Ого, ты из Нью-Йорка! - Марсель резко заговорил на чистом английском.
Он знал этот язык очень хорошо, ведь его учили с детства, как и немецкому. А еще он немного мог общаться на испанском, но увы, имел настолько ужасный акцент, что его учитель испанского пару раз падал в обморок и потом спился из-за необучаемости своего ученика. Так часто говорила нянька. Но на деле учитель просто был пьяницей. И совсем не хотел учить какого-то ученика. Поэтому просто падал в обмороки и изображал плохое самочувствие, чтобы получить деньги и свинтить дальше пить.
- Откуда ты знаешь английский? - иностранец удивленно посмотрел на того, кого чуть не убил книгой. - Здесь почти никто не говорит на этом языке.
- Я просто знаю несколько языков... Выучил еще с детства... Так получилось.
- А я плохо знаю французский... Но смог поступить сюда. Но говорить нормально так и не научился. Но я читаю хорошо. И на слух понимаю. Ну лучше, чем говорю.
- У тебя произношение хромает... И акцент выдает. Как тебя зовут?
- Майкл... Но я предпочитаю имя Михаэль... Или Миха.
- Миха? - Марсель встал из-за стола и посмотрел на своего нового знакомого. - А с чем связана эта смена имени? Ты под псевдонимом работаешь?
- Да, я предпочитаю псевдоним. Хотя и тут это не очень поощряется, - иностранец залился краской.
- И какой у тебя псевдоним?
- Миха Мосс.
- Приятно познакомится, Марсель Маршал, - Марсель подошел ближе к Михе и подал ему руку в знак знакомства.
Миха поднял глаза наверх, чтобы посмотреть на своего нового знакомого. Все же Марсель был почти на пол головы выше него, что сильно удивило иностранца. Он лишь пару раз в жизни встречал таких высоких людей. Но таких интересно выглядящих - и того реже.
- А что ты тут делаешь? - внезапно спросил Марсель.
- Мистер Таше запрещает мне присутствовать на его лекциях. Потому что я плохо говорю на французском.
- Ах... Таше... А меня он сегодня выгнал. Я сказал, что от него воняет...
Миха тихо засмеялся и прикрыл рот, смотря на этого удивительного и смелого студента, который решился сделать то, о чем мечтали десятки. Ведь Таше и правда пах слишком мерзко, чтобы терпеть этот смрад. Но при этом сказать об этом никто не мог.
- У тебя 9 жизней? - Миха резко убрал руку и снова провел по волосам.
- Я просто устал это терпеть и решил сделать небольшую революцию.
Марсель сам засмеялся после собственных же слов, но заметно засмущался. Плохой он был революционер. Слишком разбитый для него. Настоящие революционеры сильны духом и душой. Могут из ничего совершить переворот. А он просто сказал то, что хотели произнести десятки, если не сотни до него. Но вот повести за собой толпу и придумать идеологию - на такое моральных сил не хватит.
- Да ты мог повести за собой толпу. Все готовы подтвердить, что этот старик воняет. И я в том числе. Если нужно будет говорить на английском. Хотя я и на французском это выучу.
- А ты получается иностранный студент? На каком направлении?
- Живопись... Но я занимаюсь фотографией, поэтому и изгой вдовне.
Миха сел на стул и грустно вздохнул. Было видно, что его тоже угнетает общая атмосфера этого места и несправедливость общества. Ведь он был иностранцем, который приехал издалека, плохо говорит на французском и еще занимается фотографией. Такому человеку стоило бы пойти снимать портреты в каком-то салоне. Но Миха выбрал образование и возможность потом стать гражданином Франции и избавится от американского паспорта, который он ненавидел. Он вообще ненавидел Америку, так и американцем не был на самом деле. И на той земле его не принимали изначально, хотя когда-то она стала спасением для его семьи.
- То есть ты фотограф?
- Именно. У меня и фотоаппарат есть. Goerz tenax plate - мой верный помощник. Конечно, он не такой удобный, как хотелось бы.
- Почему? - Марсель подвинул стул ближе и сел, чтобы более внимательно послушать этого человека.
- Он огромный, тяжелый и требует особых условий съемки. На улице с таким не поснимаешь особо. Но я уверен, что через пару лет люди изобретут фотокамеры, которые можно носить с собой и снимать окружающий мир. Города например. Хотя я все равно пытаюсь делать уличные съемки.
Миха сел за стол и грустно вздохнул. Он вообще часто думал о фотографии. Но увы, она хоть и была явлением уже повсеместным, отношение к ней было все же не самым лучшим. Люди любили делать портреты: свои, семьи, в честь важных событий, посмертные... Но только не использовать фотографию так, как раньше использовали картины - чтобы создавать эстетическую единицу, которая будет украшать пространство и радовать смотрящего.
- Я уверен, что через 10 лет фотография будет повсеместной. А камеры позволят снимать даже движение, - Марсель улыбнулся и посмотрел снова в окно.
Там опять разворачивалась драма. Парнишка продал все газеты и к нему подошел сотрудник типографии и дал еще пачку газет и забрал часть заработка. В это время мимо проходила старая женщина с большой корзиной. Мимо проезжала карета, запряженная старой лошадью, что едва переставляла ноги и совсем не видела дорогу. Мгновение и лошадь прошлась по луже, а большое деревянное колесо проехалась по грязной зловонной воде и окатило старушку. Та начала громко кричать и сквернословить так, что прохожие стали закрывать уши детям.
- Есть камеры, что позволяют снимать движение. Кинематоскопами называются. Но этим я пока не хочу заниматься. Хотя и думаю попробовать однажды.
- А я бы сняться в кино хотел. Да... Нельзя таким как я сниматься. Не по статусу.
- Почему? - Миха удивленно посмотрел на своего нового знакомого.
Вроде идеальное лицо. Ровные черты лица, узкий прямой нос, широкие брови и острые скулы. На таком лице тени будут играть красиво, а значит кадр будет ярким. Видно, конечно, некоторое количество белой пудры, но для съемки ее всегда используют, чтобы сделать лицо белее и изящнее. Только непонятно, почему этот молодой человек использует это в жизни.
- Ну... Частично меня и поэтому тут ненавидят... Я просто слишком благородных кровей... Моя фамилия Маршал. Наверное слышал.
