Самый тёмный грех

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ТРИГГЕРАХ

Данное произведение предназначено исключительно для совершеннолетних читателей (18+) и содержит материалы, которые могут быть триггерными или дискомфортными для некоторых людей. Роман включает в себя следующие потенциально травмирующие элементы:

● Эмоциональное давление и манипуляции;

● Физическое насилие и похищение;

● Селфхарм и само разрушительное поведение,

● ПТСР;

● Насилие над детьми (упоминания в прошлом персонажей);

● Сексуальное рабство и торговля людьми;

● Токсичные отношения;

● Стокгольмский синдром;

● Газлайтинг,

● Навязчивое поведение и собственничество;

● Нецензурная лексика, алкоголь, курение;

● Откровенные сексуальные сцены;

● Dub-con – Сомнительное согласие;

● Power Play – Игры с обменом властью, доминирование и подчинение;

● Breath Play – Игра с дыханием;

● Sensation Play— Игра с ощущениями;

● Temperature Play – Игра с температурой;

● Primal Play – Первобытная игра (рычание, метки зубами);

● Impact Play – Игра с нанесением контролируемых ударов (шлепков/хлестания);

● Orgasm Control – Контроль оргазма;

● Orgasm Denial – Отказ в оргазме;

● Marking – Оставление меток владения (засосы, укусы);

● Praise, Humiliation and Degradation —Похвала, деградация и унижение;

● Dirty Talk – Грязные разговоры;

● Сомнофилия – сексуальная активность со спящим партнером;

● Фингеринг и мастурбация;

● Гигрофилия – возбуждение от пота партнера;

● Вуайеризм;

● Секс перед зеркалом.

Автор не романтизирует и не пропагандирует насилие, токсичные отношения или незаконные действия. Все события и персонажи вымышлены и созданы исключительно для художественных целей в рамках жанра темной романтики. Если вы чувствительны к перечисленным темам, пожалуйста, воздержитесь от чтения или подходите к материалу с осторожностью.

Берегите свое ментальное здоровье.

Я люблю ее, и это начало и конец всего.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Я убил ее соседа.

Его звали Эрик Мерфи. Друг Даны, и, надо признать, был хорошим парнем. Я проверил его, когда он только въехал: ни наркотиков, ни серьезных долгов, ни приводов в полицию. Стабильная работа в финансовой конторе, ипотека на тридцать лет и бывшая жена, которой он аккуратно платил алименты. Мои люди перетряхнули все его прошлое, вплоть до школьных оценок и медицинских записей о детской аллергии на арахис. Он был настолько чистым и предсказуемым, что даже скучно.

Я потратил почти год и вбухал целое состояние, скупая квартиры у упрямых собственников через подставные фирмы. Но деньги – всего лишь ресурс для создания безопасной атмосферы, где ничто не нарушает ее покой. И Эрик был единственным исключением по одной лишь причине: мне нравилось, как Дана улыбалась, когда тот травил свои дурацкие шутки в коридоре.

Видел эти моменты на записях с камер и часами напролет прокручивал их на повторе в своем кабинете, где на стене висели два десятка мониторов. Как она смеется, чуть запрокидывая голову назад и прикрывая рот ладонью. Как морщит свой маленький нос, когда его шутка оказывается особенно глупой.

Каждый раз одна часть меня хотела вырвать Эрику кадык. Схватить его за глотку и выдавить из него жизнь. Но другая, более прагматичная, понимала: пока Мерфи вызывает ее улыбку, он полезен.

Но вчера идиот все испортил. Снова включил свою гребаную музыку на полную громкость и нарушил сон моей девочки. Я увидел на мониторах, как в ее спальне зажегся ночник. Дана проснулась и металась по квартире почти час. Потом все-таки подошла к входной двери и подняла руку, но постучать так и не решилась. Моя мягкая, неконфликтная девочка. Наблюдая за ее мучениями, я не выдержал и приказал своим людям разобраться с ним. Вскоре дискотека закончилась, и малышка, наконец, вернулась в постель. Когда ее дыхание выровнялось, я принял решение убить Эрика.

Сегодняшний день стал настоящим испытанием на выдержку. Сидел на встречах, смотрел на рожи партнеров, кивал в нужных местах, а в голове прокручивал варианты, каждый кровавее предыдущего. Представлял, как ломаю ему пальцы один за другим, с наслаждением слушая хруст костей. Как втыкаю в его горло нож. С трудом дождался, когда он вернется с работы, посмотрит телевизор, сожрет пиццу и наконец-то уснет. Когда свет в окне погас, выждал еще час, отсчитывая минуты, а потом бесшумно пробрался в квартиру через соседский балкон.

В комнате стоял тяжелый запах выдохшегося пива и несвежего белья, смешанный с кислым духом пота. Идиот спал, раскинув руки, и мерзко похрапывал. Я замер над ним, разглядывая уязвимую, покрытую щетиной шею и то, как подрагивают его ресницы. Затем достал подготовленный шприц с концентрированным хлоридом калия, нащупал двумя пальцами пульсирующую вену и плавно нажал на поршень.

Он дернулся, тело выгнулось дугой в жесткой судороге. Глаза распахнулись, полные животного ужаса, но сфокусироваться уже не могли. Он попытался вдохнуть, закричать, но парализованные мышцы гортани не слушались, и изо рта вырвался только влажный булькающий хрип. Ноги и руки беспомощно заскребли по простыне в предсмертной агонии, пока сердце не сделало последний удар.

Я постоял еще немного над остывающим телом на всякий случай, прислушиваясь к тишине в квартире. Ничего. Только с кухни доносилось дешевое тиканье настенных часов. Убедившись, что все чисто, я покинул жилище тем же путем, аккуратно прикрыв за собой балконную дверь, и перемахнул через невысокое ограждение в соседнюю гостиную.

Единственное место во вселенной, где гребаный шум в голове затихает, когда мои легкие наполняются ее ароматом. Внутри черепа без остановки работает тупой бур. Он давит на глазные яблоки с такой силой, что хочется размозжить голову о стену, лишь бы это прекратилось. Убийства слегка приглушают визг металла до монотонного гула. Только ее запах способен выключить его. Но стоит мне выйти отсюда, а ее аромату выветриться из легких – шестерни заскрежещут снова.

Бесшумно прикрываю за собой балконную дверь и, затаив дыхание, крадусь в спальню. На пороге застываю и боковым зрением замечаю свое отражение в зеркале в полный рост. Темный силуэт, с ног до головы в черном. Рубашка плотно обтягивает плечи и торс. Прямые брюки не стесняют движений, позволяя двигаться абсолютно бесшумно. Даже дорогие кожаные туфли со специальной подошвой, которые поглощают звук шагов. И черная балаклава с прорезями для глаз.

Я отворачиваюсь и делаю первый полноценный, глубокий вдох, наполняя легкие до отказа. Смесь миндального кондиционера для белья, шампуня с ароматом пиона и ее кожи. Эффект мгновенный: гул в черепе, сверливший мозг весь день, ослабевает. Мышцы шеи и плеч расслабляются, и в глазах на секунду темнеет от резкого спада давления.

Я снова могу дышать. Как и каждую ночь последние два года, что прихожу сюда.

Наконец, отрываю взгляд от пола и смотрю на кровать. Моя спящая красавица, свернулась калачиком, занимая лишь крошечную часть огромного матраса. Светлая прядь волос упала на лицо, и едва заметно колышется от ее дыхания. Губы чуть приоткрыты, из них вырывается еле слышный выдох. Грудь медленно поднимается в ровном, спокойном ритме.

Моя девочка… Спит и даже не догадывается, что я здесь. Что стою в нескольких шагах и оберегаю ее сон.

Но мне мало. Только смотреть на Дану после суток разлуки – это не утоление жажды, а пытка. Секундное облегчение сменяется новым приступом голода. Мне нужно больше. Что-то материальное, что смогу унести с собой.

И я точно знаю, где это взять.

Тихо ступая по мягкому ковру, прохожу в ванную. Не включаю свет, ориентируясь по памяти. На ощупь достаю из корзины для белья пару черных кружевных трусиков. Пальцы безошибочно узнают тонкую сетку среди остальной одежды. Я возвращаюсь в комнату, и несколько секунд стою у изножья ее кровати, сжимая в кулаке маленький комок ткани.

Затем занимаю наконец кресло в углу, не издавая ни единого скрипа. Оно давно стало моим безмолвным сообщником с идеальным обзором. Поднеся ткань к лицу, я закрываю глаза и делаю еще один глубокий, медленный вдох. Ее личный, сокровенный аромат. Сладковатый, мускусный, чуть терпкий, с едва уловимой нотой геля для душа – такой же, как у меня дома. Запах заполняет легкие, и тело мгновенно отзывается. Джинсы становятся тесными, грубая ткань болезненно врезается в плоть.

Но не спешу прикасаться к себе. Еще нет.

Я держу ткань у лица одной рукой, снова и снова втягивая носом воздух, пока голова не начинает кружиться, а другой сжимаю подлокотник, впиваясь пальцами в потертое дерево. Мучить себя и растягивать агонию – моя любимая прелюдия последние несколько месяцев.

Если раньше я приходил сюда и часами мог просто наблюдать за тем, как спит Дана, то теперь каждая ночь превращается в войну с самим собой. Мне все труднее сдерживаться, чтобы не прикоснуться к ней и не убрать чертову прядь волос со лба. Я почти физически ощущаю на своих подушечках пальцев фантомный жар ее кожи. Фантазия жжет изнутри, отчего мышцы живота и бедер сводит судорогой.

Сглатываю вязкую слюну, челюсть ноет от напряжения. Хочется встать. Сделать три шага к кровати, лечь рядом и почувствовать ее тепло. Прикоснуться губами к запястью, прямо к тонкой синей венке, что едва заметно бьется под светлой кожей. Но вместо этого заставляю себя сидеть неподвижно. Еще несколько секунд смотрю на ее умиротворенное лицо, на то, как подрагивают длинные ресницы во сне. Пытаюсь дышать. Не получается.

К черту. Больше не могу.

Опускаю свободную руку к паху и обхватываю член сквозь жесткий деним. Он твердый до боли, рвется наружу. Но я, наоборот, мучительно медленно, растягивая каждую секунду, двигаю ладонью вверх-вниз. Шершавая ткань трется о чувствительную головку, царапает, и грубый контакт сводит с ума. Сжимаю член так сильно, что перед глазами плывут темные пятна, но не останавливаюсь. Не могу. Не хочу. Я полностью растворяюсь в Дане, в ее близости и запахе, который стал моим воздухом.

Внезапно она начинает ворочаться и бормотать что-то нечленораздельное во сне.

Я замираю, не веря собственным глазам. Дыхание застревает в глотке. Ее правая рука отталкивает одеяло, открывая мне вид на гладкую кожу плеча, на хрупкую ключицу, и скользит ниже, к плоскому животу.

Что тебе снится, моя девочка?

Ночная рубашка натягивается, и под ней проступают два упругих бугорка с отчетливо затвердевшими сосками. А потом ее пальцы исчезают под тонкой кромкой кружевных белых шортиков. Мое сердце пропускает удар и тут же заходится в бешеном, рваном ритме. Член дергается в плену джинсов, требуя свободы. Но я терплю, сжимая зубы до скрипа.

Сколько раз я уже находил разрядку, глядя на ее фотографии? Сотни. Дрочка давно превратилась в рутиу и перестала приносить удовольствие. Лишь способ спустить пар с приятным бонусом в виде ясной головы после. Но это единственная форма близости, которую я себе позволяю.

Секс с другими девушками недопустим. Я пробовал в самом начале. Первые несколько недель заставлял себя трахать безликих кукол, чьи имена забывал еще до того, как кончить им на спину. Лишь бы вытравить Дану из головы хоть на час. Но безуспешно. Несколько минут кайфа, а потом снова пустота и ее лицо перед глазами.

Дана.

Дана.

Всегда только Дана.

После пары таких жалких попыток я понял: мой член, мозг и больное сердце нашли ту, кого они хотят. Ни одна другая женщина больше не подойдет. Никогда.

И тут раздается ее вздох.

Дана снова шевелится, бедра слегка приподнимаются над матрасом. Следует еще один стон, уже громче. Ее прекрасные, бессознательные звуки расплавляют мне мозг вместе с последними остатками рассудка.

Видеть, как она ласкает себя – настоящий дар. Но не иметь возможности быть тем, кто вызывает ее стоны, и не дать ей то, чего она жаждет – это, блядь, чертова пытка.

Но кого она представляет? Какому ублюдку позволяет прикасаться к себе?

В голове на секунду вспыхивает чужое, размытое лицо, и я чувствую во рту привкус металла и собственной крови от прикушенной щеки.

Я должен быть там. В ее снах. В ее мыслях. Внутри нее. Везде, где только можно.

– Дана… – шепчу я в пустоту. – Что ты со мной делаешь?

Рядом с ней, как обычно, все правила летят к черту, вместе с моей выдержкой. Нахожу замок ширинки и резко тяну вниз. Скрежет молнии кажется оглушительным, но, к счастью, Дана не просыпается, лишь издает еще один тихий стон. Вытаскиваю наружу свой твердый член и торопливо, почти с остервенением обматываю вокруг него ее трусики. Затем начинаю грубо дрочить, не отрывая взгляда от Даны ни на секунду. Моя рука двигается в унисон с ее сбитым дыханием и тихими стонами, которые никто и никогда не услышит кроме меня. Иначе он просто перестанет дышать. Навсегда.

А мысленно прокручиваю очередную фантазию, где я не дрочу в кресле, а зарываюсь лицом в ее теплую плоть между бедер. Вдыхаю ее пьянящий аромат, слизываю языком солоноватую сладость с кожи, касаюсь нежных складок мозолистыми пальцами. А Дана извивается подо мной, дергает меня за волосы, и громко стонет мое имя.

Реальность и фантазия смешиваются, когда Дана приближается к собственной разрядке. Ее тело напрягается, бедра толкаются вверх, навстречу призрачному любовнику из сна. Мой пах сводит судорогой, движения становятся рваными, грубыми. Еще немного, еще чуть-чуть…

– Нгхх… ммм…

Ее рука соскальзывает в последний момент, а с губ срывается тихий всхлип разочарования.

И вот так тонкая нить моего контроля рвется.

Я поднимаюсь с кресла и бесшумно подхожу к кровати. Опускаюсь на колени и осторожно отвожу ее руку в сторону. Несколько секунд слежу за ее лицом, вслушиваясь в ритм дыхания, чтобы убедиться, что она крепко спит. Затем медленно, буквально по миллиметру, отодвигаю ткань шортиков, открывая себе вид на розовые складки и блестящий от влаги клитор. Кожа горит под моими пальцами, когда я нежно ласкаю узелок нервов.

Дана хмурится во сне, и дергает бедром. Я замираю. Сердце пропускает удар. Если она сейчас откроет глаза…

Я понимаю, что это ненормально, опасно и могу потерять все. Но я готов рискнуть.

Дана издает тихий, неопределенный звук, когда я склоняюсь ниже. Адреналин сильно бьет мне в голову. Свободной рукой снова обхватываю член сквозь шелк ее трусиков и продолжаю дрочить, полностью синхронизируя свои движения с покачиванием ее бедер. Мой палец кружит по клитору, слегка надавливая. Она становится все более мокрой, как ее соки пропитывают не только мою кожу, но и щетину на подбородке. Тело малышки начинает дрожать от наслаждения, а тихие стоны превращаются в нечленораздельное бормотание.

