Последний поворот домой

Пролог

Кэндис

Zach Bryan — Something in the Orange

Мне было восемь, когда Майкл Чандлер впервые ворвался в мою жизнь на грязном, ржавом пикапе, дребезжавшем так, будто он мог развалиться прямо у нашего крыльца.

Тогда я ещё не знала, что когда-нибудь буду помнить этот звук лучше, чем собственные детские молитвы: хруст гравия под шинами, хрипловатый голос Эрика Клэптона из старой стереосистемы, запах пыли и нагретой солнцем земли. Я не знала, что однажды этот день станет для меня точкой отсчёта, моментом, после которого люди уже не просто приходили и уходили. Они исчезали за поворотом. И иногда не возвращались слишком долго.

Я стояла на крыльце и смотрела, как он выбирается из кабины. Бейсболка с эмблемой «Рейнджерс» была надвинута низко на лоб, затеняя лицо. Он казался молодым — почти как мой двоюродный брат, недавно окончивший школу, — но держался иначе: настороженно, собранно, будто заранее ожидал, что его могут прогнать.

Среди бескрайних полей, старых амбаров и выцветших заборов он выглядел чужаком. Человеком, случайно попавшим в нашу семейную фотографию и ещё не решившим, стоит ли в ней оставаться.

Он двигался быстро и целеустремлённо. Высокий, худощавый, в пыльных джинсах и выцветшей футболке, Майкл направился прямо к амбару и исчез за деревянной дверью раньше, чем я успела как следует его рассмотреть.

Любопытство оказалось сильнее осторожности.

Я собрала всю свою восьмилетнюю храбрость и тихонько пошла за ним, стараясь ступать так легко, как только могла. Но старые доски крыльца всё равно предательски заскрипели под босыми пятками, и я замерла, затаив дыхание. На мгновение мне показалось, что весь двор услышал этот звук: лошади в стойлах, отец в амбаре, даже сам незнакомец в потёртой бейсболке.

Но никто не обернулся.

И я поспешила дальше — с той безрассудной уверенностью, какая бывает только у детей, когда им кажется, будто мир слишком занят взрослыми делами, чтобы заметить маленькую девочку с ободранными коленями, щербатой улыбкой и выцветшим сарафаном.

Тогда я думала, что он не обратил на меня внимания. Что для него я была всего лишь частью ранчо: как пыль на дороге, ржавая калитка, запах сена и старые качели у крыльца.

Но, может быть, Майкл всё-таки заметил меня уже тогда. Если и заметил — ничего не сказал.

Позже я пойму: молчание было для него почти родным языком. За все годы, что я знала Майкла Чандлера, я не могла припомнить, чтобы он охотно тратил слова. Полные предложения словно давались ему с трудом, будто каждое нужно было сначала взвесить, проверить на прочность и только потом выпустить наружу.

Он был немногословным, почти закрытым, и в детстве эта отстранённость казалась мне не холодностью, а тайной.

Я пробралась в пустую конюшню и спряталась между деревянной стеной и тюком сена. Оттуда, затаив дыхание и прижимая ладони к коленям, наблюдала, как Майкл подошёл к моему отцу.

Они обменялись крепким рукопожатием, таким серьёзным и взрослым, будто этим жестом решалось что-то большее, чем просто вопрос о работе на лето.

Отец редко уступал кому-то в росте. Он был высоким, широкоплечим, с тяжёлой фигурой человека, которого годами лепила работа на скотоводческом ранчо: подъём до рассвета, жара, пыль, упрямые животные, сломанные заборы и земля, требующая от мужчины больше, чем он сам готов был отдать. В детстве мне казалось, что папа выше всех. Что рядом с ним даже амбары выглядят не такими огромными.

Но Майкл оказался выше.

В этом было что-то странное, почти неправильное: видеть, как отец чуть поднимает голову, чтобы встретиться взглядом с незнакомцем.

— Ты здесь насчёт работы? — спросил папа.

Голос у него был грубоватый, сухой, без лишнего гостеприимства. Так он разговаривал с людьми, которым ещё не решил доверять.

— Да, сэр, — коротко ответил Майкл и едва заметно кивнул. — Майкл… Чандлер.

Он запнулся на фамилии, будто не был уверен, стоит ли называть себя полностью или лучше оставить между ними как можно меньше слов.

Отец не сразу ответил. Просто вернулся к работе: поддел вилами навоз, бросил его в тачку и сделал это с такой точностью и спокойной силой, словно проверял не только стойло, но и терпение парня перед собой.

Майкл стоял рядом, слишком прямой, слишком собранный для человека, который нервничает. Только носок его ботинка едва заметно скользнул по пыльному полу.

— Работал когда-нибудь на ранчо? — спросил отец, не оборачиваясь.

Я знала этот тон. Папа не любил незнакомцев без рекомендаций. Он считал, что человек, появившийся из ниоткуда, чаще всего что-то оттуда с собой приносит.

— Нет, сэр, — признался Майкл.

На секунду мне показалось, что этим всё и закончится. Сейчас отец укажет ему на дорогу, и пикап снова исчезнет за поворотом, оставив после себя только пыль и звук старой музыки.

Но Майкл выпрямился чуть сильнее и добавил уже твёрже:

— Зато я быстро учусь. В школе работал в гараже. Умею чинить оборудование, разбираться с моторами, проводкой… со всем, что ломается.

Эти слова прозвучали так, будто он повторял их про себя всю дорогу до нашего ранчо.

Отец наконец посмотрел на него. Долго, оценивающе, без улыбки. Потом кивнул — коротко, почти неохотно, но для моего отца это уже означало согласие.

— Работа с рассвета до темноты, — бросил он. — Плачу по пятницам. Почти пятьсот в неделю. Проживание и питание включены.

Он снова воткнул вилы в грязную солому, будто разговор был закончен, но через мгновение добавил:

— Жить будешь на чердаке над амбаром.

Отец не стал ждать ответа. Просто развернулся и пошёл вдоль стойл, уверенный, что за ним последуют.

Мне пришлось вытянуть шею, чтобы не потерять их из виду. Майкл несколько секунд стоял неподвижно, будто всё ещё переваривал услышанное: работу, чердак, еду за чужим столом, место, которое ему только что разрешили занять. Потом коротко кивнул — скорее самому себе, чем отцу, — и пошёл следом.

А меня оставил с десятком новых вопросов.

— На чердаке кухни нет, так что есть будешь в главном доме, — продолжал отец, даже не оборачиваясь. — Ужин обычно в семь. Захочешь — купишь себе мини-холодильник и микроволновку. Но учти: хозяйка не пустит тебя за стол, если явишься грязный и вонючий. Сначала душ.

Только тогда я вспомнила, что подслушивать нехорошо. Я решила выбраться из укрытия так же тихо, как забралась туда, и вернуться к качелям, будто всё это время занималась чем-то невинным. Но стоило мне сделать шаг, как локоть задел вилы, прислонённые к стене.

Они рухнули с таким грохотом, что гнедая кобыла в соседнем стойле испуганно дёрнулась и ударила копытом по доскам.

— Полегче, девочка, — пробормотал отец, успокаивая лошадь. Потом повернулся ко мне. В его глазах уже пряталась улыбка. — И что ты там делаешь, мисс Гиббз?

Смущение накрыло меня мгновенно, горячей волной. Я стояла среди сена, пыли и собственного позора, чувствуя, как щёки вспыхивают всё сильнее, и не могла выдавить ни слова.

Майкл тоже посмотрел в мою сторону. Его карие глаза, почти скрытые тенью от козырька бейсболки, казались спокойными и непроницаемыми. Не насмешливыми. Не добрыми. Просто внимательными, будто он заметил больше, чем должен был.

Я нервно хихикнула, отступила на шаг, а потом развернулась и бросилась прочь из амбара так быстро, как только могли нести меня мои ободранные детские ноги.

Обычно я не была застенчивым ребёнком. Я могла спорить с Дейлом до хрипоты, залезать на заборы, хотя отец запрещал, таскать яблоки из кладовой и задавать взрослым такие вопросы, от которых мама закрывала лицо ладонью, чтобы скрыть улыбку. Но тем летом рядом с Майклом я становилась другой — тихой, неловкой, до ужаса осторожной.

Если он появлялся во дворе, я тут же исчезала. Пряталась в стойлах, за мешками с кормом, за старой дверью амбара, которую давно собирались снять с петель. Иногда выглядывала из своего укрытия всего на секунду — ровно настолько, чтобы увидеть, как он чинит забор, несёт ведро с водой или молча помогает отцу разгружать сено.

И каждый раз, когда Майкл случайно ловил мой взгляд, я срывалась с места и бежала к дому так быстро, будто он мог догнать меня одним только молчанием.

Не думаю, что я ему нравилась. За кухонным столом он почти не говорил, даже когда мама пыталась втянуть его в разговор. Она спрашивала о Далласе, о колледже, о том, не нужно ли ему ещё картошки, а он отвечал коротко, вежливо и так осторожно, словно боялся взять у нас больше, чем ему разрешили.

В начале августа Майкл уехал.

Не громко, не драматично, а просто исчез с ранчо, как исчезают летние грозы: вечером ещё пахнет дождём, а утром от них остаётся только влажная земля и чувство, что ты что-то пропустила. Его пикап больше не стоял у амбара. На чердаке снова стало пусто. За столом не хватало одной молчаливой фигуры, хотя никто, кроме меня, кажется, этого не замечал.

— Майкл сегодня не работает? — спросила я, подтягивая к столу деревянный табурет, который когда-то смастерил мне дедушка.

Я забралась на него, упёрлась локтями в старую столешницу с выцветшим линолеумом и стала смотреть, как мама раскладывает хлеб, сыр и тонкие кружочки помидоров для бутербродов. От её рук пахло мылом, тестом и чем-то тёплым, домашним — тем, что в детстве кажется постоянным и потому не ценится как следует.

— Он вернулся в Даллас, — спокойно ответила мама, не поднимая глаз. — Учиться.

Я постаралась сделать вид, что мне просто любопытно.

— А когда он вернётся?

Мама положила на хлеб ломтик сыра, потом другой, чуть кривой, и только после этого пожала плечами.

— Может, следующим летом.

Она сказала это обычным голосом. Так говорят о погоде, списке покупок или человеке, который не оставил после себя ничего важного. А для меня тот день вдруг стал длиннее, чем должен был быть.

Майкл действительно вернулся следующим летом.

А потом ещё раз.

И ещё.

Три года подряд конец мая переставал быть просто концом учебного года. Он становился ожиданием. Я начинала прислушиваться к дороге раньше, чем сама себе в этом признавалась: к далёкому рокоту мотора, к хрусту гравия, к каждому звуку, который мог оказаться его старым потрёпанным пикапом.

Ранчо жило своим обычным ритмом. Лошади фыркали в стойлах, отец с рассвета уходил к амбару, мама ставила на стол лишнюю тарелку, будто так и должно быть. А на чердаке снова появлялись его ботинки, аккуратно поставленные у двери, и тишина, которая почему-то делала дом полнее.

Майкл почти не менялся. По крайней мере, мне так казалось. Он всё так же мало говорил, работал усердно, держал свои вещи в порядке и никогда не давал отцу повода пожалеть, что тот взял его на ранчо.

Я ещё не знала, что такое влюблённость. Просто ждала его появления так, как дети ждут лето, праздник или обещанную поездку в город. Без объяснений. Без стыда. С той чистой уверенностью, что, если человек возвращается снова и снова, значит, однажды он может остаться.

Спустя три года я наконец решилась с ним заговорить.

Майкл чинил покосившийся забор у дальнего пастбища. Стоял на коленях в сухой траве, сосредоточенно забивая гвозди, и, казалось, весь мир для него сузился до молотка, доски и ровного, упрямого стука. Солнце уже поднялось высоко; пот стекал по его загорелой шее, тёмные волосы прилипли к вискам.

Я долго стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, прежде чем выдавила:

— Тебе нужна помощь?

Сначала он не ответил. Продолжал работать, и я уже решила, что сказала слишком тихо или, хуже того, сказала глупость. Но через несколько секунд Майкл поднял голову и посмотрел на меня так, будто только что понял: вопрос был обращён не к забору.

— Хочешь подержать коробку с гвоздями? — спросил он, чуть приподняв бровь.

Это была не улыбка. Даже не совсем насмешка. Но в его голосе появилось что-то мягче обычного, и от этого внутри у меня стало тепло.

— Хорошо, — ответила я и взяла коробку так серьёзно, словно он доверил мне что-то гораздо важнее гвоздей.

Несколько недель спустя, поздним вечером, отец вошёл в мою комнату. Он постучал только для вида, тихо прикрыл за собой дверь и сел на край кровати.

Я сразу поняла: что-то случилось.

— Эй, дорогая, — сказал отец тихо. — Мне нужно с тобой поговорить.

Он произнёс это мягко, но не так, как обычно говорил перед сном. В его голосе появилась тяжесть — та самая, взрослая, непонятная, от которой ребёнок ещё не знает правды, но уже чувствует: сейчас скажут что-то плохое.

Я подвинулась ближе и положила голову ему на плечо. От него пахло сеном, кожей, пылью и вечерней усталостью.

— Что случилось? — спросила я.

Отец несколько секунд молчал. Смотрел не на меня, а куда-то в пол, будто собирался с силами.

— Майкл уезжает завтра.

Я подняла голову.

— Куда?

Голос прозвучал тоньше, чем мне хотелось. Сердце вдруг забилось быстро-быстро, как у птицы, попавшей в ладони.

Отец выдохнул и провёл рукой по лицу.

— Он записался в армию, — сказал он. — Его отправляют на войну.

В комнате стало слишком тихо.

Мне было одиннадцать, и я ещё многого не понимала. Не понимала политики, приказов, чужих стран и взрослых решений, которые нельзя отменить слезами. Но слово «война» я знала. Его невозможно было не знать. Оно звучало так, будто за ним не было ни дорог, ни писем, ни обещаний — только что-то огромное и страшное, куда люди уходят не потому, что хотят, а потому, что считают себя обязанными.

— Он не может уйти, — выпалила я. — Он же живёт здесь. Он нужен нам. Тебе нужен помощник на ранчо.

Я говорила быстро, цепляясь за первое, что пришло в голову, будто работа, заборы, лошади и ужины в семь могли удержать Майкла крепче, чем приказ.

Отец вздохнул и провёл ладонью по моим волосам.

— Ему двадцать один, Кэндис. Он взрослый мужчина. Мы не можем его удержать.

— Но он вернётся? — спросила я почти шёпотом.

Отец на мгновение прижал меня крепче.

— Конечно, вернётся, — сказал он.

Но впервые в жизни его голос не показался мне таким уж уверенным.

На следующее утро я проснулась раньше обычного. В комнате ещё стояла предрассветная тишина, серо-голубая и холодная, но внутри у меня всё уже было громким: сердце, дыхание, беспорядочные мысли, которые цеплялись одна за другую и не давали снова закрыть глаза.

Майкл уезжает.

Эта фраза всю ночь лежала где-то под рёбрами тяжёлым камнем.

Я быстро натянула первое, что попалось под руку, даже не помню что, и выбежала из дома, надеясь только на одно: что ещё не поздно.

Он был у грузовика. Старый пикап стоял у амбара, покрытый пылью и утренним светом, а Майкл аккуратно укладывал вещи в кузов. Их оказалось совсем немного. Слишком мало для человека, который за три лета успел стать частью нашего дома.

Я остановилась всего на секунду, потому что вид его сумки, его куртки, его рук, складывающих вещи так спокойно и точно, сделал всё окончательным.

А потом сорвалась с места.

— Не уходи! — выпалила я, подбегая к нему. — Пожалуйста, не уходи.

Майкл замер.

Медленно повернулся ко мне, и я впервые увидела на его лице улыбку: тёплую, почти невесомую, такую осторожную, будто он не часто позволял себе ею пользоваться.

— Я должен, Кэндис, — сказал он тихо.

В его голосе была твёрдость. Та самая взрослая твёрдость, с которой люди произносят слова, уже всё решившие за тебя.

— Они нуждаются во мне там.

Я тогда не знала, кто такие «они». Солдаты, чужие люди, страна, которая казалась мне слишком далёкой, чтобы иметь право забирать его с нашего ранчо.

Я знала только одно.

— Ты нужен и нам здесь, — сказала я, и голос у меня дрогнул.

Майкл слабо усмехнулся и провёл рукой по коротким чёрным волосам. На секунду он снова стал похож на того парня, который когда-то стоял перед моим отцом и пытался доказать, что умеет чинить всё, что ломается.

— Уверен, твой папа найдёт кого-нибудь другого.

— Может быть, — прошептала я.

Но это была неправда. Даже если отец нашёл бы нового работника, он не нашёл бы другого Майкла.

Майкл посмотрел на меня внимательнее, и улыбка на его лице стала мягче.

— Со мной всё будет в порядке, — сказал он.

Он произнёс это так, будто хотел успокоить меня.

Но теперь, вспоминая тот момент, я думаю: скорее, он пытался убедить себя.

Я кивнула, потому что взрослые всегда ждут от детей именно этого: кивка, послушания, веры в слова, которые сами произносят не до конца уверенно.

Но тревога никуда не исчезла.

За спиной скрипнула сетчатая дверь, и я услышала шаги отца. Он медленно спустился с крыльца и положил тяжёлую ладонь мне на плечо. Обычно это прикосновение успокаивало. Оно означало, что папа рядом, что всё под контролем, что ни один бык, гроза или сломанный забор не страшны, пока он стоит за моей спиной.

В то утро не помогло даже это.

Я вырвалась прежде, чем успела подумать, и бросилась к Майклу. Обхватила его за талию своими тонкими руками, прижалась щекой к грубой ткани его футболки и сжала так крепко, будто детское упрямство могло удержать взрослого человека от войны.

— Ты должен вернуться, — выговорила я сквозь слёзы. — Слышишь? Должен.

Майкл не сразу пошевелился.

Потом его ладонь осторожно легла мне на спину — неловко, почти растерянно, как будто он не знал, что делают с чужой детской болью, когда она вдруг оказывается у тебя в руках.

Я отступила первой. Утёрла мокрые щёки, сжала кулаки и подняла на него взгляд. Мне хотелось казаться серьёзной. Взрослой. Такой, чьи слова имеют вес.

— Обещай, что вернёшься, — потребовала я.

И, чтобы голос не дрогнул, упрямо скрестила руки на груди.

Майкл замер лишь на мгновение. Потом его взгляд стал серьёзнее — и в то же время мягче, чем я когда-либо у него видела. Он медленно опустился на одно колено, чтобы оказаться со мной на одном уровне. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то тревожное, почти болезненное, словно моё упрямое детское требование задело в нём место, к которому он и сам не хотел прикасаться.

Он взял мою ладонь и положил в неё что-то холодное, тяжёлое.

— Я обещаю, что вернусь, — сказал он.

Голос у него был низкий, тёплый, и в ту минуту он показался мне самым надёжным звуком на свете.

— А пока сохрани это для меня.

Я машинально сжала пальцы, не сразу понимая, что именно он мне дал.

Майкл поднялся. Больше он ничего не сказал. Просто отвернулся и пошёл к грузовику спокойно, быстро, будто, если замедлится хоть на секунду, уже не сможет уехать.

Я стояла посреди двора и молча смотрела ему вслед, не в силах вымолвить ни слова.

Потом хлопнула дверца. Загудел мотор. Из-под колёс поднялась пыль, сухая, горькая; я помню, как она щекотала горло и оседала на губах. Казалось, даже воздух не хотел отпускать его так просто.

В тот день я впервые поняла, что уход — это не только шаг в неизвестность. Это ещё и тишина, которая остаётся после.

Я смотрела, как старый пикап удаляется по дороге, пока не скрылся за тем самым поворотом, на который потом ещё много лет я буду смотреть слишком долго, будто однажды дорога сможет вернуть мне всё, что унесла.

Только тогда я разжала ладонь. На солнце тускло блеснула цепочка с парой серебряных жетонов.

Тогда я ещё не знала, что однажды буду ждать звук его машины так же отчаянно, как люди ждут вестей с войны.

Глава 1

Майкл

Chris Stapleton — Broken Halos

Иногда достаточно одного мгновения, чтобы жизнь раскололась на «до» и «после».