- Нет... - Честно ответил Миха и посмотрел на книжную полку, где лежали книги по философии. - А что это известная фамилия?
- Ну... Порядком... Мои предки служили поколениями в Версале. Были приближенными к королю. Во время революции чудом избежали гильотины и сохранили свое богатство. А после стали править Парижем. Мэр Парижа мой родственник.
- Ого... А почему ты учишься здесь?
- Захотел... мне всегда нравилось искусство. Я хотел рисовать картины. А меня видели владельцем нашего личного модного дома... Моя маман просто еще... Самая известная владелица Парижского бутика.
- А моя мама суфражистка. А отец сапожник. А я фотограф, - Миха засмеялся после своих слов.
Марсель тоже засмеялся, а после загрустил. Да, из-за того, что он был по сути потомком великого Маршала, то его тоже не любили. Называли за глаза белоручкой и шутили каждый раз, когда он пачкал свою дорогую одежду. А часто нарочно проливали на него масляную краску, которую было невозможно отстирать. При этом все знали, какие благородные ткани он носит.
- Весело... А ты работаешь над своей персональной выставкой? - Марсель внезапно вспомнил о том, что у всех первокурсников должна пройти выставка в конце года. Только у него не было никаких идей, что там можно показать. Точнее, идеи были. Но их отметали и называли ужасными.
- Да, фотографии... Но их называют ужасными. Хотя... Зачем-то набрали фотографов сюда. И всех приписали к живописи. Хотя… Я и есть отчасти живописец. Создавал раньше хорошие портреты.
- Чтобы поиздеваться, - заключил Марсель. Он посмотрел на часы и захлопнул свою книгу, что так усердно читал. - Может прогуляемся в парк? Там можно сделать несколько этюдов.
- У меня нет с собой этюдника.
- Ну альбом с углем есть?
Американец утвердительно кивнул и пошел за своим новым знакомым, так и оставив упавшую книгу на столе. Он не мог поверить, что именно сегодня нашел человека, что идеально говорил на английском и понимал каждое его слово. А Марсель не мог поверить, что он нашел человека, который не стал шутить над его внешнем виде, происхождении и вообще нормально с ним разговаривал, что для юного художника стало уже редкостью. А самое главное - что этот человек понимал его. Ведь тоже был изгоем в стенах этого здания.
В парке возле академии они разговорились об искусстве и быстро поняли, что преследуют одну и ту же идею - революцию. Оба хотели изменить мир искусства. Только если Миха считал, что это должно случится через фотографию, то Марсель был уверен, что необходимо менять сам подход к определению искусства:
- Сам посуди, что такое искусство? Это то, что один человек назвал искусством. Вот посмотри на картины Ван Гога - это искусство. А взгляни на портные ножницы из мастерской Зингера - они витые с резной ручкой. Разве они не искусство? Или одежда? Сколько шьется роскошных платьев для дам и костюмов для мужчин! По индивидуальным заказам. Разве это не искусство? А вот обычный стол. Дубовый стол. Это не искусство? По сути, весь наш мир искусство. Следовательно. В будущем понятие искусство будет лишь именем нарицательным и ничего не значащем. Ведь на самом деле искусство это все. И в то же время ничего.
- Но ведь искусство это то, что уникально и отличительно, - возразил Миха.
- Это человек решил, что оно уникально и отличительно. И это он обеспечил эту уникальность. Картина Ван Гога одна. Она искусство. Столов много. Они не искусство. Но стол это то, что окружает нас каждый день... Почему он не может быть искусством? А может быть искусство это нечто? Его не существует?
Миха призадумался. Действительно, искусство - это самое субъективное, что только может существовать. Это то, что сам человек решил считать таковым.
- При этом не существует рамок этого самого искусства... - добавил он и посмотрел на красивую иву, что росла посреди поляны.
- Именно... Надо расширить эти рамки, - Марсель закончил свою этюд и посмотрел на готовую работу.
- Так надо избавится от понятия искусства или расширить рамки?
- Рамки можно расширить через избавление. Революция - это разрушение старого и постройка нового. Это и нужно искусство.
- И как ты совершишь революцию? - Миха посмотрел на работу Марселя. Это был действительно удивительная картина. Ведь на ней была изображена дама, играющая с собачкой. И каждое движение дамы и собаки было отражено в полупрозрачных линиях, которые очерчивали изящную черную фигуру.
- Я начну с себя. Создан прецедент. Искусство станет прецедентом, раз люди гонятся за уникальностью. Но я им в открытую скажу, что это ничто. Это Анти искусство!
Глаза Марселя игриво загорелись. Он так воспринял от своих слов, что поднялся с травы и даже не заметил, как стал активно жестикулировать и показывать странные фигуры. А Миха в свою очередь нарисовал эти фигуры и попытался найти в них некоторый смысл.
- Искусство как прецедент. Звучит смело... Как ты назовешь это искусство?
- Искусство ничего. Анти искусство, - прошептал Марсель и сел снова на траву и улыбнулся впервые за долгие недели.
- А может... Дать этому более бредовое название, раз тут рождается революция. У нее должно быть имя.
- Может быть... Да? - Марсель убрал волосы с лица и посмотрел на нарисованные фигуры.
- ДаДа? - переспросил фотограф и начертил еще круг по середине.
- Да!
Миха быстро записал на бумаге 4 буквы, которые означали совершенно новое направление в искусстве, которое впоследствии, по прошествии многих лет назовут "ДаДаизмом."
Революция за чашкой чая
За чашкой чая всегда ведутся самые глубинные разговоры.
В тот день весь мир Марсел буквально перевернулся. Ведь это темное дно так сильно поглотило его, что даже яркого света не было видно, дабы выплыть наружу и освободиться от тяжелых оков. Он уже смирился с тем, что его жизнь потеряла краски, что привычный лавандовый цвет стал почти серым, хотя и гардероб юноши не изменился. Но тут в его жизни появился лучик света. Один яркий желтый лучик света, который чуть не свалился ему на голову. И который понял его разделил странные взгляды. В том числе и отношение к революции в сфере искусства. Которая была необходима для прогресса и выхода из академической стагнации.