Я наклоняюсь ниже, мое лицо всего в нескольких сантиметрах от нее, и вдыхаю ее аромат прямо с кожи. Не в силах сдержаться, сдвигаю край балаклавы вверх, освобождая рот и скольжу языком по влажным складкам, пробую ее на вкус.

Ее бедра начинают двигаться мне навстречу, инстинктивно ища большего. И вот так я уже не контролирую себя, а просто следую за ней, за ее удовольствием.

– Да, моя девочка… вот так… – шепчу я в ответ, хотя она и не слышит.

Язык настойчиво ласкает ее, а рука на члене движется с бешеной скоростью. Волна удовольствия проходит по ее телу, заставляя ее содрогнуться раз, другой. Веки трепещут, но она не просыпается, а розовые губы приоткрываются в беззвучном крике.

Я больше не могу терпеть и следую за ней. Сжав зубы, несколько раз сильно дергаю член и кончаю в ее трусики. Упираясь лбом в матрас рядом с ее бедром, и пытаюсь прийти в себя, но голова кружится от прилива эндорфинов.

А Дана… расслабленно выдыхает и переворачивается набок, спиной ко мне, погружаясь в безмятежный сон, с едва заметной улыбкой на губах.

Я слизываю ее сладость дочиста и аккуратно поправляю на ней шортики. Затем отстраняюсь и возвращаю маску на место. И снова становлюсь тенью.

Призраком.

Воспоминанием, о котором она, наверное, уже забыла

Ты думала, что все закончилось в ту ночь, ангел. Но скоро ты снова будешь моей.

Я смотрю на нее еще несколько секунд, а затем разворачиваюсь и иду к выходу, растворяясь в темноте коридора.

С днем рождения, мой прекрасный ангел.

Лас-Вегас называют городом грехов. Любой, кто ступал на Стрипе, безусловно, слышал заезженную фразу: «Все, что было в Вегасе, остается в Вегасе». Дешевый слоган для туристов. Им нравится думать, что их измены и просаженные в блек-джек деньги – это и есть истинный порок. Детский лепет.

Настоящая грязь в Лос-Анджелесе.

Город, который продает мечту, обернутую в целлофан голливудской улыбки, но скрывает больше гниющих секретов, чем любой другой уголок на планете. Да, здесь есть все для идеальной жизни. Вечное солнце. Манящие прохладой пляжи. Головокружительная карьера. Но стоит свернуть с бульвара Сансет, и весь этот глянец осыпается, обнажая совсем другую реальность.

Прокуренные мотели, где за сотню баксов можно купить «тело» или забвение. Улицы, где по ночам воет не только ветер, но и сирены, спешащие к очередной передозировке или к трупу в канаве. Вечный страх в глазах тех, кому не нашлось места в сценарии «успешной жизни».

Поверьте, я знаю, о чем говорю. И теперь пытаюсь собрать то, что от меня осталось.

Забавно, но для всего мира моя жизнь – идеальная картинка. Дана Вега. Наследница, вытянувшая счастливый билет еще в колыбели. Золотая девочка, чья главная проблема – выбрать цвет «Мазерати» под подошву лабутенов. Они бы удивились, узнав правду.

Иногда мне становится смешно от собственной жалости к себе. На планете миллиарды людей, которые отдали бы душу дьяволу за мои «проблемы». Где-то прямо сейчас ребенок роется в мусоре в поисках ужина. Кого-то собственная мать толкает под клиента-извращенца за новую дозу.

А я?

Сижу в шелковом платье, которое стоит как годовая зарплата медсестры, и страдаю оттого, что у меня болит душа.

Жалкая. Избалованная. Девчонка.

Вот только я бы все отдала. За возможность прожить хотя бы день без ноющей боли в груди. Без мрачных мыслей в голове. Чтобы мама с папой снова могли обнять меня. Чтобы в зеркале увидеть девушку, которая еще не знала, что у монстров бывают красивые лица.

– Эй, очнись! Ты где витаешь? – раздается рядом со мной знакомый голос. – Перестань так напряженно думать, у тебя морщинка появится.

Я моргаю и фокусируюсь на Элле, моей лучшей и единственной подруге. Она стоит, уперев руки в бока, и в ее глазах плещется знакомое беспокойство. Привычка отключаться от мира – моя вторая натура. К счастью, Элла никогда не злится. Просто терпеливо возвращает меня на землю.

Иногда кажется, только она одна еще видит во мне человека, а не ходячую травму.

– Извини, – бормочу, пытаясь изобразить улыбку, но она получается натянутой. – Задумалась. Что ты говорила?

– Повторяю: в своем шелковом саване ты похожа на монашку, а не на именинницу! – фыркает она и сует мне под нос маленькое черное, кожаное платье. – Вот, надевай, и не спорь со мной!

– Элла, я не могу…

Я отшатываюсь и перед глазами на долю секунды встает чужой образ. Резко мотаю головой, отгоняя наваждение. От одной мысли о том, как кожа будет облегать тело, в горле встает ком.

– Это слишком.

– Слишком? Дана, это «Ангел», а не воскресная школа. Тебе двадцать. Твой день рождения. Может, хватит хоронить себя заживо?!

Ах да. «Ангел».

Гениальная идея Эллы. Закрытый клуб, о котором в приличном обществе не говорят. Место, где торгуют грехами, назвали в честь небесного создания. Иногда мне кажется, что моя подруга – ураган, облеченный в человеческую плоть, и ее главная цель: свести меня с ума и потом сдать в психушку.

– Ты же знаешь, я не могу. После… всего.

Слово «близость» царапает горло, оставляя во рту привкус меди. Я замолкаю. Боюсь, что воспоминания обретут голос.

– Именно поэтому мы туда и идем! – на секунду в ее глазах вспыхивает упрямство, но, увидев мой откровенный ужас, она тут же смягчается. Плечи опускаются, взгляд теплеет. Элла откладывает кожу и протягивает мне другое платье. Тоже черное, но из гладкого атласа.

– Послушай, я знаю, что тебе страшно. Но там есть правила и полная анонимность. Я же говорила: на входе забирают все гаджеты. Это абсолютно безопасно. Никто даже адреса не знает.

Она использует слово «безопасно» как главный козырь.

Бьет по больному.

И в глубине души, за толстым слоем страха, шевелится крошечное любопытство, которое подогревает постыдная тайна сегодняшней ночи.

Мне приснился мужчина – безликий темный силуэт. Прикосновения были до жути реальными и мое тело… плавилось в его руках. Отзывалось на каждое движение пальцев, н скольжение влажного языка между моих бедер. Во сне я не кричала от ужаса, а стонала от удовольствия.

И пусть утром шорты оказались сухими, все тело гудело так, будто это случилось на самом деле. Значит какая-то часть меня еще жива. И возможно, в полной анонимности и безопасности, мое тело и разум смогут снова довериться мужчине?

Но язвительный голос в голове шипит: «Наивная». После всего что случилось, так рисковать – глупость. Однажды я уже обожглась и поплатилась за это.

– А тебе-то это зачем? – выдыхаю я, впиваясь пальцами в прохладный атлас платья.

– О, милая, для меня это практически производственная необходимость, – усмехается Элла. – Сама прикинь: один неверный шаг в обычном баре, и завтра желтая пресса смешает меня с грязью. А там я могу расслабиться. И ты сможешь. Хотя бы попробуешь. Никто тебя пальцем не тронет, если сама не захочешь. Это же знак, Дана! День открытых дверей для новичков прямо в твой день рождения!

Элла смотрит с такой надеждой, что я чувствую себя последней дрянью. Она пытается вытащить меня на берег, а я, как камень, тяну ее за собой на дно. Но ее слова кружатся в голове на повторе: «если сама не захочешь». Возможно все-таки в ее идее есть смысл. Контроль в моих руках. Слово «нет» будет иметь вес. На этот раз.

Я сдаюсь. Опять.

– Ладно. Но если мне не понравится, мы уходим.

– Договорились! – сияет она и тут же подхватывает с кресла два платья. В следующую секунду подруга уже порхает по комнате, превращая ее в эпицентр торнадо. Передо мной мелькает алый наряд с агрессивным разрезом, и подобрать под него белье – отдельный квест. Следом – нежно-розовое, облегает так, что под ним не скрыть ни единого изъяна.

– Элла, может, не надо? – устало бормочу, опуская плечи. – Давай я просто надену что-нибудь из своего?

– Дорогая, там дресс-код – «искушение», а не «воскресная прогулка с собакой»! – начинает она привычным тоном, но вдруг осекается, заметив мой взгляд. – Дана, чтобы перестать бояться, нужно снова почувствовать себя красивой. Живой. Понимаешь?

– Я не хочу, чтобы на меня смотрели и видели… шрамы.

Элла замирает.

Весь оставшийся энтузиазм испаряется. Она осторожно кладет яркие тряпки на кровать и берет меня за руки.

– Послушай, ты прекрасна. И неважно, что случилось. Шрамы не делают тебя уродливой. Они – доказательство того, что ты выжила и победила.

Тепло ее слов медленно пробирается под кожу, находя трещинки во льду, которым скована моя грудь. Я чувствую, как что-то внутри болезненно тает, освобождая крошечную надежду.

– «Ангел» твой шанс оставить прошлое позади. Не для кого-то, а для себя. Быть собой и не бояться исследовать свои желания.

– У меня может начаться приступ, – наконец признаюсь, сжимая руки до боли в костяшках.

– Я буду рядом, – твердо отвечает она, согревая мои ладони в своих руках. – Мы справимся. Вместе.

Уверенность в ее голосе передается мне. Взор скользит на яркое, вызывающее пятно красного платья, брошенного на кровать.

А что, если Элла права? Может быть, это именно то, что мне нужно?

Не прятаться, а наоборот – сделать шаг навстречу своему самому большому страху. Окунуться в него с головой, чтобы либо утонуть окончательно, либо вынырнуть на другой стороне. Но зато возможно снова почувствовать себя женщиной, а не жертвой. Вспомнить, что значит желать, а не бояться.

Я медленно выдыхаю.

– Хорошо. Тогда красное.

Высвободив руки из ее хватки, я решительно беру платье. Шелк кажется обжигающе горячим. Не давая себе ни секунды на сомнения, иду в ванную и плотно закрываю за собой дверь.

Когда я возвращаюсь в комнату, Элла, листающая что-то в телефоне, поднимает голову и замирает.

– Ох… – только и выдыхает она, медленно откладывая гаджет. – Дана. Это… просто… нечестно по отношению к остальным женщинам. Богиня.

Я подхожу к большому зеркалу и невольно задерживаю дыхание. Из отражения на меня смотрит незнакомка. Дерзкая, опасная, соблазнительная. Бесконечный разрез, обнажающий ногу, высокая грудь, едва скрытая тонкой тканью, открытая спина.

Это не я.

А та Дана, которую я два года назад заживо похоронила под тоннами страха и ненависти к себе. Та, что не боялась жить, смеялась громко и танцевала до рассвета.

– Нравится? – Элла подходит сзади, и в ее тоне звучит нескрываемая гордость.

– Да, – шепчу я, не узнавая собственный сиплый от волнения голос. Мне не просто нравится. Я в ужасе. И в восторге.

– Вот и отлично, – она кладет руки мне на плечи, ее взгляд встречается с моим в зеркале. – Теперь последние штрихи.

Подводит к туалетному столику, усаживает в кресло и несколькими быстрыми, точными движениями завершает образ: еще один слой туши, отчего ресницы кажутся невероятно длинными, капля парфюма, и финальный мазок помады винного цвета.

– Никаких сумок, – командует она, протягивая мне крошечный черный клатч. – Только телефон и чуть-чуть косметики. Все. Ты идешь получать удовольствие.

– Или сердечный приступ, – бормочу я поднимаясь.

– Я выберу первое, – подмигивает она. – А теперь в путь! Наша карета ждет!

Сердце колотится в ребрах, отбивая бешеный ритм, пока мы выходим из дома. Каждый шаг на высоких каблуках – это вызов и внутренняя борьба. Прохладный вечерний воздух касается обнаженной кожи спины, и я инстинктивно ежусь, чувствуя себя беззащитной.

На тротуаре нас ждет абсолютно черный седан, роскошный даже по меркам Беверли-Хиллз. Рядом с ним стоит молодой мужчина в строгом костюме и с наушником в ухе.

– Добрый вечер, дамы, – приветствует нас водитель со сдержанной улыбкой и учтиво открывает заднюю дверь. – Прошу.

Элла грациозно ныряет внутрь. Я молча скольжу следом, стараясь, чтобы разрез не показал лишнего. В прохладном салоне пахнет новой кожей и едва уловимым, дорогим парфюмом. Я смотрю в окно, но плотная тонировка превращает огни ночного Лос-Анджелеса в расплывчатые, безжизненные пятна.

Теперь понятно, почему никто не знает, где находится клуб.

– Примерно через двадцать минут будем на месте, – объявляет водитель, когда машина плавно трогается. – Перед въездом на территорию мне придется попросить вас закрыть глаза.

Он кивает на две черные шелковые повязки, лежащие между сиденьями на кожаном подлокотнике. У меня внутри все холодеет. Потерять зрение. Добровольно отдать контроль, даже на пару минут… Все то, от чего я бежала, теперь предлагают мне в качестве входного билета.

Я бросаю панический взгляд на подругу, и та едва заметно кивает.

– Не беспокойтесь, это стандартная процедура безопасности, – добавляет мужчина, не отрываясь от дороги. – Конфиденциальность гостей – наш приоритет. Как только решите покинуть клуб, сообщите администратору, и я сразу за вами приеду.

– Спасибо, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Элла наклоняется ближе и шепчет:

– Эй. Просто дыши. Ты со мной, и, черт возьми, сегодня твой вечер!

Молча киваю, не в силах произнести ни слова, и крепко сжимаю ее руку в ответ. Образ незнакомки из зеркала встает перед глазами. Ее дерзкий, уверенный взгляд. Я цепляюсь за него.

– Хорошо, – выдыхаю я, заставляя себя разжать пальцы. – Повеселимся.

Элла говорит без умолку, ее голос заполняет герметичное пространство салона. Она расписывает гостей, которые там будут – сильных, уверенных, знающих, чего хотят. Не мальчиков, а мужчин. Рассказывает про музыку – не просто фон, а глубокий, пульсирующий бит, который заставляет тело двигаться само по себе. Ее энтузиазм почти осязаем, и я киваю, изображая, что ее слова меня успокаивают, а не вгоняют в тихую панику.

Машина плавно сбавляет ход и останавливается.

– Ну вот мы почти на месте, – произносит водитель, поворачиваясь к нам. – Вам нужно надеть повязки.

Мои пальцы застывают в воздухе. Вся смелость, собранная по крупицам у зеркала, испаряется, оставляя после себя лишь липкий ужас перед темнотой и неизвестностью. Элла легонько толкает меня локтем.

– Не дрейфь, подруга! – подмигивает она и берет одну ленту. – Доверься мне.

