Дай мне силы обуздать этот мир

Пролог. Неизвестность.

Ещё один тяжёлый рабочий день остался позади, но усталость эта была скорее приятной. Алан бросил короткий взгляд на горн, где в тлеющих угольках медленно остывала поковка будущего ножа. Кузнец залпом осушил кружку с уже ставшей тёплой водой, повесил кожаный фартук на крючок у выхода из мастерской и покинул кузницу.

Глубокая ночь встретила Алана иссиня-черным небом, усеянным россыпью звёзд, ветром, встрепавшим короткие черные волосы, и в глубине души парень в очередной раз порадовался тому, что обосновался в стороне от крупного города, огни которого не позволяли жителям сполна насладиться красотой звёздного неба и свежим, бодрящим воздухом, вобравшим в себя тонкие нотки осевшей росы, ароматы соцветий трав и той неповторимой летней влажности, которой почти не бывает в застроенных бетонными муравейниками городах.

Алан сделал глубокий вдох, с чувством удовлетворения кивнул своим мыслям и умылся водой из массивной стальной бочки, что собирала в себе чистую дождевую воду.

Покончив с рутиной, молодой мастер навёл в кузнице порядок, переоделся, бросил рабочую одежду в рюкзак и закрыл помещение, направившись по узкой тропинке, ведущей между вспаханными огородами в сторону дома. Фонари на улицах уже горели, провожая своим неярким светом одиноких ночных гуляк и редкие парочки, окна в некоторых домах, давным давно построенных предками нынешних жителей из крупных отесанных камней, еще горели, а трубы на местами покрытых мхом черепичных крышах уютно попыхивали дымом.

Вскоре тропинка вывела Алана на сельскую дорогу, выложенную камнем и обросшую по обеим сторонам низкими кустарниками. Так, неторопливым шагом, он вскоре и добрался до своего дома.

Жилище кузнеца и его родителей представляло собой классический каменный дом вроде тех, какие можно было встретить во многих английских деревнях: двухэтажная каменная конструкция могла показаться ветхой из-за потёртой ветром облицовки и мшистой зелени, покрывающей стены в некоторых местах, но такие дома славились своей стойкостью и сохранением тепла при достаточном уходе хозяев. Отец Алана, 67-летний фермер Олли Баффет, с детства воспитывался в железной дисциплине и труде, а потом передал это воспитание самому Алану. Олли слыл у односельчан крепким хозяйственником, участок его всегда был в порядке: газон пострижен, цветы ухожены, гараж и хозяйственные постройки поддерживались в чистоте. То же самое касалось и дома. Если внешний вид его мог натолкнуть приезжего туриста на мысли о ветхости жилья, то зайдя внутрь, путник мгновенно поменял бы свое мнение. Красивый и надежный ламинат под темное дерево, белоснежные обои с нейтральными рисунками, натяжной потолок, аккуратная самодельная мебель, созданная самим Олли, который работал столяром больше двадцати лет – всё это создавало непередаваемую атмосферу жилья крепкой и рукастой семьи.

Мать Алана, Элизабет, будучи чуть более «современной» в плане профессии, долгое время трудилась старшим финансистом в крупной строительной компании, а два года назад, когда ей исполнилось 65 лет, оставила трудовую деятельность и занялась хозяйством вместе с мужем.

Когда Алану исполнилось 15 лет, он заинтересовался кузнечным делом, и отец, поощрив это стремление, соорудил на участке небольшую кузницу, а через три года, заметив ощутимый прогресс в деятельности сына, вложился в покупку отдельного участка и строительство полноценной кузницы. К тому времени Алан уже стал известным мастеровым в своей и окружающих деревнях, изготавливал сельскохозяйственные инструменты, ножи для охотников и даже заезжих туристов. За два года кузница стала не просто рабочим местом, но и своеобразной достопримечательностью, где можно было купить красивых кованных сувениров.

Одной работой, конечно же, жизнь Алана не ограничивалась: столь же страстно, как и кузнечное ремесло, молодой мастер любил музыку и творчество. Гитара и блокнот были его постоянными спутниками. Правда, если в музыке он ограничивался уровнем любителя, разучивая песни известных музыкантов рок-направления, то в писательство погружался с головой. В детстве, с мягкой подачи дорогой тётушки, которая заменила ему бабушку, он влюбился в книги и прочитал всю сельскую библиотеку, отдавая предпочтение вымышленным фентези-мирам, а со временем начал писать сам. Он старательно продумывал законы собственных миров, выстраивал логику повествования так, чтобы любое событие, происходящее в мире, можно было объяснить тем или иным законом мироздания. В печать его книги так и не пошли, а вот в интернете Алану удалось заслужить немалое признание в кругах ему подобных творцов. И вот так, вокруг кузницы, музыки и прозы, крутилась большая часть жизни молодого англичанина. Что до социального круга общения в реальной жизни – тут Алан ограничивался общением с посетителями кузницы да небольшой группой друзей детства, заводить же новые знакомства ему было тяжело.

– Мама, папа, я дома. – Бросив дежурную фразу приветствия, Алан сбросил рюкзак на полку, снял верхнюю одежду и забросил «рабочку» в стиральную машину. Отец, следуя давней привычке, сидел в гостиной, раскуривая трубку за очередной передачей с «дачными лайфхаками», а Элизабет ворковала на кухне за готовкой. Аромат жаркого из говядины и пирога с фаршем мягко ударил в нос, и Алан зажмурился, предвкушая вкусный ужин.

– У тебя под носом черно, мастер, – хмыкнул Олли, сдержанно улыбнувшись в пышные усы. Алан быстро умылся, вернулся в гостиную и занял кресло напротив отца, вжимаясь в мягкую спинку.

– Хорошо поработал сегодня. Надо будет на выходных съездить за углем, всего полмешка осталось. Ты свободен в субботу?

– Давно бы уже сам права получил, – наигранно ворчливо буркнул Олли, сделав глоток из чашки с чаем, стоящей перед ним. – Ладно, съезжу. А чего так долго?

– Тебе же всё равно по пути, если собираешься в строительный, – парировал Алан, пожав плечами. – Да и не люблю я машины, мне велосипед ближе. А долго, потому что моему другу нужно было помочь, подварить раму на велике. Сварочник я оставил в кузнице, скажи, если понадобится, принесу обратно.

Наконец, Элизабет закончила с поздним ужином, и семья принялась за еду под будничные разговоры да регулярные замечания матери в адрес Алана о режиме дня и позднем возвращении домой.

После ужина Алан поднялся в свою комнату, обвёл взглядом «небольшой» творческий беспорядок на столе, разгрёб все ненужное. Взглянув на часы, показывающие полвторого, он решил на полчаса погрузиться в составление сценария для очередного рассказа, но несколько увлекся и закончил, когда на улице уже начало светлеть. Алан отложил ручку, потёр покрасневшие глаза, выпил стакан воды и, раздевшись, отправился на заслуженный отдых, благо, наступившая пятница обещала быть относительно свободной. С этими мыслями парень погрузился в глубокий оздоровительный сон.