У меня было такое мгновение.

Утро началось как обычно: душно, жарко, невыносимо тихо. Мы вернулись с операции поздно ночью. Один раненый. Американец. Ещё один человек, которого удалось вытащить из места, где смерть ходила рядом так буднично, что к ней почти переставали оборачиваться.

Почти.

Когда живёшь в аду достаточно долго, начинаешь делать безумные вещи спокойно. Бежишь туда, откуда остальные отступают. Прижимаешь ладонь к чужой ране. Считаешь секунды, кровь, дыхание. Потому что иногда между жизнью и смертью остаёшься только ты, твои руки и чёртов приказ не дать человеку умереть.

Я был боевым медиком армии США. По крайней мере, когда-то был.

Иногда мне кажется, что слово «был» страшнее любого взрыва. Оно отрезает тебя от самого себя чище, чем осколок. Был медиком. Был другом. Был человеком, который знал, зачем просыпается утром. А потом от всего этого остаётся только привычка дышать, выполнять инструкции и не задавать себе лишних вопросов.

Ещё вчера ты мог играть в мяч под палящим солнцем пустыни, смеяться до боли в животе и подшучивать над Миком, пока он, красный от смущения, пытался говорить по телефону с Сэди так, будто весь наш отряд не слушал каждое его слово.

Тогда нам казалось, что жизнь не может закончиться посреди такой ерунды. Что война — это просто длинная, грязная командировка, после которой кто-то вернётся к невесте, кто-то — к матери, кто-то — к пустой квартире, но всё равно вернётся. Мы знали, что смерть рядом. Чувствовали её в пыли, в жаре, в металлическом привкусе воздуха после взрывов. Просто научились делать вид, что она стоит не за нашим плечом.

А потом наступает одно мгновение.

И ты уже не смеёшься.

Ты стоишь на коленях в пыли, засовываешь руки в зияющую рану лучшего друга и отчаянно пытаешься удержать внутри него то, что человеческое тело не должно терять при жизни.

Всё происходит странно медленно. Слишком медленно для войны. Слишком тихо для такого количества крови.

Я понимал, что должен действовать. Знал каждое движение, каждый порядок, каждый чёртов протокол. Но на секунду тело стало чужим. Руки не слушались. Звуки исчезли, запахи исчезли, мир сжался до гула в ушах и бешеного стука сердца, который бил изнутри так сильно, будто пытался проломить рёбра.

Это был мой первый приступ оцепенения.

Тогда я ещё не знал, как часто он будет возвращаться.

Когда мы вернулись в лагерь, я всё равно не смог уснуть. Впрочем, в этом не было ничего нового. За то время, что я провёл там, сон давно перестал быть отдыхом. Он стал чем-то подозрительным, ненадёжным, почти враждебным. Я часами лежал на койке и смотрел, как тени под потолком медленно бледнеют, уступая место рассвету. Закрывал глаза и слышал крики.

Иногда чужие.

Иногда свои.

Сон был похож на минное поле: стоит расслабиться, сделать одно неверное движение внутри собственной головы — и тебя снова разрывает на части.

Той ночью было тихо. Чертовски тихо.

А потом тишина взорвалась.

Удар прогремел так близко, что палатка будто подпрыгнула над землёй. На секунду я не понял, где нахожусь: во сне, в воспоминании или всё ещё в этом проклятом лагере. Но тело уже сработало раньше разума.

Я схватил оружие и выскочил наружу, не успев толком натянуть форму.

С восточной стороны донёсся крик командира:

— Ложись! Всем вниз!

Я рухнул на землю и скатился по склону, вжимаясь грудью в пыль. Дым резал глаза. В нос ударил запах пороха, палёной резины и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного, человеческого. Вокруг сыпались обломки, кто-то кричал, земля дрожала под животом, а каждый новый взрыв отдавался в черепе глухим ударом.

Мозг ещё пытался понять, что происходит.

Тело уже знало.

Спасать.

Пока можешь.

— Он наступил на мину! — надрывно крикнул кто-то совсем рядом.

Алекс.

Ему едва исполнилось девятнадцать, и в тот момент он выглядел ещё моложе: пыльное лицо, сорванный голос, глаза, в которых уже стоял ужас человека, увидевшего то, к чему невозможно подготовиться.

Я подбежал ближе и опустился на колени рядом с раненым.

Сначала я увидел кровь.

Слишком много крови.

Потом — ожоги, разорванную ткань формы, обугленную правую сторону тела, кожу, содранную так, будто человека пытались стереть с земли вместе с пылью.

И только потом узнал лицо.

— Чёрт, — выдохнул я.

Мик.

Рука сама потянулась к рюкзаку. Растерянность длилась меньше секунды. Потом всё лишнее отрезало: имя, страх, дружбу, невозможность происходящего. Остались только раны, кровь, дыхание и порядок действий, вбитый в тело сотнями тренировок.

На сожаления времени не было.

Я расстегнул рюкзак, рывком вытащил бинты, жгут, шприц. В голове один за другим вспыхивали протоколы, сухие и точные, будто кто-то диктовал их издалека. А где-то под ними ещё теплилась крошечная, идиотская надежда.

Успеть.

Алекс стоял рядом, белый от пыли и ужаса. Не двигался. Просто смотрел на Мика так, словно если моргнёт, тот исчезнет окончательно.

— Алекс! — рявкнул я и сунул ему бинт. — Мне нужна твоя помощь. Держи здесь. Слышишь? Дави.

Он вздрогнул, будто я ударил его. Руки у него дрожали, но бинт он взял и опустился рядом.

Вокруг ревела война: крики, автоматные очереди, грохот, обломки, чужие приказы, которые тонули в дыму. Но для меня всё сузилось до тела передо мной.

До Мика.

Осколок разорвал ему икру. Нижней части правой ноги почти не было. Кровь хлестала из культи, быстро пропитывая пыль под ним, грудь была исполосована осколочными ранениями, форма местами расплавилась и прилипла к коже.

Мне хотелось закричать, что этого не может быть. Что столько крови не помещается в одном человеке. Что ещё несколько часов назад этот идиот смеялся, говорил с Сэди по телефону и краснел, когда мы издевались над ним всей палаткой.

Но голос застрял где-то глубоко, а руки уже делали то, чему их учили.

— Давай, Мик, — выдохнул я, склонившись над ним. — Давай, чёрт возьми. Останься со мной.

Я наложил жгут выше раны и затянул его так сильно, что собственные пальцы свело от напряжения. Мик дёрнулся, из горла вырвался хриплый, рваный звук.

— Знаю, приятель, знаю, — пробормотал я. — Но ты останешься здесь. Слышишь меня?

Шприц с морфином вошёл в мышцу. Потом капельница, физраствор, новая попытка выиграть у смерти ещё несколько минут. Сердце колотилось так бешено, что я чувствовал его в висках, но движения оставались точными.

Тело работало как машина. А внутри что-то уже трещало.

— Ты не умрёшь, слышишь? — сказал я почти шёпотом, прижимая ладонь к его груди, туда, где кровь снова проступала сквозь повязку. — Не сегодня, Мик. Не на моей смене.

Можно подумать, что после девяти лет службы боевым медиком — сначала в Ираке, потом в Афганистане — к такому привыкаешь.

К крови.

К крикам.

К телам, которые ещё минуту назад были людьми, а теперь превращались в набор ран, показателей и решений, которые нужно принять быстрее, чем смерть успеет сделать следующий шаг.

Но к этому не привыкают. Не по-настоящему.

Каждый раз что-то внутри всё равно отзывается. Даже если лицо остаётся спокойным. Даже если голос звучит твёрдо. Даже если руки работают без дрожи. Ты всё равно знаешь, над кем склонился. Помнишь, как этот человек смеялся. Как ругался из-за паршивого кофе. Как прятал улыбку, говоря по телефону с девушкой, которую любил больше, чем готов был признать вслух.

А потом его кровь просачивается сквозь твою форму. И ты делаешь вид, что это просто работа.

Я был хорош в своём деле. Чертовски хорош. В такие моменты это имело значение больше всего. Не страх, не боль, не то, что передо мной лежал Мик, а не безымянный раненый из отчёта. Только работа. Только секунды. Только одно мгновение, в котором ещё можно что-то изменить.

— Держись, чувак, — пробормотал я, наклоняясь ниже. — Сейчас будет больно.

Я быстро вытащил металлический осколок, пробивший бедро чуть выше ампутации.

Мик заорал.

Этот звук прошёл сквозь меня насквозь, но я не позволил себе остановиться. Не имел права. Я снова потянулся к аптечке, проверил жгут, затянул его сильнее, чем хотелось бы, и принялся за ожоги, стараясь сделать хоть что-то, что могло облегчить его мучения.

Когда я разрезал на нём форму, ткань поддалась не сразу. Местами она расплавилась и въелась в обожжённую кожу, став частью раны, частью боли, частью того, что потом невозможно будет стереть из памяти.

Под ней открылась плоть — красная, чёрная, влажная, изуродованная.

Я стиснул зубы.

— Чёрт, — выдохнул я.

И заставил себя смотреть.

За столько лет я научился прятать страх так глубоко, что порой сам забывал о его существовании. Делаешь вдох — и загоняешь его под кожу, в мышцы, в кости, туда, где он не мешает работать. Но страх никуда не исчезает. Он просто ждёт. А потом возвращается — ночью, во сне, в отражении зеркала, в случайном запахе, в звуке, слишком похожем на тот, что однажды уже расколол твою жизнь надвое.

Ожоги были худшим из всего, с чем мне приходилось сталкиваться. Не потому, что выглядели страшнее других ран — хотя и это тоже. А потому, что в них было что-то особенно жестокое. Запах горелой плоти въедался в память намертво, и вместе с ним — глаза человека, который ещё жив, ещё всё чувствует и уже понимает, что боль не закончится быстро.

Тогда я ещё не знал, что именно этот запах останется со мной на годы. Будет настигать на улице, в толпе, в собственной кухне, если кто-то просто чиркнет спичкой. Что он поселится где-то внутри меня и станет одним из тех призраков, которых невозможно выгнать.

Лицо Мика исказилось от боли. Он с трудом втянул воздух и, собрав остатки сил, едва слышно прошептал:

— Скажи моей маме… и Сэди… скажи им, что я люблю их… Береги себя…

Я склонился ниже, пытаясь расслышать каждое слово. Они тонули в грохоте боя, рвались, терялись в хаосе, и всё же я цеплялся за них, будто если услышу до конца, то сумею удержать и его самого.

Но в следующий миг прогремел новый взрыв.

Ударная волна отбросила меня назад.

А потом мир превратился в красное.

Всего одно мгновение — и не осталось ничего, кроме гула, боли и вязкой, горячей влаги, стекавшей по волосам, лицу, шее. Что-то пульсировало внутри меня раскалённым железом, будто тело вспыхнуло изнутри и теперь медленно сгорало, не давая ни умереть, ни прийти в себя.

Я снова почувствовал запах горящей плоти. На этот раз — своей.

Он вцепился в меня, как зверь, и я закричал. Или мне только показалось, что закричал. Звук был странным, далёким, искажённым, будто доносился не из моего горла, а из какого-то другого мира — того, в котором я уже лежал со стороны и смотрел на себя сквозь мутную, дрожащую пелену.

Всё отделилось от меня: боль, земля, небо, крики, собственное тело. Наверное, так и выглядит смерть, когда подходит слишком близко, но всё ещё медлит, решая, забирать тебя или оставить.

Не знаю, слышал ли кто-нибудь мой крик. Не знаю, звал ли я на помощь вообще. Но за мгновение до того, как всё вокруг окончательно захлебнулось тьмой, я ясно услышал голос.

Женский.

Тихий. Невыносимо реальный.

Он пробивался ко мне сквозь боль, сквозь гул, сквозь дым и хаос, и от этого становилось ещё страшнее.

Я не слышал его девять лет.

— Кэндис?.. — сорвалось с моих губ хриплым, почти беззвучным шёпотом.

Я не знал, почему именно её имя оказалось первым. Может быть, мозг в последние секунды цепляется не за то, что логично, а за то, что когда-то было светом. За запах сена. За старый амбар. За девочку с ободранными коленями, которая стояла посреди пыльного двора и требовала невозможного — чтобы я вернулся.

А потом всё почернело.

Я очнулся в госпитале через два дня. Сознание всплывало медленно, рывками, будто меня вытаскивали из глубокой мутной воды и каждый раз снова отпускали. Время растворилось в боли, белом свете, чужих голосах и морфине. Он был единственным, что удерживало меня от безумия, но даже он не мог сделать главное — забрать память.

Я боялся засыпать.

Стоило закрыть глаза, как снова гремел взрыв. Снова появлялось лицо Мика. Снова пахло горелой плотью, кровью, пылью и металлом. Снова пальцы скользили по липкой, тёплой крови, а я пытался удержать человека в живых одними руками, одной злостью, одним упрямым отказом принять очевидное.

Морфин стирал боль. Но не кошмары.

Иногда я просыпался с криком и не сразу понимал, где нахожусь. Руки инстинктивно тянулись сорвать капельницу, сдёрнуть бинты, освободиться от всего, что туго стягивало грудь, левую руку, бок. Тело рвалось обратно в бой, хотя бой уже закончился.

Для Мика. Для Алекса.

И, наверное, для той части меня, которая осталась там вместе с ними.

Ад. Настоящий ад.

Медсестра с тихим голосом и тёплыми руками приходила проверить капельницу, поправить бинты, сказать что-то спокойное, человеческое. Иногда она задерживалась рядом чуть дольше, чем должна была, будто её присутствие могло удержать меня в этой стерильной белой комнате.

Не могло.

Её забота лишь ненадолго уводила меня обратно в сон. А сон под морфином был ещё хуже: густой, липкий, полный лиц, криков и огня, от которого невозможно было проснуться полностью.

Потом мне сказали, что я должен быть благодарен.

Я выжил. Мик и Алекс — нет.

Эта новость вошла в меня глубже любого осколка.

Я лежал на больничной койке, стиснув зубы от боли, и пытался почувствовать хоть что-нибудь. Злость. Горе. Ненависть. Страх. Но внутри было пусто — так пусто, будто взрыв выжег не только кожу и нервы, но и всё, что делало меня живым.

Я смотрел в потолок и думал, что, возможно, смерть была бы честнее.

Прошла неделя. Боль не уходила. Она жила во мне: в каждом вдохе, в каждом движении, в каждом случайном прикосновении ткани к ожогам. Морфин стал и спасением, и проклятием. Он притуплял тело, но развязывал память, и я уже не понимал, чего боюсь больше: боли наяву или сна, в котором снова слышал голос Мика.

Через три недели меня выписали. Назначили повторный приём через два месяца, сунули в руку пакет с лекарствами и пожелали удачи так буднично, будто удача была чем-то, что можно принять по расписанию вместе с таблетками.

У меня были деньги. Немного. И ни малейшего плана.

Ни дома, ни семьи, ни места, где я мог бы задержаться и не чувствовать себя чужим. Только старый грузовик, пакет с обезболивающими, несколько смен одежды и имя, которое я произнёс перед тем, как провалиться во тьму.

Кэндис.

Я думал, прошло слишком много времени. Девять лет — срок, за который люди взрослеют, женятся, хоронят родителей, забывают чужие лица и перестают ждать тех, кто однажды уехал. Они наверняка давно забыли обо мне. О молчаливом парне, который когда-то жил на чердаке над амбаром, чинил заборы и ел за их кухонным столом так осторожно, будто боялся занять слишком много места.

Но ранчо Гиббзов было единственным местом, где я когда-либо чувствовал себя не совсем потерянным.

Я не возвращался домой. У меня его не было.

Я просто бежал — от запаха горелой плоти, от криков, от белых стен госпиталя, от собственной головы, от обещания, которое не выполнил, и от голоса девочки из прошлого, почему-то позвавшего меня в тот миг, когда я был уверен, что умираю.

Наверное, я хотел верить, что там, где когда-то было тепло, человек может хотя бы сделать вид, что ещё способен жить.

Так что я поехал.

Глава 2

Кэндис

Tyler Childers – Nose on the Grindstone

После смерти отца свободные дни стали редкостью.

Не выходные, не передышки, не ленивые утра с кофе, а именно редкость — почти роскошь, которую я уже разучилась принимать без чувства вины. Ранчо не знало траура. Лошади всё равно хотели есть, заборы всё равно ломались, счета всё равно приходили вовремя, и земля, которую отец любил больше половины людей на свете, требовала от меня того же упрямства, что когда-то требовала от него.

Но в то утро я решила позволить себе маленький праздник. Вышла на крыльцо с чашкой горячего кофе, села на старые качели и впервые за много месяцев открыла книгу. Это был один из тех легкомысленных романов Норы Робертс, которые я нашла на днях, перебирая мамины вещи. Уже по обложке стало ясно, что история мне понравится: высокий темноволосый мужчина с мрачным взглядом — ровно тот тип вымышленной проблемы, с которой мне хотелось иметь дело куда больше, чем с банковскими письмами на кухонном столе.

Лёгкий летний ветерок касался голых лодыжек и играл с распущенными волосами. Я медленно раскачивалась, держала чашку обеими руками и слушала птиц на старом платане у двора. Утро было таким тихим, что почти казалось чужим: будто принадлежало не мне, а какой-то другой девушке, у которой отец не умер, мать не оставила после себя коробки с платьями и книгами, а банк не напоминал сухими письмами, что семейная земля может стать просто строкой в чужом отчёте.

Я всегда любила это место. Ранчо Гиббзов было моим единственным домом: выцветшие амбары, пыльная дорога, старые качели, запах сена, тёплые морды лошадей, земля, которую я знала лучше, чем собственные школьные учебники. Я могла с закрытыми глазами пройти от дома до конюшни, определить по звуку, какая защёлка снова разболталась, и понять по одному взгляду на животное, что с ним что-то не так.

Но любить ранчо и удержать его на плаву оказалось не одним и тем же.

После смерти отца я узнала, в каком состоянии он оставил хозяйство. Нет, он не сдался. До самого конца пытался удержать землю, договаривался, перекладывал счета, тянул время, как мог. Просто болезнь оказалась быстрее, а долги — терпеливее нас обоих.

Теперь терпение заканчивалось уже у банка. И иногда, глядя на это утреннее солнце, на дом, на поля и амбары, я чувствовала не покой, а страх: что однажды всё это перестанет быть моим, как бы крепко я ни держалась.

Я знала эту землю как свои пять пальцев. Могла сама почистить стойла, оседлать упрямую лошадь, заметить хромоту раньше ветеринара, починить простую защёлку, выгнать койота с пастбища и по одному взгляду на небо понять, стоит ли ждать грозы. В работе ранчо я не была беспомощной. Отец не растил меня фарфоровой куклой, которую нужно беречь от пыли, навоза и тяжёлых вёдер.

Но счета, кредиты, проценты, страховки, налоговые письма и разговоры с банковскими служащими всё ещё оставались для меня чужой территорией. Там я чувствовала себя не хозяйкой, а девчонкой, случайно севшей за отцовский стол и притворяющейся, что понимает, как устроен взрослый мир.

И всё же останавливаться было нельзя.

С помощью дяди Скотта и кузена Дейла мне удавалось поддерживать на ранчо хоть какой-то порядок. Не идеальный. Не тот, каким он был при отце. Но достаточно крепкий, чтобы утром лошади были накормлены, заборы не падали окончательно, а я могла делать вид, что всё ещё держу ситуацию под контролем.

Из дома донёсся телефонный звонок. Стационарный аппарат. До сих пор не понимаю, зачем я его оставила, когда мобильный почти всегда лежал рядом. Наверное, потому что отец упорно считал домашний телефон признаком нормального хозяйства. Или потому что мне было тяжело избавляться от вещей, которые продолжали звучать его привычками.

Я вскочила с качелей и поспешила внутрь. На крыльце тут же споткнулась о грязные ботинки, которые сама же оставила там прошлым вечером, выругалась себе под нос и едва не оступилась ещё раз, прежде чем добралась до кухни.

— Алло, — выдохнула я в трубку, всё ещё пытаясь отдышаться после этого героического забега через собственный дом.

— Ты уже проснулась? — раздался на другом конце линии грубоватый, тёплый голос дяди Скотта с густым южным акцентом. — Я боялся, что разбужу.