Хочу отстраниться, сказать «нет», выскочить из машины и убежать, но тело сковано параличом. Ее пальцы касаются моих волос, и я вздрагиваю от неожиданности. Она осторожно заводит ленту мне за голову. Мягкая, прохладная ткань ложится на глаза.

Мир исчезает.

Он схлопывается до звуков: ее сбившееся дыхание рядом с ухом, шуршание одежды, гул крови и отчаянный пульс, грохочущий в висках. Инстинктивно вцепляюсь в ее руку.

– Я не вижу ни черта! – вырывается у меня сдавленным шепотом.

– Именно так и должно быть, – усмехается подруга. – Это часть игры. Расслабься.

Шуршит ткань, и я чувствую, как напряглась ее рука, которую все еще держу.

– Все. Теперь мы обе в одной лодке. Слепые котята.

Дверь машины открывается с тихим шипением, впуская в салон прохладный ночной воздух, пахнущий жасмином и озоном после недавнего дождя. Ладонь ложится мне на руку, помогая выйти. Под тонкими подошвами туфель хрустит мелкий гравий.

– Пожалуйста, будьте осторожны, – голос водителя звучит совсем рядом, заземляя, не давая панике поглотить меня целиком. – Несколько ступенек вверх.

Элла, с другой стороны, сжимает мою руку сильнее.

Мы входим в помещение. Воздух сразу становится теплее, гуще, наполняется сложным, пьянящим ароматом сандала, дорогих сигар и чего-то сладкого, цветочного.

– Дамы, добро пожаловать в «Ангел», – раздается мелодичный женский голос. Пальцы тянут за узел на моем затылке, и повязка исчезает.

Я моргаю несколько раз, привыкая к приглушенному свету. Мы находимся в просторном холле, который больше похож на храм тайного культа, чем на фойе клуба.

Перед нами стоит девушка, само совершенство. Идеальная фигура, подчеркнутая облегающим бордовым костюмом, высокие каблуки, сдержанный макияж. Ее лицо наполовину скрыто изящной золотистой маской в венецианском стиле, оставляющей открытыми лишь чувственные губы и глаза.

– Я Амалия, администратор клуба, – произносит она, одарив нас обворожительной улыбкой, которая, впрочем, не касается ее глаз. – Добро пожаловать в «Ангел». Прежде чем мы продолжим, необходимо соблюсти одну формальность. Наш главный принцип – абсолютная конфиденциальность и безопасность гостей.

Амалия открывает дверь, и мы входим в комнату, которая напоминала депозитарий в элитном швейцарском банке. Одна стена была полностью занята рядом ячеек из полированного темного дерева с номерами. У противоположной стояла женщина в строгом черном брючном костюме, с волосами, собранными в тугой пучок.

– Прошу вас убрать личные вещи в ваши персональные ячейки, – Амалия указывает на две открытые дверцы. – Ключи останутся у вас.

Элла, не мешкая ни секунды, подходит к своей, кладет внутрь крошечный клатч и с легким щелчком закрывает замок. Для нее это правила игры, которые она давно приняла.

Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в сумочку. Телефон внутри – последний оплот связи с реальным миром, возможность вызвать помощь, сбежать.

– Мисс Вега? – мягко зовет Амалия.

Я медленно выдыхаю подчиняясь. Подхожу к своей ячейке. Кладу сумочку на темную ткань. Закрываю дверцу и поворачиваю маленький латунный ключик с выгравированным номером.

– Прекрасно, – кивает Амалия. – А теперь – быстрая проверка на предмет скрытых устройств.

Женщина в черном берет в руки тонкий, похожий на стилус, прибор и подходит ко мне. Я замираю, чувствуя себя преступницей на досмотре. Она проводит им вдоль моего тела, не касаясь, но я почти физически ощущаю невидимый луч, сканирующий каждый сантиметр ткани.

Закончив со мной, также бесстрастно проверяет Эллу и коротко кивает администратору.

– Благодарю за понимание, – голос Амалии снова наполняется теплом. – Мы делаем это для того, чтобы каждый мог чувствовать себя здесь абсолютно свободно. Теперь, когда мы оставили внешний мир позади, следуйте за мной.

Она проводит нас дальше по лабиринту коридоров, стены которых обиты темным, почти черным бархатом, поглощающим и свет, и звук. Наконец, останавливается у неприметной двери, сливающейся со стеной, и открывает ее. Мы оказываемся в небольшой комнате, напоминающей роскошный театральный будуар. Тяжелые портьеры, бархатные пуфы, антикварное трюмо. На низком столике, покрытом золотым шелком, как на алтаре, лежат три вида масок. Белая, черная, красная

– Прежде чем вы войдете в зал, – Амалия обводит нас лукавым взглядом, – предлагаю определиться с ролью на сегодняшний вечер.

Она берет в руки белую маску из гладкого атласа. Ее пальцы в черных перчатках едва касаются ткани.

– Для наблюдателей. Хотите просто смотреть, не вмешиваясь? В ней вас никто не тронет.

Затем она поднимает черную из матовой кожи.

– Для активных игроков, что пришли действовать и знают чего хочет.

И, наконец, берет в руки последнюю маску, алую, как мое платье. Шелковую, с длинными лентами.

– А красная… это приглашение. Для тех, кто готов к игре, но хочет сам устанавливать правила. Знак, что вы открыты новому.

Я невольно задерживаю дыхание. Часть меня кричит: «Бери белую! Спрячься! Стань невидимкой, как ты и хотела!». Но другая, та самая незнакомка из зеркала, смотрит на алую ткань. Этот выбор не о маске. Он о том, кем я хочу быть сегодня ночью: жертвой или… кем-то другим.

– Думаю, мне подойдет красная, – произношу я, удивляясь твердости собственного голоса.

– Прекрасный выбор, – одобрительно кивает Амалия, и переводит взгляд на Эллу.

– А я всегда знаю чего хочу! – заявляет подруга и забирает черную маску.

Мои пальцы смыкаются на прохладной ткани. Когда шелк касается кожи, по венам будто пробегает легкий разряд. Маска – это разрешение быть другой. Смелой. Непредсказуемой. Анонимность развязывает руки. Внутри меня пробуждается кто-то еще – более темный, свободный, голодный до ощущений. Женщина в красном. И ей до смерти любопытно, что ждет ее за следующей дверью.

– Готова? – шепчет Элла, и в прорезях маски ее взгляд блестит от азарта.

– Более чем.

Ложь кажется почти правдой.

– Что ж, милые дамы, – Амалия улыбается и грациозно расправляет плечи. – Позвольте, я покажу вам наш маленький рай.

С этими словами мы выходим из будуара. Двери за нами закрываются, а впереди распахиваются другие. Огни мерцают, пульсируют в такт музыке. В полумраке движутся фигуры в масках. Сам воздух плотный, наэлектризованный, пахнет духами, шампанским и чем-то еще. Волнение, которое я старалась подавить, вспыхивает жаром под кожей.

– У нас несколько зон, и в каждой есть правила и свои удовольствия, – с улыбкой говорит Амалия, останавливаясь у проема.

Мы проходим за занавес, и воздух становится еще жарче. В центре зала, в мягком свете, танцуют пары. Движутся медленно, чувственно, их тела сплетаются в такт, от которого у меня самой сердце колотится. Я замираю. Страшно, но… до ужаса хочется оказаться там, среди них.

– Мы зовем это «Зоной романтики и танцев», – объясняет Амалия, с любопытством изучая мое лицо за маской. – Здесь можно просто наслаждаться музыкой или завести знакомство, которое продлится дольше одного танца.

– Звучит заманчиво.

– Ты не представляешь насколько, – подмигивает мне Элла.

Дальше мы попадаем в тихий лаундж с диванами. Большое окно во всю стену – скорее, односторонняя витрина – открывает вид на другую комнату. Там в мягком свете, пара занимается сексом. Медленно, не обращая ни на что внимания. Они будто в своем мире. Я делаю шаг назад, но глаза оторвать не могу.

– «Зал для вуайеристов», – спокойно продолжает Амалия. – Здесь вы вольны либо стать теми, за кем наблюдают, либо наслаждаться игрой других. Но имейте в виду – иногда здесь происходят спонтанные представления, способные вас удивить.

Она ведет нас по коридорам, и с каждой новой дверью я чувствую, что теряю связь с реальностью.

– Конечно, есть и зоны посмелее, – добавляет Амалия с загадочной улыбкой и открывает следующую дверь.

Нас поглощает красный полумрак комнаты. Воздух здесь кажется плотнее, тяжелее. Пахнет мускусом, дорогой выделкой и… потом. В центре огромная кровать, застеленная черным шелком. Стены увешаны металлом и кожей. Плетки, ремни, цепи. И еще куча всего, о назначении чего я боюсь даже думать.

– Господи… – вырывается у меня, и ладони мгновенно потеют.

– А это, – Амалия делает паузу, ее голос звучит ниже, интимнее, – «Зона БДСМ». Для тех, кто любит исследовать границы власти и подчинения.

Я вдруг чувствую себя запертой, будто из помещения разом исчезли все двери, а потолок медленно опускается. Пол уходит из-под ног. Комната плывет перед глазами, красный свет пульсирует в висках, воздуха не хватает.

Элла, заметив мое состояние, мягко сжимает ладонь.

– Ты в порядке? – спрашивает она шепотом, и в ее голосе слышится искреннее беспокойство, хотя я точно вижу, что ее саму переполняет возбуждение.

– Да, все хорошо, – бормочу, заставляя себя дышать глубже, вцепившись в ее ладонь. – Просто… все чересчур..

– Это всего лишь игра, Дана, – также тихо отвечает она, чуть наклонившись к уху, чтобы Амалия не услышала. – Просто декорации. Не переживай.

Она сжимает мои пальцы крепче, словно передавая мне часть своей уверенности. Мы проходим мимо других приоткрытых дверей, из которых доносятся обрывки смеха, тихая музыка, мелькают тени. С каждой новой зоной понимаю: этот клуб – не просто место для удовольствия, а целый мир, где можно стать кем угодно.

– Сколько же здесь всего… – шепчу я, скорее себе, чем Элле.

– А это, милая, только начало, – с улыбкой произносит Амалия, останавливается перед массивными двустворчатыми дверями из темного дерева и распахивает их.

Нас накрывает гулом десятков приглушенных голосов, ароматом дорогого парфюма и шампанского. Пространство огромное, высокие потолки теряются где-то в темноте над головой. В центре возвышается сцена, затянутая тяжелым бордовым занавесом. Несколько столиков вокруг заняты людьми в масках, которые негромко переговариваются, потягивая шампанское из высоких бокалов.

– А вот и сердце «Ангела», – Амалия делает широкий, театральный жест в сторону сцены. – Здесь проходят наши лучшие представления.

Занавес кажется живым, он будто дышит, скрывая за своими складками что-то… что я одновременно и боюсь, и отчаянно хочу увидеть.

– Но, прежде чем я вас оставлю, – Амалия наклоняется к нам, ее игривый тон исчезает, голос становится серьезнее, а в глазах за прорезями маски мелькает предостережение. – Пара важных правил. Первое: все, что здесь происходит, – только по обоюдному согласию. Второе: никогда не снимайте маску и не называйте своего имени. И третье, самое важное, – она смотрит прямо на меня, и от ее взгляда по спине бегут мурашки, – если вдруг что-то пойдет не так, или вам станет некомфортно, скажите стоп-слово – «крылья». Громко и четко. Служба безопасности немедленно появится и выведет вас.

Мы понимающе киваем ей. Вернее Элла, я лишь дергаю подбородком, надеясь, что это сойдет за согласие.

– Расслабьтесь и получайте удовольствие, – Амалия снова улыбается, и ее строгость мгновенно испаряется. Она указывает на свободный столик недалеко от сцены. – У вас лучшие места.

С этими словами она разворачивается и исчезает. Мы опускаемся на мягкие кресла. Ткань кажется прохладной и нежной. Я на миг позволяю себе утонуть в их комфорте, который так разительно контрастирует с бурей внутри. Отсюда хорошо видно сцену, но столик спрятан в тени, создавая иллюзию безопасности.

– Так, для начала нам нужно выпить! – улыбается подруга, ее глаза за маской горят азартом. Она наклоняется ко мне через столик. – Как-никак у тебя день рождения. Нужно отметить начало новой жизни.

– Или конец старой, – бормочу я, но Элла делает вид, что не слышит.

– Напитки, дамы? – раздается низкий мужской голос с легкой хрипотцой.

Я вздрагиваю и резко поворачиваю голову. Перед нашим столиком бесшумно материализовалась высокая фигура. Официант в золотистой маске, такой же, как у Амалии, скрывающей верхнюю часть лица. Но под ней угадывается упрямый, волевой подбородок и темные, пронзительные глаза, которые, кажется, видят гораздо больше, чем положено.

– Два мартини, пожалуйста, – не раздумывая, отвечает Элла, одарив его ослепительной улыбкой, от которой мужчины обычно теряют голову. Я молча киваю, не в силах встретиться с ним взглядом и утыкаюсь глазами в свои руки, лежащие на коленях.

Вскоре он возвращается с подносом и ставит бокалы на стол.

– Ваши напитки, красавицы.

Его взгляд скользит по Элле и останавливается на мне. Всего на одну долгую секунду, но этого достаточно, чтобы заметить в его глазах явный интерес.

– Спасибо, – шепчу я, чувствуя, как сердце пропускает удар.

Когда он также бесшумно исчезает, я, наконец, могу вздохнуть свободно. Элла поднимает свой напиток.

– За твой день!

– За новые приключения, – добавляю я, и наши бокалы встречаются с мелодичным звоном.

Сладкий, терпкий мартини растекается по языку, даруя шлейф тропических фруктов и легкую горечь джина. Обжигает горло и тут же согревает изнутри, смывая верхний слой нервозности и оставляя под ним пьянящее ожидание. Я делаю еще один глоток, уже смелее.

Освещение в зале меркнет, голоса стихают. Все, как по команде, переводят взгляд на сцену. Единственными источниками света остаются несколько прожекторов, направленных на занавес. Он медленно ползет в стороны, открывая то, ради чего все здесь собрались.

Из тени на подиум выходит девушка. На ней лишь тонкая сетка черного кружева, которая больше обнажает, чем скрывает. Музыка в зале меняется, сгущаясь до утробного бита, похожего на биение огромного сердца. Девушка не идет, а властвует над пространством. Каждое движение бедер, поворот корпуса – откровенное, гипнотическое обещание.

Дыхание застревает в горле. В солнечном сплетении затягивается тугой узел – странное, почти болезненное чувство. Это не простое восхищение, а зависть. Ее смелости. Свободе. Тому, что у меня забрали.

Девушка медленно проводит рукой по своему телу, от ключицы вниз, по изгибу талии, очерчивая линию бедра. По залу проносится волна возбужденного гула. Мужчины и женщины, не стесняясь, пожирают ее глазами.

– Боже, – слетает с губ. Пульс стучит в висках, заглушая музыку.

С другой стороны сцены к ней выходит мужчина. Гора мышц, затянутых в чернила татуировок. Змеи, черепа, узоры переплетаются, оживая в свете софитов при каждом движении. Его взгляд с неприкрытым желанием не отрывается от нее ни на секунду. Их тела скользят друг о друга, сплетаются в ритме, который уже не похож на танец, а публичную прелюдию.

