Амулет. Книга 5

Не кради

(Библия, Исход, глава 20, стих 15).

Глава первая. Стас

Дуглас медленно обходил квартиру, брезгливо морща нос и еле удерживаясь от того, чтобы не зажать его рукой. Запах, действительно, был мерзкий. Несмотря на то, что мы открыли все окна и двери, затхлый запах неубранного помещения, грязного белья, перегара и табака настолько устоялся здесь, впитался во все предметы в доме, что избавиться от него простым проветриванием было невозможно. Похоже, хозяин этого убогого жилища давно забыл, что такое уборка. Повсюду царила невероятная грязь, в углу громоздилась куча пустых бутылок из под пива и виски. Грязное бельё валялось прямо на полу, в разных углах комнаты. Дуглас подошёл поближе к висельнику и, не скрывая своего презрения, сказал:

– Всё понятно. Допился. Муки совести и всё такое. Будем оформлять, как самоубийство, – с этими словами он деловито достал нож из заднего кармана брюк.

Несколько подчинённых подбежали к нему, помогая вынимать то, что было Мартином, из петли. Когда труп был уложен на пол, Дуглас по рации вызвал судмедэксперта, фотографа и все полагающиеся в подобном случае службы. Ещё раз взглянув на труп и обведя помещение тяжёлым взглядом, он сказал:

– Нужно поискать предсмертную записку. Странно, что она не лежит на видном месте. Самоубийцы обычно их не прячут.

– А с чего вы взяли, что должна быть записка? – неожиданно раздался спокойный голос Иннокентия.

Толстяк обернулся на его реплику с таким видом, словно Иннокентий сказал или сделал что-то неприличное. На его лице застыло выражение досады на этого русского, который стал свидетелем его неудачи, а теперь будет путаться под ногами и мешать работать, задавая свои неуместные вопросы. С видом знатока, поясняющего дилетанту прописные истины, он сказал:

– Если человек в здравом рассудке и, – он покосился на труп, – пусть даже не очень трезвой памяти, решается на самоубийство, он хочет что-то этим своим поступком доказать. И чтобы все поняли – что именно, он объясняет мотивы своего поступка в предсмертной записке. Мне бы очень хотелось, чтобы вы помогли мне её разыскать, после чего мы занялись бы другими, более важными делами.

Иннокентий невозмутимо подошёл к трупу, внимательно осмотрел его голову и шею, после чего обратился к своему американскому коллеге:

– Кевин, я очень уважаю тебя как профессионала, но сейчас я не могу согласиться с твоими выводами. Это, к сожалению, самое настоящее убийство.

Уязвлённый, Дуглас вопросительно вскинул брови и раздражённо спросил:

– Да с чего ты это взял?!

– Учёба в КГБ, мой друг, учёба в КГБ. Обрати внимание на странгуляционную полосу, – он подвел Дугласа к телу и чуть приподнял голову Мартина.

– След от петли. И что? – не понимал старший инспектор американской полиции.

– Это не простой след от петли, – терпеливо начал объяснять Иннокентий. – У самоубийц он не смыкается сзади. Посмотри внимательно – сомкнувшийся след на затылке красноречиво указывает на то, что бедняге стянули шею внизу и подвесили, когда он был уже без сознания. Явное убийство.

Дуглас задумчиво посмотрел на покойного, зачем-то ощупал его шею. Настроение у него испортилось. Вместо закрытия дела о похищении девушек, он получил ещё одно убийство, в расследовании которого пока не просматривалось никаких перспектив.

– Ну, – Дуглас неопределённо пожал плечами, – пока повременим записывать это, как самоубийство. В конце концов, профессионально установить причину смерти может только судмедэксперт. Сейчас он приедет, и мы сможем классифицировать происшествие по всем правилам. Но в любом случае, и тем более, если это убийство, нам нужно тщательно осмотреть всё вокруг, чтобы найти какие-нибудь дополнительные свидетельства.

Спорить с этим разумным доводом никто не стал, и мы начали сантиметр за сантиметром обследовать жилище. Ничего необыкновенного, привлекающего внимание, нам не попадалось: неоплаченные счета, старые письма, фотографии Мартина с друзьями и близкими, сделанные, видимо, ещё до того, как он был покорён зелёным змием. Обычный архив не очень аккуратного холостяка.

Заметив,что мы дублируем друг друга, перебирая по несколько раз одни и те же предметы, я решил расширить круг поисков и предложил:

– Давайте вы останетесь внизу, а я посмотрю, нет ли чего выше. Поднимусь-ка я на чердак. Может быть, там что-нибудь найдётся.

– Ладно, только возьми, – Дуглас запнулся, – моего человека.