Обычно, он возвращался домой в еще большем упадническом настроении, чем шел в академию с утра. Ведь каждый учебный день топил его еще больше. Он буквально захлебывался в серой вязкой субстанции и шел на дно, пока не появился Миха.
Удивительно, что именно этот непримечательный на первый взгляд человек, смог снова зажечь в Марселе дух искусства и тяги к жизни. Поэтому в тот вечер он впервые засыпал с улыбкой на лице и мыслями о том, что завтра он опять пойдет рисовать этюды в парк с новым знакомым, который тоже любил делать зарисовки на природе.
И по иронии судьбы, тем самым призрачным соседом, которого Марсель никогда не видел, оказался как раз Миха. Но вскрылось это только когда они оба пошли после занятий домой и повернули в одну сторону. Это так рассмешило обоих, что своим смехом они напугали старушку, торгующую шерстяными носками. Да так, что та подпрыгнула и начала причитать:
- Вот бесстыдники! Старушку пугать вздумали своим лошадиным ржанием! Совести нет, как и рамок приличия!
- Приличие для слабаков! - отозвался Марсель и еще громче засмеялся, а после попятился назад и ударился головой о висящий рекламный щит табачного магазина.
От того, что Марсель ударился головой, Миха от смеха хрюкнул и чуть не упал в лужу под бурчание старушки, которая стала его бить шерстяным носком пока к компании не подошла покупательница с ребенком и спросила о цене на изделия. Тогда то студенты и смылись, продолжая громко смеятся и собирать все местные лужи, пачкая свои брюки, пока Марсель не наступил в достаточно глубокую, чтобы утонуть по щиколотку.
- В детстве я любил представлять себя рыбкой в пруду. Иху! - француз довольно закричал эту фразу на всю улицу и стал танцевать прямо в луже, разбрызгивая воду во все стороны.
- Я кажется знаю, о чем будет моя работа. О движении. Стой, я зарисую как брызги летят! - Миха быстро сел на тротуар и достал альбом, чтобы зарисовать быстро фигуру танцора и летящие в разные стороны брызги.
Это продолжалось минут 10, пока на них не побежал разъяренный продавец из рыбного магазина. Он был зол на студентов за то, что те своим видом отпугивали ему всех клиентов. За что бросил в Марселя тощую селедку, а Миху попытался закидать отрезанными хвостами. Но тот быстро собрал свои вещи и убежал в сторону, прихватив селедку по дороге. Ведь хорошая рыба на дороге валяться не должна. А вот съесть ее после учебы вполне можно.
Но студентам все же пришлось сделать грязную пробежку по лужам прямо до дома, чтобы больше не попадать в приключения. Хотя Марсель был бы и не против такого, ведь эти сумасшедшие действия заставляли ощущать его себя живым.
Он вообще перестал чувствовать жизнь, после поступления в академию. Хотя считал, что это сделает его счастливым. Но на деле он лишь стал изгоем, что и заставило его упасть на дно еще глубже. И поэтому все его работы обрели более серые тона, хотя сам художник всегда стремился к цвету. Настолько, что даже квартиру себе выбрал по цвету обоев, чтобы они были лавандовыми. Ведь лаванда была его любимым цветком.
На лестнице студентам как всегда встретился их сосед алкоголик. Марсель обычно сторонился его и пытался быстро сбежать, лишь бы не здороваться, но в этот раз поднял шляпу и пожелал доброго вечера выпивохе, который пробудил стандартное:
- Ваше здоровье.
Миха же никогда не здоровался, чтобы скрыть свой акцент и только споткнувшись об очередную кривую ступеньку выдал:
- Oh fuck...
Услышав это слово алкоголик резко обернулся. Марсель остановился и затих, не понимая, чего ожидать. Он вообще сначала подумал, что его новый знакомый свалился с лестницы. Но увидел, что тот просто упал на колено.
- Надо еще за ваше здоровье выпить... - прохрипел пьяница и отпил прямо из горла.
- Лучше за революцию, - пошутил Марсель и быстро побежал наверх, так и не услышав ответ от соседа.
Хотя Миха все же услышал слова этого старого алкоголика, видавшего жизнь и уже успевшего возненавидеть ее:
- В жопу вашу революцию. Надоели. Можно не на моем веку? Дайте спится по человечески.
Американец посмеялся этой фразе, но не придал ей значение. Ведь был еще слишком молод, чтобы понимать, что могло стоять за революцией. И о какой вообще революции вспомнил этот гражданин.
Марсель открыл дверь своей небольшой квартирки и впустил туда нового знакомого. Правда и он сильно переживал, что Миха может заметить его бардак и высказать то же самое, что говорили всегда няньки:
- Благородные люди на помойке не живут. Бездомные возле Сены и то аккуратнее, чем ты! Парфюмом научился пользоваться, а вот убирать свои перчатки со стола не научился!
Марсель посмотрел на раскиданные по комнате куски тканей и одежды и засохший цветок в горшке, который давно требовал полива. Но так и не получил живительной воды и стал благородным сухоцветом. Которым скоро мог стать его хозяин, если бы дальше продолжил тонуть в серой жиже тоски и одиночества.
- Прости... Я не прибрал. Но не потому что не умею. Нет, я не белоручка. Мне не нужны слуги... Я сам могу прибраться. Просто не успел.
Миха не сразу понял, почему его новый знакомый внезапно стал извиняться. Ведь такой бардак был нормальным для художника. Поэтому он лишь в улыбкой похлопал его по плечу и сказал:
- Успокойся. У меня хуже. У тебя лежат ткани и краски, местами перья и украшения. У меня валяется бумага, пачки от пленки и снимки. В общем хаос похуже.
Марсель заулыбался, но пошел искать чайник и чашки. Только был один неловкий момент в его жилище. У него не было настоящего чайного сервиза. Только разные чашки. Что было крайне неприлично ставить на стол. Но поборов себя он выбрал гостю лучшую чашку желтого цвета, а себе любимую лавандовую. Чайник же у него был лишь один. Розовый с красивым цветочным орнаментом в виде красных роз. Это был подарок от его любимой тетушки, что жила близ Версаля. Поэтому чайник он любил и хранил. И всегда заваривал в нем чай.