– Невероятно… – шепчу я. Ритм проникает под кожу, и то густое напряжение, что царит в зале, пробуждается и во мне.

Когда их губы сталкиваются в жадном, голодном поцелуе, по телу проходит резкая дрожь. Ногти впиваются в подлокотники кресла. Это так дико, так… по-настоящему. Рев толпы тонет на периферии. Горячая волна поднимается из глубины, стирая мысли о страхах, о том, кто я и где я.

– Дальше будет только интереснее, – шепчет Элла, слегка наклонившись ко мне. Ее голос дрожит от возбуждения. – Не сдерживайся. Позволь себе чувствовать. Исследуй все, что захочешь.

Сегодня ночью прошлое можно поставить на паузу. Хотя бы попытаться. Ощущение свободы так и манит сделать шаг в неизвестность.

Спектакль на сцене скатывается в откровенное порно. Толпа вокруг одобрительно гудит, а мой собственный пульс подхватывает грязный ритм. Жар вспыхивает внизу живота и медленно ползет к горлу. Следуя совету Эллы, заставляю себя оторваться от представления. Осматриваю зал, скользя взглядом по мужчинам. Один, другой, третий… Но никто не цепляет.

Я уже почти готова сдаться, но вдруг все исчезает.

Остается только фигура в самом дальнем углу.

В глубоком кресле сидит темноволосый мужчина. Широкие плечи едва помещаются в костюм. Синий пиджак небрежно расстегнут. Рубашка туго обтягивает рельефные мышцы груди.

Он опасен. Чувствую каждой клеткой. И самое отвратительное – мое тело на него реагирует. Впервые за последние два года.

Я думала, что эта часть меня умерла навсегда. А сейчас… под кожей что-то просыпается.

«Черт. Это все из-за шоу, – мысленно одергиваю себя, до боли впиваясь ногтями в ладонь. – Я только посмотрю. Ничего больше. Это безопасно».

Лаконичная белая маска скрывает черты. Значит, он тоже наблюдатель, как и я. Но мужчина его уровня не будет «нянчиться». Не станет тратить время на мои страхи и сомнения. Не будет спрашивать, с чем я могу справиться, а с чем – нет. Он возьмет и трахнет так, что потом еще неделю будешь собирать себя по частям, пытаясь вспомнить, кем ты была до этого.

А я?

Смогу переступить через свои бареры в реальности? Разрешить незнакомцу прикоснуться ко мне? Позволить ему сделать то, что он захочет, не спрашивая?

Страх должен был заставить отвернуться. Спрятаться. Найти кого-то попроще, безопаснее. Но я не отворачиваюсь. Наоборот, мой взгляд скользит дальше, к его руке. Длинные пальцы лениво обхватывают стакан с чем-то темным.

Напротив него на диване вальяжно расположился еще один мужчина. Рыжеволосый в черной маске. Настоящий Барин. Он откинул голову на спинку, а между его разведенных ног, на полу, на коленях сидит девушка. Ее светлые волосы закрывают лицо, но ритмичные движения головы не оставляют сомнений в том, чем она занята.

Рядом с ними, на краю дивана, сидит блондин в белой маске и с небольшим животиком. На коленях у него скучает другая девушка, в вызывающе коротком платье. Она лениво водит пальцем по его бедру, но ее спутник этого не замечает. Пузатый, подавшись всем телом вперед, что-то напряженно говорит главному. Не слышу слов, но вижу, как блестит пот на его висках. Мужчина явно унижается. И, кажется, ему это не впервой.

Я снова перевожу взгляд на брюнета. Из полумрака за креслом появляется еще одна женская фигура. Длинные пальцы с алыми ногтями опускаются на его плечо, медленно скользят к шее, пытаясь пробраться под воротник рубашки.

Он даже не смотрит на нее. Перехватывает запястье резким движением и губы под маской едва шевелятся, произнося два слова. Девушка бледнеет, ее самоуверенность мгновенно испаряется. Она тут же отдергивает руку и отшатывается назад. А затем и вовсе исчезает.

Все его внимание снова приковано к пузатому. Я не слышу, о чем они говорят, но вижу, как ходят желваки на челюстях. Как напряглись мышцы на шее. Разговор неожиданно сходит на нет. Блондин замолкает на полуслове, застыв с приоткрытым ртом. А брюнет… каменеет.

Его пальцы на подлокотнике медленно сжимаются. Кожа натягивается так, что костяшки становятся мертвенно-белыми. На секунду мне кажется, что даже бит музыки стал тише, подчиняясь его ярости.

Мгновенье и он кулаком с размаху вдребезги разносит стеклянный столик рядом с креслом.

В воздухе на долю секунды зависают мелкие брызги, темные капли виски и кубики льда. Они сверкают в свете софитов, как проклятые бриллианты, прежде чем осыпаться на пол.

Я вскрикиваю, дернувшись всем телом. Бокал в руке подпрыгивает, и ледяной мартини плещет на кожу, но я этого почти не чувствую. Пальцы немеют. Воздух застревает в горле. Вдохнуть нечем. Совсем.

Разум орет: «Не смотри, дура». Страшно, до одури, но я не могу даже пошевелиться, не то что отвернуться. Его пугающая сила как воронка. Затягивает и заставляет смотреть, вопреки инстинкту самосохранения.

Девушки с визгом вскакивают. Барин ныряет рукой под пиджак, но блондин останавливает его резким жестом. А брюнет медленно, почти лениво, разжимает разбитый кулак. Кровь с костяшек капает на стекло. Но ему плевать. Бросает короткую фразу мужчинам, но вдруг замирает. Взгляд падает на грудь. Достает телефон и несколько секунд молча слушает. На его шее вздуваются вены, а разбитый кулак снова сжимается.

Наконец, он бросает пару отрывистых слов в трубку и обрывает звонок. Его голова поворачивается, а глаза впивается в толпу, проходя по столикам, по лицам в масках, по телам на сцене…

И вдруг его взгляд останавливается на мне.

Я цепенею, не в силах даже дышать. Ощущение, будто он протянул руку через весь зал, схватил за горло, дернул к себе. И я нутром чувствую: незнакомец искал именно меня.

Какого гребаного хера Дана делает в моем клубе?

Если бы она так не дорожила дружбой с Эллой, я бы уже отправил змею куда-нибудь восвояси. Мне следовало догадаться, что она вытащит мою девочку из дома сегодня.

Но какого черта Амалия пропустила Дану и оформила для нее членство без разрешения?! Впрочем, скоро у меня будут не только ответы, но и голова тупоголового солдата, что просрал Дану.

Называется, отлучился на один вечер, черт возьми! Один, блядь, вечер!

В прошлом году я уже пробовал подобраться ближе. Отправил малышке подарок с ее любимыми цветами и круассанами, но у нее случился приступ паники, и она все рассказала Хантеру. Моим людям пришлось постараться, чтобы их не заметили во время слежки. Я до сих пор помню ее дрожащий голос с записи, когда она плакала, рассказывая все брату, и тряслась в ванной. Поэтому в этот раз решил обойтись без подарков, но и приехать к ней тоже не мог. После того, что произошло ночью, я не уверен, что смог бы сдержаться и не притронуться к ней. И не сделать гораздо больше, чем заставить кончить мне в рот снова, пока она спит.

Чтобы не сорваться к ней, я решил провести время с пользой. Мне поступает множество предложений об открытии клубов по всему США. Хотя это не основной источник дохода, скорее мое личное эгоистичное желание. Но лишних денег не бывает, и было бы глупо отказываться. Поэтому встретился с потенциальными партнерами и позволил им увидеть клуб воочию. А день открытых дверей, в честь дня рождения Даны, как раз был, кстати.

Но Амати то ли обдолбался, то ли на самом деле такой идиот, и предложил мне совершенно невыгодные условия. Я был на грани того, чтобы вытащить ствол и выстрелить ему в бошку на глазах у всех. Но в кармане завибрировал телефон, и, когда я ответил, Марио доложил, что потерял Дану час назад. Потому что идиот, отлучился в туалет, а она, по всей видимости, в этот момент села с Эллой в машину.

И какой гребаный сюрприз! Дана сидит напротив и смотрит прямо на меня! Еще и в красной маске, приглашая любого ублюдка приблизиться к ней!

Моя.

Дана Вега, блядь, моя. Каждая клетка ее тела принадлежит мне.

И, сука, малышка так чертовски красива, что хочу вытащить ее на главную сцену, сорвать маску и заставить кричать. Чтобы ее голос сломался от удовольствия и ужаса, заглушая музыку в зале. А потом вырвать каждому из присутствующих глаза и уши – за то, что они увидели, как мой невинный ангел падает и принимает свое чудовище.

Грудную клетку сдавливает так, что становится трудно дышать. Я с силой сжимаю челюсти, отгоняю мысли о ней и стараюсь сосредоточиться на проблемах. Первым делом уволю Амалию, а с Марио заставлю разбираться Тео. Брат будет более чем рад испытать на нем свои новые ножи.

Вскакиваю с кресла так резко, что оно с грохотом отлетает назад. Игнорирую его и длинными шагами пересекаю главный зал. Краем глаза замечаю, как Амати ошарашенно следит за мной, но мне плевать на него и его таких же тупоголовых братьев.

Я выхожу в коридор, ведущий к служебным помещениям. Гул в голове нарастает с каждой секундой все сильнее. И дело не только в музыке. Мой контроль трещит по швам. Я чувствую, как внутри меня все пульсирует от дикой энергии, которая ищет выход. Не останавливаясь, со всей силы бью кулаком в бетонную стену. Треск костяшек тонет в грохоте музыки, по руке до самого плеча простреливает острая боль, немного отрезвляя. На секунду в голове становится тихо. Но потом перед глазами снова встает лицо Даны. В этой гребаной маске.

Приближаться к ней в таком состоянии – самоубийство. Она испугается и сбежит. А это совершенно не то, к чему я стремлюсь. В конечном счете, мой ангел должна полюбить меня.

Наконец, бесконечные коридоры остаются позади, и передо мной дверь в офис, который делю с Амалией. Я не частый гость клуба, поэтому не против иногда потерпеть соседство с партнером.

Я врываюсь внутрь, но Амалия даже бровью не ведет. Она лениво поднимает голову от экрана компьютера, переводит взгляд на меня и слегка наклоняет голову.

– Раз ты здесь, значит, уже видел своего питомца?

– Следи за своим гребаным языком! – цежу я сквозь зубы, медленно подбираясь к ней. За спиной со щелчком закрывается дверь, отрезая нас от шума клуба. Останавливаюсь у стола и упираюсь кулаками в темное дерево, нависая над ней. С костяшек на полированную поверхность капает кровь. – Какого хера ты пустила ее сюда без моего разрешения?

– Насколько я помню, ты не был против, чтобы ее подруга стала нашим клиентом? – она провокационно выгибает бровь и самодовольно ухмыляется. – И ты ни разу не говорил, что Веге нельзя присутствовать здесь. Да и если не забыл, я звонила тебе на этой неделе, но ты был слишком занят.

Я чертыхаюсь про себя, потому что она, сука, права. Амалия действительно хотела обсудить несколько новых клиентов, но я был слишком поглощен поисками, что отмахнулся от нее.

– Ты знала, кто она! – шиплю я, наклоняясь еще ниже. Мои сто девяносто пять сантиметров против ее ста семидесяти. Но ей, как всегда, плевать, и она ничего не боится. Что очень даже зря. Я могу закрыть глаза на многое, но не тогда, когда дело касается Даны. – Ты уволена. В течение часа Джек переведет твою долю и компенсацию. Можешь сохранить свой статус в клубе со всеми привилегиями, но наше партнерство закончено.

– Серьезно? – она, наконец, теряет самообладание и вскакивает из-за стола. – Ты забудешь нашу многолетнюю дружбу и успешное сотрудничество? Из-за какой-то девушки?

– Мы никогда не были друзьями, – я качаю головой и отступаю, делая шаг назад. – И Дана не какая-то девушка. Она моя Неприкасаемая, и ты, черт возьми, знала!

Амалия начинает кричать что-то по-испански, но я уже не слушаю. Резко разворачиваюсь и иду прочь. Следующая цель – кабинет охраны. Марио должен ждать меня уже там. И когда я захожу через пару минут, он нервно расхаживает по комнате. А Серхио и Томмазо, следят за ним, держа оружие наготове, и по очереди наблюдают за камерами в клубе. Мои люди достаточны умны, и понимают, что будет, если нарушат приказ или накосячат.

– Леони, – произношу тихо, и он замирает на месте. Я медленно достаю из-за пазухи пистолет. – Думаю, мне не нужно объяснять, почему.

Марио тут же выпрямляется, как идеальный солдатик, и отрицательно качает головой.

Обычно мне не нужны причины, чтобы убить человека. Я, блядь, псих, и достаточно одного моего желания. Но обычно предпочитаю куда более медленную смерть. Люблю часами выслушивать мольбы, наслаждаться каждой секундой их агонии, пока из человека выходит жизнь. Случись что с Даной, Марио заслужил бы именно такое наказание. Я на секунду закрываю глаза и представляю, как мучаю его в течение нескольких дней, как неторопливо выбираю подходящий инструмент для следующего шага. Даже чувствую в руке фантомный холод заточенного скальпеля, пока вырезаю на его коже имя моего ангела.

Снова.

Сначала придется прижечь края букв, чтобы надпись получилась четкой. И при этом главное – не задеть артерию. Но сейчас, когда Дана в клубе, на моей территории, не хочу пачкать руки. Я не смогу приблизиться к ней, будучи в крови. Да и тратить время на его пытки кажется… неправильным. Это отвлечет меня от главного.

– Ты хорошо служил нам пять лет, Марио.

Леони молча кивает, и во взгляде нет ни капли страха. Его спокойствие перед неминуемой гибелью в любое другое время вызвала бы у меня интерес. Но не сейчас.

– Ты подвел меня, но я не могу закрыть глаза на твою верность. Поэтому мы позаботимся о твоей семье. – Я взвожу курок, и громкий щелчок заставляет Марио едва заметно вздрогнуть. Наконец-то. – Но на быструю смерть не рассчитывай.

– Спасибо, босс.

Я стреляю, но целюсь не в голову или сердце. Это было бы слишком быстро и милосердно.

Первая пуля входит ему в живот, и тело Леони дергается, складываясь пополам. Марио открывает рот, чтобы закричать, но в последний момент с силой сжимает челюсти, не издав ни звука – только тихий хрип. Вторая пуля вонзается в плечо, выбивая из него равновесие, и он тяжело падает на колени. Третий выстрел, в бедро, и тело, наконец, заваливается набок.

С его губ срывается первый низкий, сдавленный стон, переходящий в шипение. Марио пытается зажать раны, но его пальцы лишь беспомощно скользят по одежде, которая быстро пропитывается темной, густой кровью. Спокойствие на лице исчезает, сменяясь ужасом и болью, что на мгновение приносит мне легкое удовлетворение и почти физическое облегчение. Гул в голове становится тише, но не исчезает полностью.

Я стою над ним несколько секунд, смотрю, как тело мелко подрагивает в агонии, и вслушиваюсь в его жалкие, прерывистые хрипы.

Наконец, небрежно опускаю оружие и поворачиваюсь к Серхио.

– Отвези его к Тео. Скажи, что у него есть время до рассвета. Пусть проявит фантазию.