— Уже девять утра, — улыбнулась я. — Конечно, я не сплю.

— Хорошо. Мне послать к тебе Дейла сегодня?

Я прислонилась бедром к кухонной тумбе и бросила взгляд на список дел, прикреплённый магнитом к холодильнику. В нём было больше пунктов, чем часов в сутках.

— Помощь не помешает, — призналась я. — Конечно, если он не слишком занят.

— Этот парень, скажу тебе, никогда не бывает слишком занят, — отозвался дядя с усмешкой, которую я почти услышала.

Я невольно улыбнулась.

— Спасибо, дядя Скотт. Правда.

— Не за что, малышка. А теперь мне пора. У меня кое-какие дела в городе. Тебе что-нибудь нужно?

Его голос, как всегда, стал чуть заботливее, когда он задавал этот вопрос. С тех пор как я осталась одна, дядя Скотт говорил со мной так, будто я могла забыть купить хлеб, оплатить счёт, поесть или просто лечь спать.

— Нет, ничего не нужно, спасибо, — поспешила ответить я.

Он всё ещё переживал, что я живу одна и питаюсь кофе, остатками вчерашнего ужина и упрямством. Отчасти он был прав, но признаваться в этом я не собиралась.

Я справлялась. Моя миниатюрная фигура, доставшаяся от матери, часто вводила людей в заблуждение. Но я умела готовить, таскать тяжёлые мешки с кормом, спорить с поставщиками и работать до ломоты в спине. Правда, в отличие от мамы, я так и не научилась поддерживать в доме идеальный порядок. Она могла бы одним взглядом заставить кухню выглядеть приличнее. Мне же для этого требовались три часа, два приступа раздражения и музыка погромче.

— Ладно, дорогая, ещё поговорим, — сказал дядя Скотт. И повесил трубку прежде, чем я успела попрощаться.

Я улыбнулась и покачала головой. Дядя Скотт всегда так заканчивал разговоры: быстро, по-деловому, будто боялся, что лишняя минута в трубке превратит обычный звонок в обсуждение чувств. За годы я привыкла. В нашей семье заботу редко заворачивали в красивые слова. Обычно она приходила в виде кузена, присланного помочь с забором, или вопроса, не нужно ли мне чего-нибудь из города.

Я вернулась на крыльцо за книгой и пустой кофейной чашкой и замерла. На подъездной дорожке стоял незнакомый грузовик. Почти новый «Форд», тёмный, припылённый после дороги, но явно не местный старый пикап, которые я знала почти все: по вмятинам, наклейкам на заднем стекле и характерному звуку мотора. Этот не принадлежал ни Дейлу, ни дяде Скотту, ни кому-либо из соседей, которые могли бы заехать без предупреждения.

Кофейная чашка в моей руке вдруг стала слишком хрупкой. Я поставила её на перила, медленно спустилась с крыльца и направилась к амбару.

Гравий похрустывал под подошвами. С каждым шагом утреннее спокойствие отступало, уступая место настороженности. На ранчо чужие машины не появлялись просто так. Особенно теперь, когда я слишком хорошо знала, сколько людей может смотреть на эту землю не как на дом, а как на возможность.

У амбара, метрах в трёх от меня, стоял мужчина. Спиной. Высокий, широкоплечий, неподвижный. Он будто рассматривал старые доски, выцветшую краску, дверные петли — всё то, что для меня было частью жизни, а для чужака могло выглядеть просто заброшенным хозяйством.

Его плечи едва заметно напряглись, словно он почувствовал мой взгляд.

У меня пересохло в горле.

Я сделала шаг назад, и пальцы сами наткнулись на деревянную ручку садовых вил, прислонённых к стене амбара. Схватив их, я выставила перед собой, стараясь выглядеть грозно. Получалось, вероятно, жалко. При моих ста пятидесяти восьми сантиметрах роста и босых щиколотках я вряд ли могла напугать мужчину, который возвышался надо мной, как водонапорная башня.

Но это было моё ранчо. Мой дом.

И если кто-то решил, что может просто войти сюда без разрешения, ему стоило хотя бы узнать, что я не собираюсь прятаться за дверью.

— Эй! — окликнула я, сжимая вилы крепче. — Ты не должен быть здесь. Это частная собственность, и я…

Слова застряли в горле, когда он начал оборачиваться. Сначала я увидела профиль. Линию челюсти. Тёмные волосы. Козырёк бейсболки, низко надвинутой на лоб. Потом — глаза.

И вся моя храбрость рассыпалась так быстро, будто её никогда и не было. Вилы в руках вдруг стали нелепыми, почти детскими. Как тогда, много лет назад, когда я пряталась в конюшне и думала, что могу остаться незамеченной.

Я бы узнала эту фигуру где угодно. Даже спустя девять лет.

Даже если жизнь сделала его тяжелее, жёстче, старше. Даже если передо мной стоял уже не тот молчаливый парень с чердака над амбаром, а мужчина, вернувшийся откуда-то слишком далёкого.

— Майкл, — выдохнула я.

Его имя когда-то было частью моего лета. Теперь оно прозвучало почти чужим.

Он обернулся медленно, будто это простое движение требовало от него больше сил, чем должно было. И в ту же секунду сердце у меня сжалось. Передо мной стоял Майкл Чандлер. Тот самый — и уже нет.

В памяти он оставался высоким молчаливым парнем с потёртой бейсболкой, загорелыми руками и привычкой отвечать коротко, словно каждое слово стоило денег. А сейчас передо мной был мужчина, которого жизнь успела не просто изменить, а пройтись по нему тяжёлой рукой.

Он выглядел старше своих тридцати лет не из-за морщин: их почти не было, а из-за усталости, которая сидела глубже кожи. В лице, в плечах, в том, как он держался: слишком прямо, слишком настороженно, будто даже здесь, среди старых амбаров и утреннего солнца, не позволял себе расслабиться.

Мой взгляд сам скользнул к тонкому неровному шраму на его правой щеке. К тёмной щетине, делавшей черты жёстче. К бинтам, аккуратно обмотанным вокруг рук и плеч. А потом — ниже. К футболке, натянувшейся на широких плечах. К груди. К животу, слишком явно очерченному под тонкой тканью.

Я поймала себя на этом слишком поздно и поспешно отвела глаза, чувствуя, как жар поднимается к щекам.

Он был невероятно красив. И совершенно не похож на человека, которого я когда-то ждала в конце мая.

— Чувствую себя ещё хуже, чем выгляжу, — сухо сказал Майкл.

Его голос ударил по памяти внезапно и болезненно.

Я уже почти забыла, как он звучал: низко, с хрипотцой, без лишнего тепла, будто он привык экономить не только слова, но и интонации. Но стоило ему заговорить, и всё прошлое на секунду стало ближе — кухня, старый стол, летняя жара, коробка с гвоздями в моих детских руках.

Только теперь передо мной стоял не тот парень.

Этот Майкл был ранен. Устал. Насторожен. И смотрел на меня так, словно сам не был уверен, что имел право вернуться.

— Прости, — пробормотала я.

И тут же почувствовала себя такой же неуклюжей, как тогда, в одиннадцать, когда стояла перед ним с коробкой гвоздей в руках и боялась сказать что-нибудь глупое.

Майкл несколько секунд молчал. Его взгляд скользнул по амбару, по дому, по дороге за моей спиной — будто он искал кого-то, кто должен был стоять здесь вместо меня.

— Я… хотел узнать, твой отец здесь? — спросил он наконец.

Слова дались ему неровно. Пальцы на правой руке на секунду сжались в кулак и тут же разжались, словно он сам себя одёрнул.

Я почувствовала, как внутри всё тихо провалилось.

— О, — только и смогла сказать я.

Глупый, беспомощный звук. Но иногда горе возвращается именно так: не рыданием, не болью в груди, а коротким словом, после которого приходится заново вспоминать, как дышать.

Я провела пальцами по хвосту волос, перехваченному резинкой, и заставила себя продолжить:

— Мой отец умер в прошлом году.

Майкл застыл.

Не резко, не театрально. Просто будто что-то внутри него остановилось. Его лицо стало ещё более закрытым, а взгляд опустился к земле. Несколько секунд он молчал так глубоко, что я почти услышала, как между нами снова встают все эти девять лет.

— Рак желудка, — добавила я тише. — Всё произошло быстро. Слишком быстро. Мы не успели… — Я осеклась и сглотнула. — Никто не успел.

Майкл поднял глаза.

В них не было жалости, и за это я вдруг почувствовала странную благодарность. Жалости после похорон мне хватило на всю оставшуюся жизнь. В его взгляде было другое — удар, вина, растерянность человека, который приехал слишком поздно и понял это только сейчас.

— Прости, — сказал он почти беззвучно. — Если бы я знал… я бы приехал.

Я грустно улыбнулась.

— Знаю.

И правда знала. Майкл не был человеком красивых обещаний. Если он говорил, что приехал бы, значит, приехал бы. Возможно, молча стоял бы в стороне, неудобный в своём горе, не зная, куда деть руки. Но был бы здесь.

— Ты не мог знать, — сказала я. — Всё в порядке.

Это была ложь из тех, которые люди произносят не потому, что верят в них, а потому, что иначе разговор просто не выдержит.

Я глубоко вдохнула и кивнула в сторону дома.

— Может, зайдём? У меня есть кофе. Я помню, как ты его любишь: чёрный, с ложечкой сахара.

Стоило этим словам сорваться с губ, как щёки тут же вспыхнули.

Господи.

Наверное, не стоило признаваться, что я помню такую мелочь спустя девять лет. Особенно учитывая, что тогда я была ребёнком, который старательно делал вид, будто вовсе не следит за тем, сколько сахара он кладёт в чашку.

Он едва заметно улыбнулся. Всего на секунду уголки его губ дрогнули вверх, но этого оказалось достаточно, чтобы во мне болезненно шевельнулось старое воспоминание: жаркий двор, покосившийся забор, коробка с гвоздями в моих руках и тот же почти незаметный намёк на улыбку, который когда-то мог сделать целый день лучше.

Только теперь в ней было что-то другое. Усталость. Пережитое. Тень того, о чём я пока не знала и, возможно, не должна была спрашивать слишком рано.

— Да, — тихо ответил Майкл.

На мгновение его плечи напряглись, будто он собирался добавить что-то ещё, но передумал. Он коротко выдохнул, провёл языком по губам и только потом посмотрел на вилы в моих руках.

— Только сначала отбрось оружие, ладно? — сказал он сухо. — Прежде чем пойдёшь кого-нибудь убивать. Особенно меня.

Я моргнула, потом рассмеялась слишком быстро и слишком громко, но смех помог сбросить оцепенение.

— О господи, — пробормотала я и поспешно отложила вилы к стене амбара.

Потом подняла руки, показывая, что больше не представляю угрозы. Если, конечно, вообще представляла её минуту назад.

— Ты прав, — сказала я, стараясь вернуть себе хоть немного достоинства. — С ними я действительно выгляжу опасно.

Майкл посмотрел на меня с той самой едва заметной усмешкой, и на короткое мгновение мне показалось, что между нами снова возникло что-то знакомое.

Не прежнее. Но живое.

Глава 3

Майкл

Chris Stapleton — Tennessee Whiskey

Я пошёл за ней к дому, и прошлое поднялось внутри тяжёлой, мутной волной.

У крыльца пахло так же, как девять лет назад: старым деревом, пылью, влажной землёй после недавнего дождя. Запах был почти безобидным, домашним, но меня всё равно передёрнуло. Странная штука — память. Иногда она возвращает тебя не туда, где было страшно, а туда, где когда-то было спокойно. И от этого бьёт сильнее.

Я думал, мне будет легче на ранчо. Ошибся.

Куда бы я ни посмотрел, всё было слишком знакомым: крыльцо, амбар, дорога, по которой я когда-то уезжал, не зная, что оставляю здесь единственное место, куда потом вообще захочу вернуться.

Мне хотелось сначала подняться на чердак. Проверить, изменилось ли там что-нибудь. Убедиться, что прошлое хотя бы выглядит иначе, если уж я сам стал другим.

Но шаги Кэндис заставили меня замереть. Они прозвучали рядом — лёгкие, быстрые, по старым доскам, — а тело отреагировало так, будто это был не деревянный скрип у меня за спиной, а чужое движение в темноте. Сердце ударило резко, дыхание сбилось. Я машинально задержал воздух в лёгких, потом заставил себя выдохнуть медленно и ровно.

Здесь не было опасности. Здесь была Кэндис. И всё равно тело мне не верило.

Наверное, стоило сначала постучать, а не пробираться на территорию ранчо как вор. Но правда была проще и хуже: я хотел как можно дольше оттянуть встречу с людьми. С этим домом. С прошлым, которое могло посмотреть мне в лицо и не узнать.

— Дом почти не изменился, — сказала Кэндис, отступая к крыльцу. Она бросила на меня короткий взгляд, будто проверяла, иду ли я за ней.

Я молчал. Взгляд сам скользнул по её фигуре, и я тут же отвёл глаза. Слишком быстро. Слишком резко. Словно она могла заметить то, чего я сам ещё не хотел признавать.

Время оказалось к ней благосклонно. Волосы всё такие же светлые, золотистые, чуть вьются на концах. Глаза — те самые, карие, открытые, слишком честные для человека, который уже успел потерять обоих родителей. Но теперь в ней появилось что-то от матери: мягкость без слабости, спокойствие, которое не просило внимания, но всё равно заставляло рядом с ней говорить тише.

Я помнил её ребёнком. И именно поэтому смотреть на неё теперь было неправильно.

В её взгляде я прочёл слишком многое. Жалость — сразу. После войны я научился узнавать её быстрее, чем собственное имя. Люди смотрели на бинты, шрамы, усталость под глазами и тут же делали лицо, будто перед ними не человек, а разбитая вещь, которую неловко трогать.

Жалость мне была не нужна. Но в глазах Кэндис было что-то ещё. Не только сочувствие. Не только удивление. Что-то тёплое, растерянное и упрямое, от чего хотелось отвернуться — и почему-то остаться.

Я провёл рукой по затылку — привычный жест человека, который не знает, куда деть себя, — и вошёл за ней в дом. Половицы под ногами скрипнули. Обычный звук. Старое дерево, знакомый дом, ничего больше.

Но тело отреагировало раньше разума: плечи напряглись, шаг сбился, дыхание на долю секунды застряло в груди. Я заставил себя идти дальше, хотя внутри всё уже успело приготовиться к чему-то, чего здесь не было.

Внутри дом почти не изменился. Новые фотографии заняли место старых, одни мелочи сменили другие, но в целом всё осталось прежним: тот же запах кофе, дерева и мыла; тот же свет, ложившийся на пол длинными полосами; та же кухня, где я когда-то сидел за столом, стараясь занимать как можно меньше пространства в чужой семейной жизни.

Дом будто застыл во времени. Словно боялся, что, если изменится хоть немного, прошлое исчезнет окончательно.

— Садись, если хочешь, — сказала Кэндис, кивнув на стул у стола.

Я сделал, как она сказала, и опустился на ближайший стул. Мышцы тут же отозвались тупой, вязкой усталостью. Перед приездом я провёл ночь в обшарпанном мотеле, где стены были тонкими, соседи шумными, а каждый хлопок двери заставлял меня открывать глаза и считать секунды до следующего звука.

Даже сейчас тело не отпускало напряжение. Плечи оставались приподнятыми, пальцы невольно касались края стола, будто проверяли, за что можно ухватиться, если мир снова решит сорваться с места.

— Если кофе остыл, я могу сварить свежий, — сказала Кэндис, возвращаясь к кухонной стойке.

Я поднял глаза и поймал её взгляд. Снова тот самый.

Не прямолинейная жалость. Не любопытство. Что-то сложнее. Она смотрела так, будто пыталась совместить мальчишку из своих воспоминаний с человеком, который сидел сейчас за её столом, и никак не могла понять, где между ними прошёл разлом.

На мгновение мне показалось, что она уйдёт на кухню, даст мне передышку, позволит спрятаться в молчании. Но она осталась. Её глаза держали мои чуть дольше, чем было удобно.

Я первым отвёл взгляд и уставился в узор на деревянной поверхности стола, будто в этих старых царапинах было что-то важное, за что ещё можно было зацепиться.

Она едва заметно улыбнулась и протянула мне чашку.

Кофе был уже не горячим, но достаточно тёплым, чтобы пить. Я всё равно не стал просить свежий. После всего, через что я прошёл, жаловаться на температуру кофе казалось верхом идиотизма.

Я сделал глоток.

Чёрный. С ложкой сахара.

Она действительно помнила.

— Хороший кофе, — пробормотал я, потому что тишина между нами становилась слишком плотной.

— Спасибо, — улыбнулась Кэндис. — Это моя маленькая слабость. Кофе и арахисовое масло. Честно говоря, я могу есть его прямо из банки.

Она сказала это легко, почти смущённо, будто призналась в чём-то постыдном. И на секунду кухня снова стала похожа на нормальное место. На дом, где люди говорят о кофе, еде и глупых привычках, а не о смерти, ранах и том, кто слишком поздно вернулся.

Я кивнул и сделал ещё один глоток.

Светские разговоры никогда не были моей сильной стороной. Скорее наоборот: я был настолько плох в них, что начинал чувствовать себя лишним уже через минуту после того, как в комнате становилось тихо. Особенно если напротив сидел человек, который ждал от меня слов.

Как сейчас.

Я поймал себя на том, что молчу слишком долго, и сжал кружку сильнее, чем нужно. Керамика упёрлась в пальцы, тёплая, настоящая, надёжная. Глупо, но в эту секунду мне казалось, что, если удержать её достаточно крепко, я смогу удержать под контролем и всё остальное.

Кэндис

В детстве его замкнутость меня не пугала. Тогда мне казалось нормальным просто ходить за Майклом по пятам и молча смотреть, как он работает. Мне не нужны были разговоры. Хватало стука молотка, скрипа досок, его спокойного присутствия где-то рядом и редких коротких фраз, которые я потом могла прокручивать в голове весь день.

Но теперь тишина между нами казалась другой. Не уютной. Оглушительной.

Я села напротив него, обхватила чашку ладонями и сделала глоток кофе, пытаясь придумать вопрос, который не прозвучит слишком личным, слишком глупым или слишком очевидным.

— Ты давно в городе? — наконец спросила я.

Майкл пожал плечами.

— Приехал поздно ночью. Снял номер в «Days Inn».

Он сказал это так, будто речь шла о чём-то незначительном. Будто провести ночь в дешёвом мотеле было проще, чем приехать сюда. Постучать в дверь. Попросить то, за чем он, судя по всему, и вернулся.

— Ты мог бы прийти сюда, — выпалила я раньше, чем успела обдумать слова. — Мы не пользуемся чердаком. Он… он остался почти таким же, как был, когда ты там жил.

Майкл опустил взгляд к чашке.

— Не хотел тебя беспокоить.

Снова этот ответ. Короткий, вежливый, отодвигающий. Как будто он всё ещё был тем парнем за нашим кухонным столом, который боялся попросить добавку, даже если был голоден.

Между нами повисла пауза.

Я невольно посмотрела на его забинтованную руку. Повязка была аккуратной, слишком аккуратной для обычной травмы. Под белой тканью угадывалось что-то свежее, болезненное, и я вдруг поняла, как мало знаю о его жизни после отъезда.

О войне. О том, что с ним случилось. О человеке, который теперь сидел напротив меня и держал чашку так, словно она была единственной вещью в комнате, которую он мог контролировать.

Восемь лет назад, уже после отъезда в Ирак, Майкл прислал отцу короткое письмо. Лаконичное, деловое, совсем в его стиле. Несколько строк о том, что он жив, здоров, благодарен за всё и надеется, что на ранчо дела идут хорошо.

Потом писем не было.

И вот теперь он сидел на моей кухне.

— О чём ты хотел поговорить с папой? — спросила я, решив наконец перейти к сути. — Может быть, я смогу помочь?

Майкл поднял на меня глаза. На секунду в них мелькнуло что-то похожее на стыд.

— Вообще-то, — сказал он глухо, — я надеялся, что всё будет наоборот.

Майкл чуть наклонился вперёд и провёл большим пальцем по краю чашки. Медленно. Рассеянно. Так, будто мыслями на секунду оказался не здесь, не на моей кухне, не за старым столом, где когда-то ужинал вместе с нами, а где-то слишком далеко отсюда.