То ли в силу развитой творческой натуры, то ли по каким-то иным чисто биологическим причинам, но сны снились Алану практически каждую ночь. В них он, можно сказать, жил добрую половину жизни. Некоторые из особенно фантастических снов удавалось записать до того, как они выветрятся из памяти во время утренней рутины, и они становились основой для очередного рассказа.

В этот раз, открыв глаза, Алан узрел небо. Нет, не так – Небо. Глубокое черное полотно, которое рассекали ярко-белые точки, находящиеся в постоянном движении. Подобно микроскопическим субатомным частицам, они оставляли яркие следы, формирующие фантастические узоры – круги, завитки, линии. На первый взгляд они создавали хаос, но при достаточно пристальном разглядывании в этих переплетениях узоров можно было найти некую неподвластную человеческому разуму систему, рассчитать которую смог бы, наверное, настоящий гений.

Алан не двигался. Он прислушался к ощущениям в собственном теле и почувствовал, что лежит на чём-то мягком, похожем на свежую траву. Кожу приятно щекотало, а по телу пробегала легкая прохлада, принесённая летним ветром. Алан ещё какое-то время всматривался в небо, и вдруг понял, что узнает его. Именно таким было небо в одном из множества его произведений, написанном еще три года назад. Алан и правда списал его с найденного в сети изображения треков субатомных частиц в камере Вильсона. Увиденное зрелище так потрясло сознание творца, что он взял его за основу ночной небесной глади, создав систему, в которой в ночное время магнитное поле плоского мира бомбардируют отрицательно заряженные частицы из глубокой пустоты внешнего пространства, создавая эти невероятные рисунки, а в дневное время их сменяют позитроны, в результате взаимодействия коих с магнитным полем образуются световые лучи, освещающие мир вместо нашего солнца.

За этими воспоминаниями Алан вдруг осознал, что он сейчас видит то, что некогда придумал, а значит, это его собственный сон, который создал его мозг, вытянув из глубин сознания эту информацию. В голову сразу же пришли воспоминания про осознанные сновидения, в которых человек понимает, что это не реально, и может творить очень многое, вплоть до полетов и изменения самого мира при должной концентрации. Алан поднял руки над собой, осмотрел их: всё те же привычные ладони с твёрдыми от тяжёлой работы мозолями и несколькими подзажившими порезами на пальцах. Он сжал их в кулаки, затем разжал и представил, как энергия льётся по телу, собираясь на кончиках пальцах, чтобы сформировать пламя. Но ничего не произошло. Таким же образом он попробовал взлететь, изменить светящиеся росчерки в небе и материализовать в руках золотой череп льва. Однако все попытки не увенчались успехом.

«Странный сон», – мелькнуло в голове. Алан с силой ущипнул себя за кожу на руке, и организм отозвался явственной болью, которая сошла на нет через десять секунд. Но на ее месте появилась какая-то пугающая внутренняя дрожь. Не та, что появляется, когда выходишь в зимнее утро на улицу в одном термобелье, а скорее похожая на ту дрожь, что испытываешь, когда в фильме ужасов натыкаешься на особенно пугающий эпизод в высшей точке саспенса.

«Разве во сне можно чувствовать боль?», – испуганно озадачил Алана собственный разум. Парень уперся руками в землю, ощущая ладонями каждую травинку, и поднялся. Взгляду его предстало бескрайнее поле, усеянное не только травой, но и цветами. Однако цветы эти, как и небо, разительно отличались от тех, которые Алан видел каждый день по пути в кузницу и обратно. Красные, зелёные, синие, белые, фиолетовые, а главное – исключительно симметричные, они напоминали бесконечные фракталы и излучали из своего нутра тускловатое, с яркими переливами, свечение, создавая иллюзию постоянного движения и вращения бутонов. Эти цветы казались невозможными в реальности, глюком сознания, иллюзией, высококачественной графикой из современной видеоигры, но никак не реальными цветами. Алан, затаив дыхание, протянул руку к ближайшему из цветов и осторожно прикоснулся к нему пальцами. Лепестки тут же податливо подались вниз, как будто обнимая каждый палец, а в местах соприкосновения излучаемый ими свет начал часто пульсировать и меняться, переливаясь разными цветами радуги. В памяти Алана всплыл факт того, что подобные цветы он описывал в том же самом рассказе, где было и небо с росчерками подобия электронов.

Еще одним вопросом без ответа стало то, что парень был одет в некое подобие простой тканевой одежды: мягкую наощупь рубаху песочного цвета с открытым воротником и тонкой шнуровкой в районе шеи, длинными рукавами и узким поясом из той же ткани, плотные штаны, отдалённо напоминающие тонкую выделанную кожу крупного рогатого скота, и высокие коричневые сапоги из потертой кожи без каких-либо изысков. Нижнего белья под портками не оказалось, что не добавило настроения, но не было и критично.

Как многие писатели, Алан, конечно же, мечтал о том, чтобы однажды попасть в собственный мир, но не мог и допустить мысли, что это возможно. Быть может, это просто сверхреалистичный сон, который всё-таки можно объяснить? Если так, то рано или поздно он закончится, и парень сможет дать логическое объяснение происходящему.

Изучив взглядом горизонт, Алан увидел вдалеке небольшой холм, на котором, излучая мягкое розовое свечение, росло низкое дерево с раскидистой кроной, которое он в своем рассказе называл «розалист», потому что вместо листьев на нём росли цветки, похожие на бутоны роз.

Наконец, собравшись с мыслями, Алан встал на негнущихся ногах и медленно побрёл к древу, рассекая море травы и цветов. Он попытался вспомнить максимально подробное содержание рассказа. Сюжет его закручивался вокруг девушки со странными магическими способностями, которые даже по меркам этого волшебного мира были несколько пугающими. По ходу сценария эта девушка решает сложный внутренний, с принятием себя, и внешний, с принятием обществом, конфликты, а затем находит себя в ремесле придворного мага одного из трех королевств основного континента. Событий в рассказе было описано немало, но временной промежуток Алан охватил довольно короткий, да и в историю мира, как профессор Толкин, не ударялся, так как цели сделать цикл рассказов или написать книгу у него не было. Какой-то особо ценной информации вычленить из памяти так и не удалось, но это было неудивительно: в рамках локальной истории одного персонажа глобальные конфликты и события Алан не охватывал. Если он каким-то невообразимым чудом действительно попал в свой собственный мир, то итог у этого анализа был неутешительным: демиург понятия не имел, как работает этот мир, не считая легенды его создания, разработки концепции магии и географическо-политической карты в общих чертах. И ладно бы Алан попал в тело главной героини: тогда история развития сюжета была бы ему знакома. Но как поступать ему, иномирной единице, оказавшейся в не совсем до конца прописанном мире?

«Лучше бы попал в «Драконью гвардию», там хотя бы мир расписан до мелочей», – раздражённо подумал Алан, все быстрее шагая к единственному ориентиру в округе. «А если это всё-таки сон, то почему я не могу сотворить магию или что-то изменить? Хотя столь насыщенные и чёткие сны мне ещё не виделись».