– Будет сделано, босс, – ровным голосом отвечает Серхио. На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь в глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на мрачное понимание. Он без всяких церемоний хватает Марио за воротник и волочет к скрытому выходу, оставляя широкий кровавый след.

Томмазо вызывает по внутренней связи уборщиков, а затем, когда за Серхио закрывается дверь, тихо обращается ко мне:

– Нам найти нового телохранителя для мисс Вега?

– Нет, сам разберусь, – качаю головой, достаю телефон и выхожу в коридор. Набираю номер одного из братьев, но прежде чем успеваю хоть слово вставить, Тео просит подождать и подключает остальных.

– Зачем ты уволил Амалию? – первым спрашивает Джек. Та, видать, уже успела нажаловаться в надежде, что мой прагматичный брат сможет меня переубедить.

– Какого черта я пропускаю самое интересное? – ворчит следом Адам. – И почему ты не сказал, что сегодня вечеринка?

– Дана в клубе. Без моего разрешения, – отвечаю я Джеку, самому спокойному из нас. – Переведи Амалии оплату в течение часа и найди замену.

– Как скажешь, – бормочет он и начинает стучать по клавиатуре, а я перехожу к следующему.

– Адам, ты сам не захотел встречаться с Амати. И разве ты сейчас не отдыхаешь в Майами, где вечеринки проходят каждую ночь?

– И вот так всегда, – наигранно дуется он, но не заостряет внимания. – Если у вас больше нет ничего серьезного, мне пора идти. Давид скоро будет на месте.

– Постарайся не потерять его снова из-за очередной юбки, – хмыкаю в ответ. Тяжелый узел в груди начинает медленно развязываться. Не всегда, но их голоса помогают обуздать гнев.

Адам что-то бормочет и отключается. Тео выжидает еще несколько секунд и, наконец, говорит:

– Я так понимаю, Леони не проследил за Даной?

– Да, Серхио привезет его к тебе.

– Боишься запятнать свой дорогой костюм? – усмехается брат.

– Хочешь, чтобы он совсем с катушек слетел? – буднично у него интересуется Джек.

– Я думал, это произошло два года назад.

– Эх, а я надеялся, ты обрадуешься, – усмехаюсь я, откидывая голову и прислоняясь затылком к холодной бетонной стене. – Последнюю неделю только и делаешь, что ноешь, что тебе не на ком испробовать новые игрушки из Германии.

– Но не на своих же! – парирует он, чуть повышая голос. – И все из-за твоей девчонки!

Тео говорит о ней так, будто Дана – корень всех проблем, а не единственная причина, по которой я все еще дышу.

– Опять, – устало выдыхает Джек и тут же отключается.

Я сжимаю телефон так, что пластик трещит, и уже собираюсь открывать рот, чтобы высказать брату все, что думаю о его отношении к моей женщине, и напомнить о Селине, но не успеваю. Дверь в кабинет охраны резко открывается, и в проеме появляется бледное лицо Томмазо.

– В чем дело?

– Босс, там… это… – бормочет он, запинаясь и избегая встречаться со мной взглядом.

– Говори уже! – рявкаю я, отталкиваясь от стены и делая шаг к нему.

– Лучше посмотрите сами, – нервно сглатывает он и отступает в сторону, пропуская меня.

Сбрасываю звонок, не прощаясь, и проношусь мимо охранника в полутемную комнату. Приближаюсь к компьютерам, и мой взгляд мечется по десяткам экранов: танцпол, VIP-зоны, бар, главный зал. Где она? В животе все скручивается от нехорошего предчувствия. И тут замечаю ее. На одном из мониторов, в уединенной кабинке. Картинка зернистая, но я узнаю Дану всегда.

И она, там, черт побери, с мужчиной!

Челюсть сводит до скрипа зубов, мышцы шеи и плеч напрягаются, а ноги уже готовы сорваться к ней. Но я застываю на месте, впиваясь ногтями в ладони и не отрываясь смотрю на экран. Впитываю и мучаю себя одновременно.

В голове уже щелкает обратный отсчет до того момента, как сердце ублюдка сделает последний удар. Десять секунд. Девять.

Дана не выносит мужских прикосновений. Панически их боится. Вчера я был уверен, что ее тело вспомнило меня. Но, похоже, я ошибся. Потому что прямо сейчас ее лапает Кай Паркер. Гребаный сенатор Лос-Анджелеса, примерный семьянин с тремя выродками. ОН сует свой поганый язык в рот моей девочки.

Восемь.

Пальцы Паркера ползут по ее бедру, задирая край платья. Еще пара сантиметров, и он коснется кружева на ее трусиках.

А Дана не отталкивает его!

Семь. Шесть.

Комната плывет перед глазами. Желчь поднимается из желудка прямо в горло, обжигая пищевод. Каждая клетка тела будто горит огнем. Но я продолжаю пытку и смотрю, как Дана позволяет другому прикасаться к себе. Целовать ее. Дарить удовольствие.

После того как блядь вчера кончила для меня!

– Босс, нам что-нибудь сделать? – неуверенно спрашивает Томмазо, стоя сбоку от меня.

Я почти физическим усилием поворачиваю голову, отрывая взгляд от экрана. Мне хочется приказать схватить Паркера, и обезглавить ублюдка прямо у Даны на глазах. Но вместо этого выпрямляюсь и делаю глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль. Но вдруг слышу знакомой до боли голос в динамиках:

– Крылья!

Воздух с хрипом вырывается из легких. Таймер в голове замирает на отметке «три». Я чувствую, как по пальцам течет кровь, но не обращаю на нее внимания.

Паркер, ты уже практически труп.

Томмазо, услышав кодовое слово, не ждет приказов. Он бросается к дверям, на бегу выхватывая из-под пиджака пистолет. Еще несколько охранников из соседней комнаты следуют за ним. Их быстрые шаги отдаются эхом в коридоре.

А я неторопливо шагаю позади, спокойно поправляя манжеты рубашки.

Дана получит наказание. Я преподам ей урок, который она не забудет до конца своих дней. Но сначала разберусь с ублюдком, что посмел прикоснуться к ней.

Язвительный голос в моей голове был прав. Какая же я наивная идиотка! Глупо было даже думать, что из этого вечера что-то выйдет. Да, шоу было красивым и сексуальным. И я действительно на какой-то момент поверила, что тоже смогу ощутить ту же страсть и влечение к другому человеку. Почувствовать чужое прикосновение, получить от него удовольствие и не сломаться. Но даже с полным контролем, я не справилась. Мое тело… больше не способно. По крайней мере наяву, а не во сне.

Поначалу мне нравилось ощущение губ Кая на себе. Но было трудно сосредоточиться на мужчине передо мной и забыть прошлое хоть на час. В тот момент, когда пальцы подцепили край платья, меня уже трясло. Но отнюдь не от удовольствия, как он наверняка подумал. После нескольких неудачных попыток остановить его, у меня не осталось выбора, кроме как выкрикнуть стоп-слово.

Кай отстраняется, и желание в его глазах сменяется недоумением, а затем неприкрытой злостью.

– Что? – хрипло переспрашивает он.

– Я назвала стоп-слово, – шепчу я, и горло перехватывает спазм. На секунду кажется, что этого недостаточно. Особенно когда его пальцы болезненно впиваются в мое плечо, заставляя меня зашипеть.

– Ты что, блядь, издеваешься надо мной?

В голове происходит короткое замыкание. Зрение на миг расфокусируется, в ушах звенит. Я не могу ни закричать, ни пошевелиться. Но прежде чем страх успевает меня поглотить, я чувствую легкость. Давление с плеча исчезает. Двое мужчин в золотистых масках действуют быстро и слаженно, оттаскивая Кая от меня.

В проеме появляется еще один силуэт, который, кажется, заполняет собой все пространство. Тот самый мужчина из главного зала. Я не могу рассмотреть его лицо как следует из-за маски, но его зрачки расширены, практически полностью поглотив радужку. От его высокого роста и внушительной фигуры мне хочется съежиться и свернуться калачиком. Я вжимаю голову в плечи, пальцы сами собой впиваются в бархатную обивку дивана. Но незнакомец лишь бросает на меня короткий взгляд и полностью сосредотачивается на моем спутнике.

– Ты притронулся не к той женщине, ублюдок, – угрожающе цедит незнакомец сквозь зубы и надвигается на Кая, пока он пытается вырваться из хватки охранников.

– Совсем рехнулся? Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю!

Брюнет хватает его за грудки и швыряет к стене. Кай с глухим стоном падает на пол, но тут же пытается вскочить, потирая ушибленное плечо. Он уже открывает рот, но, встретившись взглядом с моим защитником, его лицо за маской заметно бледнеет.

– Я в курсе, кто ты, Паркер. И твоя жена тоже скоро узнает.

Я сижу, оцепенев, пытаясь переварить новость о том, что чуть не переспала с женатым мужчиной. Но жизнь в комнате продолжается. Раздается глухой, влажный звук оплеухи. Я вздрагиваю, хотя удар предназначался не мне. Затем еще один. Слышится хрип Кая, и его тело безвольно обмякает в руках охраны.

– Простите… Я не знал… – доносится его жалкий скулеж, а следом резкий хлопок закрывающейся двери.

Незнакомец медленно поворачивается, и теперь вся его энергия и пугающая аура, направлена на меня. Благодарить за помощь, или бежать отсюда со всех ног? На нем белая маска, а значит, он не сотрудник. Но охранники слушались его и не пытались помешать. Возможно, хозяин клуба?

Мужчина неспешно движется ко мне, и я инстинктивно вжимаюсь еще сильнее в спинку дивана. Он не останавливается, но приподнимает руки, ладонями вверх. Жесткие черты его лица под маской сглаживаются. Лишь алая капля крови на воротнике напоминает о том, что только что произошло.

Стены вдруг начинают сжиматься вокруг меня, а звуки становятся тише.

– Дыши со мной, – неожиданно требует он. – Вдох… и выдох. Давай, ты сможешь.

Но воздуха не хватает, легкие отказываются работать.

– Смотри на меня, – приказывает он, опустившись передо мной на корточки. – Назови пять вещей, которые ты видишь в этой комнате.

Я мотаю головой и послушно перечисляю:

– Л-лампа… Стакан на столе… диван… узор на стенах… твоя маска.

– Хорошо. Теперь четыре вещи, которые ты можешь потрогать.

– Бархат дивана… шелк платья… холодное кольцо на пальце… моя собственная кожа.

– Отлично. Три звука, которые ты слышишь.

Гул в ушах стихает, уступая место далеким, глухим ударам басов из клуба. Тихому гудению вытяжки. И его спокойному, размеренному дыханию.

– Музыка… вентилятор… и… ты дышишь.

– Два запаха. Какие?

Прикрываю глаза, втягивая воздух. Тянет его дорогим одеколоном с нотками табака и чем-то металлическим.

– Твой парфюм… и… кровь.

– И последнее. Назови одно ощущение. Что ты ощущаешь прямо сейчас? Физически.

Делаю глубокий вдох, и он наконец-то наполняет легкие.

– Я чувствую… текстуру дивана.

Мир медленно возвращается в фокус. Комната перестает кружиться.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает он. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах. На мгновение в темных глазах что-то меняется, и взгляд становится жестче.

– Да, – хриплю я нерешительно. – Спасибо.

Незнакомец коротко кивает и тянет ладонь к моему лицу. Тело реагирует раньше разума: я втягиваю голову в плечи и зажмуриваюсь. Уже готова закричать, но подушечки пальцев касаются моей щеки с неожиданной нежностью. Он убирает прилипшую от слез и пота прядь волос, на несколько долгих секунд задерживаясь на коже.

Когда я открываю глаза, мужчина резко отдергивает руку. Мой разум кричит «беги», но ноги будто приросли к полу. Что-то удерживает меня рядом с ним. Какое-то неправильное, темное любопытство. Он спас меня, но пугает сильнее того, от кого защитил.

– Тебе больше ничего не угрожает, – его голос становится ниже, в нем появляется хрипотца, от которой по коже ползут мурашки. – По крайней мере, пока ты со мной.

Мужчина тянется назад к кровати и подхватывает плед. Одним движением расправляет тяжелую ткань и накрывает мои ноги. Грубая шерсть касается голой кожи чуть выше колен. Его пальцы медленно разглаживают складки, почти невесомо скользя по мне через ткань.

– Так-то лучше.

Рука задерживается на пледе, прямо над моим коленом. Я чувствую тепло его ладони и не тороплюсь шевелиться. Да и вообще ничего не делаю. Тело по-прежнему отказывается двигаться, а язык будто прилип к небу.

– Я отвезу тебя домой, – произносит он после долгой паузы, и тон не оставляет места для возражений.

Адреналин ударяет в кровь, инстинкт самосохранения наконец-то просыпается и орет во все горло.

– Нет, не нужно, я сама…

– В таком состоянии тебе нельзя оставаться одной, – отрезает мужчина, обрывая меня на полуслове, и, наконец, убирает руку. – Это не обсуждается, Дана.

Откуда он знает мое имя?

Я не говорила ему, как меня зовут. Да и вообще никому в клубе.

Наверняка я сошла с ума, или мне что-то подсыпали в напиток. Другого объяснения этому нет. Но мне хочется узнать о нем больше и посмотреть, что будет дальше. Не успеваю я и рта раскрыть, как он одним движением подхватывает меня на руки. От неожиданности я вскрикиваю и цепляюсь за его шею. На его губах мелькает тень усмешки, прежде чем он осторожно поднимается на ноги.

– Кто… ты? – выдыхаю я, прижимаясь к его твердой груди.

– Тот, кто позаботится о тебе и проследит, чтобы больше ты не попадала в неприятности.

В его голосе звучит упрек, как будто я глупая девчонка. Внутри меня поднимается волна протеста.

– Я не специально, – вырывается у меня. – Просто хотела… исследовать себя. Узнать, что мне нравится.

Мы резко останавливаемся. Его челюсти сжимаются, а пальцы на талии впиваются в меня до боли.

– Это не тот способ, – цедит он сквозь зубы и, не говоря больше ни слова, продолжает нести меня к выходу.

Его беспокойство кажется искренним. Но мой спаситель не похож на рыцаря в доспехах, что приходит на помощь девушкам в беде. Скорее дракон, который отбил принцессу у другого чудовища лишь для того, чтобы запереть в собственной пещере.

– Куда ты меня несешь? – спрашиваю, пока он уверенно идет коридору, который я до этого не видела.

– На служебную парковку, там моя машина.

Он продолжает путь, не сбавляя темпа. Меня дико пугает его поведение, и в то же время интригует реакция моего собственного тела. Оно подчиняется его молчаливой силе, несмотря на опасность, что окружает его как дымка. И я чувствую давно забытое волнение от близости. Когда последний раз я не кричала от ужаса, когда ко мне прикасались сильные мужские руки? Я точно знаю ответ, но прямо сейчас не хочу об этом думать.

Мозг отчаянно пытается каталогизировать детали, зацепиться за реальность: вот трещина на бетонной стене, вот мигающая лампа дневного света. Это инстинкт, выработанный годами: запоминай все, что может помочь тебе выжить: выходы, звуки, запахи. Но тело… предательски расслабляется в его руках. И этот диссонанс сводит с ума.