Раздумывать о том, опасался он за мою сохранность или просто не доверял, как штатскому, я не стал, и в сопровождении вооружённого напарника поднялся наверх. На чердаке царил ещё больший бедлам, чем внизу. Хозяин скидывал сюда всё, что ему мешало. И, видимо, бардак в комнате объяснялся только тем, что на чердаке просто не осталось места для такого количества хлама. Владельцу этих «апартаментов» просто не приходило в голову, что вещи можно выкидывать на помойку. Пыли было столько, что у меня в носу защекотало, и я чихнул. Как будто в ответ на произведённый мной звук, я услышал слабый шорох в дальнем углу чердака. «Наверное, это крысы, – с отвращением подумал я, и брезгливо попятился. – Терпеть не могу этих мерзких животных и не понимаю людей, которые доводят свой дом до такого состояния, что в нём заводятся крысы». Тем не менее, надо было проверить, что это за шорох, да и неудобно пасовать перед какой-то тварью на глазах у бравого полицейского. Преодолев массу препятствий в виде коробок, старой разломанной мебели, сваленной посуды и прочих ненужных вещей, я добрался до интересующего меня угла, и увидел огромный сундук, покрытый толстым слоем пыли. Этот слой был нарушен в нескольких местах, как будто кто-то совсем недавно прикасался к нему. Я открыл крышку и на самом дне сундука увидел скрюченную фигурку. Присмотревшись, я понял, что это мальчонка, одетый в тряпьё и перепуганный до полусмерти. Увидев меня и моего напарника, который, услышав шорох, выхватил пистолет и держал его наготове, мальчишка дико заверещал:

– Дяденьки, не убивайте! Я ничего не знаю, ничего не слышал! Я здесь просто ночевал!

Я, как мог, успокоил его и сказал, что мы вовсе не собираемся его убивать, а дядя с пистолетом – представитель закона, призванный защищать таких маленьких мальчиков, как он. Когда он немного успокоился, я громко крикнул Иннокентию и всем остальным, чтобы они поднимались наверх.

Все столпились вокруг сундука. Парнишка немного освоился, вылез из него и присел на край. Вид у ребёнка был плачевный: очень худой, оборванный, в огромной грязной рубахе и истоптанных башмаках, от которых осталась уже одна подошва, он напоминал бездомного бродяжку. Дуглас присел перед ним на корточки и с самыми мягкими интонациями, на которые был способен этот, в общем-то, добродушный толстяк, спросил:

– Ты откуда, сынок? Как ты здесь оказался?

Мальчишка был очень напуган. Он сидел и размазывал грязными маленькими кулачками слёзы по щекам, время от времени жалобно всхлипывая. Но отеческие интонации Дугласа и присутствие такого количества доброжелательно настроенных людей подействовали на него успокаивающе, и через некоторое время он заговорил:

– Я сбежал из дома. Мои родители всё время напивались и устраивали пьяные драки. Когда я попадался под руку, меня тоже колотили. Я не выдержал такой жизни и сбежал. Ночевал, где придётся, пока не нашёл этот дом. Хозяин здесь бывал редко, а на чердак вообще никогда не залезал. Вот я и пристроился здесь ночевать. Дя-а-деньки, – его голос опять стал умоляющим, – я, правда, ничего не видел, я спал.

Дуглас пристально посмотрел на него и, всё тем же мягким голосом, сказал:

– А ведь ты меня обманываешь, Роби. Мне кажется, ты всё-таки что-то видел и знаешь, но почему-то не хочешь нам сказать.

Глаза мальчика расширились от удивления:

– А как вы догадались, что меня зовут Роберт?

Дуглас засмеялся:

– Мне, дружок, по штату положено знать имена всех детей, которые находятся в розыске. Я знаю, что твои родители тебя искали, и ищут до сих пор. Зачем ты нас обманываешь и наговариваешь на них? Они достойные люди, а никакие не пьяницы. Почему ты от них ушёл?

Роби исподлобья взглянул на Дугласа, упрямо нахмурил брови и пробурчал:

– Я ничего вам не скажу, если вы снова отдадите меня родителям.

– Хорошо, – легко согласился Дуглас, – я не отдам тебя родителям, а ты мне расскажи, что всё-таки здесь случилось. Я тебе обещаю, что сам позабочусь о тебе.

– Да-а, – недоверчиво протянул Роби, – позаботитесь. Знаю я вашу заботу. Сдадите в какой-нибудь приют, где хуже, чем в тюрьме, вот и вся ваша забота.

– Да нет же, – заверил его Дуглас, – я даю тебе настоящее мужское слово, что сам подумаю, как тебе помочь. Во всяком случае, постараюсь сделать так, чтобы тебе понравилось. Договорились?

Мальчик неуверенно кивнул.

– И всё-таки скажи, – продолжал Дуглас, – тебя действительно обижали дома?