- Ты предпочитаешь какой сорт чая? Чжанпин Шуйсянь или Би Ло Чунь... Или может быть Дянь Хун или Хэй Чжуань Ча? Ты вообще предпочитаешь более крепкие сорта?
Миха не знал, как реагировать на этот вопрос, ведь он совсем не разбирался в чаях. Вообще не имел привычки пить чай. В Америке таким мало кто увлекался. Только пожилые женщины или леди из высшего света. А сам он с таким явлением встретился впервые в Париже и попробовал попить чай в одной кофейне. Но не совсем понял смысл этого занятия.
- Я не часто пил чай в Нью-Йорке. Это не принято. Поэтому я не разбираюсь в сортах чая.
- Ох, тогда Дянь Хун! Тебе понравится этот крепкий но тонкий чай! Он идеально подходит к сдобе и изюму!
Марсель достал баночку с чаем и насыпал немного в чайник, а после поставил его на стол и пошел ставить воду. В его небольшой квартирке не было печки, но была плита, работающая от дров, которая имела целых 2 конфорки. Что было редкостью в таких маленьких квартирках. Даже у Михи была лишь чугунная печка, на крышке которой можно было готовить еду. Но она не могла так хорошо обогреть жилище в холодные зимние вечера. Это юноша уже понял на своем опыте.
Тем временем Марсель положил в топку несколько дров и подсыпал углей, чтобы пламя быстрее разгорелось. А затем поставил на одну из конфорок тяжелый медный чайник, который тоже выдавал его истинное происхождение. Ведь обычные люди пользовались железной, на крайний случай модной алюминиевой посудой. А вот медные чайники были только у богачей.
- А ты как вообще занялся фотографией?
Марсель решил скрасить вполне бытовым разговором ожидание чая. А сам тем временем снял с шеи кружевной воротник и убрал его в шкатулку, где лежали нити жемчуга, шелковые ленты, галсутки, росшитые золотов и серебрянные браслеты из других стран. И конечно-же деревянные украшения из Индии.
- Мне нравилось искусство всегда. Особенно скульптуры. Женские. В школе я много времени проводил в художественном классе, пока мой учитель мистер Бэнкс не решил познакомить меня с фотографией. Он подрабатывал в салоне и с чего-то решил, что мне понравится проявлять пленку. А потом я познакомился с Томасом Лоу. Это владелец небольшого салона, где все за небольшие деньги могли сделать себе портрет. Я стал его подмастерье и научился работать с камерой. А потом узнал, что в Париже фотография куда лучше развита, чем в моем городе. К тому же я давно искал места для переезда. Америка мне никогда не нравилась.
Миха рассказывал свою историю тихо, будто бы стесняясь ее и считая не очень красивой для истории художника. Хотя Марсель воспринимал ее иначе. Для него такая тяга к искусству была чем-то удивительным. И особенным. А самое главное, что он сам понимал ее. Ведь всегда тянулся к великому и возвышенному. Хотя и имел возможность жить среди картин самых известных художников. Но Миха, не имевший такой жизнь, сам пришел к ней. И даже переплыл океан. Лишь бы исполнить мечту и утолить этот голод, который испытывает каждый, кто тянулся к искусству.
- Почему? Нью-Йорк это же самый удивительный и прогрессивный город! Он застраивается такими большими зданиями, которые устремляются в небо! Через 10 лет это будет место притяжения многих великих людей!
- Это ужасная грязная нетерпимая помойка, где в масле живут лишь белые американцы. Остальным там не место. Остальные могут лишь работать за гроши и быть изгоями.
Марсель слушал своего нового знакомого внимательно и проникся каждой фразой. Он тоже считал, что все подобные предрассудки прошлого - это дурость, которой не должно быть в прогрессивном обществе. Ведь совсем не важно, какой цвет кожи у человека. Если сам этот человек велики или наоборот ужасен. Хотя по умолчанию, он всех считал хорошими. Кроме тех, кто травил его в академии.
- Как я тебя понимаю. Я тоже ужасаюсь поведением некоторых Парижан. Тут тоже есть расизм. Но его меньше. Это не такое часто явление... Я читал, что в Америке даже улицы поделены на места, где должны ходить черные и где должны ходить белые.
- Ну почти. У нас есть черные кварталы. Бедные, нищие. И белые - богатые и красивые. А еще черным могут отказать в обслуживании в некоторых местах. И их не обучают в школах вместе с другими... И так не только с черными.
Миха резко замолчал и посмотрел на Марселя, пытаясь понять, как тот может отнестись к словам, что готов был сказать "американец." Но он не решился. Пока побоялся. Боялся правдой о себе испортить их общение. Ведь тогда он бы лишился единственного человека, кто мог говорить с ним на родном языке. И лишится того, кто тоже понимал его.
Это был второй день их знакомства, но оба студента уже успели загореться этим общением. Потому что иного у них и не было. Больше никто не хотел с ними разговаривать даже в академии. А за пределами жизнь была блеклой. Миха и вовсе из-за низкого уровня владения языком старался жить отшельником, хотя и обожал жизнь и ее движение. Поэтому проводил дни в своей лаборатории и иногда ходил снимать природу в парки. Либо учил язык. Но говорить боялся.
- Ужасно. Даже это ужасно. Ох, в искусстве точно нужна революция. Чтобы показать равенство людей через искусство. А то даже в академии черных натурщиц не признают, потому что они не благородных кровей. Хотя нам позируют куртизанки, любовницы других художников и девушки, решившие стать частью искусства.
- На прошлой недели позировала цыганка... - Тихо произнес Миха и посмотрел на кимоно. Настоящее японское кимоно, которое он раньше видел лишь на гравюрах. - Это кимоно?
- Ах, это Вита - куртизанка из дома Пикард. Культовое место... Никогда там не был... Да, кимоно из Японии. Эпоха Бакумацу. 50-е года прошлого века. Кимоно летнее мужское. Принадлежало знатному господину. Так сказал продавец. На кимоно редкий рисунок... Не помню названия... Там с росой что-то связано.
Миха слушал с интересом. О Японии он только слышал и читал немногочисленные книги. Но культурой был очарован. Она ему казалась такой загадочной и такой далекой.
- А ты носил его в академию?