Проходя мимо крупного ярко-красного цветка, Алан неловко сорвал его. Раскрывшийся бутон тут же начал часто пульсировать бегущими волнами, которые становились все более тусклыми, пока, наконец, не погасли, и цветок не стал темно-алым и каким-то бледно-неживым. Алан осмотрел место срыва, мазнул по нему пальцем, на котором осталась едва заметная густая капля мутной жидкости. Пахла она незнакомыми парню терпкими пряностями, отдаленно напоминающими кардамон и бадьян в одном флаконе. Алан отбросил погибший цветок и продолжил путь к дереву.

Вблизи розалист внушал трепет своим величием. Коренастое древо, казалось, стояло здесь многие века, будто могучий маяк на каменном утёсе. От массивного ствола, покрытого светло-коричневой корой из крупных жёстких пластинок, расходились по ровной спирали сужающиеся к концам ветви, которые оканчивались едва различимыми снизу завитками, похожими на ракушки улиток из родного мира. От этих ветвей тут и там отходили крупные почки, распускавшиеся в виде светящихся бутонов. Алан опустил взгляд на землю и только тогда обратил внимание на тонкие веточки, тут и там прорывающиеся из земли – совсем еще юные деревца, которые однажды возмужают и породят целый лес. Розалист созревал и начинал цвести только через 500 лет после посадки, а потому чаще всего его можно было встретить разве что в королевских садах, где древо было символом незыблемости древних родов правителей континента в целом и королевства Рэйвеллон в частности, которое располагалось в средних широтах материка. Отсюда пошло второе название розалиста – «королевское древо».

«Отлично, теперь я хотя бы примерно понимаю, где нахожусь», – про себя усмехнулся парень. С холма ему открылся вид на окрестности. Определить стороны света с учетом того, что луны на небе, как и в этом мире в целом, не существовало, было сложно, а потому Алану только и осталось, что пойти в случайную сторону, надеясь, что по пути он наткнется на хотя бы одно поселение или более-менее понятный ориентир. Крутанувшись вокруг себя три раза, Алан бросил взгляд на открывшееся ему поле, уходящее к далёкому чёрному лесу, и побрёл прочь от розалиста, напоследок хлопнув дерево по твёрдой коре.

К рассвету Алан так и не добрался до места обитания людей или представителей других рас, населяющих королевство. Обширные цветочные поля сменились на холмы, покрытые низкой редкой травой, небесные рисунки становились все бледнее, пока не перестали виднеться окончательно, сменившись мерцающими лучиками света, тут и там пронзающими небесную гладь, местами закрываемую редкими скоплениями газовых облаков, медленно плывущих по небосводу. Цветы, излучавшие ночью слабое сияние, похожее на флюоресцентный эффект, медленно угасали, и теперь этот свет можно было увидеть, лишь закрыв бутоны ладонями со всех сторон и глядя меж пальцев.

Воспринимать и оценивать расстояние в этом мире было достаточно сложно: привыкший к прежнему миру, круглому в сути своей, глаз терялся, не имея возможности грамотно оценить дальние расстояния на абсолютно плоской, без искривления, поверхности материка, и это несколько дезориентировало. Путь до места, где поля сменились редким подлеском с примесью невысоких кустарников, занял, по ощущениям, около четырёх часов. Алан почувствовал, как в ногах неприятно тянет, и присел к тонкому дереву, немного схожему по строению с вязом, но не лишенному повсеместной волшебной симметричности и фрактальности. Бугристые впадины на светло-зеленых круглых листочках формировали рисунок, похожий на очень быстро раскрученную вокруг своей оси звезду с размытыми следами движения.

Алан медленно выдохнул и ощутил сосущее чувство в животе, который неприятно пробурчал, возмущаясь отсутствию внутри него питательных веществ.

За деревом, под которым сидел Алан, оказалась целая россыпь небольших грибов на тонкой ножке. Их покрытые странными многоугольными узорами шляпки фиолетового цвета не внушали к себе доверия, и Алан в очередной раз пожалел, что не уделил внимания таким, на первый взгляд, мелочам. С другой стороны – знал бы, куда падать будешь…

Неподалёку, ярдах в двадцати, обнаружилось несколько непримечательных кустарников с крупными темно-синими ягодами почти идеальной сферической формы, скрытыми в подобие коконов, похожих на нераскрывшиеся бутоны цветов. Съедобны ли они, Алан также не знал, а потому рисковать не стал и, отдохнув еще несколько минут, двинулся дальше, углубляясь в подлесок. Пройдя около мили, он, наконец, наткнулся на мчащий куда-то по склону лесной ручеёк с кристально чистой и холодной водой, и жадно припал к нему. Зубы моментально свело, и Алан поморщился от неприятного чувства, но не переставал пить до тех пор, пока не утолил жажду полностью. Умыв лицо, он вгляделся в собственное отражение и задумчиво хмыкнул. Алан-из-воды отзеркалил это действие.

«Значит, я – это все-таки я. Ну хоть не девчонка». – Невесело усмехнувшись, Алан поднялся на ноги, стряхнул прилипшую к коленям влажную почву и продолжил путь.

Прислушиваясь к звукам, Алан слышал незнакомое ему щебатание, глухие и пугающие поскрипывания откуда-то из крон, доносящиеся с разных сторон шорохи, но как ни пытался вглядеться, источники этих звуков себя не выдавали.

Лес становился все гуще, кроны почти полностью закрывали вид на небо, не пропуская свет, а спустя несколько миль деревья снова стали редеть. Вскоре лес сменился таким же подлеском, где Алан набрёл не то на звериную тропу, не то на протоптанную кем-то двуногим дорожку. Выбора у него не было, а потому ноги сами понесли Алана по тропке.

Петляя по подлеску, к вечеру дорожка вывела парня к окраине леса, который утыкался в крутой обрыв, нисходящий к берегу спокойной реки шириной не меньше полутора сотен ярдов. Здесь тропа изгибалась и шла вдоль берега вниз по холму, снова поднималась вверх и скрывалась на линии горизонта, где зоркий глаз мог подметить редкие верхушки тонких деревьев, похожие на торчащие из далёких холмов колья.

Когда Алан, тяжело дыша, преодолел очередной долгий подъем и мешком свалился на траву, небо вновь заполонили неописуемой красоты узоры, но восхищаться ими парень уже не мог: в желудке не просто тянуло, а ощутимо покалывало. Скончаться от голода решительно не хотелось, особенно после осознания факта, что прошли почти сутки, а «сон» так и продолжал оставаться суровой реальностью. Алан тяжело поднял голову, чтобы одним глазом посмотреть на бесконечную тропинку – и едва не поперхнулся воздухом: не более чем в полумиле над изгибающимся водным потоком мирно покачивался подвесной мост, конструкция, несомненно, ручной работы.

«Строить мост вдалеке от цивилизации явно нет смысла», – обнадежил себя Алан и, кое-как подобрав себя с земли, побрёл, слегка пошатываясь, по склону, стараясь удержаться от падения. По пути к мосту он еще раз попил на берегу реки, вымочив сапоги в воде, которая, к счастью, оказалась достаточно тёплой, справил нужду у одинокого кустика с соцветиями в форме четырехлистного клевера и поспешил дальше.