Я решил поддержать полицейского и подключился к разговору:

– Странно, за что тебя обижать? Ты такой отличный парень, такой симпатичный… Давно ты убежал?

Вместо ребёнка мне ответил Дуглас:

– Давно. Его уже почти полтора месяца разыскивают.

– Неужели такой хороший мальчик, – без зазрения совести льстил я, – мог просто так уйти из дома? У тебя, наверное, была серьёзная причина?

Дуглас укоризненно посмотрел на Роби и задумчиво сказал:

– Твоя мать – милая женщина. Наверное, днями и ночами льёт слёзы, и ждёт тебя домой.

Роби ответил с обидой в голосе:

– Как же! Плачет! Наверняка рада, что избавилась от меня. А Дороти теперь вообще раздолье.

– А кто такая Дороти? – заинтересованно спросил я.

– Всё из-за неё, – вдруг с ожесточением сказал Роби. Мне показалось, он даже не расслышал моего вопроса, просто говорил, поддавшись нахлынувшим горьким переживаниям. – Из-за неё я ушёл из дома. Мать стала потакать всем её капризам, никого, кроме неё, не замечала. Только и было слышно целый день в доме: «Как Дороти кушала? Довольна ли Дороти? Как Дороти спала? Понравилась ли ей новая игрушка?» А меня как будто не стало. Я как чужой ходил по дому, и никто не обращал на меня внимания. Одна Марайя меня любила. А Дороти такая противная, забрала у нас всё внимание мамы. Всё у нас в семье изменилось, когда мама вышла замуж за этого мерзкого Джона. Она перестала любить нас с Марайей. Вся любовь доставалась Джону, а когда появилась на свет Дороти, нас вообще перестали замечать. Зато когда я случайно разбил игрушку Дороти, меня заметили и такой подняли крик! Ненавижу их всех! – вдруг резко, не по-детски выпалил он и отвернулся от нас к стене.

Честно говоря, его исповедь не вызвала у меня ни капли сочувствия. Я могу понять, когда дети убегают из дома и терпят лишения, если их родители пьют, бьют их, а то и сами выгоняют на улицу шляться по помойкам. Но это был просто маленький озлобленный эгоист из благополучной семьи, который обиделся на мать только за то, что она перестала уделять ему всё своё время и позволила себе устроить личную жизнь и завести общего с новым мужем ребёнка. Но читать мораль я ему не стал. Нас гораздо больше интересовало то, что он мог заметить в день гибели Мартина со своего чердака. Начни я упрекать его в эгоизме, он замкнулся бы, и мы вообще ничего не узнали бы. Его нужно было расположить к себе и разговорить.

Тут, как большой знаток детских душ, за дело взялся Иннокентий. Он подошёл к Роби, погладил его по плечу и сказал, как равному:

– Да брось ты всех этих баб! Мы же с тобой мужики, и нам нет дела до их возни. Подумаешь, одна большая тётка носится с другой, маленькой. Нам-то что до этого? Нам, настоящим мужчинам, некогда переживать по таким пустякам. Никогда не поверю, что такой серьёзный парень, как ты, приревновал маму к сопливой девчонке! – Иннокентий даже рассмеялся от такого невероятного предположения.

Роби с надеждой взглянул на него, потом просиял и тоже рассмеялся:

– А ведь Дороти, и правда, сопливая! Хотя, – он вдруг снова стал серьёзным, – всё-таки очень хорошенькая. А, – махнул он рукой, – ей всё равно далеко до Марайи. Вот она действительно красавица, – подытожил он тоном знатока.

– Ты скучаешь по ней? – осторожно спросил я.

– Скучаю, – признался Роби. – Она единственная всегда любила меня. И даже делилась конфетами, потихоньку от мамы.

Иннокентий взял мальчика за руку и сочувственно спросил:

– А что, твоя мама такая злючка, что не дает тебе конфет?

Вспомнив о маме, Роби как-то сразу погрустнел. И, хоть он старался казаться взрослым, в этот момент мы все увидели перед собой одинокого и беззащитного ребенка.

– Нет, – тихо произнес он. – Просто она говорила, что от конфет у меня будет диатез.

– Неужели правда? – поддержал я беседу. – И как он выглядит, твой диатез? Он хватал тебя за нос? – Я старался растормошить мальчишку и расположить к разговору. Мальчик кивнул и смущенно, словно его уличили в какой-то слабости, опустил глаза.

На минуту он замолчал. В воздухе повисло неловкое молчание и почему-то стало душно. Дверной проем заслоняли полицейские, а единственное окно чердака было закрыто. Мы стояли вокруг Роби и не знали, что делать дальше. Как вести себя с ребенком, который нуждается в обычной материнской ласке.