- Еще нет... Не решался. Да и надо было придумать, как его сделать интереснее. Я решил, что нужно вместо классического оби повязать шелковую ленту. Лавандового цвета. И можно еще сделать большой бант. И жемчуга добавлять!
Миха слушал и представлял, как на кимоно может красиво выглядеть с жемчугом и бантом. Действительно необычно. И это стоило сфотографировать. Чтобы запечатлеть момент. И попутно он подумал про то, что этот снимок можно было бы даже повесить в галерею.
- То есть однажды придешь? Скажешь заранее? Я хочу сделать фотоснимок... Ты просто всегда интересно одеваешься. Будто сам пытаешься быть картиной, - произнес Миха.
Марсель снял с плиты чайник и сразу замер, думая над словами своего нового знакомого. А ведь правда - он сам всегда одевался ярко. Как проиведение искусство. Но у этого была причина. Марсель пытался с помощью одежды и необычных образов сделать себя веселее и при этом скрыть тоску и печаль. Но в итоге становился изгоем общества. И со временем стал нарочно одеваться еще ярче, считая, что таким образом он покажет всем свое уникальное видение искусства. Ну а еще он был диким модником. Это ему прививали с детства.
- Я просто люблю быть в центре внимания.
- Только ты становишься изгоем... Конечно, я не думал, что в Париже тоже плохо относятся к тем, кто выделяется.
- Нет, это только в академии. В барах, или клубах такого нет. Там люди более открытые... Только я боюсь туда ходить... Из-за людей в академии...
Миха тяжело вздохнул и посмотрел на то, как медленно Марсель вливал в чайник воду. Будто бы боясь, что спешка ухудшит вкус напитка. Что было правдой. Ибо художник соблюдал все тонкости чайной церемонии.
- Напитку нужно 7 минут, чтобы настоялся и насытится ароматом чая. А я пока переодену мокрый костюм, что пропах селедкой. Как этому продавцу только пришла в голову идея бросить в меня рыбешку? - Марсель пошел за ширму, за которой всегда переодевался. Этому его научили няньки. Ведь все аристократы всегда переодевались за ширмой.
- Он решил оценить твой танец. Самый невероятный и запоминающийся надолго, - пошутил Миха.
Он не понял, зачем Марсель пошел за ширму и вообще зачем этот атрибут нужен. В Америке ими никто не пользовался. А в детстве самого Майкла их вовсе не было. Но теперь, он был совсем не Майклом, а Михаэлем и решил интегрироваться в Парижскую жизнь, не задавая лишних вопросов и считая, что все это правильно. Он даже стал думать о том, чтобы купить ширму себе и переодеваться за ней.
Спустя 7 минут Марсель вернулся в домашнем шелковом халате и пижамных шелковых брюках с кружевными рюшами на штанинах. Сам Миха удивился такому наряду, ведь дома предпочитал ходить в уличном, либо старом с дырками и считал, что все так одеваются. Но теперь он стал понимать, что его представления о жизни были неверными.
- Ну что обсудим революцию за чашечкой чая и бриошами с изюмом из булочной месье Кампо, - Марсель взял чайник и стал разливать насыщенный красный напиток.
Михаэль никогда не видел чая такого оттенка и поэтому удивился этому. Но все же осмелился попробовать и удивился необычному вкусу, напоминавшим ему и кору деревьев, которую он жевал в детстве от скуки, и сухофрукты, и даже вареную крапиву либо жареную ботву одуванчиков.
- Революция дело важное. Для начала... Нам нужна идеология, - Марсель взял бриошь и отломил кусочек, чтобы отправить его в рот.
- Ну... Ты сказал, что мы отрицаем все прошлое искусство. И что мы анти искусство. При этом мы делаем это чтобы переосмыслить это. То есть наша идеология - переосмысление, - Миха взял булочку и откусил от нее кусочек.
- Сложно, люди не поймут сразу... Надо... Прецедент сделать. Акцию. Революция началась с забастовки и бунта.
- Бунта на тему булочек и пирожных?
- Людям не хватало хлеба и они решили свергнуть короля. Сейчас людям не хватает искусства, но они не свергают художников... Значит это должны сделать мы. Показать, что профессия художника изжила себя и что по факту, само искусство уже осточертело. Поэтому мы не просто сделаем анти искусство. Мы станем анти художниками и покажем свое презрение к искусству этому миру. Это будет первый этап революции, - Марсель говорил план и продолжал отламывать кусочки бриоши и отправлять их в рот. - Следом мы объявим, что эта идея изжила себя и предложить миру новую. А потом скажем, что все было шуткой и мы совершили революцию!
Миха слушал все внимательно и кусал несчастную бриошь. Он никогда не думал о такой революции и вообще о плане по ее созданию. И поэтому удивился, когда Марсель выдал подобное.
- Ну а как мы покажем, что искусство не имеет границ? И что все люди равны?
- Если не будет искусства - не будет границ. Все просто! Тем более мы будем этим руководить!Gouverner c’est prévoir! (Руководитель всегда предвидит будущее!)
- Я готов стать первым ДаДа фотографом... - Миха отпил чай с громким хлюпом и замер, смотря на то, как изящно пьет чай Марсель.
Все его движения говорили о благородстве. Его поза - прямая спина, расслабленные руки, локти прижатые к телу и тонкие пальцы, что держали чашку - все выглядело легким, естественным и очень правильным. А слегка прикрытые глаза в момент, когда он делал глоток лишь добавляли элегантности и шарма. Марсель пили чай крайне тихо и даже стук чашки о блюдце не было слышно. В то время как Михаэль весь скривился, ссутулил спину и громко прихлебывал благородный напиток. Поймав себя на этой мысли, фотограф быстро выпрямился и взял чашку двумя руками. Так, как это делал Марсель. И тоже отпил чай. Тихо, без прихлебывают. Затем он отломил кусочек бриоши и так же отправил его в рот, повторяя каждое движение за французом и после резко сказал:
- Замри!
Миха достал из своего кейса фотоаппарат и быстро раскрыл его и привел в рабочее положение, чтобы сделать кадр. Марсель же сидел в застывшей позе до последнего и с трудом понимал, что делает его знакомый. И только после того, как на него направили объектив он почувствовал, как все сжалось внутри. И как страх заставил его просидеть в этой позе с чашкой еще минуту, пока Миха не сказал:
- Все... Кадр завтра покажу.