Его взгляд зацепился за пустоту перед собой.

Я уже подумала, что он снова ушёл в то молчание, из которого не собирается возвращаться, но он моргнул, выдохнул и будто снова оказался рядом.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл его слов.

— Ты хочешь вернуться на свою старую работу? — спросила я.

Удивление всё равно прорвалось в голос, как я ни старалась его скрыть.

Майкл усмехнулся краем губ.

— Не удивляйся так.

Но улыбка быстро исчезла. Его лицо снова стало серьёзным, сосредоточенным, почти осторожным.

— Хотя… если тебе нужен кто-то, кто будет держать для тебя коробку с гвоздями, я твой человек.

Я замерла.

Он что, пытался подшутить надо мной?

— Боже мой, — выдохнула я, чувствуя, как щёки предательски теплеют. — Ты это помнишь?

Волосы сами упали вперёд, закрывая часть лица, и я позволила им остаться там, как жалкой, но очень своевременной защите от собственного смущения.

— Да, — ответил Майкл. На этот раз он улыбнулся почти по-настоящему. — Помню.

И от этой улыбки во мне стало тепло так внезапно, что я на мгновение забыла о его бинтах, усталом лице, банковских письмах, долгах и всём, что ещё полчаса назад казалось невыносимо важным.

Он редко улыбался. Поэтому такие моменты всегда казались чем-то случайным и драгоценным — как солнечный блик на воде, который исчезает, стоит только попытаться рассмотреть его лучше.

И мне было почти всё равно, смеётся он надо мной или нет.

— Ладно, — сказала я, всё ещё улыбаясь. — Тогда у меня есть условие.

Майкл чуть приподнял бровь.

— Ты можешь вернуться на свою старую работу, но должен кое-что пообещать.

— Звучит серьёзно.

— Так и есть, — кивнула я, пытаясь сохранить невозмутимый вид. — Ты не будешь смеяться надо мной и вспоминать все глупости, которые я делала рядом с тобой, когда была ребёнком.

Он смотрел на меня внимательно, и от этого моя храбрость начала предательски таять.

Я всё же добавила:

— У меня была очень серьёзная детская влюблённость. Это не моя вина.

Я рассмеялась первой, будто могла этим сделать признание менее неловким. Но смех вышел тише, чем я рассчитывала.

Майкл молчал несколько секунд. Потом прижал ладонь к груди.

— Обещаю, — сказал он. На мгновение его пальцы задержались там чуть дольше, чем нужно, словно он не просто шутил, а прислушивался к чему-то внутри себя. — Я не буду смеяться.

— Я тебе не верю, — возразила я с усмешкой.

— Эй, я всегда выполняю свои обещания. Ты это знаешь.

Он произнёс это легко, почти игриво. А у меня внутри вдруг что-то тихо дрогнуло. Я не сразу поняла почему. Потом память сама открыла нужную дверь: пыльный двор, утро, старый пикап у амбара, мои пальцы, сжатые вокруг холодных серебряных жетонов.

Майкл обещал вернуться. И вернулся. Только не так, как я когда-то представляла.

— Надеюсь, на этот раз мне не придётся ждать девять лет, — сказала я с улыбкой.

Он ничего не ответил. Но его взгляд на секунду стал таким тяжёлым, что мне захотелось забрать свои слова обратно.

Я ополоснула кофейные кружки, поставила их в посудомоечную машину и повела Майкла к чердаку над амбаром.

Лестница всё так же скрипела под ногами. Люк поддался не сразу, а внутри нас встретил сухой запах дерева, старой пыли и закрытого пространства. Чердак был небольшим, с двускатной крышей; в некоторых местах Майклу пришлось бы пригибать голову, чтобы не удариться о низкие балки.

Обстановка почти не изменилась: большой комод, двуспальная кровать с матрасом, который давно просился на замену, старый письменный стол, сделанный моим дедом, и несколько простых вещей, которые когда-то придавали этому месту вид не комнаты для работника, а маленького убежища.

Странно было видеть его здесь снова. Будто прошлое всё это время стояло под слоем пыли и ждало, когда он поднимется по лестнице.

— Я принесу тебе чистые простыни и полотенца чуть позже, — сказала я, кивнув на кровать. — И, наверное, помогу с уборкой. Как видишь, я не шутила, когда говорила, что редко сюда захожу.

Я провела пальцем по тумбочке и тут же поморщилась от серого следа.

— Тут пыли, кажется, на год вперёд.

— Спасибо, — ответил Майкл. Вежливо. Коротко. Но взгляд его уже скользил по комнате так, будто он узнавал не мебель, а самого себя — того, прежнего, оставленного здесь девять лет назад.

Мы стояли слишком близко друг к другу. Чердак и раньше был тесным, но рядом с Майклом это пространство будто стало ещё меньше. Низкие балки, пыльный воздух, старые стены — всё внезапно сдвинулось ближе, оставляя между нами слишком мало места и слишком много тишины.

Мне пришлось поднять голову, чтобы посмотреть на него. Его карие глаза встретились с моими, и на секунду я забыла, что собиралась сказать. Просто стояла и смотрела, глупо, неподвижно, будто ждала чего-то, чего не имела права ждать. Потом опомнилась и отступила на полшага.

— Здесь можно подключить интернет, — сказала я слишком быстро. — Это недавнее новшество. Я не очень хорошо разбираюсь в проводах, но Дейл, мой двоюродный брат, скорее всего, сможет помочь. Или ты сам, если…

Я запнулась и неопределённо пожала плечами.

Майкл посмотрел не на меня, а на низкий скат потолка. Его взгляд коротко прошёлся по комнате: окно, дверь, кровать, лестничный люк. Он делал это почти незаметно, но я всё равно уловила, как напряглись его плечи. Будто он оценивал не удобство жилья, а способы выбраться отсюда, если стены вдруг станут слишком близко.

— Я довольно ловкий, — сказал он наконец. — Но интернет мне не нужен.

— Не нужен? — переспросила я, искренне удивившись. — Совсем?

Он пожал плечами.

— Совсем.

— Даже Инстаграма нет? — не удержалась я. — В наши дни он есть у всех.

— Я ни с кем не общаюсь и не фотографируюсь, — ответил Майкл так спокойно, будто говорил о погоде.

— О.

Я прикусила нижнюю губу и тут же почувствовала себя немного глупо. Конечно, он не был похож на человека, который выкладывает фотографии завтрака, селфи с фильтрами или сторис под кантри-песни. Но всё равно сама мысль, что он почти полностью отрезал себя от мира, неприятно кольнула где-то внутри.

— И что, даже подружки нет? — спросила я.

Слова сорвались с губ раньше, чем мозг успел вмешаться. Я тут же пожалела об этом и опустила взгляд, готовая провалиться сквозь пыльный пол чердака прямо в стойло к лошадям.

Но Майкл усмехнулся тихо, почти лениво, и эта усмешка спасла меня от полного самоуничтожения.

— Даже, — ответил он. Потом провёл пальцами по коротким волосам и добавил с сухим сарказмом: — Я не знаю, что с ней делать.

Ответ оказался настолько неожиданным, что я рассмеялась. Не нервно, не из вежливости, а по-настоящему.

— Что ж, хотя бы ты честен.

Майкл снова усмехнулся, и напряжение между нами немного ослабло. Не исчезло совсем — нет. Оно просто стало другим: менее острым, менее пугающим, почти живым.

А я вдруг подумала, что его одиночество, возможно, не было обстоятельством. Возможно, это была крепость.

И он слишком давно привык охранять её один.

Глава 4

Кэндис

Chris Stapleton — You Should Probably Leave

Проходить мимо амбара и видеть у дома его пикап было странно. Не тот старый ржавый грузовик из моего детства, который давно следовало отправить на свалку или разобрать на запчасти. Этот «Форд» был новее, крепче, тише — чужой для нашей подъездной дороги и всё же каким-то необъяснимым образом его.

И от этого становилось не по себе. Будто прошлое вернулось не целиком, а с другой машиной, другим лицом и шрамами, которых раньше не было.

Дейл заехал ранним утром, чтобы помочь по хозяйству. Мы оседлали лошадей и отправились проверять скот на дальнем пастбище. Нужно было посмотреть южную ограду, убедиться, что телята не ушли к оврагу, и проверить поилки: жара стояла такая, что земля трескалась под копытами.

К тому времени Майкл уже уехал в город — выселяться из мотеля и забирать вещи. И, честно говоря, это избавило меня от необходимости объяснять кузену, чей пикап стоит у дома и почему я вдруг, после стольких лет упрямого отказа, снова разрешила кому-то жить на чердаке над амбаром.

Дейл знал меня слишком хорошо. Он бы ничего не сказал сразу. Только посмотрел бы на меня с этой своей дурацкой усмешкой, а потом обязательно напомнил бы, что в одиннадцать лет я хотела выйти замуж за молчаливого парня, который однажды доверил мне коробку с гвоздями.

Когда вся запланированная работа была сделана, я вынесла на крыльцо чай со льдом для себя и пиво для Дейла. Мы устроились в тени, мокрые от жары и пыли, и несколько минут просто молчали, наслаждаясь тем редким состоянием, когда тело устало, но совесть наконец перестала толкать в спину.

Солнце палило безжалостно. Воздух дрожал над дорогой, кузнечики стрекотали в высокой траве, а с пастбища тянуло сухим сеном и нагретой землёй.

— Ты сегодня вечером к Баку поедешь? — спросил Дейл, откинувшись на спинку кресла.

«У Бака» был единственным местом в городе, где по вечерам становилось по-настоящему шумно. Особенно после темноты: музыка, пиво, знакомые лица, чужие разговоры и ощущение, что у всех вокруг есть жизнь за пределами работы, долгов и сломанных заборов.

— Нет, думаю, не пойду, — ответила я. — Сегодня начала читать книгу, и она меня правда зацепила.

Это не было ложью. Но и главной причиной не было.

Книга действительно лежала на качелях, раскрытая где-то на первой главе. Просто мысль о баре, людях, вопросах и возможных взглядах в сторону Майкла казалась утомительной ещё до того, как вечер успел наступить. А книга была удобным предлогом. Я только надеялась, что Дейлу его хватит.

Через полчаса после ухода Дейла я вернулась в дом и занялась ужином. Ничего особенного: курица, картофель, овощи на пару. Простая еда для простого вечера. Я не стала размораживать вторую порцию курицы, решив, что, скорее всего, снова буду есть одна, и просто нарезала больше овощей — по привычке, на случай, если голод окажется сильнее здравого смысла.

Но к ужину Майкл всё-таки пришёл.

И от этого привычная кухня вдруг стала другой. Не теснее. Не громче. Просто в ней снова появился человек напротив — мужская фигура за столом, чужая тишина, лишняя тарелка, звук вилки о керамику. Всё то, что когда-то было частью нашей жизни и исчезло так давно, что я почти убедила себя: больше мне этого не нужно.

В тот вечер ужин почти не отличался от моих обычных одиноких трапез.

Почти.

Телевизор тихо бормотал на фоне, новостные ведущие обсуждали что-то далёкое и тревожное, столовые приборы негромко звенели о тарелки. Майкл ел молча. Не напряжённо — просто так, словно тишина была для него привычнее любого разговора.

А я не знала, с чего начать.

— Ты сделал всё, что планировал в городе? — наконец спросила я, потому что молчание становилось слишком плотным.

— Да, в основном, — коротко ответил он.

И всё. Снова пауза.

Я наклонилась над тарелкой и доела ужин, стараясь не чувствовать себя хозяйкой дома, которая внезапно разучилась говорить с собственным гостем.

Майкл поднялся первым.

— Спасибо за ужин, — сказал он. — Было очень вкусно.

— Ага, — улыбнулась я, собирая тарелки. — Конечно, я готовлю не так, как мама, но, может быть, однажды научусь.

Это вырвалось само.

Я часто говорила так, будто мама всё ещё была где-то рядом: в соседней комнате, у плиты, за спиной, готовая мягко поправить меня, если я пересолю картофель или забуду убрать муку со столешницы. И каждый раз после таких слов кухня на секунду становилась пустой.

Я потянулась за его тарелкой, но Майкл уже взял её сам.

— Тебе не обязательно это делать, — сказала я.

— Твоя мама никогда не разрешала мне убирать со стола, — ответил он, подходя к раковине. — Я всегда чувствовал себя из-за этого неловко.

Он поставил тарелку в мойку и бросил на меня короткий взгляд.

— Теперь хочу хотя бы немного это исправить.

В его голосе не было ничего особенного. Простая фраза. Почти бытовая. Но почему-то от неё внутри стало тепло и больно одновременно.

— Да, сэр, — сказала я, закатив глаза, чтобы скрыть, как сильно меня задел этот маленький жест.

Он ополоснул свою тарелку, потом потянулся за моей. Мы молча разобрались с посудой: я не позволила ему мыть всё, но разрешила вытереть кастрюли и сковородки. Это было глупое, почти домашнее перемирие — без громких слов, без объяснений, только вода, полотенце и его плечо рядом с моим.

— Хочешь пива? — спросила я, когда мы закончили.

Майкл на секунду замялся.

— Нет, спасибо, — ответил он. — Мне нельзя смешивать алкоголь с обезболивающими.

Я кивнула.

И только тогда снова посмотрела на бинты. На его руки. На плечи. На то, как он стоял, чуть сдерживая движение, будто даже простая уборка после ужина требовала от него больше усилий, чем он хотел показать.

— Поняла, — тихо сказала я.

Разговор снова стих.

Когда небо окончательно потемнело и стало густо-синим, почти чернильным, Майкл поднялся на чердак, а я сказала, что скоро принесу ему бельё.

В доме снова стало тихо.

Я достала из шкафа чистые полотенца, простыни и наволочки, аккуратно сложила всё в белую корзину. Потом, подумав, добавила туда рулон туалетной бумаги, пару салфеток и контейнер с домашним печеньем. Уже у двери вспомнила про запасной ключ и сунула его в карман джинсов.

Глупо, наверное. Но мне хотелось, чтобы у него было всё необходимое. Чтобы чердак не казался просто местом для ночлега. Чтобы дом, даже если временно, снова принял его так же тихо, как когда-то.

Корзина оказалась тяжелее, чем я рассчитывала. Я поднялась по шаткой лестнице, ведущей на чердак, протиснулась через узкий лаз и поставила ногу на пол.

— Эй, Майкл, я принесла кое-что… — начала я и тут же замолчала.

В комнате его не было.

Я огляделась: кровать, старый комод, раскрытый чемодан, пыльный свет лампы, низкий потолок. Его высокая фигура нигде не маячила среди теней.

Из ванной доносилась тишина. Дверь была приоткрыта.

Я шагнула ближе, уже собираясь постучать, но в этот момент она резко распахнулась. Майкл едва не столкнулся со мной.

Он дёрнулся так, будто я не просто оказалась перед ним, а вырвала его из другого места, другого времени, другого кошмара.

— Чёрт возьми, Кэндис! — выдохнул он, резко отшатываясь.

На секунду его взгляд стал пустым, расфокусированным. Он смотрел на меня, но, кажется, не видел. Плечи напряглись, дыхание сбилось, пальцы сжались в кулаки — быстро, непроизвольно, словно тело уже готовилось защищаться раньше, чем разум успел понять, от кого.

— Прости, — поспешно сказала я. — Прости, я хотела постучать. Я не думала, что ты…

Слова рассыпались.

Я стояла перед ним с корзиной в руках и вдруг поняла, что дело не во мне. Не в неожиданности. Не в неловкости.

Что-то на мгновение забрало его отсюда.

Майкл моргнул. Раз. Потом ещё. Тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу, словно стирал с него то, что я не должна была увидеть.

— Всё нормально, — сказал он глухо.

Но это было неправдой.

Я подняла на него глаза. Щетина, ещё утром покрывавшая его лицо, исчезла, и без неё он выглядел моложе. Мягче. Шрам на щеке стал менее резким, почти потерялся на чисто выбритой коже.

Почти. Потому что напряжение никуда не делось.

Оно осталось в его плечах, в сжатой челюсти, в том, как он стоял передо мной, будто даже здесь, в тесной ванной над амбаром, всё ещё ждал следующего удара.

Мой взгляд невольно опустился ниже. На его обнажённую грудь. На капли воды, цеплявшиеся за загорелую кожу. На мышцы, всё ещё напряжённые так, будто даже после душа он не позволял себе расслабиться окончательно.

Я увидела шрам на левом боку — уже затянувшийся, но свежий, неровный, чужой на его теле. Руки и плечи покрывали красноватые следы ожогов. Не такие страшные, как могло нарисовать воображение, но достаточно заметные, чтобы у меня внутри всё болезненно сжалось.

Это были не просто раны. Это была карта того места, откуда он вернулся.

Майкл машинально провёл ладонью по боку, там, где раньше была повязка, словно проверял, на месте ли рана, хотя она уже закрылась. Движение было коротким, почти незаметным, но в нём было больше правды, чем во всех его сухих «всё нормально».

А потом мой взгляд предательски скользнул ниже.

К животу. К тонкой линии тёмных волос, исчезавшей под поясом серых джоггеров, которые сидели слишком низко для моего и без того подорванного самообладания.

— Смотри сюда, — сказал Майкл. В его голосе мелькнула лёгкая, почти дерзкая усмешка.

Я вскинула глаза, но он уже прошёл мимо, оставив после себя запах мыла, влажной кожи и чего-то тёплого, мужского, от чего у меня на секунду перехватило дыхание.

— Извини, — неловко сказала я и тут же рассмеялась, потому что иначе, кажется, просто сгорела бы от смущения.

Он пересёк комнату, а я отвернулась, пытаясь собрать себя обратно в человека, который способен мыслить здраво.

Он всего лишь мужчина.

Да, высокий. Красивый. Полуголый. Мокрый. С телом, которое выглядело так, будто его придумала женщина, слишком много читавшая романы Норы Робертс. Но всё равно всего лишь мужчина.

Проблема была в том, что я уже знала: Майкл Чандлер никогда не был для меня «всего лишь» кем-то. Но это не повод терять голову.

Я заставила себя отвести взгляд и мысленно встряхнулась. Нужно было перестать вести себя так, будто я снова девчонка с ободранными коленями, только теперь вместо коробки с гвоздями в руках у меня корзина с бельём, а передо мной — мужчина, на которого слишком опасно смотреть дольше пары секунд.

— Я принесла тебе кое-какие вещи, — сказала я, кивнув на корзину у своих ног. — Простыни, полотенца… И печенье.

Последнее прозвучало особенно нелепо.

Я поспешно добавила:

— Вчера испекла. Оно ещё свежее. Обычно я съедаю печенье сразу, не дав ему даже остыть, так что считай, тебе повезло.

Я тихо рассмеялась, пытаясь спрятать неловкость за болтовнёй.

Майкл посмотрел на корзину, потом на меня.

— Спасибо, — сказал он. — Я ценю это.

Короткая улыбка тронула его губы и почти сразу исчезла. Он наклонился к раскрытому чемодану на кровати, достал большой пакет на молнии. Внутри лежали тюбик мази, чистые бинты, марля, всё сложенное слишком аккуратно — так, как складывают вещи люди, привыкшие держаться за порядок, когда больше держаться не за что.

Майкл взял тюбик и начал наносить мазь на обожжённую кожу плеча. Сначала его движения были точными и сдержанными. Потом пальцы коснулись красноватого участка ожога, и он замер. Совсем ненадолго, но я заметила. Плечи едва напряглись, дыхание сбилось, челюсть сжалась.

Он поморщился. Не только от боли.

В зеркале на секунду мелькнул тот же отстранённый взгляд — пустой, чужой, будто часть его снова ушла туда, куда я не могла за ним последовать.

Я решила, что это знак: нужно уйти. Дать ему пространство, не смотреть, не лезть, не заставлять чувствовать себя ещё более уязвимым. Я уже повернулась к люку, но остановилась.

Ему было тяжело. И дело было не только в ранах.

Не раздумывая слишком долго, я подошла ближе и осторожно коснулась его неповреждённой руки.

Майкл напрягся.

Я не отдёрнула ладонь. Просто протянула другую руку к тюбику с мазью.

— Позволь мне помочь, — сказала я тихо.