Вдруг Роби, словно что-то вспомнив, горячо воскликнул:

– Но я хочу вам не об этом рассказать! – мальчик уже доверчиво и деловито посмотрел на меня. – Марайя – она хорошая, вы можете верить мне!

Эта фраза, прозвучавшая как вызов, насторожила меня. В голосе мальчика чувствовалась любовь к сестре и, одновременно, желание доказать нам ее положительность. «Он определенно знает что-то важное о ее жизни», – подумал я. И в подтверждение моих мыслей Роби, как бы оправдывая Марайю, продолжил:

– Только, наверно, слишком доверчивая, если связалась с таким сбродом.

– Чем же тебе не угодили ее друзья? Может, ты пробовал уже и курить с ними?

– Курить в такой отстойной команде – нет уж! Еще чего!

– Так чем же тебе не угодили друзья твоей замечательной сестры? – многозначительно выдохнул Иннокентий. – Кстати, сколько лет твоей Марайе?

– Не помню. Но она взрослая уже, ходит в последний класс колледжа.

«Бедный парень не находит себе места в компании взрослой сестры. Ей должно быть семнадцать или восемнадцать, не меньше», – подумал я.

Роби выглядел смекалистым, но щуплым и маленьким подростком в самом начале трудного возраста. Его вид не позволял ему дать больше десяти лет. Конечно, это возрастная пропасть, и она сейчас неумолимо отделяет сестру и брата. Эти годы, которые лет через двадцать не будут играть почти никакой роли, сейчас кажутся непреодолимыми.

– Наверно, сестра отправляет тебя рано спать и не берет в свою компанию? – спросил я.

– Да ну ее! – скривился мальчик. – Вообразила вдруг, что она актриса, это ж надо! Актриса! Тоже мне – Джулия Робертс нашлась! Сидит целыми днями перед зеркалом, красит губы, глазки, то плечиком поведет, то так, то эдак, – и Роби неожиданно настолько искусно скопировал движения сестры, что все мы засмеялись.

Обстановка разрядилась. Мальчик еще немного повеселил нас, пародируя Марайю, и Дуглас даже предрек ему большую карьеру актера. Иннокентий и я с ним дружно согласились. Однако Роби вдруг стал серьезным и сказал, что хочет быть крутым полицейским и наказать друзей сестры. Тут нам стало не до смеха. Ведь если у десятилетнего мальчика возникло желание к кому-то применить закон, то на это должны быть довольно серьезные причины.

– Так кто же все-таки ее друзья? – спросил я, инстинктивно чувствуя, что сейчас Роби может сказать нам нечто очень важное.

Несколько секунд Роби посопел. Видно, ему тяжело было решиться доверить нам тайны своей сестры.

– Последнее время она подцепила какого-то дядьку-режиссера, – нехотя выдавил мальчик из себя. – И он несколько раз встречал ее после школы…

– И что? – подтолкнул его Иннокентий.

– А ничего! Мозги ей запудрил! – Роби опять воинственно распетушился. – Она ходила такая важная, как королева. Говорила, что скоро начнет сниматься в Голливуде и будет ездить по всему миру, и… В общем, «фу-ты ну-ты ножки гнуты» – не подходите к ней. Дура!

Он опять безнадежно махнул рукой и, неумело скрывая обиду, добавил тоном бывалого мужчины:

– Ну, вы знаете этих женщин…

Мы с трудом удержали улыбки.

– Похоже, ты очень не любишь этого режиссера. Чем он так провинился перед тобой? – Дуглас со знанием дела продолжал добывать информацию.

– Ха, не люблю… Это мягко сказано! Он же реально замочил того мужика, который жил в этом доме!

Тут мы перестали дышать. Полицейские, стоявшие за нашей спиной, даже придвинулись, чтобы лучше рассмотреть мальчика.

Но он тут же осекся. Опустил голову, нахохлился и стал внимательно разглядывать носок своего правого ботинка, при этом усиленно ковыряя им пол. Видно было, что он сильно волновался.

Кто-то осторожно спросил:

– Роби, ты…это… сам видел?

– Ничего я не видел… такого… – неуклюже попытался он увильнуть…

Мальчика было жаль. Дуглас смотрел на него внимательным долгим взглядом, потом подошел и присел перед ним на корточки, так что их глаза были напротив друг друга. Он взял его замурзанную ручонку, спрятал ее в своих огромных ладонях и сказал:

– Роби, пойми! Если этот человек – убийца, то он же может причинить зло и Марайе. Она же ничего не знает.

Глаза мальчика на секунду остановились и испуганно расширились. Он все понял.

– Да, я видел… – быстро залепетал он. – Я собирался уже ложиться спать, вдруг слышу – к дому машина подъехала. Я тихонько выглянул вниз… – Роби показал на маленькое слуховое окошко на чердаке. – Я очень испугался, думал они придут сюда и прогонят меня… А я не хочу больше спать на улице… Я устал… Там холодно, страшно…

Дуглас легонько сжал руку мальчика.