Дверь в конце коридора распахивается, и нас окутывает прохладный ночной воздух. Резкая смена температуры заставляет меня вздрогнуть. Мы на почти пустой парковке, освещенной парой тусклых фонарей. У черного седана стоит мужчина в строгом костюме. Увидев нас, он тут же распахивает заднюю дверь. Но мой спаситель – или похититель? – проходит мимо.

– Переднюю, – бросает он, и водитель моментально закрывает одну дверь и открывает другую.

Брюнет осторожно опускает меня на мягкое сиденье. Прохлада кожи пробирается сквозь тонкую ткань платья, и я невольно съеживаюсь. Прежде чем успеваю сориентироваться или хотя бы подумать о том, чтобы выскочить, он наклоняется надо мной, заполняя собой все пространство. Я чувствую тепло его тела, как плечо почти касается моей щеки. Вижу в полумраке салона резкую линию его челюсти, ту часть лица, что не скрыта маской. Мои инстинкты должны кричать от ужаса, но вместо этого я осторожно вдыхаю аромат его парфюма и завороженно смотрю, как он берет ремень безопасности и с отчетливым щелчком застегивает его.

Мужчина молча отстраняется и закрывает дверь. Затем кивает водителю, бросает несколько коротких слов на незнакомом мне языке и садится за руль. Двигатель оживает с низким, довольным рокотом, и мы плавно выезжаем с парковки на залитые неоном улицы ночного города.

Не зная, чем себя занять, я смотрю на его профиль в свете уличных фонарей. На то, как сильные пальцы сжимают руль, как уверенно и плавно ведет машину. Но что-то мне подсказывает, он не собирается первым начинать разговор.

– Я так тебя и не поблагодарила за помощь с Каем, – тихо произношу я, нарушая молчание. – Не знала, что он… женат.

Желваки на его скулах перекатываются под кожей. Мужчина бросает на меня короткий, прищуренный взгляд, в котором на долю секунды мелькает что-то жесткое, и снова смотрит на дорогу. Говорить о Паркере он явно не хочет. Но почему? Я пробую зайти с другой стороны.

– Кстати, как тебя зовут?

– Всему свое время, Дана.

– Что ты имеешь в виду? – я нервно сглатываю, чувствуя, как пересохло во рту. – Почему так обеспокоен? И откуда знаешь мое имя? Мы же только что встретились.

– Потому что я не позволю кому-либо причинить тебе боль, – ровно отвечает мужчина, не отрывая взгляда от дороги.

– Но почему? – не унимаюсь я, голос чуть дрожит. – Ты ведь меня совсем не знаешь…

– Я знаю достаточно, – перебивает он, на его губах появляется тень зловещей усмешки. – Ты не должна была быть здесь сегодня. И мне не следовало приближаться к тебе, но… – он осекается недоговорив.

Это неслучайность.

На мгновенье я не могу не задаться вопросом, а не он ли мой сталкер? Последние два года я периодически чувствую на себе чужой взгляд: на улице, в кафе, даже через окно своей квартиры. Но ни разу не замечала ничего подозрительного. Пока в прошлом году на день рождения не получила анонимный подарок. Первое время мне было страшно, я боялась ночевать в собственной квартире, по три раза проверяла замок на двери и вздрагивала от каждого скрипа. А потом… почему-то привыкла. И наверное, даже смирилась с тем, что у моей жизни есть невидимый зритель.

Кто бы это ни был, он ни разу не причинил мне вреда, а иногда даже и помогал. Как-то раз, во время месячных, я забыла заранее купить любимые сладости – кисло-сладкие мармеладки Sour Patch, и точно знала, что их нет дома. Спазмы и плохое настроение готовы были довести меня до слез. Но когда я в отчаянии открыла кухонный шкафчик, чтобы взять хотя бы нутеллу, то нашла несколько пачек разноцветных человечков, аккуратно припрятанных за банкой с кофе.

И нет, я не сумасшедшая. И не страдаю провалами в памяти. И это был не Хантер или Элла, я спрашивала. Если закрыть глаза на таинственное появление еды в доме, то пропажу моего белья из сушилки никак не объяснишь. Но мог ли за нарушением моих границ и жуткой заботой стоять этот мужчина в маске?

Я жду, что он продолжит разговор, нарушит тишину, но нет. Время тянется медленно. Городские огни убаюкивают, а пережитый стресс и адреналин сменяются усталостью. Я тихо вздыхаю, но тут вспоминаю.

– Куда ты едешь? – выпаливаю я, и голос звучит громче, чем я ожидала. – Я же не говорила тебе адрес?! И Элла… моя подруга осталась в клубе, а все мои вещи у администратора!

– Об этом позаботятся, – все тем же спокойным тоном отвечает он.

И его самоуверенность не пугает, как должна, а действует на меня странным образом и успокаивает. Тревога никуда не делась, но мое измотанное сознание решает, что бороться с этим бессмысленно. Проще сдаться.

Если уж что случится снова, то по крайней мере знаю, что делать. А может быть, сейчас меня убьют и кошмар, в который превратилась моя жизнь, закончится раз и навсегда?

Я откидываюсь на спинку сиденья, устраиваясь поудобнее. Кожа приятно холодит затылок, и веки тяжелеют. Голова становится ватной, и я обещаю себе закрыть глаза всего на секунду, чтобы дать им отдохнуть, но тело, исчерпав все ресурсы, мгновенно проваливается в сон.

Все, что случилось сегодня, исключительно мой косяк, потому что я позволил себе расслабиться и отвлечься, а следовало жестче контролировать клуб и лично проверять каждого, кого мы пускаем внутрь, особенно таких, как Кай Паркер.

Мне давно пора сделать заявление, причем настолько громкое и убедительное, чтобы ни у кого больше не возникало сомнений в том, кому принадлежит Дана. Но сначала…

Задерживаю дыхание и наклоняюсь ниже, проводя большим пальцем по ее щеке. Дана морщится во сне, и я мгновенно застываю. Но нет, она безмятежно спит, совершенно не подозревая, что ее спаситель – далеко не тот герой, которого она себе придумала, а монстр, от которого ей стоило бы бежать.

– Ты даже не представляешь, на что подписалась, малышка, – шепчу вполголоса.

Тебя уже никто не спасет от меня.

Тяжело сглатываю вязкую слюну и заставляю себя сделать шаг назад, к окну спальни. Я выучил наизусть все ее привычки, собрал их в голове как досье: какой температуры кофе она пьет по утрам, какие фильмы пересматривает, как смешно морщит нос, когда книга становится скучной, и как сладко, до хруста в суставах, потягивается сразу после пробуждения. Как она сворачивается в плотный комок на диване в обнимку с ведром шоколадного мороженого, когда ее тело ломает от боли при месячных.

Я даже посмотрел эту чертову мелодраму «Спеши любить», из-за которой она каждый раз ревет, а меня буквально выворачивает наизнанку от желания вынести дверь, ворваться в ее квартиру и стереть слезы, потому что видеть их для меня – физическая пытка. А еще я знаю тот маленький секрет, который она так тщательно прячет от своего старшего брата и лучшей подруги.

Телефон вибрирует в кармане, резко выдергивая меня из мыслей, и на экране высвечивается сообщение от охраны: «Все готово, босс».

Уголки моих губ растягиваются от предвкушения, потому что я уже детально продумал, что именно сделаю с Паркером. Он сильно пожалеет, что вообще решил посмотреть в сторону моей девочки.

Окидываю комнату взглядом и замечаю на кресле мягкий кашемировый плед, беру его и накрываю Дану полностью, подтыкая ткань под самый подбородок. В груди просыпается тяжелое, плотное чувство собственности и болезненной нежности. Мне плевать на всех людей, кроме братьев и Даны, и я уничтожу любого, кто рискнет к ней прикоснуться.

– До скорой встречи, ангел.

Я заставляю себя выйти и аккуратно запираю дверь. Каждый шаг прочь от ее квартиры дается с трудом, будто гравитация усилилась вдвое; тело сопротивляется, требуя вернуться. Потеря контроля раздражает, но я вынужден признать: Дана всегда вызывала во мне реакции, которые я раньше считал невозможными.

Дорога до старых доков занимает меньше времени, чем обычно. Костяшки пальцев белеют от того, как сильно я сжимаю руль, пытаясь переключить тумблер в голове. Склад встречает меня привычным запахом сырости, ржавчины и едва уловимым металлическим привкусом крови – ароматом, который успокаивает мои взвинченные нервы лучше любого алкоголя.

Спустившись на цокольный этаж, я слышу сдавленный, булькающий звук, доносящийся из центрального зала. Не замедляя шага, прохожу мимо, краем глаза отмечая картину, которая для любого нормального человека стала бы ночным кошмаром. Тео уже занялся воспитательной работой: брат искусно орудует ножом, превращая плоть Леони в кровавое месиво.

Привязанный к металлической балке солдат лишь хрипит, глядя на Тео остекленевшими от боли глазами. Я чувствую мрачное удовлетворение. У каждого из нас свой способ «выпускать пар», но в пытках брату нет равных. И ошибка Марио напомнит всем остальным, что халатность в нашей семье карается не выговором, а смертью.

Иду дальше, вглубь коридора, где меня ждет главное блюдо сегодняшнего вечера. Тяжелая железная дверь поддается с противным, режущим уши скрипом. У стены стоит один из моих бойцов, скрестив руки на груди. При виде меня он тут же выпрямляется, коротко кивает и спешит покинуть помещение. В центре комнаты фигура резко вздрагивает и поднимает голову.

Паркер висит, прикованный наручниками к ржавой трубе под самым потолком. Руки вывернуты вверх, и ему приходится балансировать на носках, упираясь своими блядскими лакированными туфлями в пол, чтобы хоть немного ослабить натяжение в плечах. Мышцы икр мелко дрожат от перенапряжения. Самодовольное, лощеное лицо, которое я привык видеть на светских раутах и в бизнес-ложах, сейчас цветом напоминает старую бумагу. Губы бесконтрольно трясутся, а в глазах отчетливо читается ужас.

– Давай поговорим, как цивилизованные люди, – сипит он, голос срывается на жалкий хрип. – Уверяю, это просто чудовищное недоразумение, я все объясню…

Я молча снимаю пиджак и не спеша вешаю его на выступ металлического стеллажа у стены. Следом срываю с лица маску, небрежно отбросив пластик на бетонный пол. Прохладный воздух склада касается разгоряченной кожи, но внутри меня все кипит.

– Мне насрать на твои оправдания, – отрезаю я и медленно, с педантичной аккуратностью закатываю рукава рубашки, открывая предплечья. Подхожу ближе и склоняюсь к его лицу, понижая голос до зловещего шепота. – Ты тронул не ту женщину, сука.

– Пожалуйста, умоляю, – хрипит Кай, и я с брезгливостью отмечаю, как жалко трясется его подбородок. – Я не знал, что она твоя.

– Дана произнесла стоп-слово! – резко повышаю голос я, окончательно теряя хладнокровие.

Осознание того, что он слышал ее мольбы и не остановился, отзывается тяжелой, болезненной пульсацией в висках. Перед глазами на секунду всплывает ее испуганное лицо.

– Тебе этого было мало, мразь?

Паркер дергается, пытаясь отодвинуться, но металл наручников лишь громко звякает о трубу, впиваясь в его запястья до мяса. Ноги соскальзывают, и он повисает на руках, шипя от боли, затем снова судорожно ищет опору носками. В тусклом свете лампочки я вижу крупные капли пота на его лбу и нездоровый бегающий взгляд. Наблюдать за его абсолютной беспомощностью и тем, как его личность распадается под гнетом паники, приносит мне особо мрачное удовлетворение.

– Клянусь, если бы я знал… – выдавливает Кай, срываясь на визг как свинья, которую волокут на убой.

– Умолять бесполезно. Ты сам выбрал свою судьбу, когда прикоснулся к Дане.

Достаю из кармана нож и щелкаю кнопку. Лезвие блестит, отражаясь в расширенных от паники зрачках Паркера. Он снова пытается дернуться, переминаясь на трясущихся ногах, но путы держат намертво.

– Прошу! Я сделаю все, что скажешь… Не убивай меня…

Я с нажимом провожу острием по его щеке. Кожа расходится легко, как масло. Идеально ровная красная черта. По лицу медленно катится первая багровая капля.

– Все? – спрашиваю тихо, с издевкой, а затем резким движением вспарываю ткань его рубашки.

– Я заплачу! – орет Паркер, захлебываясь слюной и соплями. – Любую сумму! Перепишу активы, акции, все отдам! Только назови цифру!

– Деньги? – я холодно усмехаюсь. – Ты реально думаешь, что можешь откупиться? Что боль моей девочки имеет цену в долларах?

В его взгляде окончательно гаснет искра надежды, сменяясь пониманием неизбежного. Я здесь ради возмездия, и ему уже ничего не поможет.

– В качестве оплаты приму только твою жизнь, – чеканю каждое слово и резко полосую лезвием по его предплечью, оставляя глубокую рану.

Он стонет, дергаясь всем телом, пока кровь быстро пропитывает рукав, капая на грязный пол. А я еще даже не начал, это была всего лишь прелюдия. Опускаю окровавленный нож и с лязгом швыряю его на металлический столик рядом. Сейчас мне нужно почувствовать, как ломаются его кости, собственными руками.

Медленно возвращаюсь к пленнику и жестко перехватываю его правую ладонь.

– Ты трогал ее этой рукой? – спрашиваю тихо, сверля его взглядом.

Кай пытается что-то прохрипеть, мотает головой, разбрызгивая слюну и сопли, но это ложь. Я все видел по камерам. Сжимаю его указательный палец и резко, без замаха, выкручиваю его против сустава. Сухой, влажный хруст разносится по подвалу, мгновенно перекрываемый пронзительным воплем.

– Не ври мне.

Не давая ему времени на вдох, хватаю следующий палец. Резкий рывок. Хруст. Затем еще один. Методично. Без спешки. Я превращаю его кисть в бесполезное мясное крошево. Крики боли и бессвязные мольбы тонут в тошнотворном треске. Он хрипит, захлебываясь воздухом, ноги скользят в луже собственной мочи, смешанной с кровью.

Я делаю глубокий вздох, втягивая запах чужого страха и крови. Пульс наконец-то выравнивается. Мне больше не нужно сдерживаться, носить маску приличного бизнесмена и притворяться нормальным.

Снова беру нож со стола. Паркер видит блик лезвия сквозь пелену слез и начинает биться в конвульсиях, звеня цепями, как бешеный пес, но ему не сбежать. Мой взгляд опускается ниже, к его паху.

– Нет… пожалуйста… – скулит он.

– Перед смертью ты усвоишь урок, – перебиваю я, подходя вплотную и почти прижимаясь к нему всем телом. – И заплатишь за то, что посмел тронуть Неприкасаемую.

Одним резким движением я вспарываю ткань брюк вместе с бельем. Тряпки падают лоскутами, обнажая его жалкую, сжавшуюся плоть.

– Тебе это больше не понадобится. Но будет охуенным доказательством моих слов для остальных.

Взмахнув рукой, я отсекаю член под самый корень. Кровь хлещет темным, густым потоком на бетон, заливая мои ботинки. Крик Кая переходит в ультразвук, в нечеловеческий вой, от которого закладывает уши. Стены дрожат от этого звука.