Мост на вид казался достаточно надежным: прочные обработанные доски, будто потемневшие от времени, были связаны с толстыми плетёными канатами по обеим сторонам, а от падения предостерегало подобие перил, аналогично собранных из отесанных брёвен и соединенных веревками потоньше. Держась за них, Алан неуверенно шагнул на мост, и тот мягко покачнулся, словно убаюкивая путника. Шириной он был почти в два ярда, поэтому идти, держась за оба веревочных ограждения, было невозможно. Алан старался двигаться ближе к центру, чтобы компенсировать баланс моста, и вскоре добрался до другого берега. Возле толстых брёвен, вкопанных в землю, к которым крепились несущие канаты, завязанные хитрыми узлами, стояла незамысловатая табличка из двух соединенных друг с другом тонких дощечек в форме дорожного указателя. На ней аккуратным почерком были вырезаны незнакомые Алану многоугольные символы, однако после непродолжительного всматривания в надпись смысл написанного, словно по наитию, сам всплыл в сознании: «деревня Клэрмо – 537 шагов».

В реальном мире вопрос того, как Попаданцы в иное измерение находят общий язык с тамошним населением, не раз поднимался в среде писателей, и некоторые обыгрывали его довольно творчески: их герои оказывались незнакомы с местным языком, что создавало множество забавных и не очень казусов. Большинство же этим не заморачивалось, отдавая предпочтение проработке других, более важных вопросов. И Алан относил себя к этой части творцов. Он искренне восхищался профессором Толкином, который разработал для своего мира язык каждой расы, но сам Алан был никакущим лингвистом: даже в школе он так и не сумел нормально освоить немецкий и французский, а по окончании обучения и вовсе забыл все, что успел выучить.

«Окей, понять надписи я могу. А как насчёт писать и разговаривать?»

Вопрос этот крутился в голове, но тянущая боль в животе расставила акценты по местам, и Алан поспешил в сторону, куда указывала табличка.

Поднявшись на еще один небольшой холм, парень остановился. Примерно в полусотне ярдов тропинка, спускаясь вниз, переходила в более широкую грунтовую дорогу, которую с двух сторон облепили низкие домики из деревянных брёвен, покрытые односкатными соломенными крышами, из которых торчали кривенькие каменные трубы, чем-то похожие на таковые в родной деревне. Правда, в отличие от нее, здесь дома жителей не огораживались заборами. Вместо этого саму деревню окружал невысокий, но выглядящий внушительно частокол с крепкими воротами из обтёсанных досок, закрепленных железной фурнитурой – массивными петлями, которые было видно даже с холма. В небольших окошках тут и там виднелись крохотные огоньки мягкого жёлтого цвета, танцующие, будто живые.

– Ну, вот и посмотрим, как тут устроены языковые барьеры, – вздохнул Алан и медленно двинулся в сторону первой встреченной им цивилизации.

Глава 1. Жизнь после…

Деревушка встретила Алана ночной тишиной, время от времени разрываемой едва слышимым стрекотанием насекомых, шёпотом травы и отдалёнными звуками, похожими на мычание коров, но более хриплое и гортанное. Людей на улице не было, и Алан медленно прошелся вдоль дороги, оглядываясь в поисках хотя бы одного путника. Стучаться в дома ему было откровенно страшновато, но живот протестующе урчал и требовал спасения в виде сытного ужина. Правда, ни вещей для обмена, ни денег у Алана с собой не было, и единственное, что мог предложить местным голодный и усталый путник – это свою помощь.

Вдруг до ушей Алана донесся звук, похожий на громкий выдох. Он повторился еще несколько раз, прежде чем умолкнуть, а затем его сменил до боли знакомый тихий треск.

«Это же…»

Алан ускорил шаг, почти бегом бросился на звук, и через несколько мгновений тишину прервал ритмичный металлический лязг. По телу пробежали мурашки, и парень судорожно сглотнул ком, застрявший в горле.

«Кузница!»

Он припустил со всех ног, и вскоре, свернув с дороги, оказался перед открытой мастерской. Крепкое невысокое здание стояло на небольшом возвышении, к нему был пристроен деревянный навес, обмазанный чем-то вроде глины. Под ним расположился круглый каменный горн с тлеющими в центре углями, а сбоку были подвешены массивные кожаные меха с противовесом, который поднимал их после каждого движения. За большой наковальней с поизносившимся от времени лицом стоял мужчина – темноволосый, высокий, создающий впечатление худого, но жилистого человека средних лет. Вздувшиеся от тяжёлой работы вены, пот, поблескивающий в отсветах пламени, мокрые волосы, сбившиеся в неаккуратные клочья, широкий фартук, завязанный за спиной каким-то хитрым узлом – всё говорило о том, что это действительно был сельский кузнец.

Мастер вооружился клещами, ловко подцепил за хвостовик нагретую в горне заготовку в форме топора, положил ее на наковальню, быстро осмотрел с нескольких сторон и несильно ударил молотом пару раз, после чего осмотрел ее еще раз и снова отправил в центр горна. Отложил инструмент, потянул за рукоять мехов, и по округе вновь разлился низкий шипящий звук нагнетаемого воздуха.

«Ладно, это выглядит, как лучший вариант. По крайней мере, сумею работой заплатить за помощь»

Набрав в легкие воздуха, Алан шагнул вперед и негромко окликнул мастера:

– Доброй ночи!

Кузнец обернулся и бросил на чужака изучающий взгляд, щурясь. Алан подошел ближе, чтобы его можно было лучше разглядеть в отсветах танцующих огоньков, и приветственно махнул рукой.

– И ты будь здоров, путник. – Голос у мужчины был приглушённый и низкий. Алан облегчённо выдохнул, поняв, что проблем с языком у него всё-таки нет. Однако теперь стоило подумать, кем назваться и какую историю придумать. Не говорить же, что он попал в свой собственный мир по велению непонятно кого?

В этот момент в груди неприятно кольнуло: а как же родной мир? Родители? Что они подумают, когда не обнаружат сына в собственной постели? Конечно, нельзя полностью исключать вероятность, к примеру, комы, но это тоже такой себе вариант. Можно ли как-то вернуться назад? Все эти вопросы и мысли в моменте настолько вскружили голову, что Алана замутило, а его сердце начало бешено отбивать чечётку.

«Как вовремя!», – успел подумать он, прежде чем схватиться за воздух и неловко упасть, распластавшись на траве.

– Ты чего там, ранен? – прозвучал над ухом обеспокоенный голос. Мужчина присел рядом, опасливо огляделся вокруг и внимательно посмотрел в глаза Алану. От подскочившего давления зрение немного плыло, голова неприятно кружилась.

– Нор… Нормально, голова закружилась с голоду, – ляпнул Алан первое, что пришло в голову.

– Ты из попрошаек что ли будешь? – В голосе кузнеца зазвенела сталь, он нахмурился и пригладил аккуратную большую бороду.

– Нет, – мотнул головой Алан и поморщился. – Кузнец странствующий, заблудился несколько дней назад, не ел ничего.

– Вот оно что, – задумчиво ответил мужчина. – Ну, пойдем, что ли, в дом. В себя придешь. Погоди немного.