– Хорошо, Роби, что было дальше? – направил он его в нужное русло.

– Их было несколько человек и один из них – этот… режиссер… Потом… – парнишка от волнения замолчал.

– Роби, ну? – подступил к нему Иннокентий.

Силы ребенка были на пределе, и он расплакался.

– Я н-не знаю… Какой-то грохот, крики… – залепетал он, хлюпая носом. – Потом дядька, который здесь жил, как закричи-и-т – так страшно! А потом захрипел и…все… П-потом машина уехала…

– А ты что? – спросил Дуглас, обняв мальчишку, чтобы унять его дрожь.

Роби размазывал слезы по лицу, из него вырывались судорожные вздохи. Но самое трудное было уже сделано, он, наконец, освободился от своей непосильной страшной тайны, с которой долгое время был один на один.

– А мне было та-а-к страшно, что я не знал, где спрятаться.

Все молчали, сочувственно глядя на мальчика. Потом Дуглас тихо спросил его:

– Почему же ты не убежал отсюда?

Роби взглянул на него обреченно, как затравленный зверек.

– Я хотел. А вдруг бы они увидели меня и погнались, чтобы прикончить, как свидетеля?! – он вскинул на Дугласа глаза, полные боли и ужаса.

Ответить на это Дугласу было нечем, уж он-то знал, что так могло произойти, и он уставился в пол.

– И я запрятался в сундук, – сказал Роби и шмыгнул носом. – Дышать там тяжело, зато безопасно, и теплее, чем бегать на улице… А потом приехали вы.

«Бедолага, сколько же тебе пришлось пережить! – с состраданием подумал я. Сердце мальчишки лихорадочно билось, так что его острый подбородок судорожно вздрагивал. Еще много раз он будет с ужасом вскакивать по ночам, видя во сне продолжение той жуткой яви».

– Роби, – очень серьезно спросил Дуглас, – ты хочешь помочь своей сестре? Ты боишься за нее?

– Да! – ни секунды не сомневаясь, воскликнул мальчик. – Я очень хочу ей помочь!

– Если ты хочешь ей помочь, – озабоченно продолжил Дуглас, – мы все должны как можно скорее к ней поехать и поговорить. Я серьезно опасаюсь, что мы можем опоздать.

От этих слов наш чумазый найденыш вскочил с сундука, схватил Дугласа за рукав и стал судорожно теребить его, захлебываясь в собственных словах:

– Я не хочу, чтобы Марайя погибла! Я не смогу без нее жить… Ведь я больше никому не нужен! Никто меня не любит! И кто мне будет давать конфеты? – причитал Роби. – Поехали, поехали! – торопил он.

– Куда? – спросили мы, чуть ли не хором.

Роби без запинки назвал свой адрес, и через минуту мы были уже в машине.

Дом, к которому мы вскоре подъехали, находился совсем недалеко от места, где скрывался наш маленький беглец, и оказался не просто домом, а добротным, красивым особняком, вызвавшим у нас изумление. Здесь все производило впечатление покоя, благополучия и достатка. Зачем же было бежать отсюда?

«Да, – подумал я, – как же бывает непонятна и непредсказуема детская душа! Маленький ребенок бросил вызов семье – отверг тепло, уют, обеспеченность, скитался как бродяжка, подвергал жизнь опасностям и все это только для того, чтобы доказать свою правоту!»

Дуглас несколько раз позвонил в массивную дубовую дверь. На пороге появилась заплаканная женщина, в ее глазах была какая-то вселенская тоска. Она отрешенно оглядела нас и, вероятно, собиралась спросить о цели нашего визита. Но тут ее взгляд споткнулся о маленькую фигурку Роби, неуклюже завернутую в старый плед, найденный нами в полицейской машине. Женщина тихонько охнула, ее ноги подкосились, она с трудом схватилась за косяк двери и стала медленно и безмолвно сползать вниз. Мы даже не сразу сообразили, что у нее обморок, а когда поняли, то бестолково засуетились вокруг нее, пытаясь привести в чувство.

На шум выбежала стройная красивая девушка, должно быть, дочь этой женщины. Увидев мальчика, она тоже остолбенела сначала, а потом выдохнула еле слышно:

– Роби… – и сжала его в объятиях.

Мы с любопытством наблюдали трогательную сцену воссоединения семьи – все плакали, обнявшись: сначала это были Роби с сестрой, затем к ним присоединилась пришедшая в сознание мать Роби… Но, оказывается, семья была еще не в полном составе, потому что распахнулась дверь дальней угловой комнаты и появился еще мужчина с младенцем на руках, торопливо спешащий к рыдающей скульптурной группе.