Марсель громко поставил чашку на стол и посмотрел на камеру, которая теперь лежала на столе. Он не мог поверить, что его только что сфотографировали. И что это был первый в его жизни снимок. Да, его семья была достаточно богатой, чтобы делать снимки, но из-за шрамов от оспы, Марсель никогда не делал это. Он боялся, что на фотографии все будет видно. И что все узнают его секрет.
- Ты никому не покажешь этот снимок? - робко спросил Марсель и посмотрел на Михаэля.
Фотограф был удивлен реакции Марселя и тому, как тот отреагировал на камеру. Так, как на нее реагируют люди, что первый раз видели такое чудо техники.
На его памяти так реагировали только амиши, которые приехали однажды в салон сделать портрет семьи. Они ушли из общины и решили стать настоящими Нью-Йоркцами и поэтому пришли за фотографией. И они так же смотрели на камеру, что видели первый раз в жизни. И о которой только слышали и читали в газетах.
- Ну если ты хочешь, я могу оставить его тебе... Но ты получишься хорошо. Я отлично снимаю. Тем более у тебя такое правильное лицо. А твои движения - они такие живые и пластичные. Ты будто рисуешь ими фигуры и линии. Даже когда пьешь чай. Поэтому я решил сделать кадр в моменте. Потому что это не застывший снимок. Это живое изображение. И твое лицо всегда готово съемке... Я так подумал... Ты же зачем-то носишь пудру.
Марсель резко встал из-за стола и отвернулся от Михи. Он чувствовал, как внутри нарастала паника. Юноша правда считал, что камера могла вмиг обнажить его секрет, поэтому набрался смелости и решил сам признаться в страшной тайне:
- Я ношу пудру не потому что готов к съемке... Я ношу пудру, чтобы скрыть изъян на моей коже...
Француз резко повернулся к новому знакомому и сглотнул, смотря на камеру, а после перевел взгляд на Михаэля:
- Ты тоже решил поиздеваться и показать всем это? Ты фотограф, и знаешь, что камера обнажает все изъяны кожи. И этот снимок... Зачем ты сделал его?
- О чем ты? Я просто увидел хороший кадр и сделал его. Я не хочу тебе навредить. Тем более... Меня никто и слушать не будет.
- Но ты можешь стать не таким изгоем как я.
- Я до конца жизни буду изгоем. А ты... Что за изъян? Можешь сказать? Если ты хочешь я при тебе выну пленку и уничтожу кадр...
- Мой секрет в обмен на твой. Если кто-то узнает мой, я расскажу твой. И наоборот, - Марсель вспомнил детскую игру, когда люди делились секретами. И когда брали гарантию в виде другого секрета о том, что о них не расскажут.
- Ок... Я согласен... Что за секрет.
Марсель закатал рукав своего халата и показал руку, на которой виднелись несколько бледных шрамов от оспы. И россыпь веснушек.
- Мое тело покрыто следами от оспы. И лицо... просто изуродовано. Настолько, что на это страшно смотреть. Я пудрю его, чтобы скрыть это. И иногда пользуюсь белилами. Оспа лишила меня красоты, которая была у моих предков и чуть не лишила зрения. А могла лишить и жизни...
Марсель резко замолчал, вспоминая своего брата, что умер от этой болезни. Но не решился сказать об этом. Это было слишком личное. Этого он не мог доверить. Даже в обмен на иной секрет.
- Теперь ты...
Миха слушал Марселя очень внимательно, сочувствуя ему и желая сказать, что камера не обнажает несовершенства. Но решил сначала сказать свой секрет. Страшный секрет.
- Ну это не совсем секрет. Некоторые люди понимают, что я отличаюсь от них. Кто-то сразу узнает. Кто-то догадывается по моим привычкам... Я не американец. И никогда им не был. Я еврей.
Марсель ожидал услышать все, что угодно: начиная от того, что Михаэля 6 пальцев на ногах, заканчивая тем, что он слеп на один глаз, поэтому и занимается фотографией. Ведь среди художников часто ходили шутки о том что фотографы на деле слепые, поэтому не занимаются живописью, а щелкают затворами.
- Но секрет в другом. Из амереканского у меня только паспорт. Потому что я даже родился в Российской империи. Мои родители бежали оттуда. Из-за погромов. И преследований. С той территории, откуда мы бежали... Евреев пытались выгнать и поселить за пределами города. В болоте. А некоторых убивали. Мы спасались от антисемитизма и бежали сначала во Францию. А потом на корабле добрались до Америки. Там тоже есть антисемитизм. Но там проще сменить документы, имя и фамилию. И начать новую жизнь... Мое настоящее имя. Михаил Мария Минц...
Марсель был готов услышать многое. И даже надеялся, что секрет его знакомого куда страшнее его. Но это оказалась просто тайна его настоящего происхождения. "Американец" оказался далеко не американцем. Хотя это и был равноценный по важности для каждого.
- По рукам. Каждый хранит этот секрет. Если кто-то узнает секрет. То доверенный секрет можно разболтать.
Миха кивнул и пожал руку. Это был довольно специфический обмен секретами, которой будто бы заставлял обеих рассказать самую темную тайну из прошлого. Но при этом он скреплял их, как скромное рукопожатие. Ведь эти секреты на самом деле были ужасны. Ведь аристократу не по статусу болеть оспой и иметь уничтоженное здоровье и рубцы и пятна на лице. А американцу, совсем не американское происхождение и третье имя.
- Кадр покажу утром. Нужна ночь на проявку. А потом ты сам решишь, как им распорядится.
- Хорошо... Давай допьем чай...
- Нет, мне пора, - Миха улыбнулся и быстро допил чай из чашки в один глоток и пошел к двери.
На деле он спешил проявить снимок и как можно скорее показать кадр Марселю и доказать ему, что камера не проявляет такие нюансы внешности. А после уговорить его попозировать, да не где-нибудь. А в самом Версале. Ведь внешность Марселя идеально подходила под замыслы юного фотографа. Надо только раздобыть парик и придумать нужный образ. Но с этим мог справится и главный объект съмки.
Фотография меняет человека
Фотография - это новое искусство. Восьмое искуство.