Кузнец поднялся, вернулся к горну, разгреб кочергой угли и положил поковку на край, где огоньки уже почти погасли, затем помог Алану встать на ноги, бросив мимолетный взгляд на натруженные руки, и провёл к дому.

Внутри было довольно темно: большая комната встретила Алана тусклым светом нескольких свечей на добротных железных подсвечниках, собирающих стекающий воск, массивным дощатым столом с двумя лавками, каменной печью, отдалённо напомнившей Алану старинные русские печи, да высокой двухместной кроватью. На ней сидела светловолосая женщина в длинном простом платье не то серого, не то коричневого цвета.

– Садись, – приказным тоном велел кузнец. Он подошел к женщине, что-то шепнул ей на ухо, и та, кивнув, отправилась к печи.

«Жена, наверное», – на автомате подумал Алан, присаживаясь с края скамьи. Ноги потряхивало от напряжения, будто мышцы переплелись в твердые стальные канаты, которые пронзали тысячи колючих иголок.

Женщина отодвинула в сторону полукруглую заслонку, закрывающую нутро печи, и длинной железной рогатиной подтащила к себе большой глиняный горшок. Достав с полки глубокую миску, она доверху наполнила её чем-то вроде каши, поставила ее перед Аланом и положила на стол деревянную ложку. Каша пахла незнакомо, но очень уж приятно, и парень, благодарно кивнув, набросился на еду. Однако вскоре, когда тарелка опустела, вместо приятного чувства насыщения живот скрутила острая резь. Такое бывало, когда Алан за работой пропускал несколько приемов пищи, а вечером набивал желудок доверху.

«Спешить явно не стоило», – укорил себя парень, отодвигая посуду.

– Спасибо вам за еду, вы мне без преувеличения жизнь спасли.

– Отработаешь, – уже чуть мягче произнес кузнец, садясь напротив. Женщина собрала посуду и удалилась из комнаты, прикрыв за собой дверь.

– Теперь давай знакомиться. Я Герт, здешний кузнец. Это моя жена Лервис.

Мужчина кивнул в сторону двери. Алан погладил все еще ноющий живот и неловко попытался улыбнуться.

– Алан. Тоже кузнец. Это первая деревня, которая попалась мне за почти неделю. Не густо здесь населено.

Герт задумчиво хмыкнул и двинул бровью. В свете свечей его острые черты лица казались хищными, а серые глаза ничего не выражали.

– И откуда ты путь держишь, Алан-кузнец? Все местные знают, что ближайшее обиталище живых – город на северо-востоке, отсюда в пяти лигах.

Алан попытался вспомнить карту мира, которую сам когда-то рисовал, но наводок было маловато.

– А что за город? – уточнил он.

– Вот ты потешный, – ухмыльнулся Герт. Скрипнула дверь. Вошедшая в дом Лервис поставила перед Аланом кувшин с ярко-синей густой жидкостью и высокий глиняный стакан с хаотичными линиями на стенках. – Хлебни, полегчает с дороги. А город… Так то столица нашего герцогства, Штаркхен. Ты совсем не из этих земель, как я понимаю?

Алан наполнил стакан и сделал глоток. Напиток мягко обволакивал горло, будто мёд, только на вкус был горьковат, словно настой из множества лекарственных трав. По пищеводу разлилось приятное тепло, и Алан почувствовал, как боль в животе медленно стихает, а усталость отпускает.

– Да, совсем не местный. – Придумать правдивую легенду оказалось еще той задачкой: в памяти упорно отказывались всплывать подробности, которые могли бы помочь, и Алану не оставалось ничего другого, кроме как сказать:

– Раньше я жил на самом юге материка, но это все, что я помню. Однажды очнулся где-то посреди континента без памяти о прошлом, так с тех пор и странствую – где приютят, помогаю по хозяйству, благо, руки из нужного места растут. Хоть памяти и нет, а навыки никуда не делись.

Герт снова нахмурился, и причина была понятна: больно уж мутной казалась такая легенда. А ну как бандит какой, прикидывающийся овечкой, чтобы вынюхать всё в деревне и позвать шайку на погром-грабёж?

– Понятно, – лаконично кончил кузнец. – Лервис, постели у печи. Значит, завтра с рассветом подниму, пойдешь помогать. Раз у тебя с собой ничего больше нет, добром на добро ответишь. А после отведу тебя к старосте, у него тоже, думаю, вопросы найдутся.

С этим Алан был согласен и без раздумий согласился: всё лучше, нежели ночевать под звездами и голодным. Супруга Герта рассыпала на пол возле печи сухой травы, напоминающей сено, поставила на табурет неподалеку кувшин с синей жидкостью, накрыла его крышкой, а сама вернулась в постель. Кузнец тоже не тянул – отвел путника на улицу, где дал умыться с дороги, подсказал, где выгребная яма, а после, убедившись, что ночной гость благополучно лег спать, присоединился к жене.

Сон пришел быстро. Где-то на границе между реальностью и миром Морфея в голове периодически мелькали мысли о том, получится ли Алану вернуться домой. Но вскоре тревоги ушли, и гость собственного мира погрузился в глубокий сон.

Хозяин дома, как и обещал, разбудил Алана на рассвете, когда затянутое хмурыми облаками небо пронзали первые тонкие лучи, как после проливного дождя. Парень вышел на улицу, втянул носом бодрящий утренний воздух, в котором смешались свежесть раннего утра, запах травы и «сена» (так он решил называть здешний его аналог) и умылся, после чего напару с Гертом ударился в работу. Несколько часов к ряду он помогал кузнецу с очисткой горна от результатов вчерашних трудов, носил воду из деревенского колодца в тяжёлых дощатых бадьях да носил со склада древесный уголь, который был здесь не чёрным, а сохранял блеклые оттенки родного цвета древесины, из которой отжигался. После этого Герт оценил навыки Алана, поручив ему отковать несколько гвоздей, а когда убедился, что тот действительно знаком с ремеслом, поставил его на вторую наковальню.

Как выяснилось, работы у здешнего кузнеца было куда больше, чем у Алана. В силу того, что средневековье этого мира было еще далеко от промышленного технологического прогресса, всё сельское хозяйство, обеспечивающее жизнь деревни, держалось на кузницах. Да, среди магов было немало тех, кто изучал так называемое «бытовое волшебство», призванное облегчить повседневную жизнь, но такие приземленные волшебники были совсем не в почёте у придворных, боевых или учёных магов, а потому селились, как правило, в самой глубинке, где были далеки от предрассудков цивилизации и зарабатывали на хлеб с маслом да крышу над головой. Кузнецы же были распространены повсеместно и выполняли большой спектр задач, от изготовления подков и гвоздей до создания дорогого оружия и различных металлических украшений в храмах, усадьбах богатых купцов и феодалов. И доход их разнился соответственно квалификации.

Но даже традиционные деревенские кузнецы по меркам некрупных селений считались зажиточными – могли себе позволить иметь добротное хозяйство и телегу с лошадью, чтобы можно было спокойно курсировать в города для торговли изделиями.

Был таким и Герт. Кроме собственного дома и кузницы, у семьи во владении были несколько обширных полей, засеянных незнакомыми Алану культурами, конюшня с пятью крепкими скакунами, которые помогали во вспашке полей, и надёжная телега.