Он своей свободной рукой обнял все семейство, сбив его в тесную кучу. Теперь плакали уже впятером, и самой громкой оказалась грудная малышка Дороти, она заглушала всех. Вскоре ее плач превратился в надрывный истошный визг, и тогда мать спохватилась – взяла младенца на руки и стала успокаивать:

– Дороти, смотри, детка, это наш Роберт, он вернулся, и теперь мы снова все вместе, – она поцеловала малышку, которая тут же, вероятно, поняв счастливое состояние матери, затихла.

Женщина – вся вмиг преобразившаяся, счастливая и просветленная – подошла к Дугласу.

– Не знаю даже, как благодарить вас… – она с чувством, по очереди обняла и перецеловала каждого из нас. – Вы не представляете, что мы пережили! Я готова была бросить все…. и искать… искать его по всему Лос-Анджелесу!

– Роби, – она опять прижала голову мальчика к себе, – Роби, как ты мог… Ты же часть нас… Куда ты пропал? – она не укоряла его, а говорила мягко, с любовью в голосе.

Мальчик не мог ничего отвечать. Уткнувшись матери в бок, он совсем откровенно по-детски ревел. Сказалось нервное перенапряжение, и сейчас вместе со слезами из него выходил весь кошмар пережитого – бесприютность скитаний, одиночество и тоскливое чувство незащищенности. А главное – ужас преступления, нечаянным свидетелем которого он стал.

Нам пришлось довольно долго ждать, пока страсти немного улягутся, а потом выслушивать слова благодарности от всех членов семьи по очереди, и особенно Джона, главы семейства. Он тряс нам руки и восхищался каждым из нас в отдельности, и американской полицией в целом, и президентом, и американскими законами, и…

Я подумал, что сейчас он в порыве благодарности, наверное, попросит принять его в ряды добровольных помощников полиции. Было немного странно, что возвращение пасынка вызвало в нем не просто обыкновенную, такую понятную всем, человеческую радость, а еще и столь бурный приток патриотических чувств. Хотя, если разобраться, благодарность граждан, находящихся под надежной защитой государства, всегда вызывает уважение к своей стране.

Наверное, в этом и есть секрет верноподданнических чувств американцев, их гипертрофированной любви к своему государству, президенту, флагу. Социальная защищенность – основа патриотизма. Почему в России не любят государственный флаг? Почему не любят собственную Родину? Потому, что наша жизнь полна социальной незащищенности и несправедливости. Устранив их, мы могли бы возродить и патриотизм.

Американцы любят свою страну не за ее героическое прошлое, как у нас, а за ее прекрасное настоящее. Вот почему они большие патриоты: они любят свою страну не за идею, а потому, что им очень уютно живется.

Но размышлять об американском патриотизме не было времени. Мы помнили, что над одним из членов семьи нависла реальная опасность, и нам предстояло защитить его.

Дуглас отозвал красавицу Марайю в сторону. Нам хотелось поговорить с ней наедине и не тревожить вновь и так взбаламученное семейство. Девушка немного удивилась нашему предложению, но безропотно последовала за нами. Мы усадили Марайю в полицейскую машину, решив не везти ее в участок, а побеседовать прямо здесь, на месте.

Она, действительно, была очень миленькой, симпатичной барышней и, на мой взгляд, вполне могла бы претендовать на какую-нибудь небольшую роль в кино. Все было при ней: и ладная фигурка, и красивое личико с миндалевидными овальными глазами. К тому же у нее был особый шарм – какая-то кошачья мягкость и грациозность.

Дуглас начал напрямик.

– Марайя, что за человек встречал тебя после учебы и приглашал сниматься в кино?

Тут же из приятной благожелательной девушки, мягкой мурлыкающей кошечки, Марайя превратилась в настоящую пантеру.

Она задрала вверх подбородок и вызывающе стрельнула на нас прищуренными глазами:

– Это моя личная жизнь, – сказала она тоном, каким обычно подросток разговаривает со своими родителями на тему, задевающую его суверенитет, – и я совершенно не желаю ни с кем ее обсуждать.

– Что ж, согласны, – парировал ее выпад Иннокентий, но тут же добавил: – Если бы не одна деталь: этот человек опасный преступник. Очень опасный… У нас есть сведение, что он убил человека, и мы подозреваем, что он может быть причастен к похищению и гибели тех девчонок, о которых сейчас трендят все каналы телевидения и все газеты. Ты понимаешь, какая опасность угрожает тебе?

Но Марайю не убедили наши слова, наверное, она подумала, что мы просто нагнетаем обстановку и давим на нее, как говорится, «берем на испуг», поэтому она неестественно громко рассмеялась, а потом, дурашливо закрыв лицо руками, изобразила панический страх, воскликнув:

– Ой, боюсь, боюсь! Спасите!