Я равнодушно наблюдаю за ублюдком, пока он не повисает на наручниках, захлебываясь хрипом. Жизнь вытекает из него литрами, но я еще не закончил. Для меня не существует границ. Я перешагну через любые моральные принципы и уничтожу все живое, лишь бы сохранить то, что принадлежит мне.

Паркер не только прикоснулся к Дане, но и видел ее уязвимой. И это тоже преступление.

Беру со деревянной поверхности ничем не примечательную столовую ложку. Обычный предмет сервировки. Но в моих руках сейчас она страшнее любого скальпеля. Я медленно подношу ее к его лицу. Кай с трудом фокусирует мутный взгляд, не понимая, что происходит, пока холодный металл не касается его нижнего века, грубо оттягивая кожу.

– Ты не заслужил видеть ее, – произношу я, наклоняясь вплотную. – Ее тело, улыбка, слезы – все, блядь, мое. И любой, кто посмеет взглянуть на Дану дольше положенного, заплатит за это своим зрением.

С силой вдавливаю черпак ложки под веко, проворачивая кисть. Влажный чавкающий звук, треск разрываемых связок – и новый взрыв диких воплей. Глазное яблоко податливо выскальзывает наружу. Но даже его крик не способен заглушить навязчивый гул моих мыслей о ней. Они заполняют сознание, вытесняя реальность, заставляя видеть то, чего здесь нет.

Я моргаю, и вместо кровавого месива передо мной стоит Дана. Ее образ впечатан в мою память, выжжен на подкорке. Нежная кожа, дрожащие губы, глаза… Дана – ключ к той части меня, что еще способна чувствовать. И я не позволю никому осквернить ее чистоту. Снова.

Когда все кончено, я делаю шаг назад. Вытираю руки платком, спокойно стряхивая капли чужой крови с манжетов. Подхожу к двери и рывком открываю ее. В коридоре, прислонившись к стене, ждут мои парни.

– Уберите мусор, – бросаю я, кивая вглубь комнаты. – И убедитесь, чтобы все в городе получили предупреждение.

Они молча проникают внутрь, подхватывают изуродованное тело и тащат к служебному выходу, оставляя за собой жирный, кровавый след. Я провожаю их пустым взглядом, прислоняюсь плечом к холодной стене и, достав пачку, закуриваю сигарету. Горький дым заполняет легкие, немного притупляя жажду крови. До следующего раза.

– Брат, – раздается тихий голос сбоку.

Лениво поворачиваю голову и замечаю Марко. Мой младший брат и по совместительству правая рука. Единственный, кто воспринимает меня не только как поехавшего ублюдка, но и как человека. Точнее, его остатки. Он стоит в тени и наблюдает за мной с той смесью тревоги и осторожности, с какой смотрят на взведенную бомбу.

– Чего тебе? – выдыхаю густое облако дыма в его сторону, не утруждая себя вежливостью.

– Ты переходишь черту, – произносит он, кивая на кровавый след на полу. – И теряешь контроль из-за этой девчонки.

– Я никогда и не был нормальным, – кривлю губы и небрежно стряхиваю пепел на пол. – И не смей говорить о ней. Ты ни хрена не понимаешь.

– Может быть, – спокойно парирует Марко, не отводя взгляда, хотя я вижу, как напряглись его плечи. – Но скоро ты сам вручишь ей в руки заряженный пистолет. И рано или поздно это сработает против тебя, и я боюсь, что на этот раз ты не успеешь увернуться.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как внутри снова вскипает раздражение. Он прав, но мне плевать. Дана въелась мне под кожу, заменила собой воздух. Без нее я задыхаюсь. Она моя болезнь и единственное лекарство. Я зависим, как последний торчок, и скорее сдохну, чем отпущу ее.

– Тебя это не касается. – Бросаю окурок под ноги и с силой вдавливаю его ботинком в пол. – Лучше прикажи подготовить машину.

Брат открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но, встретившись с моим тяжелым, потемневшим взглядом, осекается. Он коротко кивает и молча растворяется в полумраке коридора.

Семь дней я пыталась убедить себя, что все закончилось. Не получилось. Инцидент с сенатором вскрыл старые раны и вернул воспоминания об аде, из которого я вырвалась два года назад, оставив там часть себя.

Сейчас сижу в «Альфред Кофе», в паре кварталов от дома, и пытаюсь сосредоточиться на мерцающем экране ноутбука. Перечитываю один и тот же абзац уже в десятый раз, но глаза нестерпимо печет от сухости и усталости, а смысл текста ускользает, превращается в бессмысленный набор букв.

За последнюю неделю я спала от силы часов десять, и то урывками, постоянно вскакивая в холодном поту, с сердцем, колотящимся о ребра. И каждый раз одно и то же: руки сенатора на моем теле, дыхание у шеи, а потом картинка меняется на темный подвал и боль.

Оставаться в пустой квартире стало физически невыносимо. Поэтому сбежала в людное место и устроилась в углу у стены, за столиком, с которого видно весь зал и панорамные окна на улицу. Привычка. Всегда сидеть спиной к стене. Держать в поле зрения выход. Контролировать пространство вокруг.

Кофемолка перемалывает зерна, бариста громко выкрикивает чужие имена, за соседним столиком двое агрессивно спорят о своем стартапе, размахивая руками и перебивая друг друга. Шум должен был заглушить внутренний голос и тревогу, но вместо этого превратился в непрерывный фоновый гул, сквозь который настойчиво пробиваются мои собственные темные мысли. Даже любимый кофе не помогает сосредоточиться. Три чашки уже выпила, а толку ноль.

Входная дверь резко хлопает, и я вздрагиваю всем телом, чуть не роняя чашку. Горячие капли проливаются на стол, растекаются темным пятном по светлому дереву. Ненавижу себя за эту реакцию, за то, что сердце мгновенно начинает бешено стучать в груди, за то, что каждый мускул напрягается в ожидании удара.

Быстро вытираю лужицу салфеткой, стараясь не привлекать внимание, но руки предательски трясутся. Ни один психолог так и не смог помочь избавиться от рефлекса ждать боли. Терапия, таблетки, дыхательные практики – ничего не работает. Тело помнит то, что разум отчаянно пытается забыть.

Делаю глубокий вдох, считаю до четырех, задерживаю дыхание на семи, и медленно выдыхаю до восемь. Техника, которой меня учили на терапии. Редко помогает, но хоть что-то. Стараюсь замедлить пульс и смотрю в окно. На улице сгущаются сумерки, в зданиях начинают загораться желтые огни. Люди спешат к метро, уткнувшись в светящиеся экраны телефонов. Вроде все обычно. Размеренно. Безопасно. Но последние полчаса затылком чувствую, что за мной кто-то пристально наблюдает. Уже привычное ощущение, на которое обычно не обратила бы внимания, но истощение и бессонница углубляют паранойю.

Оборачиваюсь, быстро оглядывая зал. Никто не смотрит в мою сторону. Студенты уткнулись в учебники, женщина с младенцем качает коляску и что-то набирает в телефоне, бариста протирает стойку. Все заняты своими делами. Тогда откуда это чувство?

Снова поворачиваюсь к окну, и блуждающий взгляд останавливается на неподвижной фигуре в черном, выделяющейся из толпы. Мужчина, судя по высокму росту и мощным плечам. Стоит на другой стороне улицы, расслабленно прислонившись к дорогому темному внедорожнику с тонированными стеклами. На нем объемное черное худи, глубокий капюшон наброшен на голову, надежно пряча верхнюю часть лица, а нижнюю плотно закрывает черная маска.

На секунду думаю, не тот ли это мужчина из клуба, но быстро качаю головой. Несмотря на его странные слова и то, что он подозрительно много знал обо мне, вряд ли стал бы опускаться до слежки.

Незнакомец убирает телефон в карман. Затем также неспешно поднимает голову и смотрит прямо на меня. Не вижу его глаз и черт лица, слишком далеко и темно, но даже отсюда физически ощущаю исходящее от него тяжелое, давящее внимание.

Прислушиваюсь к себе, ожидая знакомых симптомов срыва: нарастающей паники, учащенного дыхания, холода в животе, желания сорваться с места и бежать куда глаза глядят. Но ничего. Вопреки логике и всем законам здравого смысла грудная клетка расширяется, воздух входит легко и ровно, наполняя легкие, а внутри становится пугающе спокойно.

Это безумие. Незнакомый мужчина смотрит на меня с улицы, скрыв лицо, а я вместо того, чтобы звонить в полицию или хотя бы бежать через служебную дверь, чувствую облегчение?

Может, действительно схожу с ума. Или недостаток сна окончательно разрушил способность адекватно оценивать ситуацию, и теперь мой мозг путает угрозу с защитой.

Но не могу заставить себя отвести от него взгляд. Не хочу. Механически поднимаю чашку и делаю глоток остывшего кофе, не разрывая контакта. Горечь обжигает язык, но я почти не чувствую вкуса, все внимание сосредоточено на фигуре за окном.

Через несколько минут мужчине звонят. Он отрывает от меня взгляд, достает телефон и прижимает его к уху. Говорит коротко, всего пару фраз, один раз кивает и убирает телефон обратно. Потом открывает дверь внедорожника и садится внутрь. Ожидаю, что сейчас машина плавно отъедет от бордюра и растворится в вечернем потоке, но нет. Мужчина даже не завел двигатель.

Он, наверное, ждет кого-то.

Выдыхаю, чувствую себя полной дурой, сидящей в кофейне и глазеющей на незнакомцев на улице, придумывая им несуществующие мотивы. Сгребаю немногочисленные вещи в сумку, закидываю лямку на плечо и решаю, что лучше вернуться домой и забыть этот странный вечер. Выспаться. Хотя бы попытаться.

Выбираюсь на улицу и направляюсь к пешеходному переходу, лавируя между парами с детьми и вечно спешащими клерками. Тротуар залит густым оранжевым светом фонарей, а звуки города смешиваются с гитарными аккордами уличного музыканта где-то на перекрестке.

Успеваю пройти лишь пару метров, когда из людского потока отделяется фигура в обычной черной футболке и потертых джинсах. Низко надвинутый козырек кепки скрывает глаза, оставляя видимым лишь жесткую линию сжатых губ и заросший темной щетиной подбородок. Отступаю в сторону, пытаясь пропустить его мимо, но он идет целенаправленно прямо на меня, не сбавляя шаг.

В голове вспыхивает тревожный сигнал. Правая рука тянется к сумке за перцовым баллончиком, но пальцы не успевают даже коснуться бегунка молнии. Сзади вплотную прижимается чужое тело. В поясницу сквозь ткань блузки упирается твердый острый предмет.

Меня словно швыряет назад во времени, выбивая почву из-под ног. Память подбрасывает фантомные, но пугающе реальные ощущения: грубые прикосновения, укол иглы в шею, тошнотворный запах плесени вперемежку с кровью в тесном фургоне. Тело сковывает тот же паралич. Грудную клетку сдавливает спазм, не давая сделать полноценный вдох или закричать. Колени становятся ватными и с трудом удерживают вес.

– Спокойно. Иди вперед и улыбайся, – ровным голосом произносит человек за моей спиной. – Одно лишнее движение, и останешься инвалидом. Ты меня поняла?

Мужчина спереди перехватывает инициативу и берет меня под локоть, имитируя поведение спутника. Его пальцы болезненно впиваются в кожу через рукав. Второй подталкивает скрытым оружием в спину и вынуждает переставлять онемевшие ноги. Они действуют слаженно и быстро, стараясь не привлекать внимания прохожих. Люди вокруг спешат по своим делам и абсолютно не замечают происходящего.

Меня грубо заводят в узкий темный проем между высокими зданиями. Подошвы кроссовок проскальзывают по влажному асфальту, цепляются за выбоины и трещины в покрытии. Похитители игнорируют мое сопротивление и волокут дальше вглубь.

Как только мы углубляемся в переулок и шум улицы стихает, они перестают церемониться. Руки с силой выкручивают за спину, поднимая их так высоко, что плечевые суставы пронзает резкая боль. Набираю полную грудь воздуха, чтобы позвать на помощь, но широкая потная ладонь накрывает рот, вдавливая губы в зубы так сильно, что чувствую соленый привкус крови. Я пытаюсь вырваться, дергаю головой, ударить коленом вслепую, лишь бы сбежать от них.

– Держи ее крепче, идиот! – злобно рявкает первый.

– Пытаюсь, вертлявая тварь! – огрызается второй, тяжело дыша мне в затылок.

Меня жестко разворачивают и с глухим стуком впечатывает спиной в шершавую кирпичную кладку. Удар выбивает из легких остатки кислорода.

Худой, жилистый тип в мешковатой одежде перемещается и встает сбоку. Одной рукой фиксирует мои запястья, а другой приставляет холодную сталь к шее под самой челюстью. Его напарник наслаждается моим страхом и не спеша подходит ближе. В тусклом сумраке проступает его лицо: угловатые черты, глубокие морщины у глаз и старый белесый шрам, пересекающий левую бровь.

Он тоже достает нож, лезвие со щелчком вылетает из рукояти. Мужчина не спешит наносить удар и медленно проводит тупой стороной клинка по моей щеке. Я непроизвольно дергаюсь в попытке отстраниться, но стена сзади отрезает пути к отступлению. Металл спускается ниже к горлу и замирает над пульсирующей веной.

– Ну привет, Дана. Думала, он сможет тебя спрятать? Мы всегда находим свое. И сегодня тебе уже никто не поможет.

Острие слегка надавливает на кожу. Не режет, но дает понять, насколько тонкая грань отделяет меня от смерти.

– Сейчас ты тихо идешь с нами и садишься в машину, – продолжает он, наклоняясь вплотную к моему лицу. Смрад гнилых зубов и дешевого табака ударяет в нос, перекрывая затхлый воздух переулка. – Без глупостей. Попробуешь дернуться или закричать, я вспорю тебе живот и оставлю истекать кровью прямо в этом дерьме. Когда тебя найдут, спасать будет некого. Местные крысы с удовольствием полакомятся твоими потрохами.

От его угрозы к горлу подкатывает тошнота. Справиться с двумя вооруженными мужчинами в узком проходе невозможно, а помощи ждать неоткуда. С трудом проглатываю ком и едва заметно киваю, соглашаясь на их условия ради призрачного шанса выжить.

Бандит удовлетворенно хмыкает и отступает на несколько шагов, опуская оружие чуть ниже. Его подельник убирает ладонь с моего рта, и я жадно втягиваю воздух, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

– Умница, – усмехается Шрамированный, кривя губы в жестокой улыбке. – Видишь, как все просто, когда не создаешь проблем.

Он переводит взгляд на напарника и слегка наклоняет голову в сторону выхода из переулка, собираясь что-то сказать, но его обрывает выстрел.

Не «бах», какой бывает в боевиках, а сухой резкий щелчок. Шрам замирает. Его глаза комично расширяются, рот приоткрывается, но не издает ни звука. Нож выскальзывает из ослабевших пальцев и со звоном ударяется об асфальт. Секунду или две мужчина стоит абсолютно неподвижно, вопреки гравитации удерживая вертикальное положение. Затем колени подгибаются. Тяжелое тело медленно заваливается набок и с глухим шлепком ударяется о грязную землю.