Из разговоров с Гертом Алан выяснил, что железо для работы кузнец закупает в Штаркхене, куда стекаются все окрестные торговые пути, а также поставляются железная и другие руды. Их переплавляют в слитки разных размеров и продают на городском рынке вместе с углём для кузниц. Однако, будучи человеком рациональным и рукастым, Герт ограничивался только закупкой железа, а вот уголь производил сам, отжигая дерево с местной лесопилки в собственноручно выкованной большой бочке.

Ещё Алану удалось узнать, что металлурги в этом мире не знакомы с технологией создания искусственных сплавов, например, стали. А это открывало для «попаданца» весьма интересные возможности. Как минимум – подобное знание может помочь подняться в иерархии от простого бродяги до владельца собственной мастерской в городе под патронажем герцога, а как максимум – дотянуться до самого Его Величества…

«Как его там… Забыл!»

Но сейчас раскрывать козыри не хотелось, поэтому Алан, придержав коней, просто продолжил помогать Герту до вечера, а потом кузнец, как и обещал, отвёл его к старейшине деревни.

Вопреки ожиданиям Алана увидеть древнего старца, он лицезрел крепкого и крупного мужчину, которому навскидку сложно было дать больше сорока лет. Пронзительный пытливый взгляд, командный голос и краткость в разговоре скорее могла выдать в нем бывшего солдата, осевшего вдалеке от кровопролития и политики.

Тем не менее, Феррис на поверку оказался вполне дружелюбным человеком, пусть и со специфическим, тяжелым в понятии Алана, характером. Ему всегда с трудом давалось общение с людьми, которых можно было описать словом «железный человек». И тем сильнее со всем этим контрастировала копна длинных рыжих волос на его голове и странные искорки в зелёных глазах.

Разговор выдался долгим. Феррис расспрашивал Алана обо всем, что путник уже успел рассказать кузнецу, затем короткими очередями фраз поведал о Клэрмо и его окрестностях, не забыв упомянуть и Штаркхен.

– Герцог у нас – человек жёсткий. Но его можно понять. – Феррис глотнул немного эля из большой кружки, хмуро поводил взглядом из одного угла простенькой полупустой комнаты в другой, поиграл желваками и продолжил: –Говорили, у него с обоими детьми беда. Дочь всё детство болела. Теперь сын. Третий год наша знахарка помогает. Почти что живёт в Штаркхене. Платят, конечно, но…

Староста замолчал, тихо вздохнул и снова сделал глоток.

– А как зовут этого герцога?

– Дюрон Дьяги. Его род уже вторую сотню лет этим городом правит. Он военный советник короля. Доводилось видаться прежде.

Алан хмыкнул и тоже отпил из кружки. Хмельное тепло окутало тело и расслабило.

– Вы раньше военным были?

– Был, – отрезал Феррис, и Алану показалось, будто на лицо старосты легла мрачная тень. Расспрашивать его о подробностях сейчас явно не стоило, и парень сменил тему.

Ближе к концу разговора Феррис предложил Алану остаться в деревне на постой: раз уж он все равно скитается без цели, здесь хотя бы будет при деле и пользе.

– И знахарке нашей, Вельсигг, муж не помешает. Вы как раз одних лет на вид.

Алан поперхнулся выпивкой. Он почувствовал, как в груди что-то предательски сильно екнуло, завелось и застучало, а щеки налились румянцем. Феррис, оценив такую реакцию, позволил себе едва заметно улыбнуться одними уголками губ.

– Ладно уж. Иди, Алан. Сегодня у Герта переночуешь. Скажи, чтобы завтра показал тебе дом. Он на севере у окраины. Поможет обустроиться.

Староста не обманул: Герт и правда с утра провел Алану небольшую экскурсию по деревне, познакомив некоторых жителей со своим новым «подмастерьем», и показал пустующий дом. По рассказу кузнеца, здесь раньше жила семья пахаря, но когда тот отчего-то умер, не дожив до тридцати восьми, молодая жена с тремя детьми уехала обратно к своей семье, а дом так и остался брошенным.

С помощью Герта за несколько дней удалось починить подгнившую крышу, поменять несколько покосившихся брёвен под ней и поставить новые оконные рамы, которые Алан собственноручно выточил при помощи самодельной стамески, плотницкого топора и ножа. Пока Левис наводила порядок внутри дома, кузнец и его помощник переложили каменную печь, отремонтировали стол со скамьёй, установили окна и перенесли из дома Герта вещи первой необходимости, которые Алан пообещал вернуть, как только обзаведётся своими – посуду и прочие мелочи. Так минуло не больше недели, прежде чем Алан заимел собственную добротную крышу над головой и получил постоянную работу в кузнице.

Постепенно жизнь начала налаживаться: парень поверхностно познакомился почти со всеми жителями Клэрмо, которых насчитал не меньше полутора сотен, освоился в мастерской Герта и вскоре начал на правах полноценного кузнеца выполнять задачи, которые были практически всегда. Он точил старые инструменты, изготавливал новые, научился подковывать лошадей, за что получил доброе прозвище «юный коваль», и даже смог заработать свои первые серебряные монеты, которые бережно откладывал: как-то Герт мимоходом обмолвился, что возьмет парня с собой, когда поедет в Штаркхен на рынок, и Алан терпеливо ждал этого момента, продолжая усердно постигать ремесло деревенского кузнеца.

Несколько раз ему удалось случайно встретиться и со знахаркой, о которой рассказывал старейшина в первую встречу. Правда, вспоминать об этих неловких ситуациях Алану было стыдно: всякий раз, когда перед его взглядом представала миловидная девушка с черными, как смоль, волосами чуть ниже лопаток, которая взглядом своих темно-карих глаз вторгалась без спроса в его душу, парень мог только глупо краснеть, прятать взгляд и ускорять шаг, стараясь успокоить бьющийся в истерике грудной мотор. Особое смущение вызывало то, что некоторые из жителей Клэрмо без стеснения сватали «молодых». Вот только если Вельсигг успешно игнорировала подшучивания или хорошо скрывала эмоции, то Алана вывести из равновесия было до неприличия легко, и «юный Коваль» быстро стал «нежным кузнецом».

С момента прихода Алана в деревню минуло два с половиной месяца, и настала пора урожая. На поля, засаженные культурой, которую местные называли «вереница», вышли почти все жители, и склады в кратчайшие сроки наполнились мешками с крупным зерном янтарного цвета. Это зерно с помощью ручной молотильни превращали в муку, а из нее, в свою очередь, пекли тесто для выпечки и хлеба, у которых был насыщенный, чуточку пряный вкус.

После окончания уборки, когда сено собрали в высокие стога прямо на полях, начался трёхдневный праздник урожая. На центральной площади деревни жители возвели из деревянных брусьев фигуру Великого Дракона Небес, который, будучи основой здешней веры, даровал людям щедрый урожай и оберегал от несчастий. У подножия этой деревянной статуи высотой около четырех ярдов селяне россыпью раскладывали цветы, корзинки с диковинными на вид фруктами из своих садов, хлеб и кувшины с элем, который готовили из забродивших плодов «драконьего дерева». Они были похожи на груши, но имели сине-жёлтый цвет и прочную чешуйчатую кожуру, которую почти невозможно было снять без подручных инструментов вроде ножа. В течение двух оставшихся дней проходили весёлые гулянья с угощениями, танцами и хождением друг к другу в гости.