«Да, артистка…» – уныло подумал я.

Раскрасневшаяся от возмущения, оскорбленная до кончиков ногтей, Марайя уже запальчиво выговаривала нам:

– Знаете, я могу вам поверить в чем угодно, но не в этом. Мой знакомый очень милый, порядочный человек. Он хочет помочь мне сделать карьеру в кино, и все. Это что – возбраняется?

Она стала учащенно дышать от негодования:

– Я совершенно уверена, что вы что-то путаете, он никого не убивал, и я не собираюсь сдавать его вам, потому что у вас, наверняка, висит какое-нибудь «дело» и просто срочно нужен «козел отпущения»!

«Дура! – молча разозлился я. – Прав был Роби: «фу-ты ну-ты ножки гнуты» – запудрили ей мозги, и теперь не подходите к ней».

– Девочка, успокойся, – невозмутимо посоветовал ей Дуглас. – И пойми – ты сильно рискуешь. Твой брат сам видел убийцу – твоего, так называемого, «режиссера». Хотя, – добавил он в раздумье, – вполне возможно, что Роби обознался… но мы все проверим.

– Да! – радостно ухватилась девушка за эту зацепку. – Роби ошибся, и я не хочу больше об этом говорить.

Пока Кевин безуспешно пытался установить контакт с этой «кошечкой-пантерой», подыскивая новые аргументы, Иннокентий что-то быстро искал у себя в барсетке.

– Это все, что вы хотели у меня узнать? – надменно спросила Марайя. – Я свободна?

– Пожалуй, – неохотно согласился Дуглас. – Но предупреждаю, миссис: без сопровождения взрослых вы не должны покидать этот дом. Договорились?

«Миссис» презрительно фыркнула:

– Еще чего! – и уже потянулась было к ручке автомобильной дверцы, но в этот момент Иннокентий протянул ей фотографию, которую дала нам экономка покойного мистера Нельсена. На ней был двойник Григория, собственной персоной, идущий «под ручку» с Лаймой. Иннокентий приблизил фотографию к лицу Марайи:

– Мы тоже надеемся, что Роби ошибся, и это – не он?

Марайя испуганно отпрянула назад. Вся спесь мгновенно слетела с нее. Она дрожащей рукой взяла фотографию и некоторое время молчала.

– Да… Но как же… Откуда вы его знаете? – беспомощно лопотала она.

– Знаем, – коротко бросил Иннокентий. – А от вас, миссис, сейчас требуется официально подтвердить представителю закона, что именно этот человек приглашал вас в Голливуд. Ведь это так?

Он взглянул на Кевина, прося поддержать его.

Застывшая девушка напряженно-звенящим голосом подтвердила:

– Да, этот.

Мне показалось, что я ясно услышал, как хрустальным звоном в ее душе рухнули все ее звездные мечты. Она была совершенно разбита и безучастно глядела прямо перед собой. Перемена, произошедшая с ней, была разительной.

Дуглас перехватил инициативу:

– Марайя, а не приходил ли этот человек к вам в колледж, например, под видом психолога?

– Да, – безучастно ответила девушка.

– А могу я узнать, о чем он беседовал с учениками?

Девушка покраснела, опустила глаза.

– Он спрашивал у девушек, не вступали ли они в половую связь с мужчинами. Я прав? – помог ей Дуглас.

Марайя безмолвно кивнула головой.

Дуглас взглянул на нас с Иннокентием и подытожил:

– По-моему, все ясно.

Полицейский обратился к Марайе:

– Ты с ним договорилась о встрече? Когда?

Девушка заплетающимся языком поведала, что они должны встретиться послезавтра, в парке. Место встречи насторожило нас, и мы поняли, что не зря так торопились – очень похоже, что готовилось еще одно преступление.

Мы взяли с Марайи «честное слово», что до этого срока она не сделает ни шага из дома без сопровождения отца или матери, а если «режиссер» вдруг как-то неожиданно проявится, то она немедленно свяжется с нами.

А Дуглас строго добавил:

– Кроме того, мы установим постоянное наблюдение за твоим домом. И я еще раз настоятельно напоминаю – из дома одной не выходить!

– А… – протянула было Марайя, желая, вероятно, оговорить какое-то исключение, но Дуглас оборвал ее:

– Слушай детка, ты хочешь остаться живой?

Марайя подавленно кивнула.

– Вот и умница, – подобрел Дуглас, а сейчас запомни вон того парня, – он указал на молодого полицейского, который стоял около машины. – Он будет охранять тебя и твой дом. Ты уж постарайся, не подводи его. Идет?

– Да, сэр, – тихо ответила девушка.

– Если мы быстро перехватим ту сволочь, может, еще удастся спасти похищенных… – вскользь проговорил Дуглас, давая понять выходившей из машины Марайе серьезность ситуации.