Рано утром Марселя разбудил настойчивый стук в дверь. Юноша совсем не хотел вставать в такую рань, но нехотя поднялся и накинул поверх ночной рубашки, что едва доходила до колен, шелковый халат в китайском стиле. Обычно, одежда ему не подходила из-за роста и того, что подобную одежду обычно шили не на таких высоких мужчин.
Открыв дверь, Марсель замер, видя Миху в том же костюме, каком он был и вчера. Только без пиджака и с завернутыми рукавами рубашки. В руках он держал фотографию и при этом сонно и очень мило улыбался:
- Готово. И ничего не видно. Как и обещал.
Марсель впустил в квартиру Миху и взял снимок из рук Михи и стал активно разглядывать эту фотографию. Первую в своей жизни. На снимке и правда было все идеально. Ни одного изъяна лица, которое было видно, порой даже под тонким слоем пудры. И его лицо правда стало в разы ровнее, чем казалось таковым в жизни.
- Это великолепно, - тихо сказал француз и поднял взгляд на Миху.
- Тебе нравится? Можешь оставить это фото себе. Это твое.
- Спасибо... Стой... А ты где так научился снимать?
Марсель повернул снимок Михе и решил уточнить, где тот научился так делать снимки, которые не походили на типичные портреты, что можно было получить в любом салоне. И которые правда походили на картины. Маленькие картины с определенным сюжетом.
Ведь на снимке Марсель сидел с чашкой чая в руках, держа ее на французский манер двумя руками. Только вот положение рук было таким красивым и таким ровным, что могло показаться, будто пьющий чай на деле танцует балет руками. Таким уникальным было статичное изображение, которое казалось замершим кадром фильма.
- Я просто делал портреты... И потом стал их рисовать камерой, - улыбнулся юноша, немного смущаясь.
- Ты гений.
Марсель решил убрать снимок в рамку для фото. Но у него такой не было. Поэтому он решил, что ее необходимо купить. Значит после учебы он обязательно зайдет в лавку экзотических товаров, чтобы найти рамку из Индии.
- Ты пойдешь на занятие с месье Кавалье? - Марсель улыбнулся и положил снимок на книжную полку, чтобы он не помялся до момента, когда будет помещен в рамку. - Он обещал сегодня рассказать про футуристов. И показать некоторые приемы кубизма.
- О, кубизм это интересно, - Миха заметно оживился. - Я люблю его рассказы об искусстве. Мистер Кавалье очень умный.
- Он гениальный! Не то что другие художники. И выставки организует студентам... Я бы хотел попасть на них. Но я пока не уверен насчет работ... Он всегда просит приносить свои альбомы и показывать ему. А потом выбирает лучших. И выбор этот жесток и очень… Очень серьезен.
Марсель заметно погрустнел и сел за стол, смотря на пустую сахарницу из горного хрусталя. Он был уверен, что его на выставку не пустят из-за того, что он недостаточно талантлив. Плюс у него уже испорченная репутация. И его не любят другие педагоги. И они точно не одобрят кандидатуру такого художника.
- При этом... Надо быть идеальным студентом. Во всех смыслах этих слов. Не попадать в плохие истории, не курить невесть что, не баловаться вином... Месье Кавалье строг к этому. И даже может снять картину с выставки после премьеры, если узнает, что студент замешан в темной истории или скрыл свои пагубные привычки...
Миха слушал Марселя внимательно. Но садиться за стол не спешил. Ведь его не приглашали. А он был очень воспитанным молодым человеком.
- Но ты разве относишься к таким людям? Помнится мне, любитель этого всего из наших однокурсников лишь один... Тот брюнет низкого роста, который вечно ходит в серой рубашке и с красным галстуком.
- А, это Робер Шарлеман Ноэль Рамо. Или же... Робер Рамо. Так он подписывает свои картины...
- Как вы все эти имена запоминаете? - Миха почесал голову и после резко вспушил свои темные волнистые волосы.
- Привычка... Вообще это очень талантливый художник. Но такое пристрастие погубит его. Он уже на плохом счету у Кавалье. И еще у мадам Бенуа. Он однажды в ее мастерской сломал гипсовый бюст Наполеона... И прошелся по нему. По следам его и нашли тогда...
- Вот этот тип, странный... Я хотел его портрет сделать. Он пришел в мастерскую, упал, уснул. Потом встал через час, обозвал чертом и убежал.
Марсель рассмеялся над этой историей. Он представил Робера и то, как он убегает из мастерской. Это было так смешно, что юноша даже случайно ударился лбом о столешницу и засмеялся еще больше. Ведь все получилось так нелепо.
- Ты чего? - Миха услышал стук и засмеялся в ответ. Он не ожидал, что эта история так рассмешит его знакомого, что тот решит лбом сломать дубовый стол, застеленный синей скатертью. Но в итоге Марсель только поднял голову и посмотрел на Миху и тихо сказал. - А твоя мастерская где находится?
- Общая фотографическая мастерская в аудитории номер 16. Там же лаборатория по проявке снимков. Еще у нас есть аудитория 14, но ключи от нее надо упрашивать… А я не люблю это делать.
Марсель насмеялся вдоволь, а после поднялся и подошел к окну, чтобы посмотреть на улицу. Там как всегда было полно луж после дождя, что лили всю ночь. И было очень одиноко. Только фонарщик шел с лестницей и тушил огни. И больше никого.
- Хотел бы побывать там? - Миха подошел ближе к окну и замер. Он еще раз задумался о своем будущем предложении и том, как Марсель мог отреагировать. Но решил начать издалека.
- Мне интересно посмотреть на фото мастерскую... Приглашаешь на экскурсию? - Марсель повернулся к Михе.
Свет из окна теперь еще ярче освещал лицо юноши. Напудренное и настоящее лицо, которое тот скрывал под слоем косметики, превращая себя в подобие герцогов с картин 17 века. Но лишь одна деталь отличала его от портретов тех великих людей - сильные шрамы, что покрывали щеки, скулы и лоб юноши. Все это сильно выделялось на фоне правильных и ровных черт лица, которые правда напоминали лица герцогов и королей. Хотя те тоже страдали оспой. Просто художники изображали их без изъянов.