Вскоре календарь мира пересёк черту середины «осени». Как таковой, концепции времён года в выдуманной Аланом вселенной не было, потому что она полностью противоречила логике основ местного мироздания. Плоский мир, парящий в бесконечной пустоте, не крутился вокруг звезды. Вместо этого на материке и окружающих его небольших островах погода отличалась в зависимости от плотности купола, разделяющего Ничто и мир. Чем активнее этот купол подвергался бомбардировке заряженными частицами, тем сильнее варьировалась погода на континенте, начиная от жарких южных пустынь с почти полным отсутствием осадков, и заканчивая суровыми северными регионами, которые существовали исключительно за счёт обмена ценных ископаемых ресурсов и пород древесины на продовольствие и прочие товары.

Средняя полоса континента была самой благоприятной: здесь почти не бывало ни сильных похолоданий, ни жары, урожай стабильно радовал население. Только кратковременный сезон дождей, начинающийся ближе к концу «осени» и длящийся пару недель, создавал трудности. Водой размывало просёлочные дороги, и на это время торговля между поселениями и городами почти останавливалась.

Когда до начала сезона дождей оставалось не больше полутора недель, Герт, наконец, обрадовал Алана новостью о скорой поездке в Штаркхен.

– Перед ливнями нужно закупиться углем и железом, – резюмировал кузнец после того, как ввёл младшего мастера в курс грядущего сезона. Самому Алану тоже не терпелось побывать, наконец, на Большой Земле. А столица герцогства вполне заслуженно носила такое название. По рассказам Герта, город населяли почти тридцать тысяч человек, что в рамках средневековья считалось весьма грандиозной цифрой.

Сборы прошли быстро: в телегу были загружены различные востребованные товары: инструменты для ремесленников, такие как молоты, зубила, кузнечные клещи, всевозможные стамески и резцы для столяров, железные столовые приборы, подсвечники, амулеты Великого Дракона Небес для городского храма, кочерги для каминов и многое другое.

Когда телега была нагружена, Алан вместе с наставником покрыли ее плотной тканью и закрепили всё верёвками. За ночь до отъезда парень подковал и почистил двух вороных коней, после чего в предвкушении скорой поездки отправился на отдых. Но, как это бывает, эмоции от скорых перемен не давали Алану уснуть до глубокой ночи, и он отключился, только когда небо уже было усеянно сложными фигурами светящихся росчерков.

Утро встретило молодого кузнеца негромким подвыванием ветра и пробирающей прохладой, которая просачивалась через невидимые щели под крышей, оседая вниз, подобно покрывалу. Алан открыл слипшиеся глаза, протер их и зевнул, едва не вывихнув челюсть. Несмотря на то, что он привык подниматься спозаранку, чудовищная сонливость никуда не девалась, и ему приходилось заставлять себя выходить на улицу, чтобы окунуть голову в холодную воду, заставляя сердце стремительно идти на разгон.

В этот раз ничего не изменилось. Мотор обхватила ледяная костлявая рука, и Алан смешно запрыгал на месте, снова и снова поражаясь тому, насколько же трудно привыкнуть к этому «контрастному душу».

Он наскоро обтер тело водой, забрызгав ставшие родными штаны, зачесал назад короткие волосы, усмехнувшись повзрослевшему в отражении герою старого фильма «Один дома», и сделал несколько кругов вокруг дома, чтобы размяться.

В этот момент неподалёку раздался скрип колёс. Алан увидел, как два запряжённых коня затягивали на горку тяжёлую крытую повозку. На козлах сидел Герт, задумчиво покуривая длинную трубку из какого-то красного дерева. Рядом с ним, сложив руки на коленях и придерживая длинную зелёную юбку своего платья с незамысловатой вышивкой выше груди, сидела Вельсигг, глядящая куда-то в сторону полей. Наконец, повозка встала напротив дома. Девушка перевела взгляд на парня, невозмутимо осмотрела полуголого кузнеца с ног до головы и столь же невозмутимо поприветствовала коротким «доброе утро». Ветер слабо колыхал ее черные, как ночь, слегка растрепанные локоны, и Алан мог бы подумать, что это выглядит мило, если бы его голова не была в этот момент занята другим вопросом:

«Мы поедем вместе?!»

Глава 2. Неприятности

Повозка, потряхиваясь на неровной дороге, все дальше удалялась от Клэрмо, и вскоре деревушка совсем пропала из виду, скрывшись за холмами. Через несколько часов путники выбрались на большой каменный тракт, который, как полноводная река, вбирал в себя небольшие тропинки и просёлочные пути.

Герт с Вельсигг увлечённо болтали о чём-то своём, Алан же, погружённый в собственные размышления, молча осматривал плывущие мимо окрестности, сидя на покрытом тканью деревянном ящике позади них. Иногда троица встречалась с одинокими путниками или группами соратников, идущими в разные стороны. Периодически Герт перебрасывался с ними парой слов, а затем подстегивал коней, и повозка набирала скорость.

Алан беспокоился, что поездка в Штаркхен вместе с Вельсигг станет поводом для шуток со стороны Герта, но тот, к вящей радости молодого мастера, не проронил ни слова в эту сторону. Зато голову парня вновь начали занимать мысли о доме. Сейчас он твердо был уверен, что всё это реально, и его действительно перенесло в собственный мир. Наивная детская мечта обрела плоть и кровь, но радость смешалась с тревогой и тоской из-за постоянных волнений. Что сталось с родителями, чей сын вот так просто исчез без следа?

Алан постоянно возвращался к этим мыслям, и в эти моменты лицо его становилось невыразимо потерянным, даже привычные огоньки в глазах угасали, уступая место липнущей пустоте, которая обволакивала изнутри, делая краски жизни бледными.

Рассказывать Герту о своих переживаниях Алан не хотел. После нескольких попыток вытянуть из помощника хоть что-то кузнец махнул на это рукой и оставил парня в покое, за что тот в глубине души был ему благодарен.

Но проблема все равно оставалась нерешённой. Алан никак не мог толком разобраться в себе, понять, чего он действительно хочет. Даже если парень отвечал себе, что он рад возможности жить в своем мире, шепот в голове тут же напоминал о родителях и доме, о немногих друзьях и будущем великого мастера. Можно ли было просто взять и отпустить всё, через что прошёл за 20 долгих лет бок о бок с отцом, воспитавшим в нём трудолюбие и ответственность, и матерью, которая подарила заботу и внимание? Сделать вид, что всего этого не было, точно не получилось бы даже при искреннем желании. Но Алан и не хотел забывать.

С другой стороны, здешний мир был другим. Здесь Алан мог развить в себе такие способности, о которых можно было только мечтать, создать свою крепкую семью и…

Увлёкшись внутренним конфликтом, парень не сразу заметил внимательный пристальный взгляд темно-карих глаз. Он машинально вскинул бровь, и Вельсигг коротко усмехнулась.