Он смотрел на меня несколько секунд. Слишком долго. Слишком внимательно. Будто решал не то, можно ли доверить мне мазь, а можно ли позволить кому-то вообще приблизиться.

— Кэндис…

— Не будь таким слабаком, — мягко перебила я, стараясь улыбнуться так, чтобы он услышал за шуткой не насмешку, а поддержку. — Я буду осторожна. Садись на кровать, ты слишком высокий.

Майкл усмехнулся — сухо, устало, но всё же усмехнулся.

— Может, это ты коротышка?

— Возможно, — сказала я. — Но мазь сейчас у меня, так что спорить не советую.

Он покачал головой, будто хотел возразить, но всё-таки сел на край кровати.

Я забралась на кровать и опустилась на колени позади него. Майкл сидел неподвижно, чуть склонив голову, будто готовился выдержать что-то неприятное и заранее решил не показывать, насколько ему больно. Я выдавила немного мази на пальцы и осторожно коснулась его плеча.

Кожа под моей рукой была горячей. Не просто тёплой — будто боль всё ещё жила под ней, тихо тлела, не позволяя телу забыть, что с ним сделали. Я двигалась медленно, стараясь не надавливать сильнее, чем нужно. Обрабатывала ожоги на плече, потом ниже, по спине, где красноватые следы тянулись неровными пятнами.

Его лицо было слегка повернуто ко мне. Почти невозмутимое. Почти спокойное.

Но я видела, как он сжимает челюсти. Мышцы под моими пальцами оставались напряжёнными до предела, словно он удерживал внутри не только боль, но и что-то гораздо более тяжёлое.

— Я всё делаю правильно? — спросила я тихо.

— Угу, — глухо ответил он.

Я продолжила, но вопрос уже вертелся на языке. Острый, хрупкий, опасный. Я понимала, что не имею права требовать от него ответов. Не сейчас. Может быть, вообще никогда. Но его шрамы были передо мной, под моими пальцами, и молчать становилось почти невозможно.

— Могу я спросить… что случилось? — произнесла я осторожно.

Слова повисли между нами так тонко, будто могли порваться от любого движения.

Майкл молчал. Долго.

Я уже решила, что он не ответит, и даже пожалела, что спросила. Но потом почувствовала, как изменилось его дыхание. Оно стало неровным, сбивчивым. Плечи едва заметно напряглись, хотя я почти не касалась его кожи.

Тело помнило за него.

— Рядом с нашим лагерем было нападение, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, сдавленно.

Глаза он закрыл, и от этого мне стало ещё тяжелее: будто так ему проще было говорить не со мной, а с тем, что до сих пор стояло перед ним.

Я продолжала наносить мазь — медленно, осторожно, давая ему возможность остановиться в любой момент. Его кожа под пальцами оставалась горячей, но сам он словно перестал чувствовать прикосновения. Ушёл глубже, туда, где меня не было.

Когда Майкл снова открыл глаза, взгляд у него стал тяжёлым. Почти чужим.

— Смертник, — выговорил он. — Бомба.

Он сглотнул.

— Двое моих друзей погибли.

Его пальцы резко сжались на краю матраса, будто он пытался удержаться здесь — в этой комнате, на этой кровати, под моими руками, — а не провалиться обратно в тот день.

Я замерла.

Не потому, что не хотела продолжать. Просто на секунду не осталось ни слов, ни воздуха. Передо мной сидел мужчина, который вернулся на наше ранчо не просто раненым. Он вернулся с могилами внутри.

Я не стала ничего говорить. Иногда молчание — единственное, что можно дать человеку, если его правда слишком тяжёлая для чужих утешений.

Я просто взяла бинт из пластикового пакета и тихо попросила:

— Повернись немного ко мне.

Майкл послушался. И вдруг его лицо оказалось совсем близко — ближе, чем должно было быть. Всего несколько сантиметров между нами: его дыхание, тёплая кожа, тёмные глаза, в которых ещё не до конца погасло то чужое, далёкое выражение.

Я прижала бинт к его плечу, стараясь смотреть только на свою работу.

— Странное ощущение, — сказал он тихо.

Я тут же подняла глаза.

— Прости. Я сделала что-то не так?

— Нет, — ответил Майкл. — Всё нормально. Ты справляешься.

Он запнулся, отвёл взгляд и скользнул им по комнате, будто искал, куда деть следующую мысль.

— Просто… ты была ребёнком, когда я видел тебя в последний раз.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было лёгкости.

Я посмотрела на него спокойно, хотя внутри всё дрогнуло.

— А теперь уже нет.

Майкл снова встретился со мной взглядом.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое, почти уязвимое. Не желание в чистом виде — скорее испуг от того, что оно вообще могло появиться. Будто он сам себе не доверял. Будто граница, которую он держал в голове, вдруг оказалась слишком близко.

— Нет, — пробормотал он. — Определённо нет.

Воздуха на чердаке стало меньше.

Я быстро закончила перевязку и поднялась с кровати, обхватив себя руками. Низкий потолок, старые стены, запах мази, мыла и его кожи — всё вдруг стало слишком тесным, слишком личным.

За моей спиной скрипнула доска. Майкл едва заметно напрягся. Быстрее, чем успел осознать. Быстрее, чем я успела сделать вид, что не заметила.

— Думаю, теперь всё в порядке, — сказала я, кивая на повязку.

Он посмотрел на мою работу в зеркале и коротко кивнул.

— Да. Спасибо.

— Мне пора, — произнесла я чуть поспешно. — Тебе нужно выспаться. Завтра ранний подъём. Я слышала, твой новый босс настоящий тиран.

Майкл слабо улыбнулся.

— Уверен, она не такая уж страшная.

— Посмотрим, — пожала я плечами и направилась к люку в полу.

Уже спускаясь, я заставила себя не оглянуться.

— Спокойной ночи, Майкл.

— Спокойной ночи, Кэндис, — ответил он.

Его голос догнал меня в темноте — низкий, усталый, почти мягкий. И почему-то от этого идти обратно к дому стало труднее.

Глава 5

Майкл

Chris Stapleton — Starting Over

Она больше не ребёнок.

Эта мысль не давала мне покоя с того момента, как Кэндис поднялась на чердак с корзиной белья, печеньем и этой своей упрямой заботой, от которой хотелось одновременно отступить и остаться.

Она больше не была девочкой с ободранными коленями, которая когда-то пряталась в конюшне и смотрела на меня так, будто я знал ответы на все вопросы в мире.

И именно это тревожило сильнее всего.

Я помнил её ребёнком. Помнил её отца. Помнил этот дом, кухонный стол, ужины в семь и чердак над амбаром, который когда-то стал для меня чем-то большим, чем просто местом для сна. Стив Гиббз дал мне работу, крышу, еду и доверие, когда у меня не было почти ничего. Он впустил меня в свой дом.

А теперь я стоял здесь и думал о его дочери так, как не имел права думать.

Кэндис была под запретом.

Не потому, что ей всё ещё нужно было чьё-то разрешение жить собственной жизнью. Она выросла. Это было очевидно. Болезненно очевидно. Но во мне всё равно что-то сопротивлялось. Как будто сама память о прошлом проводила черту, за которую нельзя было заходить.

Да и я давно не был тем человеком, которому стоило приближаться к кому-либо. Тем более к ней.

Я провёл рукой по волосам, задержал дыхание и выругался про себя.

Внизу скрипнула ступенька. Звук вышел слишком резким в тишине чердака. Я мгновенно напрягся, прислушался, прежде чем успел напомнить себе, где нахожусь. Это не лагерь. Не ночь после взрыва. Не чужие шаги в темноте.

Кэндис просто спускалась вниз.

Только когда хлопнула дверь дома, я наконец двинулся. Запер люк амбара. Проверил замок. Потом проверил ещё раз, хотя знал, что это ничего не изменит. Лишь после этого достал из корзины чистые простыни.

Я понимал, что вряд ли усну, но всё равно застелил кровать и лёг. Простыни были холодными, шершавыми, пахли свежим порошком и чем-то домашним, слишком спокойным для моей кожи. Ткань цеплялась за ожоги, боль тянулась под рёбрами тупой, упрямой нитью.

Тело не находило покоя. Я ворочался, злился на матрас, на тесный потолок, на собственные нервы, которые реагировали на каждый скрип так, будто мир снова собирался взорваться.

Потом в нос ударил запах сырого дерева и старой пыли. Слишком знакомый. Слишком живой.

Он не должен был причинять боль. Это был всего лишь чердак. Всего лишь амбар. Всего лишь место, где когда-то спал парень, который ещё верил, что у него есть время стать кем-то нормальным.

Я стиснул зубы и уставился в темноту. Через несколько минут стало ясно: я больше не выдержу.

Я поднялся и распахнул старые деревянные ставни. Петли тихо заскрипели, и этот короткий сухой звук неприятно прошёлся по нервам. Я замер, прислушиваясь, хотя слушать было нечего. Только предрассветная тишина, ровное дыхание ранчо и далёкое фырканье лошади внизу.

Я заставил себя вдохнуть.

За окном темнели владения Гиббзов. Солнце ещё не взошло, и воздух был прохладным, почти колючим. Я всегда любил такую погоду. В ней было легче дышать. Ночь уже отступала, день ещё не успел потребовать от тебя ничего, и на короткое время мир казался не таким враждебным.

В главном доме не горел свет. Кэндис, скорее всего, спала.

Я поймал себя на том, что завидую ей. Нормальному сну. Спокойному дыханию. Способности закрыть глаза и просто исчезнуть на несколько часов, не проваливаясь обратно в кровь, дым и крики.

Я уже не помнил, каково это.

Кажется, нормальный сон остался где-то там же, где и всё остальное: девять лет назад, за поворотом дороги, по которой я однажды уехал слишком уверенным в том, что обязательно вернусь прежним.

Я отошёл от окна и оглядел комнату. Открыл ящик тумбочки, сам не зная, что рассчитывал там найти. Он оказался пустым. Чистым. Почти насмешливым.

У меня почти ничего не было. Несколько вещей, лекарства, старый грузовик, тело, которое болело даже в покое, и память, от которой некуда было деться.

Я закрыл ящик и подошёл к шкафу. Дверцы отозвались протяжным скрипом. Я снова замер на долю секунды — не потому, что хотел, а потому, что тело уже привыкло реагировать раньше меня.

Тишина вернулась. Вязкая, плотная, знакомая.

Чтобы занять руки, я начал раскладывать одежду. Её было немного. Пара футболок, джинсы, носки, почти ничего лишнего. Вся моя новая жизнь уместилась на одной полке и не заняла даже пяти минут.

Я уже собирался закрыть шкаф, когда заметил в углу гитарный футляр. Старый, потёртый, выцветший. Он стоял там, где я оставил его девять лет назад, будто всё это время не ждал меня, а просто терпеливо пылился в комнате человека, который так и не вернулся.

Я присел на корточки и осторожно открыл защёлки, будто внутри лежало что-то хрупкое. Крышка поддалась не сразу. Несколько секунд футляр сопротивлялся, словно за эти годы тоже отвык открываться. Потом тихо щёлкнул, и прошлое оказалось передо мной.

Гитара сохранилась лучше, чем я ожидал. Старая, тёмная, с потёртым корпусом, но всё ещё целая. Дерево тускло поблёскивало в предрассветном свете, проникавшем сквозь открытые ставни. Я взял её в руки, и пальцы сами легли на гриф с осторожностью человека, который прикасается не к инструменту, а к чужой версии себя.

К той, прежней.

До войны. До госпиталя. До Мика. До запаха горелой плоти, который теперь мог настигнуть меня даже в полной тишине.

Я провёл пальцами по струнам. Они отозвались глухо, с неприятным металлическим дребезгом. Звук показался слишком резким для этой комнаты, для этого часа, для дома, где все ещё спали. Я тут же приглушил струны ладонью, будто боялся, что этот жалкий, расстроенный аккорд разнесётся дальше, чем нужно, и разбудит не только людей, но и то, что лучше оставить под замком.

На дне футляра лежали старые медиаторы, перочинный нож с потемневшей ручкой, пара десятицентовиков, четвертак и потрёпанная записная книжка.

Я поднял её. Провёл большим пальцем по краю страниц. Бумага была шероховатой, чуть осыпающейся, с мелкими заусенцами, и это простое ощущение вдруг заставило меня сжать пальцы сильнее.

Страницы были исписаны моими неровными каракулями. В основном текстами песен.

Я не стал читать. И так было понятно: если вчитаться, я либо рассмеюсь над тем парнем, которым был, либо вспомню его слишком хорошо. А второе казалось опаснее.

Кэндис

Солнце только начинало подниматься, когда зазвонил будильник. На десять минут раньше, чем мне действительно нужно было вставать, потому что утренняя Кэндис всегда была слишком самоуверенной и почему-то верила, что эти десять минут сделают её жизнь организованнее.

Я повернулась на бок, нащупала телефон, промахнулась по кнопке и только со второй попытки отключила звук. Тишина вернулась сразу — мягкая, сонная, почти ласковая. Я позволила себе ещё несколько секунд полежать, глядя в бледный свет у окна и наслаждаясь редким ощущением, что день пока ничего от меня не требует.

Пока варился кофе, я поднялась наверх и пошла в ванную в конце коридора. Быстрый душ окончательно прогнал сон. Старые джинсы и удобная футболка были моим обычным выбором для работы на ранчо: практично, просто и не жалко испачкать до неузнаваемости.

Я заплетала влажные волосы в косу, когда заметила в зеркале своё лицо и поняла, что, как обычно, забыла про макияж.

Обычно меня это не волновало. Но потом я вспомнила о Майкле. И внутри что-то тихо сдвинулось. Та версия меня, которую я обычно игнорировала, вдруг решила напомнить о себе. Не хозяйка ранчо, не девушка, считающая счета за корм и проверяющая заборы, не человек, который слишком рано научился жить без родителей. Просто женщина, которой вдруг захотелось выглядеть чуть лучше обычного.

Я взяла тональный крем, аккуратно распределила его по коже, потом добавила немного туши. Ничего особенного. Ровно столько, чтобы лицо стало свежее, а глаза — менее сонными.

Вот и всё. Готово.

Я остановилась перед зеркалом чуть дольше, чем собиралась. И не сразу отвела взгляд.

Глупо. Наверное, очень глупо.

Майклу вот-вот исполнится тридцать один. Он мужчина, прошедший войну, боль, потери и вещи, о которых я пока почти ничего не знала. А мне всего двадцать. Двадцать, и целая жизнь на плечах, хотя иногда рядом с ним я снова чувствовала себя той девочкой, которая когда-то ждала конец мая так, будто вместе с ним должно было вернуться само лето.

Я не понимала, зачем стараюсь. И всё же тушь смывать не стала.

Вздохнув, я открыла старую мамину шкатулку. Она стояла на комоде так давно, что уже стала частью комнаты: потемневшее дерево, маленькая царапина у замка, слабый запах её духов, который, наверное, существовал только в моей памяти. Я достала кольцо и надела его на правую руку.

Уже собиралась закрыть крышку, но взгляд зацепился за серебристый отблеск в углу.

Я замерла.

Потом осторожно взяла жетоны и провела пальцами по гладкому металлу. Они оказались холоднее, чем я ожидала, будто все эти годы хранили в себе не тепло моих ладоней, а то утро, когда Майкл положил их мне в руку и пообещал вернуться.

Я носила их несколько месяцев после его ухода. Сначала — потому что всерьёз решила сохранить для него. Потом — потому что без них на шее становилось странно пусто. А потом я выросла достаточно, чтобы понять: взрослые люди не ждут молчаливых парней с войны только потому, что однажды в детстве те дали им обещание. По крайней мере, я пыталась в это поверить.

В какой-то момент я убрала жетоны в шкатулку. Спрятала туда, где лежали мамины украшения, старые заколки, пуговицы, которые она почему-то никогда не выбрасывала, и всё то, что казалось слишком важным, чтобы потерять, но слишком болезненным, чтобы держать на виду. Забыть их всё равно не получилось.

Я аккуратно положила жетоны обратно и закрыла крышку.

Внизу уже пахло кофе. Это было почти неприлично, но одного этого запаха хватало, чтобы внутри всё немного оживало и становилось легче. Утренний кофе был моей маленькой формой веры: пока он варится, день ещё можно спасти.

Насвистывая песню Денниса Ллойда, я спустилась на кухню, налила себе чашку и на несколько секунд позволила миру сузиться до горячего фарфора в ладонях, горького аромата и первого глотка, без которого я не считала себя человеком.

В этот момент за спиной открылась дверь. Я резко обернулась, и босые ступни на холодном полу на секунду потеряли опору.

Майкл вошёл в кухню.

На нём были красная футболка и джинсы. Бейсболку он снял сразу, как переступил порог, и положил на стол рядом с солнцезащитными очками и ключами от грузовика. На подбородке и щеках уже проступила тёмная щетина, хотя вчера вечером он был гладко выбрит. Из-за неё лицо снова стало жёстче. Старше. Взрослее.

Слишком взрослым.

Десять лет. Почти одиннадцать.

Разница, о которой я старалась не думать, вдруг встала между нами так явно, будто кто-то положил её прямо на кухонный стол рядом с его ключами.

— Доброе утро, — сказал Майкл первым.

— Привет, — ответила я и заставила себя не задерживать на нём взгляд. — Бери чашку. Я ещё не завтракала.

Я сделала глоток кофе, хотя он был слишком горячим, и тут же добавила, лишь бы заполнить паузу:

— Ты хоть немного поспал? Знаю, первая ночь в новом месте бывает… странной.

Майкл помолчал.

— Это место не кажется мне странным.

Он прошёл за моей спиной к шкафу, чтобы достать кружку. Кухня была достаточно просторной, но в этот момент мне почему-то показалось, что места в ней почти не осталось.

Его рука случайно коснулась моей. Совсем коротко.

Я всё равно вздрогнула. Не столько от прикосновения, сколько от того, как быстро тело на него отозвалось.

— Извини, — сказал он тише.

— Всё в порядке.

Я взглянула на него через плечо и тут же отвела глаза, уцепившись за первый безопасный вопрос:

— Значит, на чердаке удобно? Ничего не нужно?

— Всё есть, — кивнул Майкл и опёрся бедром о кухонный остров.

Он выглядел усталым, но спокойнее, чем вчера. Или просто лучше это скрывал. В утреннем свете его шрамы казались менее резкими, а сам он — почти частью этой кухни, будто отсутствовал не девять лет, а всего пару дней.

От этой мысли стало слишком тепло. И слишком опасно.

— Я не знаю, что ты любишь в омлете, — сказала я, доставая тёрку для сыра из нижнего шкафчика. — Так что можешь взять всё, что хочешь, и смешать по вкусу.

Я бросила на него короткий взгляд и добавила с лёгкой усмешкой:

— Но сразу предупреждаю: не обещаю, что так будет каждый день.

— Ничего страшного, — усмехнулся Майкл. — Любая еда лучше армейской.

Он сказал это почти легко. Почти.

Но я всё равно услышала в этой фразе то, что осталось за ней: годы, о которых он не говорил, еду, которую ел не за кухонным столом, и места, где утро не начиналось с кофе, сыра и возможности выбрать, что положить в омлет.

После завтрака мы быстро проверили лошадей и отправились дальше по ранчо. Я показала Майклу всё, что изменилось за эти годы: какие стойла теперь сдавались постояльцам, где мы перенесли часть сена, какой участок забора просел после весенних дождей, где поилки капризничали чаще всего и какую лошадь лучше не трогать без лишней необходимости, если дорог собственный череп.

Я не объясняла ему каждую мелочь. Во-первых, Майкл и раньше быстро схватывал. Во-вторых, в некоторых вещах он, вероятно, разбирался лучше меня. Не в лошадях — их я знала достаточно хорошо, чтобы не чувствовать себя ученицей на собственном ранчо. Но в механике, ремонте, инструментах, старых моторах и всём, что ломалось в самый неподходящий момент, он выглядел человеком, которому не нужно повторять дважды.

Вопросов у него почти не было. Он просто слушал, кивал и смотрел на всё внимательным, цепким взглядом, будто заново составлял карту места, которое когда-то знал почти наизусть.