Кепка слетает с головы, и я вижу аккуратное темное отверстие чуть выше левого уха. Края раны выглядят почерневшими и обожженными. Из дырки хлещет темная кровь, стекает по виску, заливает щеку и быстро смешивается с лужей под головой.

Я смотрю в его остекленевшие глаза, уставившиеся в одну точку, но не могу осознать случившееся. Мозг отказывается обрабатывать картинку. Словно все происходит в фильме, а не со мной.

Жилистый резко вздрагивает всем телом. Его дыхание сбивается, а хватка на мне мгновенно усиливается. Прижимает к себе так сильно, что ребра сдавливает до боли, а пальцы впиваются в запястье, выкручивая суставы. Лезвие у горла давит глубже, царапая кожу, и по шее стекает теплая капля. Одно неверное движение и идиот случайно вскроет мне артерию.

– Что за… – начинает он, но голос обрывается на полуслове. – Кто там?! Покажись, ублюдок!

Следую за его взглядом и замираю, увидев в дальнем конце переулка высокий неподвижный силуэт. Широкие плечи обтягивает черная одежда, а лицо скрывает глубокий капюшон. Тот самый мужчина, который смотрел на меня через окно кофейни.

Незнакомец делает несколько размеренных шагов вперед. Когда на него падает тусклый луч фонаря, я различаю плотную ткань балаклавы. Сквозь узкую прорезь маски на нас смотрят темные и пугающе спокойные глаза. В правой руке, вытянутой на уровне груди, он уверенно сжимает черный матовый пистолет с длинным цилиндрическим глушителем. Ствол смотрит точно в лоб моему захватчику.

– Отпусти ее, – требует он низким голосом с легкой хрипотцой, останавливаясь в нескольких метрах от нас.

По тембру я узнаю в нем своего защитника из клуба. Осознание приносит странную смесь облегчения и нового ужаса. Безумец только что хладнокровно прострелил голову живому человеку прямо на моих глазах. Кто он такой на самом деле?

– Пошел нахуй! – орет похититель и пятится, таща меня за собой. – Брось пушку, или я ее сейчас прирежу, клянусь богом! Ты завалил Лысого, но я просто так не сдохну!

Мужчина в балаклаве не двигается и даже не моргает, сверля нас тяжелым взглядом. Пару секунд оценивает ситуацию, сканируя положение наших тел.

– Последнее предупреждение, – холодно произносит он. – Отпусти. Ее. Сейчас.

– Заткнись, блядь, и брось ствол на землю! – рявкает Худой, сильнее вдавливая лезвие в мою кожу и брызгая слюной мне в ухо. – Считаю до трех! Раз!

Рука преступника мелко трясется, и острие в опасной близости от сонной артерии.

– Хорошо. Я тебя понял. Не дергайся.

Стрелок демонстративно медленно разжимает пальцы, позволяя оружию с глухим стуком упасть на асфальт. После чего выпрямляется и поднимает пустые ладони на уровень плеч.

– Брось его к стене! – нервно командует Худой, не сводя глаз с противника.

Мужчина послушно выполняет требование и пинком отбрасывает пистолет в сторону.

– Вот так, сука, – выдыхает похититель с нервным смешком. Напряжение немного отпускает его, и он отводит нож от моей шеи на пару сантиметров.

Тень срывается с места раньше, чем бандит успевает моргнуть. Он отталкивает меня в сторону, я теряю равновесие и с размаху падаю на грязное покрытие. Колени простреливает болью от удара, ладони проезжаются по шершавому асфальту, сдирая кожу. В подушечки пальцев впивается мелкая каменная крошка и осколки стекла. Закусив губу, чтобы не закричать, быстро перебираю ногами и руками. В панике отползаю назад, пока спина не упирается в холодный кирпич.

Когда я поднимаю взгляд, мужчина в черном уже действует. Перехватывает запястье врага и резко выкручивает его против сустава, заставляя выронить нож. Жилистый вскрикивает, но тут же получает короткий удар ребром ладони прямо в кадык.

Нападавший давится воздухом, хватается обеими руками за горло и падает на колени. Он сипит, пытаясь вдохнуть, а изо рта летит кровавая пена. Мой защитник спокойно поднимает пистолет, наводит ствол на затылок и нажимает спуск. Тело дергается в последней конвульсии и замирает рядом с трупом подельника.

Незнакомец прячет оружие за пояс джинсов, достает из кармана телефон. Нажимает одну кнопку и прикладывает устройство к уху, равнодушно разглядывая трупы под ногами.

– Убрать мусор за переулком «Альфред Кофе».

Он сбрасывает вызов и прячет мобильный обратно, даже не дожидаясь подтверждения. Только после этого подходит ко мне и опускается на корточки. Темные глаза быстро сканируют мое тело в поисках серьезных ранений. Взгляд задерживается на содранных в кровь ладонях, затем поднимается к шее.

– Порез не глубокий, – констатирует он едва слышно и достает из кармана свернутый платок.

Аккуратно касается моей кожи, стирая выступившие капли крови и грязные разводы. Его прикосновения кажутся удивительно осторожными для человека, который всего секунду назад с хрустом ломал кости и убивал людей.

Убедившись в отсутствии угрозы для жизни, он прячет испачканную ткань и без предупреждения подхватывает меня на руки. Я испуганно вскрикиваю и рефлекторно цепляюсь за его мощную шею.

– Куда ты меня несешь?

Он разворачивается и уверенно шагает к выходу из проклятого переулка.

– В машину, – коротко отвечает и прижимает меня к себе чуть крепче. – Подальше отсюда.

Мы выходим на освещенную улицу. У обочины с работающим двигателем стоит черный внедорожник. Мужчина одной рукой распахивает тяжелую пассажирскую дверь и бережно усаживает меня в кожаное кресло. Я сижу, оцепенев от пережитого ужаса и не в силах пошевелиться. Он сам тянется через меня к ремню безопасности. Замок защелкивается с металлическим щелчком. Его лицо оказывается совсем близко. Я чувствую исходящий от него жар, но он не спешит отстраняться.

– Они что-нибудь говорили?

Я сбивчиво рассказываю ему обо всем и почти дословно передаю фразы мертвецов про месть и «свое».

Он выпрямляется и со всей силы бьет кулаком по крыше автомобиля. Звук удара по металлу заставляет меня вжаться в кресло. Мужчина был хладнокровен все это время, но сейчас я вижу настоящую ярость. Он делает глубокий вдох носом, явно пытаясь вернуть контроль, и снова наклоняется ко мне, упираясь руками в дверной проем.

– Я держал дистанцию. Старался не вмешиваться, чтобы не навлечь на тебя беду. Но с меня хватит. Теперь я тебя не отпущу.

Часто моргаю, глядя на него снизу вверх, и начинаю бессвязно бормотать:

– В смысле? Куда не отпустишь? Зачем? Пожалуйста, просто отвези меня домой…

– У тебя больше нет выбора, Дана. Я и так ждал слишком долго. Пока я лично не разберусь с угрозой, ты будешь под круглосуточным присмотром в моем доме.

– О чем ты?

– Они снова попробуют напасть на тебя, чтобы отомстить мне за смерть сенатора. Я не буду больше рисковать твоей жизнью.

Не дожидаясь ответа, мужчина с силой захлопывает дверь и быстрым шагом обходит капот.

Он убил сенатора. Из-за меня.

В голове не укладывается, что этот человек способен на такую жестокость. А теперь к списку жертв добавились еще двое. Три смерти за одну неделю, и все они связаны со мной. Я даже не понимаю, что должна чувствовать. Страх? Благодарность за спасение? Или отвращение к убийце?

Водительская дверь распахивается, впуская внутрь порыв холодного воздуха, и он садится за руль.

Я поворачиваю голову, игнорируя боль в шее, и внимательно изучаю его профиль. Плотная черная ткань балаклавы надежно скрывает черты лица, оставляя лишь жесткий, сосредоточенный взгляд, устремленный на дорогу.

– Ты следил за мной?

Мужчина коротко кивает не поворачиваясь. Его рука тянется к кнопке зажигания, и мощный двигатель оживает с низким, вибрирующим рокотом, от которого по полу идет дрожь.

– Как давно?

Он отвечает не сразу. Включает передачу, проверяет зеркала заднего вида и плавно выводит автомобиль на проезжую часть.

– Больше года.

Я отшатываюсь и вжимаюсь лопатками в кожаную спинку кресла, чувствуя, как холодеют пальцы.

Больше года? Зачем? Что ему от меня надо?

Получается, он был моей тенью. Наблюдал, как я хожу в магазин, как работаю, с кем общаюсь. Каждый раз, когда чувствовала на себе чей-то взгляд, и чужое присутствие в квартире, – все это не было паранойей. Я не сходила с ума. Это был он.

Мне хочется закричать, потребовать объяснений, но интуиция подсказывает, что сейчас не дождусь ответов. И тут в памяти всплывает лицо Эрика. Мой сосед по лестничной клетке, молодой, веселый и абсолютно здоровый парень. Врачи сказали, он умер от внезапного сердечного приступа на следующий день после того, как незнакомец впервые спас меня в клубе.

А не он ли убил Эрика?

Я смотрю на сильные руки мужчины, сжимающие руль. Костяшки пальцев побелели от напряжения, на коже все еще видны бурые разводы чужой крови и следы пороховой гари. Мог ли он убить Эрика из-за близости ко мне? Или потому что, что сосед пару раз помог мне донести тяжелые пакеты до двери и улыбался мне?

«Нет. – Я жмурюсь, отгоняя навязчивый морок. – Не может быть».

Кай и похитители были угрозой, они причинили мне реальную боль. А Эрик был безобидным и ничего не сделал. Это просто чудовищное совпадение. Но червь сомнения уже грызет меня изнутри. Мне нужно знать правду, какой бы страшной она ни была.

– Эрик, – произношу имя и слежу за его реакцией. – Мой сосед. Врачи говорили что, у него остановилось сердце… Это же не твоих рук дело? Скажи, что это не правда!

Он медленно поворачивает голову. В прорезях маски я вижу абсолютно равнодушные глаза. В них нет ни раскаяния, ни попытки оправдаться.

– Идиот мешал тебе спать своей музыкой.

От его слов по всему телу пробегает мороз.

– Господи… – выдыхаю я, в ужасе прикрывая рот ладонью. – Ты сумасшедший.

– Я защищаю то, что принадлежит мне.

– Да мы даже не знакомы толком! – мой голос срывается на крик. – Я не принадлежу тебе! Да и вообще кому-либо! Ты не имеешь права решать кому жить, а кому умереть!

Я смотрю на него и понимаю, что заперта в железной коробке с монстром, который считает убийство формой заботы. Кричать на него бесполезно и опасно. Сглатываю ком в горле, пытаясь успокоиться.

– Ты убиваешь людей, даже не моргнув. Для тебя человеческая жизнь ничего не стоит. Что будет, если я сделаю что-то не так? Вдруг я тебя разозлю или попытаюсь сбежать? Ты применишь эту силу ко мне?

Он резко разворачивается всем корпусом и бросает на меня такой жесткий взгляд, что мне становится по-настоящему жутко.

– Нет, конечно. Никогда не смей так думать. Я бы скорее выстрелил себе в голову, чем причинил тебе вред.

В его интонации столько искренности, что мне становится еще страшнее.

Я медленно киваю, не находя слов, и отворачиваюсь к холодному стеклу. Однажды я выбралась из клетки, но получится ли у меня вырваться на этот раз?

Спустя полчаса внедорожник заезжает на подземную парковку элитного комплекса. Минуем ряды дорогих машин, каждая из которых блестит так, будто ее только что отполировали. Порше, Бентли, черный Ламборгини в дальнем углу, несколько Мерседесов последних моделей. Любая из этих машин стоит дороже квартиры в хорошем районе.

Остановившись в самом конце парковки, у отдельного лифта, мужчина глушит мотор и отстегивает ремень безопасности. Сталкер покидает салон первым, огибает капот и распахивает мою дверь.

– Идем, Дана.

Медленно вылезаю из салона и обхватываю плечи руками, пытаясь унять дрожь, которая пробирает меня с головы до ног.

– Опирайся на меня, если нужно, – произносит он почти мягко, но я не настолько наивна, чтобы доверять мнимой заботе.

Прежде чем успеваю ответить, широкая ладонь ложится мне на поясницу и настойчиво подталкивает к стальным дверям лифта. Пока он думает, что контролирует ситуацию, у меня есть время изучить его, понять, что ему нужно.

На панели нет привычных кнопок вызова, только черный квадрат биометрического считывателя, который мерцает красным светодиодом. Мужчина прикладывает карту-ключ. Раздается короткий электронный писк, цвет огонька меняется на зеленый, и створки бесшумно разъезжаются в стороны.

Зеркальная кабина залита мягким золотистым светом. Поднимаю взгляд и смотрю на собственное отражение. Жалкое зрелище. Волосы спутались и торчат в разные стороны, тушь размазалась под покрасневшими глазами, на щеке грязный развод.

Двери закрываются, отрезая последний путь к отступлению. Лифт плавно трогается с места, и цифры на электронном табло сменяют друг друга: 10… 15… 20… 25… 30… Наконец, створки открываются прямо в пентхаус.

Пространство оглушает своими размерами. Огромный зал тонет в полумраке вечернего освещения. Панорамные окна от пола до самого потолка, через которые открывается захватывающий вид на ночной Лос-Анджелес. Минимум мебели, но каждая деталь на своем месте: большой кожаный диван темно-серого цвета стоит лицом к окнам; перед ним низкий журнальный столик из темного дерева с матовой поверхностью; вдоль одной из стен тянется книжный стеллаж с аккуратно расставленными томами. Несколько абстрактных картин в тонких темных рамах.

Все выдержано в строгой монохромной гамме: черный, серый, белый. Никаких ярких акцентов и теплых тонов. И ничего личного. Ни фотографий, ни сувениров из поездок, ни безделушек, которые обычно накапливаются в любом доме. Ничего, что говорило бы о характере хозяина этого места, о его привычках, увлечениях или прошлом.

Делаю осторожный шаг вперед, и ноздри щекочет знакомый терпкий аромат сандала, озона и дорогого табака. Он мгновенно пробуждает смутные воспоминания, от которых по спине пробегают мурашки.

Тот самый запах, что я иногда улавливала в своей квартире по ночам, но каждый раз списывала на игру разыгравшегося воображения. Так же, как и те моменты, когда просыпалась среди ночи от тяжести чужого пристального взгляда на своей коже. Я вскакивала с кровати в холодном поту, включала весь свет в комнате, проверяла замки на дверях и окнах. Но квартира всегда была пуста.

Первое время списывала все на посттравматический стресс. Врачи предупреждали, что последствия могут преследовать годами. Потом замечала это ощущение и днем: затылком ловила чужое внимание на улице, в супермаркете, по дороге домой. Будто кто-то постоянно наблюдает, изучает, следит за каждым моим шагом.

Я даже звонила Хантеру посреди ночи, когда очередной приступ паранойи не давал уснуть. Кричала на него, обвиняла, что он втихую приставил ко мне охрану и скрывает правду. Но брат поклялся, что никогда бы не стал делать что-то подобное за моей спиной.

Значит, я не сумасшедшая. И не параноик.

Все это время рядом был он.