Марсель не сразу заметил на себе пристальный взгляд. Слишком сильно задумался, смотря на пустую серую улицу, которая отзывалась в нем самом. На душе было так же серо и пусто. Без проблесков ярких красок, которые на самом деле находились в его небольшой квартирке. Только юноша этого не замечал.
- Приглашаю сделать портрет в мастерской. На другой фотокамере, - Миха не сразу осмелился сделать предложение. Прежде он оценил ситуацию и решил все же рискнуть.
Он считал, что если Марсель откажется, то это будет его правом. Да, человек с таким изъяном может не любить свой внешний вид. Несмотря на то, что в целом его лицо идеальным. Хотя и кожу легко можно было бы исправить. Это все делалось косметикой и всего за пол часа. Но если тот согласится, то Миха уже не упустит своего шанса и выполнит ту работу, которую от него требовал мистер Бербок. А это - портрет своего однокурсника.
- Портрет? - переспросил Марсель и снова посмотрел в окно. Там, по тротуару уже шла девушка в красивом желтом платье с ярким красным поясом и огромным бантом сзади. Девушка шла быстро, поправляя по пути свои белые перчатки, которые явно надела в спешке. Она выглядела как ясное солнце, что взошло в пасмурный день и развеяло тоску и серые тучи. - Я согласен.... Но только... чтобы на портрете не было видно изъянов моего лица.
- Без проблем.
Миха улыбнулся и поспешил покинуть квартирку Марселя.
- Стой... У меня к тебе тоже творческое предложение. Можешь составить мне компанию и сходить в Лувр... Я хотел там набросать некоторые эскизы... Но одному туда идти... Весьма тоскливо.
Марсель смущенно улыбнулся. На деле он боялся идти один в Лувр потому что там было крайне некомфортно находится из-за слишком сильного внимания работников. И из-за того, что рисовать в одиночку там было страшно. К нему уже много раз подходили разные люди, которые просили нарисовать им портрет просто так и отвлекали от работы. При этом к компаниям художников студентов такого внимания не было. Но в этих компаниях не было место Марселю.
- По рукам, - Миха улыбнулся и вышел за дверь, чувствуя, как бессонная ночь уже дает о себе знать.
Марсель закрыл за гостем дверь и подошел к полке с книгами, чтобы взять в руки снимок и еще раз посмотреть на него. Он все еще не мог поверить, что его лицо может выглядеть на фотографии иначе, чем в жизни. Да, вчера на нем был слой пудры, что скрывал шрамы от оспы так хорошо, что никто не видел неровности кожи. Только неестественная бледность выдавала наличие косметики и приписывала Марселя к аристократам и сильно выделялся на фоне местных денди, что щеголяли в самых модных костюмах, но при этом отказывались от париков и косметики в угоду натуральности лиц. Хотя были еще приверженцы старых культурных норм. Которые, преимущественно, были жертвами вспышки оспы в самом конце прошлого века. Их всегда можно было узнать по шрамам либо толстому слою белил, что скрывали эти раны. Либо слепым глазам. Увы, тогда ослепло много людей из-за последствий болезни. Либо стали страдать выпадением волос. Но эти проблемы обошли Марселя стороной, ранив лишь то, что у отпрыска его кровей всегда считалось вторым по важности, после фамилии. Ведь именно его внешность всегда говорила о происхождении. Так считал сам юноша. И так его учили в доме родителей.
Прецедент рождает революцию
Чувство прекрассного рождает новый образ. А революцию рождает кризис и энтузиазм
В фотомастерской было действительно необычно. Она отличалась от привычных художественных комнат, которые были заставлены мольбертами, картинами, холстами и макетами. Ведь главное место там занимали фотокамеры, штативы, разные лампы и коробочки со странным содержимым. А место для съемок и вовсе выглядело слишком искусственно. Это было полотно грязного желтого цвета, которое повесили на стену в качестве фона. Перед ним стояло кресло, вытертое настолько, что из него начала торчать вата. Ее, перед каждой съемкой, конечно же приходилось подтыкать металлической спицей. Чтобы пространство не выглядело таким грустным, рядом стояли еще более грустные бумажные розы в вазе. Они были такие ужасные и мертвые, что Марсель поморщился при виде этого кошмара. А Миха тут же решил убрать это недоразумение и быстро вышел в коридор.
Французу ничего не оставалось кроме как сесть на деревянный табурет, сколоченный наспех кем-то из студентов, и ждать фотографа. Но воспользовавшись моментом, он решил оглядеть своим взором помещение, которое ранее казалось ему таинственным и даже пугающим. Ведь все студенты академии знали, что в кабинете номер 16 всегда творится что-то странное. Ведь там стоят загадочные фотоаппараты. И туда часто ходят дамы в модных хромых юбках, либо в загадочных белых платьях, которые делают их похожими на греческие статуи. Этакие Афродиты и Гекаты, которые украшают свои прически перьями и шляпками.
Только вот старые педагоги, которые сами были свидетелем рождения фотография, не шибко хорошо поддерживали это культурное явление. По их мнению, камера - была убийцей художника-живописца. Ведь открывала простор для деятельности всяких дилетантов, которые решили, что они могут за деньги "создавать искусство." Как правило это были старые мужчины, которые при этом учились с очень известными ныне художниками - Поль Сезаном, Камилем Писсарро, Теодором Руссо и другими крупными и признанными мастерами кисти и холста. Но сами при этом были известны лишь кучке коллекционеров и небольшой группе любителей, которые обожали общаться с "живыми легендами."
- А на фотографиях в какой позе лучше сидеть? - внезапно спросил Марсель, думая о том, как ему стоит сниматься для второго в его жизни портрета.
- Принято сидеть прямо, без улыбки. Неподвижно. И смотреть либо прямо на камеру, либо на предмет возле нее. Иногда смотрят в сторону, чтобы лицо было чуть повернуто. Хотя некоторые люди кривляются так, будто одни перед зеркалом. Но ты можешь сесть так, как хочешь.
- Знаешь, я хочу свой второй портрет более строгим. Более статусным... Поэтому я возьму в руки книгу и сделаю вид, что читаю ее.
- Как хочешь.
Миха подошел ближе к камере Dry Collodion Plate Camera - идеальном, на его взгляд представители старых фотокамер. Он п