Остаток утра прошёл в хлопотах. Сначала пришлось разбираться с проблемным постояльцем: точнее, не с его конём, а с хозяином, который уже третий месяц не платил за стойло и при этом продолжал рассуждать так, будто я должна быть благодарна за честь держать его животное у себя.

Потом я села за компьютер в маленьком офисе — пристройке к коровнику, где пахло бумагой, пылью, кормом и старым деревом. Нужно было оформить сертификаты для детей, только что закончивших курс верховой езды для начинающих. Я долго возилась с принтером, который, кажется, считал своей личной миссией испортить мне день, и к полудню желудок напомнил, что кофе не считается полноценным завтраком, сколько бы я ни пыталась убедить себя в обратном.

Я взглянула на часы у входа. И чуть не подпрыгнула, заметив Майкла в проёме.

Двери в офисе не было, только широкий проход, но он стоял так тихо, что я вообще не услышала его шагов.

— Чёрт, — выдохнула я, прижав ладонь к груди. — Ты меня напугал. Как давно ты здесь стоишь?

— Пару секунд, — ответил он. В его голосе мелькнуло что-то похожее на вину.

Майкл сделал шаг вперёд. Тяжёлые ботинки скрипнули по старым половицам, и на мгновение он сам будто замедлился от этого звука, прежде чем продолжить:

— Я осмотрел северный забор. Один участок нужно подлатать, пока койоты не начали пробираться внутрь.

Он сунул руки в карманы и кивнул куда-то в сторону пастбища.

— У тебя есть скобы для забора?

Я замялась и посмотрела на клавиатуру, словно между буквами могла внезапно появиться полезная информация.

— Эм… кажется, Дейл говорил, что они закончились в прошлый раз.

Отлично, Кэндис. Очень убедительно. Настоящая хозяйка ранчо, которая знает, где лежит всё, кроме того, что действительно нужно.

Я выпрямилась и добавила уже увереннее:

— Но я могу съездить в город и купить.

— Я могу съездить, — быстро сказал Майкл. — Не проблема.

— Нет, всё в порядке, — сказала я. — Мне всё равно нужно в город за чернилами для принтера.

Это было правдой. Почти. Чернила действительно заканчивались, а я действительно собиралась купить их в ближайшие дни. Просто мне не хотелось отправлять Майкла одного из-за какой-то коробки металлических скоб, как будто он уже был обязан спасать меня от каждой мелкой хозяйственной проблемы.

— Заодно возьму… как ты их назвал? Степлер для забора?

Майкл чуть заметно улыбнулся.

— Скобы.

— Точно. Скобы.

— Ты знаешь, как они выглядят?

Я почувствовала, как к щекам приливает тепло.

— Понятия не имею.

Он усмехнулся.

— Перестань смеяться надо мной, — возмутилась я, хотя сама едва сдерживала улыбку. — Я не могу уследить за всем. Я знаю, чем кормить беременную кобылу, как распознать колики и какого пони нельзя подпускать к детям без присмотра. Но да, признаю, в мире железяк и заборов у меня бывают провалы.

Я на секунду опустила взгляд.

— Отец обычно занимался этим сам. А потом… ему всё время казалось, что ещё успеет объяснить.

Майкл больше не улыбался так явно.

— Я не смеюсь.

— Нет, смеёшься, — парировала я, стараясь вернуть лёгкость. — Просто не вслух.

Он снял бейсболку и провёл пальцами по тёмным волосам. На секунду его рука задержалась у виска, будто он проверял что-то на ощупь, потом он снова надел кепку козырьком назад. Теперь его лицо было лучше видно. И смотреть на него стало опаснее.

— Я покажу тебе, — сказал он. — Чтобы знала на будущее.

Я хотела возразить. Сказать, что могу отправить за скобами Дейла, что Майклу не обязательно тратить на это время, бензин и силы, которых у него, судя по усталости под глазами, и так было не слишком много.

Но где-то внутри уже появилось тихое, упрямое согласие. Мне просто хотелось провести с ним ещё немного времени. Даже с его молчанием. Даже со странными паузами в разговоре. Даже с этим постоянным ощущением, что рядом с ним я стою слишком близко к чему-то, чего пока не понимаю.

— Ладно, хорошо, — сказала я. — Может, поедем прямо сейчас? По пути заедем к Баку на обед. Я умираю с голоду.

— Давай, — кивнул Майкл.

— Тогда я пойду и возьму…

Я резко поднялась со стула и тут же запуталась в собственных движениях. Нога зацепилась за ножку, пол ушёл из-под меня, и я уже приготовилась с позором рухнуть прямо в офисе, среди сертификатов, принтера и собственного достоинства.

Майкл среагировал мгновенно. Его рука сомкнулась у меня на талии — крепко, почти рефлекторно. Слишком быстро для обычного движения. Слишком точно для человека, который просто хотел помочь.

На долю секунды его пальцы сжались сильнее, чем нужно, будто он удерживал не только меня, но и что-то внутри себя. Потом хватка ослабла.

— Кошелёк, — договорила я, сбившись с дыхания.

Наши взгляды встретились. И я вдруг слишком отчётливо почувствовала, как близко мы стоим.

— Поосторожнее, — сказал Майкл с лёгкой усмешкой. — Я не настолько хорошая компания, чтобы падать к моим ногам.

Я хотела ответить чем-нибудь остроумным. Правда хотела. Чем-то таким, от чего он снова улыбнулся бы, а я не выглядела бы полной идиоткой, у которой мозг отключается от одной мужской руки на талии.

Но слова не нашлись.

Я всё ещё стояла почти вплотную к нему. Его грудь была рядом, тепло его тела пробивалось сквозь ткань моей футболки, а ладонь на моей талии оставалась осторожной, хоть и уже не такой крепкой. В этом прикосновении не было ничего откровенного.

Именно поэтому оно сбивало сильнее.

В какой-то момент я поняла, что не могу нормально вдохнуть, не говоря уже о том, чтобы мыслить здраво.

— Я… пойду за сумкой, — пробормотала я с натянутой улыбкой.

Майкл отпустил меня сразу. А я выскользнула из его рук и почти бегом направилась к дому, заставляя себя не оглядываться.

Глава 6

Brad Paisley & Alison Krauss — Whiskey Lullaby

Кэндис

Ранчо Гиббзов находилось в двадцати минутах езды от Энниса, штат Техас, если ехать по извилистой грунтовой дороге, которая после дождя превращалась в грязную ловушку, а в сухие дни поднимала за машиной длинный хвост пыли.

Эннис был небольшим городком на окраине Далласа — меньше двадцати тысяч жителей, несколько новых сетевых ресторанов, пара крупных магазинов и всё тот же старый центр, который упрямо держался за вид провинциального места, где люди всё ещё узнают друг друга по машинам, фамилиям и тому, кто с кем сидел в баре прошлой пятницей.

Мы ехали молча.

Не неловко. Скорее осторожно.

Машина покачивалась на выбоинах, солнце било в лобовое стекло, за окнами тянулись пастбища, сухая трава и редкие деревья. Я сидела на пассажирском сиденье и слишком хорошо чувствовала присутствие Майкла рядом: его руку на руле, профиль за тёмными стёклами очков, спокойную сосредоточенность, в которой всё равно пряталось напряжение.

— Если хочешь, можешь посмотреть мои диски, — неожиданно сказал он.

Я повернулась к нему.

Майкл бросил на меня короткий, почти виноватый взгляд, словно только сейчас понял, как долго мы ехали в тишине.

Я открыла бардачок и нашла там целую коллекцию: классический рок, кантри в стиле «вне закона», старые альбомы, несколько современных поп-кантри исполнителей и пару дисков, которые неожиданно заставили меня улыбнуться. Для человека, утверждавшего, что он ни с кем не общается и не фотографируется, музыкальная подборка у него была почти разговорчивой.

Я перебрала коробки и вытащила альбом Тима Макгроу.

— Хороший выбор, — заметил Майкл, когда из динамиков зазвучали первые аккорды. — Хотя последние его работы я слушал нечасто.

— Он потрясающий, — тут же сказала я, устраиваясь удобнее. — Пару лет назад я была на его концерте. Мне тогда было семнадцать, мы пошли с Мэйзи и ещё парой друзей. А Брэд Пейсли — один из моих любимчиков. Недавно снова ходила на его концерт вместе с Мэйзи. Он просто невероятный. Настоящее шоу.

Я замолчала, только когда поняла, что говорю слишком быстро и слишком увлечённо.

Майкл вёл машину уверенно, одной рукой держась за руль, другую положив на подлокотник рядом со мной. Его пальцы едва заметно отбивали ритм в такт музыке. За тёмными стёклами солнцезащитных очков было невозможно понять, улыбается он или просто терпеливо слушает мой внезапный доклад о кантри-музыке.

— Я никогда раньше не был на концертах, — вдруг признался Майкл.

Сказал это ровно, без сожаления, будто речь шла о чём-то незначительном. Но я всё равно повернулась к нему.

— Ни разу?

Он покачал головой.

Я попыталась представить Майкла среди толпы, огней, криков, разлитого пива и людей, которые слишком близко стоят друг к другу. И вдруг поняла, что, возможно, он не просто не ходил на концерты. Возможно, теперь он и не смог бы.

— Я начала ходить ещё подростком, — сказала я, стараясь сохранить лёгкость в голосе. — Правда, у концертов есть один серьёзный недостаток.

— Какой?

— Я маленькая.

Майкл чуть повернул голову в мою сторону.

— Это не новость.

— Спасибо за поддержку, — фыркнула я. — Так вот, мне редко везло. Обычно прямо передо мной вставал какой-нибудь двухметровый парень, а потом сажал себе на плечи девушку. И всё. Концерт для меня превращался в затылок незнакомца и обрывки песни.

Я рассмеялась, вспомнив, как мы с Мэйзи однажды почти весь вечер пытались найти место, откуда я могла бы увидеть хотя бы сцену, а не чужие ковбойские шляпы.

— Кто твой любимый артист? — неожиданно спросил Майкл.

Я удивлённо посмотрела на него.

Это было на него не похоже — не просто отвечать, а продолжать разговор. Спрашивать. Интересоваться. Как будто музыка открыла в нём маленькую щель, через которую можно было заглянуть глубже.

— О боже, сложный вопрос, — сказала я и снова рассмеялась. — Наверное, Люк Брайан, но это слишком банально. Если говорить о текстах, то некоторые старые песни Брэда Пейсли просто потрясающие. «Then», «We Danced» — идеальные свадебные композиции. Хотя мне нравятся и его дурацкие смешные песни. В общем, я, кажется, люблю почти всё, что он выпускал.

Я замолчала только тогда, когда поняла, что опять тараторю.

Отлично, Кэндис. Пять минут в машине — и ты уже читаешь лекцию о кантри-романтике человеку, который, возможно, просто хотел включить музыку и доехать до города молча.

— Значит, тебе нравится эта… слегка приторная романтика? — заметил Майкл.

В его голосе была усмешка, но не насмешка. Скорее осторожное поддразнивание, будто он проверял, можно ли со мной так.

Я смущённо наклонила голову, позволяя волосам скрыть лицо.

— Возможно. Немного.

— В этом нет ничего плохого, — добавил Майкл после короткой паузы. — Не пойми меня неправильно.

Я всё ещё смотрела в окно, делая вид, что меня ужасно интересует пыльная обочина и редкие деревья за стеклом.

— Мне тоже нравится, — сказал он.

Я пожалела, что в этот момент не смотрела на него. Очень пожалела. Потому что по голосу было невозможно понять, говорит он серьёзно или просто продолжает поддразнивать меня. Хотелось увидеть его лицо. Уголок губ. Выражение глаз за этими чёртовыми солнцезащитными очками.

Он что, пытался флиртовать со мной?

Мысль была настолько внезапной, что я не нашлась с ответом. А Майкл больше ничего не сказал. Между нами снова повисла тишина, но теперь она была другой. Не неловкой, не пустой. Заряженной. Слишком плотной для кабины грузовика, где и так было мало воздуха.

Музыка спасала меня от полного безумия. Голос Тима Макгроу лился из колонок, дорога мягко гудела под колёсами, а я сидела рядом с мужчиной, которого когда-то ждала каждое лето, и пыталась понять, в какой момент он перестал быть воспоминанием и стал настоящей проблемой.

К счастью, вскоре мы доехали до центра города.

Я выбралась из грузовика почти слишком быстро. Горячий воздух ударил в лицо, влажный зной тут же прилип к коже, солнце палило без всякой жалости — и всё равно дышать стало легче. Намного легче.

Я сделала несколько шагов по тротуару, поправила волосы и украдкой взглянула на Майкла, который обходил машину с другой стороны.

Он зацепил меня. Сильно. И хуже всего было то, что я почти не сомневалась: он это знал.

Но что чувствовал он? Это была игра? Осторожное поддразнивание? Попытка вспомнить, как вообще разговаривают с женщиной? Или я всё ещё оставалась для него той маленькой девочкой, которая когда-то бегала за ним по пятам и держала коробку с гвоздями так серьёзно, словно от неё зависела судьба всего ранчо?

В магазине Майкл быстро оглядел указатели над проходами и уверенно пошёл вперёд. Я последовала за ним, вдыхая странную смесь запахов, которая бывает только в хозяйственных магазинах: резина, металл, удобрения, влажная земля в мешках с грунтом и где-то далеко — сладковатый запах садовых растений. Майкл здесь явно чувствовал себя увереннее, чем я. Не напряжённым гостем. Не человеком, случайно оказавшимся среди чужих полок. А тем, кто точно знает, что ищет и зачем.

На полпути он остановился у стеллажа и коснулся одной из коробок.

— Вот что нам нужно, — сказал он. — Видишь? Размеры разные, так что брать первое попавшееся не стоит. Нам нужен один и четверть.

Он безошибочно выбрал нужную коробку и снял её с полки.

Я чуть улыбнулась.

— Похоже, ты знаешь своё дело.

— В некоторых вещах, — ответил он.

— Тогда я доверяю тебе.

Слова вышли легче, чем я ожидала. Почти шутливо. Но Майкл на секунду посмотрел на меня так, будто услышал в них что-то большее.

И, возможно, так и было.

Мы купили ещё несколько мелочей для ранчо, потом заехали в магазин канцелярских товаров за чернилами для принтера. А после Майкл неожиданно остановился у музыкального магазина и вышел, сказав, что ему нужны новые струны.

— Я не знала, что ты играешь на гитаре, — сказала я, когда мы снова оказались на тротуаре.

— Играл, — поправил он.

Слово прозвучало тихо, почти незаметно, но я всё равно уловила разницу.

Играл. Не играет.

— Никогда не брал уроков, — добавил Майкл, пожав плечами. — Самоучка.

— Это даже впечатляет больше.

Я попыталась представить его на чердаке с гитарой в руках. Того прежнего Майкла — молчаливого, загорелого, с потёртой бейсболкой и, возможно, с песнями, которые он никому не показывал. И нынешнего — с бинтами, шрамами и глазами человека, который слишком много оставил за собой.

— А я играла на саксофоне в школе, — призналась я.

Он повернул голову.

— Серьёзно?

— Ну, «играла» — громкое слово, — я тихо рассмеялась. — Я дула в него и молилась, чтобы из инструмента вырвался хоть какой-то звук. Желательно не самый ужасный.

Майкл усмехнулся.

— Я тоже никогда не любил духовые.

Музыка неожиданно оказалась безопасной темой. Не совсем лёгкой, но безопасной. С ней Майкл словно немного оживал. Его ответы становились длиннее, взгляд — менее закрытым, а голос — спокойнее.

Впервые за всё время мне показалось, что я вижу не только мужчину, который вернулся с войны, и не только тень парня из моего детства. Я видела человека, у которого когда-то были любимые песни, старая гитара и, возможно, мечты, о которых он давно не вспоминал.

И мне было чертовски приятно просто идти рядом и слушать его.

После этого мы отправились «У Бака», в небольшой бар и гриль, где почти каждый вечер звучала живая музыка. Обычно выступали местные ребята: кто-то с гитарой, кто-то с усталым голосом и слишком большим количеством песен про разбитые сердца. Но иногда сюда заглядывали и исполнители посерьёзнее, особенно если ехали через город или хотели сыграть почти без рекламы, для своих.

— Я не был здесь много лет, — сказал Майкл, оглядываясь. — Выглядит всё так же.

Старое кирпичное здание действительно казалось немного неуместным среди новых магазинов, ярких вывесок и чистых витрин, которые постепенно захватывали центр Энниса. Но именно в этом и была магия «Бака»: он словно существовал вне времени.

Внутри пахло жареным мясом, пивом, старым деревом и чем-то дымным, въевшимся в стены задолго до того, как запретили курить в помещении. Из колонок негромко играло кантри, над барной стойкой висели потёртые неоновые вывески, а за столиками сидели люди, которые, скорее всего, знали друг друга со школы, с церкви или с того неудачного вечера, о котором весь город потом говорил ещё неделю.

Здесь было шумно. Тепло. По-домашнему.

Мы вошли, и мой взгляд тут же зацепился за симпатичную блондинку за стойкой. Она разговаривала с клиентом, лениво опершись локтем на бар, и заметила меня только через несколько секунд.

Очередь двигалась медленно. Майкл стоял передо мной — высокий, молчаливый, задумчивый, слишком заметный для места, где люди обычно старались не выглядеть так, будто за их плечами целая война.

Я украдкой наблюдала за ним, пока боковым зрением не уловила движение. Рыжеволосая официантка у дальнего конца стойки помахала ему рукой. А потом улыбнулась. Кокетливо. Многозначительно. Так, будто они были не просто незнакомцами, случайно оказавшимися в одном баре.

Я знала, что не имела права ревновать.

Мы с Майклом не были никем друг другу. Он жил на моём чердаке, работал на моём ранчо, молчал за моим кухонным столом и иногда смотрел на меня так, что у меня сбивалось дыхание. Но это ещё ничего не значило.

Вообще ничего.

И всё равно мне захотелось поставить между ним и этой рыжеволосой улыбкой целый амбар.

— Привет, Кэндис, — наконец позвала меня блондинка за стойкой, когда очередь дошла до нас.

Я шагнула вперёд и заставила себя улыбнуться.

— Привет. Совсем забыла, что ты сегодня работаешь.

Мэйзи была моей лучшей подругой с детства. И, технически, троюродной сестрой, хотя в маленьких городах такие родственные связи чаще существуют для того, чтобы старшее поколение могло объяснить, почему все всех знают.

Она никогда не встречалась со своим отцом — двоюродным братом моей матери, — так что наша семейная ветка оборвалась ещё до того, как успела по-настоящему врасти в землю. Но это не мешало Мэйзи вести себя так, будто она имела законное право вмешиваться во все мои решения.

Особенно плохие.

Она была выше меня всего на несколько сантиметров, но каким-то образом умудрялась выглядеть значительно увереннее. Светлые волосы, улыбка человека, который не привык долго стесняться, и самые красивые глаза, какие я когда-либо видела, — зелёно-голубые, цвета летних волн, разбивающихся о берег.

— Кто этот горячий парень, с которым ты пришла? — тихо спросила она, бросив слишком явный взгляд в сторону Майкла.

К тому моменту он уже сделал заказ и ушёл к столику на двоих. Высокий, широкоплечий, в своей привычной сдержанности, из-за которой половина женщин в помещении наверняка решила, что за этим молчанием скрывается что-то интересное.

К сожалению, я их понимала.

— Он работал у моего отца, — ответила я, чувствуя, как щёки начинают предательски гореть. — Вернулся вчера. Искал работу. Он… был в армии какое-то время.

Последнее я добавила зачем-то слишком быстро, будто пыталась объяснить его усталость, шрамы, молчание и собственную неспособность вести себя рядом с ним нормально.

Мэйзи замерла. А потом её глаза расширились.

— Чёрт возьми, — выдохнула она слишком громко. — Неужели это он?

Я метнула в неё взгляд, который должен был означать: «Говори тише, ради всего святого».

Но Мэйзи уже было не остановить.

— Тот самый? — прошептала она с такой драматичной выразительностью, что это едва ли можно было назвать шёпотом. — С жетонами?

Я густо покраснела.

— Да.

Мэйзи прижала ладонь к груди и закатила глаза.

— Боже мой.

— Да, я была в него влюблена, — быстро выпалила я. — А теперь, пожалуйста, помолчи об этом.