– Ты очень громко о чём-то думаешь.

«Громко думаю?» – Видимо, на лице Алана появилось неподдельное удивление. Девушка наклонила голову, глядя на молодого кузнеца вполоборота.

– Он часто так, – вклинился в разговор Герт, перехватывая поводъя поудобнее.

– И о чём думаешь? – уточнила Вельсигг. Перестав сверлить Алана взглядом, она начала рассматривать бегущую мимо повозки стену древнего леса, утопающего в разноцветности пышных крон.

– О тебе, – невпопад брякнул Алан.

Герт вдруг громко расхохотался, а девушка снова посмотрела на Алана, будто пытаясь понять, правду ли он говорит.

– Так быстро? Надо же.

Безобидная, казалось бы, фраза сильно смутила парня. Он надеялся, что его ответ обескуражит Вельсигг, но его оружие в итоге использовали против него.

– Забудь, – махнул рукой Алан. – О своём, о вечном.

– Понятно. – Вельсигг снова вернула себе непоколебимую уверенность, и дальнейший путь они провели в молчании, под звуки скрипящих колёс, щебета птиц (некоторых Алан всё-таки успел увидеть мимолётом) и шелест листвы.

Когда на землю спустились сумерки, спутники остановили повозку на перепутье, где главный тракт разделялся на несколько путей. Один вёл на север, к границе герцогства через всю его территорию. Вторая дорога уходила на северо-восток. Указатель на ней сообщал, что до Штаркхена ехать осталось около пяти лиг.

Правда, с измерительной системой в этом мире была проблема: она не соответствовала таковой в реальности. Основными единицами здесь были шаг, который приблизительно равнялся ярду, и лига – чуть больше шести миль или десять километров по европейской системе. Привыкнуть к этому Алан до сих пор не мог, каждый раз ему приходилось напрягать мозги и конвертировать расстояния в уме.

– Если проедем ещё с половину лиги, сможем остановиться на постой в придорожной таверне, – озвучил мысль Герт. Возможность поспать в теплой постели была соблазнительной, и решение приняли единогласно. После небольшого перерыва спутники отправились дальше.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Алан до самого прибытия к таверне рассматривал вечернее небо, на котором светящиеся точки беззаботно танцевали в замысловатых пируэтах. В воздухе запахло свежестью приближающейся ночи, и путешественники закутались в тёплые плащи из шерсти, которую здесь получали, постригая греннов – некую помесь лошади и крупного оленя.

Эти грациозные животные обладали мирным нравом, массивными рогами, а их прочную шкуру бирюзового цвета почти полностью покрывала густая светло-синяя шерсть. В средней полосе гренны изначально не водились: их родной средой обитания были заснеженные северные регионы центрального континента, носившего название Айнзельд. Население этих регионов использовало греннов для получения шерсти, питательного молока и торговли. Со временем некоторые феодалы стали закупать животных в собственные хозяйства, и так гренны расселились по немалой части материка.

В трактире было тепло и уютно. Когда путники расседлали коней и вручили их конюху, первым делом они отогрелись элем. Гостей в зале было много: торговцы со всех окрестных деревень спешили в Штаркхен, чтобы продать свои товары и пополнить необходимые запасы перед сезоном дождей, а таверна стояла на пересечении всех южных дорог в направлении столицы герцогства.

По словам Герта, раньше хозяин заведения часто сам стоял за стойкой и обслуживал гостей, но со временем, когда появилась возможность, нанял с два десятка работников и стражников, которые полностью обслуживали и охраняли заведение от бандитов, а сам поселился в пригороде и лишь изредка навещал таверну лично, чтобы убедиться, что всё работает так, как нужно.

– Хорошо ночевать под крышей, – протянул довольно Герт, поставив опустевшую кружку на стол. – Раньше я, бывало, часто путешествовал, пока своё место не нашёл в Клэрмо.

– А как давно ты стал кузнецом? – поинтересовался Алан. До этого он не спрашивал мастера о его прошлом, а сейчас атмосфера и приятное тепло в животе располагали к разговору как нельзя лучше, позволив отвлечься от мыслей о родном мире.

– Да по молодости еще, – задумчиво ответил бородач. – Как тебе лет было, наверное. Мы тогда с отцом и матерью жили в другой деревне. В то время наше герцогство грызлось с соседями за какие-то свои хотелки, и нашего кузнеца взяли в войско отца нынешнего герцога, вместе с отрядами снабжания бродил, лошадей подкатывал, оружие да доспехи солдатам правил.

– Снабжания? – переспросил Алан. На его памяти такое коверкание привычного слова он слышал впервые.

– Угу. Солдаты так людей из снабжения ласково называют. – Герт слабо улыбнулся, будто погрузившись в приятное воспоминание. Вельсигг молча слушала разговор, изучая взглядом сидящих в зале гостей.

– Ты тоже солдатом был, что ли? – Алан заинтересованно наклонился ближе к столу, ожидая интересную историю.

– Был, был, – кивнул кузнец.

– Интересно. Староста упоминал, что тоже был связан с военными, вроде, даже с герцогом пересекался.

Герт изменился в лице мгновенно: брови упали почти на самые глаза, уголки губ опустились, кожа пошла резкими морщинами.

– Многовато болтает староста! – неожиданно резко и громко выплюнул кузнец. Это случилось так внезапно, что Алан инстинктивно отшатнулся, а Вельсигг напряжённо посмотрела на Герта. Шум вокруг на несколько мгновений стих, в воздухе повисла звенящая тишина, но вскоре беседы людей возобновились. – Впрочем, его дело. Забудь этот разговор и не спрашивай больше об этом ни меня, ни старосту, понял?

– П-понял, – неуверенно кивнул Алан.

«Сначала староста, теперь вот Герт. Что за история такая приключилась, что оба начинают так неожиданно переводить тему?», – встревоженно думал парень. Прикончив еще одну кружку эля, Герт подозвал работника зала, расплатился за напитки, еду и кровати.

– Я спать. Выезжаем с рассветом.

Интонациями в этот момент кузнец действительно напоминал старосту, и это поразительное сходство червячком грызло разум Алана. Когда мастер удалился на второй этаж, парень хмуро посмотрел на горящий в центре зала очаг, чадящий дымом.

– Не злись на него, – после долгой паузы произнесла Вельсигг, серьёзно посмотрев на спутника. – У него есть причины не рассказывать о некоторых вещах из своей жизни. Завтра отойдёт.

«Что же, я тоже храню свои секреты. Да и реагировал на расспросы, наверное, тоже резковато», – про себя подумал Алан и кивнул девушке.

– Спасибо за поддержку. Понимаю.

Вельсигг, наконец, позволила себе легкую улыбку, после чего тоже встала из-за стола.

– Я пойду. Найдёшь нашу комнату?

– Нашу? – переспросил Алан.

– Ну да. Мы же не дворяне, отдельные покои выкупать. Герт снял две, для себя и для нас.

– Герт… – пальцы Алана сами собой сжались в кулаки так, что побелевшие костяшки громко хрустнули, а на лице появилась гри