Сказать это спокойно не получилось. Голос прозвучал так, будто я защищалась в суде, причём обвинение имело на руках слишком много доказательств.

В одиннадцать лет я совершила стратегическую ошибку: доверилась лучшей подруге. Тогда мне казалось, что секреты, сказанные шёпотом в спальне под одеялом, навсегда остаются между двумя людьми.

Я была наивна.

Мэйзи ухмыльнулась.

— Милая, это была не просто влюблённость. Ты хотела выйти за него замуж.

— Мне было одиннадцать.

— И ты была очень предана своей мечте.

Она бросила взгляд на столик, где сидел Майкл, поймала его взгляд, широко улыбнулась и помахала рукой.

Я едва не застонала.

Майкл сначала оглянулся через плечо, словно решил, что Мэйзи машет кому-то за ним. Потом понял, что обращались именно к нему, и заметно растерялся. Не сильно — Майкл вообще не выглядел человеком, который позволяет себе очевидную растерянность. Но я уже начала улавливать эти мелочи: короткая пауза, напряжение в плечах, взгляд, будто он мысленно ищет ближайший выход.

— Он очарователен, — хихикнула Мэйзи.

— Просто пробей мой заказ, как обычно, — проворчала я и протянула ей дебетовую карту.

— Да-да, — сказала она, не сводя с меня лукавого взгляда. — Так какой он?

— О боже, пожалуйста, давай не будем.

— Почему?

— Потому что ты на работе. А я голодная. И потому что он сидит в трёх метрах от нас.

Мэйзи наклонилась чуть ближе, сияя так, будто жизнь наконец подкинула ей качественное развлечение.

— Тогда, может, я просто спрошу его сама?

Мэйзи приподняла бровь.

И я прекрасно знала этот взгляд. Она не блефовала. Мэйзи действительно могла подойти к Майклу, сесть напротив него, улыбнуться своей самой невинной улыбкой и спросить всё, что, по её мнению, я трусливо недоговариваю.

А потом мне пришлось бы либо умереть на месте, либо переехать в другой штат.

— Ладно, — нехотя сдалась я. — Он не очень разговорчивый. Но когда всё-таки открывает рот, это… не совсем то, чего ждёшь. Понимаешь?

Мэйзи склонила голову, явно наслаждаясь моими мучениями.

— Он выглядит так, будто с ним лучше не связываться, — продолжила я, стараясь подобрать слова. — Высокий, мрачный, весь такой «не подходи ближе, если ценишь собственную жизнь».

Я замялась, вспомнив его широкие плечи, жёсткие черты лица, шрам на щеке, бинты и тот взгляд, который иногда становился таким далёким, что у меня сжималось сердце.

— Но на самом деле он просто… большой придурок.

Я тихо хихикнула.

Мэйзи прищурилась с таким видом, будто только что получила все необходимые доказательства.

— Сексуальные придурки — лучшие из придурков.

— Мэйзи.

— Что? Я говорю как есть. Хватай его, девочка, пока я сама не решила, что хочу кусочек этой задницы.

— Боже мой, — выдохнула я, закрыв лицо ладонью. — Я даже не знаю, почему мы с тобой лучшие подруги.

— Потому что я красивая, честная и говорю то, что ты боишься признать.

— Я не собираюсь его хватать, — прошипела я. — И вообще всё не так.

— Конечно.

— Правда.

— Разумеется.

Я закатила глаза и кивнула на обручальное кольцо на её левой руке.

— Кроме того, Дэрил может возразить.

Мэйзи лениво посмотрела на кольцо, будто только что вспомнила, что оно имеет какое-то отношение к её личной жизни.

— Ах да. Точно. Мой парень.

— Вот именно.

— Расслабься, я шучу, — сказала она, махнув рукой. — Я оставлю своего. Но если серьёзно, Кэндис, просто повеселись немного.

Я открыла рот, чтобы возразить, но она опередила меня:

— Даже если это без шансов. Ну и что? Иногда человеку полезно вспомнить, что он живой, а не только владелец ранчо с долгами, лошадьми и вечным списком дел.

Она пожала плечами, будто всё было до смешного просто.

— У меня уже было «без шансов», — напомнила я с кривой улыбкой. — С Дэвидом, если ты вдруг забыла.

Мэйзи тут же поморщилась.

— О нет. Только не он.

— Вот именно, — сказала я. — Мы встречались всю среднюю школу, и, честно говоря, я была несчастна почти всё это время. Он мне не подходил. Просто мне понадобилось слишком много времени, чтобы это понять.

И ещё больше — чтобы перестать винить себя за то, что не смогла полюбить человека только потому, что все вокруг считали его «хорошим вариантом».

Мэйзи хотела что-то ответить, но за моей спиной раздалось нарочитое покашливание.

Я обернулась и увидела женщину средних лет, которая смотрела на нас так, будто мы лично разрушали её обеденный перерыв.

Щёки у меня тут же вспыхнули.

— Извините, — поспешно сказала я.

— Я сейчас подойду, — добавила Мэйзи с такой безупречной вежливостью, что в ней почти физически ощущалось: «Господи, дайте человеку две секунды».

Она вообще была очень милой. В своём особенном, слегка опасном стиле.

Я усмехнулась.

— Спасибо.

Мэйзи протянула мне сэндвич с курицей по-тоскански и стакан чая со льдом.

— Напиши мне после смены, — быстро сказала я, принимая заказ.

— О, обязательно, — отозвалась она слишком сладко. — И ты мне тоже. С подробностями.

Я выразительно посмотрела на неё, но спорить уже не стала. Развернулась и пошла к Майклу, чувствуя её пристальный, довольный взгляд у себя на затылке всю дорогу до столика.

Глава 7

Tim McGraw feat. Taylor Swift & Keith Urban — Highway Don’t Care

Майкл

— Ты говорила обо мне, — сказал я, когда Кэндис подошла к столику и села напротив.

Она покраснела так быстро, что даже пытаться отрицать это было бессмысленно. Но Кэндис всё равно упрямо отвела взгляд, будто салфетка рядом с её подносом внезапно стала самой интересной вещью в мире.

Я нашёл это до смешного забавным.

— Мы не говорили, — возразила она.

Лицо у неё при этом становилось всё краснее.

Я ухмыльнулся.

— Конечно. Вы просто хихикали над тем, какой милый столик, а не над парнем, который за ним сидит.

Я никогда не считал себя хорошим во флирте. Честно говоря, я вообще не был уверен, что сейчас делаю это правильно. Последние годы мои разговоры с женщинами ограничивались медсёстрами, врачами и редкими случайными фразами, после которых никто не ждал продолжения. Но взгляд, который Кэндис метнула в мою сторону, подсказал: возможно, я всё-таки не окончательно разучился.

— Я не говорила, что ты симпатичный, — парировала она. — Ты приписываешь мне слова, которых я не произносила. И вообще, мы не хихикали. Просто чтобы ты знал.

— Ладно, — сказал я и откусил от сэндвича.

Она закатила глаза, но всё равно рассмеялась.

— Боже мой, ты серьёзно такой зануда. Мне кажется, ты нравился мне больше, когда молчал.

Я ничего не ответил. Только посмотрел на свой сэндвич и позволил себе улыбнуться.

Раз.

Два.

Три.

Я мысленно считал секунды, зная, что она не выдержит тишину долго. Кэндис могла упрямиться, краснеть, прятаться за сарказмом, но молчание рядом со мной переносила всё ещё так же плохо, как в детстве.

До шестнадцати я не досчитал.

— Ладно, — сказала Кэндис, прищурившись. — Я понимаю разницу между тем, когда ты просто ведёшь себя как обычно, и тем, когда специально заставляешь меня молчать.

Я медленно поднял взгляд.

— И?

— И прекрати.

Она возмутилась так искренне, что мне пришлось сделать глоток чая, чтобы скрыть улыбку.

— То есть мне вообще нельзя ничего говорить за обедом?

— Тебе нельзя использовать молчание как оружие.

— Я даже не знал, что оно у меня есть.

Кэндис посмотрела на меня с таким видом, будто я был самым невыносимым человеком в Техасе. Возможно, это было не так уж далеко от правды.

Я бросил короткий взгляд через её плечо.

Светловолосая подруга Кэндис всё ещё наблюдала за нами из-за стойки. Не украдкой. Даже не пытаясь притвориться, что занята работой. Просто смотрела так, будто мы были лучшим развлечением за весь её обеденный перерыв.

Честно говоря, я понятия не имел, что именно там происходило. И не был уверен, что хочу знать.

— Твоя подруга не сводит с меня глаз с того момента, как мы сюда вошли, — заметил я.

Кэндис тут же оглянулась.

Официантка за стойкой широко улыбнулась и подмигнула ей.

Когда Кэндис снова повернулась ко мне, лицо у неё пылало таким ярким румянцем, что я невольно приподнял бровь.

— Что?

— Ничего, — буркнула она. — Она просто заноза в заднице.

— Ты же не пытаешься свести меня с ней? — спросил я с усмешкой.

— О нет, — слишком быстро ответила Кэндис. — Нет-нет. Не волнуйся. Она помолвлена.

Она тут же отвела взгляд, словно сама удивилась, как поспешно это выпалила.

Интересно.

— Выходит замуж чуть больше чем через месяц, — добавила она, будто это что-то объясняло. — И, честно говоря, меня это немного пугает. Нам ещё столько всего нужно сделать до её великого дня… Я подружка невесты, так что хлопот выше крыши. Поверь, она та ещё привереда.

Кэндис закатила глаза, но уголки её губ всё равно дрогнули вверх.

Так люди говорят о тех, кого любят. С раздражением, нежностью и усталостью, которую ни за что не променяли бы на равнодушие.

— Все выходные мы провели в Далласе, выбирая свадебное платье и наряды для подружек, — сказала Кэндис. — Лично я думаю, что, когда придёт мой день, я просто сбегу. Вот так. Меньше проблем, меньше нервов.

Она рассмеялась, но стоило ей заговорить о свадьбе, как лицо стало мягче. Несмотря на все жалобы, Кэндис явно была взволнована предстоящим событием. Может, не собственной ролью подружки невесты, не платьями и списками дел, но самим ощущением праздника. Тем, что у кого-то впереди было что-то светлое, обещающее, нормальное.

— Я никогда раньше не был на свадьбе, — сказал я.

Кэндис замерла с сэндвичем в руке.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— Тебе тридцать, и ты никогда не был на свадьбе?

Она прищурилась, будто пыталась понять, не издеваюсь ли я над ней.

— У тебя должны быть друзья, которые в какой-то момент поженились. Или, не знаю, троюродный брат по отцовской линии. Кто-нибудь.

Я пожал плечами.

— Пара армейских приятелей женаты. Или были женаты.

Слова вышли небрежно. Почти ровно.

Я специально сделал их такими.

Не хотел говорить о Мике. О том, как он собирался сделать предложение своей школьной возлюбленной, когда вернётся. О том, что кольцо так и осталось лежать среди его вещей. О том, что вместо свадьбы кто-то получил сложенный флаг, последние слова и тело, которое нельзя было показать открытым гробом.

Кэндис смотрела на меня уже без улыбки.

Я отвёл взгляд к стакану с чаем.

— Большинство из них уже были женаты, когда я их встретил, — добавил я. — А я не самый общительный парень. Так что неудивительно, что приглашения на чужие свадьбы как-то обходили меня стороной.

— Ну, в любом случае… — Кэндис махнула рукой, будто решила отогнать слишком серьёзную тему. — Почти все мои друзья за это время либо поженились, либо завели детей. Не обязательно, конечно, в таком порядке.

Она усмехнулась, но в этой усмешке было что-то знакомое: лёгкость, за которой люди прячут укол одиночества.

— А пока мой единственный любовник — это «Нетфликс».

Я честно улыбнулся.

— В этом нет ничего плохого, — сказал я. — Попробуй быть тридцатилетним мужчиной и не иметь даже «Нетфликса», на который можно опереться. Вот это настоящая тяжёлая жизнь.

Кэндис рассмеялась.

Громко, открыто, почти без защиты. Потом наклонила голову, и волосы снова упали ей на лицо, будто она пыталась спрятаться от собственной реакции.

А я поймал себя на том, что мне нравится этот звук. Слишком сильно нравится.

Кэндис

Я не могла точно объяснить, что произошло «У Бака», но одно было ясно: что-то между мной и Майклом изменилось. Или, по крайней мере, теперь я почти не сомневалась, что почувствовала это не только я.

Опыта с мужчинами у меня было не так уж много. Если честно, единственный парень, с которым я встречалась, вряд ли мог считаться надёжным материалом для сравнения. Дэвид умел быть правильным на бумаге: вежливым, предсказуемым, одобренным всеми вокруг. Но рядом с ним я чаще чувствовала себя обязанной, чем живой.

С Майклом всё было наоборот.

Неправильно. Неловко. Опасно для здравого смысла.

И всё же одно я знала точно: он флиртовал со мной. Осторожно. Неровно. Будто сам не до конца понимал, что делает.

Но флиртовал.

А значит, на каком-то уровне я была ему интересна.

Я украдкой взглянула на него. Майкл сидел рядом, за рулём своего грузовика, одной рукой держась за руль, другой лениво касаясь подлокотника. Выглядел слишком спокойным. Почти непринуждённым. Его мысли, как всегда, прятались под тенью бейсболки и за тёмными стёклами очков, будто он сознательно держал между собой и миром несколько лишних преград.

Остаток дня прошёл спокойно. Без происшествий.

Если не считать того лёгкого напряжения, которое теперь будто вибрировало в воздухе всякий раз, когда мы оказывались рядом. Я помогала Майклу с лошадьми, показывала, где что лежит, отвечала на вопросы, которых у него почти не было. К четырём мне нужно было встретиться с клиентом, так что я оставила его разбираться с текущими делами.

Когда я вернулась, Майкл стоял у стойла одной из наших самых строптивых кобыл и пытался очистить ей копыто. Она, разумеется, делала вид, что лично оскорблена самим фактом его существования.

Я прислонилась плечом к деревянному столбу и некоторое время наблюдала за этой немой битвой.

— Ты в порядке?

Майкл даже не поднял головы.

— Со мной или с ней?

Кобыла недовольно переступила на месте, будто прекрасно поняла, что речь идёт о ней, и не одобрила тон разговора.

Я улыбнулась.

— С обоими. Но предупреждаю: она не слишком любит сотрудничать.

— Заметил, — проворчал Майкл.

Он говорил сухо, но в голосе слышалась усмешка. Наконец кобыла нехотя подняла ногу, и Майкл тут же крепче удержал копыто.

— Со мной всё будет в порядке, — добавил он. — Я большой мальчик.

Он бросил на меня короткий взгляд, и в уголках его губ мелькнула почти самодовольная улыбка.

— Победа.

Я рассмеялась.

— Ладно, я ухожу. Только постарайся не получить копытом по лицу. Не хотелось бы объяснять врачу, что тебя победила лошадь с дурным характером.

— Я постараюсь не опозориться.

— Слишком поздно, — сказала я и, всё ещё улыбаясь, направилась к дому.

В этот момент на подъездную дорожку свернула машина. Я сразу узнала старенький седан Мэнди Уилсон и поспешила навстречу.

— Привет, Мэнди! Как дела?

— О, привет, милая, — ответила она с привычной добродушной улыбкой. — Всё хорошо.

Мэнди была одной из тех женщин, которые всегда выглядели немного уставшими, но всё равно умудрялись улыбаться так, будто мир не слишком тяжёлый, если держать ребёнка за руку и не забывать дышать. Её четырёхлетняя дочь Кейтлин обожала здешних лошадей с такой силой, с какой дети обычно любят только щенков, мороженое и возможность задавать один и тот же вопрос двадцать раз подряд.

Она долго упрашивала мать разрешить ей брать уроки верховой езды и наконец добилась своего.

Едва дверца машины открылась, Кейтлин выпрыгнула наружу, сияя так, будто приехала не на ранчо, а в собственную сказку.

— Можно мне посмотреть на лошадей, мама? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Она подпрыгивала на месте, крепко сжимая ремешок маленького розового шлема, который, кажется, уже успела полюбить больше половины своих игрушек.

Мэнди бросила на меня вопросительный взгляд.

— Конечно, — кивнула я. — Ты знаешь правила, Кейтлин. Только не подходи слишком близко и не суй пальцы между прутьями.

Девочка серьёзно кивнула, как человек, которому доверили важную миссию.

— Я буду очень осторожна.

Я не беспокоилась за неё: Кейтлин отлично запомнила главное правило ранчо — без взрослого к лошадям не подходить.

— Майкл, мой помощник, сейчас в конюшне, — добавила я. — Он за ней присмотрит.

Слово «мой» прозвучало совершенно невинно. Почти.

Я поспешно отвела взгляд и кивнула в сторону дома.

— Хочешь кофе?

Мы направились к крыльцу.

— Кофе было бы неплохо, спасибо, — ответила Мэнди, мельком оглянувшись на конюшню.

В доме мы выпили по чашке кофе, обсудили уроки верховой езды, расписание и то, как лучше вводить Кейтлин в группу начинающих, чтобы она не пыталась в первый же день доказать всем, что родилась ковбоем. Атмосфера оставалась лёгкой и непринуждённой, хотя в глубине души я всё равно считала минуты.

Потом Мэнди передала мне чек за первые шесть занятий. Уроки должны были проходить по субботам вместе с другими детьми, и деньги были нужны ранчо куда сильнее, чем мне хотелось признавать.

И всё же, убирая чек в папку, я снова почувствовала знакомое сопротивление.

Я никогда не была бизнес-ориентированной. Честно говоря, сама идея зарабатывать на том, что я любила, казалась мне неправильной. Если бы можно было проводить занятия бесплатно, кормить всех лошадей, чинить заборы силой добрых намерений и в конце месяца каким-то чудом получать прибыль, я бы выбрала именно этот вариант. К сожалению, банк в чудеса не верил.

Когда мы закончили, я почти с облегчением вернулась в конюшню.

— Кейтлин, ты готова? — позвала Мэнди, входя следом.

И мы обе замерли.

Кажется, мы случайно нарушили что-то тихое и почти завораживающее.

Кейтлин стояла на тюке сена у перегородки стойла и, вытянув шею, заглядывала внутрь. Майкл был рядом с кобылой: одной рукой удерживал седло, другой показывал девочке, как правильно поправить седельное покрывало и где потом затягивают подпругу.

— Видишь? — говорил он тихо. — Сначала проверяешь, чтобы ничего не сбилось. Лошади тоже бывает неудобно, просто сказать она об этом не может.

Кейтлин смотрела на него снизу вверх с таким благоговением, будто перед ней был не мой мрачный помощник с ранчо, а настоящий герой из детской книжки.

А Майкл…

Майкл улыбался.

Едва заметно, почти осторожно, но по-настоящему. Не той короткой, сухой усмешкой, которую он иногда позволял себе рядом со мной, а чем-то спокойным, почти светлым.

Он был не отстранён, не зажат, не насторожен. Говорил короткими фразами, терпеливо дожидаясь, пока Кейтлин кивнёт, и вся его огромная, тяжёлая фигура вдруг казалась удивительно бережной рядом с этим маленьким ребёнком и упрямой лошадью.

Я не знала, что меня заденет сильнее: то, что я никогда раньше не видела его таким, или то, как естественно это выглядело.

— Но мы только что приехали! — возмутилась Кейтлин, оборачиваясь к матери. — Майкл показывает мне, как надевать седло!

Майкл поднял глаза.

Наши взгляды встретились — и его улыбка тут же померкла, будто я застала его за чем-то запретным. Огромный, мрачный, раненый мужчина — и при этом точь-в-точь олень в свете фар.

Я не смогла сдержать смешок.

— В свою защиту скажу, что она сама попросила, — сказал Майкл.

— Бедный парень, — сочувственно покачала головой Мэнди и подхватила на руки свою непоседливую четырёхлетку. — Ты ведь знаешь, что нельзя отвлекать людей от работы, правда, милая?

Она чмокнула Кейтлин в макушку, но та только довольно улыбнулась, ничуть не раскаиваясь.

— Она просто слишком дружелюбная, — вздохнула Мэнди.

Майкл тихо рассмеялся. И этот звук почему-то оказался почти опаснее его улыбки.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Она милая девочка.

Я посмотрела на него внимательнее. На эту неожиданную мягкость в голосе. На то, как он держался рядом с ребёнком — осторожно, спокойно, будто сам не понимал, что умеет быть таким.

Потом наклонилась к Кейтлин и улыбнулась, заметив её разочарованное лицо.

— На первом занятии мы будем учиться седлать лошадей. Ты ведь вернёшься в субботу?

— Да, мэм! — радостно кивнула Кейтлин.

А потом повернулась к Майклу:

— А ты тоже придёшь на мой урок?

Майкл слегка замялся.

— Я… ну… может быть, загляну.

Я заметила, как Мэнди посмотрела на него чуть внимательнее. Не откровенно. Просто женским взглядом, который слишком быстро считывает широкие плечи, тёмные глаза и редкую улыбку мужчины, явно не подозревающего, что сейчас делает.

Мне это совсем не понравилось.

— В любом случае, — сказала я чуть резче, чем собиралась, и скрестила руки на груди, — я точно буду там.

Мэнди повернула ко мне голову. В её взгляде мелькнуло удивление.

Отлично. Очень взросло, Кэндис. Просто блестяще. Ещё немного — и ты начнёшь метить территорию табличками.

— Пойдёмте, я провожу вас, — добавила я уже спокойнее.

Я развернулась и повела Мэнди к выходу, чувствуя её вопросительный взгляд у себя на затылке.

А позади раздался тихий смешок. Я могла поклясться, что это был Майкл. И хуже всего — он, кажется, прекрасно понял, что у меня на уме.

Глава 8

Lady A — Need You Now

Кэндис

На следующее утро я проснулась на рассвете. Сначала просто лежала в полумраке, прислушиваясь к дому: старые стены ещё хранили ночную прохладу, где-то внизу тихо щёлкнул холодильник, за окном уже начинали просыпаться птицы. Потом я повернула голову к окну — и увидела Майкла.

Он уже был на ногах.

В сероватом утреннем свете его фигура двигалась между стойлами спокойно и размеренно: корм, вода, ведро, тачка. Всё без лишних движений, без остановок, будто он работал не первый час и просто не знал, что ещё делать с собой, кроме как быть полезным.

Я натянула джинсы, застегнула фланелевую рубашку и быстро собрала волосы в небрежный хвост.

Когда я вышла из дома, солнце только поднималось над пастбищами. Свет бил в глаза, и мне пришлось прикрыть их ладонью, пока я шла к конюшне.

— Ты рано встал, — окликнула я его у входа. — Голоден?

Майкл обернулся на каблуках своих грязных сапог.

— Голоден, — ответил он с короткой усмешкой.

Но выглядел он не просто голодным.

Уставшим. Выжатым. Слишком бледным под загаром, с тенями под глазами, которые уже нельзя было списать на плохую ночь в новом месте.

— Как долго ты не спишь? — спросила я, подходя ближе.

Он поддел вилами навоз и сбросил его в стоящую рядом тачку. По заполненному дну было ясно: работал Майкл давно. Возможно, с того самого часа, когда ночь стала для него невыносимой.

Он лишь пожал плечами.

— Тебе лучше не знать.

Я прислонилась к воротам стойла и некоторое время молча наблюдала за ним. Его движения оставались чёткими, выверенными, почти безупречными. Но в этом было что-то неправильное. Слишком много контроля. Слишком мало живого человека.

— Ты в порядке? — тихо спросила я.

Майкл не ответил. Просто прошёл мимо меня с вилами, будто не услышал. Или услышал слишком хорошо.

— Майкл, — сказала я твёрже. — Остановись на секунду.

Он остановился, но не обернулся. Спина у него напряглась.

— Я в порядке, — бросил он. — Не беспокойся об этом.

— Хорошо, — осторожно сказала я. — Но если что-то не так, я могу помочь.

Он резко повернулся ко мне.

В его лице больше не было той мягкости, которую я видела вчера рядом с Кейтлин. Только усталость, раздражение и что-то тёмное, сорвавшееся наружу быстрее, чем он успел удержать.

— Оставь меня в покое, Кэндис! — рявкнул он. — Мне не нужна твоя помощь!

Тишина после его слов стала глухой и тяжёлой.

На секунду я просто смотрела на него, пытаясь понять, что именно сейчас произошло: он правда разозлился на меня — или на боль, ночь, собственное бессилие и всё то, что я случайно задела обычным вопросом.

— Хорошо, — сказала я наконец и скрестила руки на груди. — Только не откусывай мне голову. Она мне ещё нужна.

Шутка прозвучала слабее, чем хотелось. Беспокойство всё равно, наверное, было написано у меня на лице слишком ясно.

— Просто приходи на завтрак, когда сможешь, ладно?

Я осторожно коснулась его неповреждённой руки — коротко, почти невесомо, надеясь, что это поможет ему хоть немного вернуться в себя.

Майкл не отдёрнулся. Но и не расслабился.

— Угу, — пробормотал он, не поднимая на меня глаз.

— Хорошо.

Я кивнула, развернулась и оставила его одного, хотя всё внутри упрямо требовало остаться и добиться нормального ответа.

На улице было свежо после ночного дождя. Я обошла большую лужу у крыльца, чувствуя, как влажная земля слегка пружинит под подошвами. Небо уже очистилось, солнце поднималось над пастбищами, и день обещал быть таким ясным и тёплым, будто мир не знал ни долгов, ни бессонных ночей, ни мужчин, которые рычат на тебя в конюшне, потому что не умеют попросить о помощи.

Увы, именно таким он и стал.

Хорошим. Почти неприлично хорошим.

Я бы с куда большим удовольствием осталась в доме, забралась с ногами на диван и спряталась за книгой, делая вид, что ранчо, банк и Майкл Чандлер могут подождать хотя бы одно утро.

Вместо этого я готовила завтрак. И, пока тесто для блинов шипело на сковороде, мои мысли снова и снова возвращались к Майклу. Что-то его беспокоило.

Это было очевидно. Не просто усталость, не просто плохое настроение, не просто мужская привычка превращать любой разговор о чувствах в повод заняться навозом с удвоенным рвением.

Что-то глубже.

Я надеялась, что это не связано со мной.

Хотя, может быть, считать себя причиной чужой боли было слишком самонадеянно. Майкл прошёл через войну, госпиталь, потерю друзей и вещи, о которых говорил так коротко, будто каждое слово могло снова открыть рану. А я стояла посреди кухни и думала, не испугала ли его вчера своей заботой, своим прикосновением, своим слишком внимательным взглядом.

Очень зрелый подход, Кэндис. Почти профессиональный.

Я выложила блины на тарелку и вдруг поймала себя на другой мысли: я ведь почти ничего о нём не знала. Настоящего его. Не мальчишку с чердака. Не мужчину с шрамом на щеке. Не боевого медика, который сказал «двое моих друзей погибли» так, будто сам всё ещё лежал где-то рядом с ними.

А человека.

Что он любит. Что ненавидит. От чего смеётся. Какая песня заставляет его прибавить громкость. Почему он хранит старую гитару. Чего боится, кроме очевидного.

И он обо мне тоже почти ничего не знал. Даже несмотря на то, что я начинала привыкать к его присутствию в доме, к его пикапу у амбара, к лишней кружке в раковине и к тяжёлым шагам по утрам, мы всё ещё оставались почти незнакомцами.

Я не стала думать об этом слишком долго. Это был прямой путь к безумию.

Вместо этого я сосредоточилась на второй порции блинов, на кофе и на очень взрослой попытке не смотреть каждые две минуты в окно.

Но через полчаса Майкл так и не появился.

Я вздохнула, положила несколько блинов на тарелку, добавила масло, сироп в маленькой баночке и пошла обратно к конюшне.

Он был там же. Работал так, будто пытался победить весь амбар в одиночку.

— Слушай, — сказала я, останавливаясь рядом. — Я не знаю, что происходит. Может, я что-то сделала не так. Может, у тебя мужская версия ПМС. Может, ты просто решил стать самым мрачным человеком в радиусе двадцати миль.

Майкл поднял на меня взгляд.

Я всунула ему в руки тарелку.

— Но, Майкл, я не хочу, чтобы ты умер от голода. Веришь ты в это или нет.

Он посмотрел на блины, потом на меня.

Я не стала ждать ответа. Развернулась и пошла обратно к дому, потому что, если бы осталась хоть на секунду дольше, он наверняка сказал бы что-нибудь — резкое, усталое или слишком честное.

А я не была уверена, что хочу это услышать.

Майкл

Я стоял посреди конюшни с тарелкой блинов в руках и чувствовал себя полным идиотом. Не из-за блинов. Из-за того, что не знал, что с ними делать. Точнее, с тем, что за ними стояло.

Кэндис принесла мне завтрак. Не потому, что была обязана. Не потому, что я попросил. Не потому, что ждал от неё заботы или заслужил её своим утренним рычанием, после которого любой нормальный человек решил бы оставить меня в покое до конца дня.

Она просто принесла. И ушла, прежде чем я успел испортить ещё и это.

Я посмотрел на тарелку: аккуратная стопка блинов, масло, маленькая баночка сиропа. Простая еда. Домашняя. Тёплая.

Чёрт.

Я давно отвык от того, что кто-то делает для меня что-то просто так. Без приказа. Без долга. Без расчёта. За годы службы я научился справляться сам, рассчитывать на себя, просыпаться от малейшего звука, зашивать чужие раны, терпеть собственные и не ждать, что рядом окажется человек, который принесёт тебе завтрак только потому, что заметил: ты не пришёл.

Это было странно.

Непривычно.

Почти пугающе.

Мне не нравилось это чувство.

Оно было слишком личным. Слишком тёплым. Слишком опасным для человека, который и так едва держался изнутри. И хуже всего — это уже не имело ничего общего только с физическим влечением.

Да, я хотел её.

Эта правда раздражала, злила, выбивала почву из-под ног и заставляла мысленно слышать голос Стива Гиббза, который наверняка сказал бы мне держаться подальше от его дочери.

Но то, что происходило сейчас, было хуже.

Кэндис не просто притягивала меня. Она тянула за собой туда, где снова нужно было чувствовать. Отвечать. Оставаться. Быть не раненым телом, не бывшим медиком, не человеком, который выжил вместо других, а кем-то, кому могут приготовить блины и ждать его за завтраком.

Когда годами держишь людей на расстоянии, начинаешь верить, что стены внутри тебя нерушимы. Что ты выстроил их достаточно высокими, достаточно толстыми, достаточно уродливыми, чтобы никому не захотелось карабкаться.

Но правда в том, что иногда на разрушение стен уходят годы. А иногда достаточно одной девушки с упрямым взглядом, тарелкой блинов и привычкой заботиться о тех, кто меньше всего умеет это принимать.

Я боялся, что Кэндис всё-таки найдёт способ пробраться внутрь.

Не в комнату. Не на чердак. Гораздо хуже.

Под кожу.

Туда, где за бронёй, молчанием и плохим характером всё ещё оставалось что-то живое. Что-то, что я слишком долго прятал, потому что каждый раз, когда люди подходили достаточно близко, это заканчивалось одинаково: болью, потерей или пустотой, которую потом приходилось зашивать самому.

Кроме того, я был слишком стар для неё. Слишком поломан. Слишком далёк от того человека, рядом с которым Кэндис могла бы стать счастливой.

Она заслуживала кого-то легче. Нормальнее. Кого-то, кто спит по ночам, не вздрагивает от скрипа досок и не рычит на женщину, которая просто принесла ему завтрак. Рано или поздно она это поймёт. Увидит всё без смягчающего света прошлого, без детских воспоминаний, без жетонов, которые когда-то сделали меня в её глазах кем-то лучше, чем я был на самом деле. И я не хотел быть тем, кто причинит ей боль.

Я мотнул головой, отгоняя ненужные мысли, и поднялся на чердак. Сел на неубранную кровать, поставил тарелку с блинами на колени, взял вилку и отломил кусочек. На удивление, они были чертовски хороши.

Желудок, предатель, тоже явно был со мной согласен.

— Чёрт побери, — пробормотал я, прожёвывая.

Даже еда теперь напоминала мне о ней.

Весь день я гнал её образ прочь, загоняя себя работой. Под палящим солнцем, с ноющей болью в мышцах, с потом, стекающим по спине, с каждым новым движением, которое отнимало силы, но не оставляло места мыслям. Я чинил, таскал, чистил, проверял, доводил до порядка всё, до чего мог дотянуться, будто ранчо было не хозяйством, а способом не развалиться окончательно.

Кэндис не пыталась меня остановить. Более того, я вообще не видел её почти весь день. И почему-то легче от этого не стало.

Когда пришло время обеда, я понял: рано или поздно всё равно придётся столкнуться с ней лицом к лицу. Я даже подумал поехать в город и поесть где-нибудь подальше от ранчо. От её кухни. От её взгляда. От той странной, тёплой опасности, которую она приносила с собой вместе с кофе, блинами и упрямым желанием убедиться, что я ещё жив.

Но в конце концов остался. Хватит прятаться.

Демонов всё равно не избежать. А чем дольше делаешь вид, что они не стоят у тебя за спиной, тем громче они дышат в темноте.

Солнце уже садилось, когда я наконец вошёл в дом. Кэндис была на кухне и так увлечённо чем-то занималась, что не сразу заметила меня. Мокрые волосы она небрежно собрала в пучок, несколько прядей выбились и прилипли к шее. Тонкая футболка чуть задралась, открывая узкую полоску кожи на животе, а пижамные штаны с зелёными черепашками, разбросанными по мягкой голубой ткани, выглядели настолько домашними, что я на секунду растерялся.

Она была босая. Уставшая. Настоящая.

И это снова оказалось опаснее, чем должно было быть.

Я задержал взгляд дольше, чем имел право, а потом, вспомнив о собственном присутствии, закрыл дверь чуть громче, чем собирался.

Кэндис вздрогнула и резко обернулась. Глаза у неё расширились от неожиданности.

— Привет, — пробормотала она.

Смотрела осторожно. Так, будто после утреннего разговора ходила рядом со мной по тонкому льду и теперь не знала, где он треснет в следующий раз.

От этого стало паршиво.

— Привет, — ответил я, стараясь звучать спокойно.

Она нервно провела рукой по волосам, убирая прядь с лица.

— Я не была уверена, придёшь ты ужинать или нет, — призналась она. — Я собиралась позже принести тебе тарелку.

Конечно, собиралась.

Даже после того, как я наорал на неё утром, она всё равно собиралась оставить мне еду.

Я молча кивнул и оглядел кухню, словно там мог найти правильные слова. Мягкий свет ламп ложился на стол, в воздухе пахло чем-то тёплым, маслом, специями и домом. Всё это должно было успокаивать.

Меня же только сильнее стянуло изнутри.

— Послушай, Кэндис, — наконец сказал я, делая шаг ближе и снимая шляпу. — Мне нужно перед тобой извиниться.

Она чуть нахмурилась, но не отступила.

— За то, как я… вёл себя сегодня, — выдохнул я и провёл пальцами по волосам. — Утром. В конюшне.

Кэндис посмотрела на меня с лёгким удивлением, а потом улыбнулась — мягко, осторожно, без победы и без упрёка.

— Всё в порядке. У всех бывают плохие дни.

Я усмехнулся и опустил взгляд.

— А как насчёт десяти лет?

Лукавая усмешка мелькнула у меня на лице, и, к счастью, Кэндис рассмеялась. Напряжение немного ослабло. Как шум в соседней комнате, который всё ещё слышишь, даже если делаешь вид, что не обращаешь внимания.

Я стоял на её кухне, в мягком вечернем свете, среди запаха ужина, кофе и чего-то домашнего, и пытался вспомнить, когда в последний раз был по-настоящему счастлив.

Не спокоен на пару минут. Не отвлечён. Не достаточно уставший, чтобы не думать. А именно счастлив.

И не смог.

Даже в детстве мне редко казалось, что я кому-то принадлежу. Никто не ждал меня к ужину. Никто не спрашивал, как прошёл мой день, не оставлял тарелку на плите, не замечал, что я не спал, и не приносил мне блины, когда я вёл себя как последний придурок. Когда слишком долго живёшь пустым местом в чужих жизнях, начинаешь верить, что именно там тебе и место.

А потом появляется человек вроде Кэндис. Смотрит на тебя не как на проблему. Не как на сломанную вещь. Не как на мужчину, которого можно пожалеть, спасти или исправить.

Просто смотрит. И от этого становится страшнее.

Кэндис подняла на меня глаза. В них не было жалости — только понимание, тёплое и упрямое, от которого хотелось отвернуться, потому что я не знал, что с ним делать.

Я знал, что ей самой пришлось нелегко. За два года она потеряла обоих родителей, осталась одна в доме, где каждая вещь наверняка продолжала говорить их голосами, и взвалила на себя ранчо, которое могло раздавить даже человека вдвое старше её.

Она тоже несла груз. Просто её раны не были обмотаны бинтами.

— Ты можешь говорить со мной, знаешь, — сказала она тихо. — О чём угодно.

Она чуть пожала плечами, будто пыталась сделать эти слова легче, чем они были на самом деле.

— Я здесь.

Я слабо усмехнулся.

— Да, — выдохнул я. — Знаю.

Но в этом и была проблема. Я знал.

— Просто не понимаю, почему.

Кэндис нахмурилась.

— Почему что?

Я посмотрел на неё и почувствовал, как внутри снова поднимается старая, знакомая защита: оттолкни первым, пока не подошли ближе; назови себя ничем, пока кто-то другой не сделал это за тебя.

— Почему ты вообще должна обо мне заботиться, — сказал я глухо. — Я не особенный.

Кэндис покачала головой — медленно, почти с болью, будто сама мысль показалась ей неправильной.

— Это неправда, — тихо сказала она. — Ты важен для меня, Майкл.

Я собирался отмахнуться. Сказать что-нибудь сухое, привычное, безопасное. Что ей не стоит придавать этому значение. Что я просто работал у её отца. Что дети часто привязываются к людям, которые потом исчезают из их жизни.

Но следующие слова остановили меня.

— Я носила твои жетоны на шее два года, — призналась Кэндис.

Я замер.

Она сглотнула, но взгляда не отвела.

— Они до сих пор у меня. Лежат в шкатулке.

В кухне стало слишком тихо.

Я не знал, что тяжелее: то, что она сохранила их, или то, что я за все эти годы почти убедил себя, будто никто на этом ранчо обо мне не вспоминал.

— Первые два года я представляла, как ты вернёшься, — продолжила она. — Как папа снова возьмёт тебя на работу. Как всё станет… ну, не знаю. Как раньше, наверное.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла неуверенной.

— А потом я надеялась, пусть и по-детски, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь уже не маленькую девочку с выбитыми зубами, ободранными коленками и глупыми вопросами.

Щёки Кэндис вспыхнули, но она всё равно не остановилась. Слова будто прорвались наружу после долгих лет молчания, и теперь она уже не могла запихнуть их обратно.

— Я всегда мечтала однажды выйти за тебя замуж.

Она тут же нервно рассмеялась и закрыла лицо руками.

— Господи. Забудь, что я это сказала. Серьёзно. Просто сотри из памяти.

Я молчал. Не потому, что мне нечего было сказать. Потому что первым, что пришло в голову, было не слово.

Я хотел её поцеловать. Так сильно, что на секунду стало трудно дышать.

Но тело будто застыло, а вместе с ним — весь здравый смысл, вся вина, вся память о её отце, о том, какой маленькой она была, когда я уехал, и каким человеком я вернулся.

Я не имел права. И всё же стоял там, на её кухне, и думал только о том, как бы звучал её вдох, если бы я сделал шаг ближе.

В конце концов я заставил себя произнести:

— Я никогда не видел в тебе застенчивую маленькую девочку с выбитыми зубами и ободранными коленками.

Кэндис медленно опустила руки.

— Нет?

— Нет.

Я усмехнулся, хотя внутри всё было натянуто до предела.

— Я видел упрямую девчонку, которая подслушивала в конюшне, роняла вилы, бегала от меня так, будто я собирался её съесть, и держала коробку с гвоздями с таким видом, словно от этого зависела судьба всего ранчо.

Её губы дрогнули.

— Звучит ненамного лучше.

— По-моему, лучше.

Я посмотрел на неё — уже слишком долго, слишком открыто, слишком опасно.