Личность на фотографии, сделанной Сэйрой, представлялась нам все более и более зловещей. Надо было как можно быстрее найти и обезвредить ее.

Мы вернулись в участок, и Иннокентий, не теряя ни минуты, стал сразу же звонить в Питер. Как я понял, он разговаривал с моим старым знакомым, всесильным дядей Лешей, который в это время в России усиленно собирал сведения о родном брате Григория.

Ему удалось узнать, что сам Григорий родился в одном из лучших роддомов Ленинграда. У его матери была какая-то серьезная патология беременности, именно поэтому она оказалась в хорошей клинике, а не в затрапезной районной больнице. Ребенок появился на свет хиленький, и то благодаря «кесареву сечению». Мать тоже была крайне слаба и долго витала между жизнью и смертью. Никаких сведений о близнецах, родных братьях или двойниках Григория обнаружено в роддоме не было.

Иннокентий поинтересовался, можно ли найти врача, который принимал у нее роды? Дядя Леша доложил, что уже поинтересовались, но и тут прокол. Этот человек – Воревода Муза Пафнутьевна – скончалась десять дней назад. Других свидетелей рождения Григория, спустя столько лет, пока найти не удалось. Но ищут.

– Что ж, будем ждать, – невесело смирился Иннокентий, закончив пересказ своего разговора с дядей Лешей.

«Воревода… Воревода… – навязчиво крутилось у меня в голове, – что-то знакомое… Муза Пафнутьевна…»

И тут меня осенило. Я стукнул себя по лбу и даже подскочил на стуле от избытка чувств.

– Черт! Я же знаю ее! Это же тетя Муся! – вскрикнул я. – Иннокентий, срочно звоним ее дочке. А вдруг она что-нибудь нам подкинет?

Но Иннокентий вяло отреагировал на мой энтузиазм. Он безнадежно махнул рукой:

– Толку-то: человек умер. Хотя попробуй, чем черт не шутит…

Я набрал номер, и на другом конце провода услышал знакомый Женин голос. Был он заплаканный, хрипловатый; по-видимому, она еще не отошла от свалившегося на нее горя. Мы с Женей тепло поговорили. Причиной смерти тети Муси было ее больное сердце…

Я находился в некотором замешательстве: в разговоре с Женей сейчас мне было неловко переходить на «деловую» тему, но сделать это было необходимо. Неожиданно Женя сама помогла мне:

– Спасибо, что позвонил. Может у тебя какое-то дело?

Я заволновался.

– Честно говоря, да. Слушай, тетя Муся ничего после себя не оставила? – задал я довольно нелепый вопрос.

Женя помолчала немного и уточнила:

– Ты имеешь в виду деньги? – и продолжила: – Как ни странно, денег у нее оказалось больше, чем можно было предположить…

– Нет, Женя, – торопливо, словно извиняясь за свою бестактность, перебил ее я, – меня интересует, не остались ли у нее какие-нибудь записки, воспоминания… или что-то в этом роде.

– Есть одно письмо – без адреса. Она оставила его человеку со странной фамилией – Ачамахес. Но где же я найду этого Ачамахеса?

«Вот оно! Везение, удача, судьба – не знаю, как это назвать… один шанс из тысячи…» Я мгновенно вспотел, но, сдерживая радость, сказал как можно спокойнее:

– Я его хорошо знаю!

Теперь пришла очередь удивиться и обрадоваться Жене – она охнула:

– Господи! Ведь это последняя воля мамы. Ты поможешь мне переслать это письмо?

– Конечно, – как завороженный отвечал я. – Только я сейчас нахожусь в Америке. Может, ты передашь его через моих знакомых, а уж они доставят его мне?

Женщина замялась:

– Честно говоря, я бы не хотела передавать его так… через третьи руки.

– Женя, этот Ачамахес находится сейчас тоже в Америке, рядом со мной. И мы еще долго здесь пробудем. Я думаю, что способ передачи письма, который я тебе предложил – самый быстрый и надежный, – постарался убедить ее я.

И проинструктировал:

– Слушай внимательно. К тебе придет мой друг, скажет, что «от Фаворского». Ты отдашь ему письмо. Если вдруг появятся какие-то сомнения – звони мне. Хорошо?

Я дал ей номер своего телефона и заверил:

– И не беспокойся – скоро письмо будет у Ачамахеса.

– Ладно. Я жду твоего человека, – согласилась Женя.

Глава вторая. Григорий.

После ухода моего надзирателя я еще долго сидел в оцепенении. Из этого состояния меня вывело чье-то легкое прикосновение – от неожиданности я вздрогнул. Высунувшись из-под кровати, на меня с робкой улыбкой смотрело девичье лицо. Я улыбнулся в ответ и приложил палец к губам.

– Тихо, – прошептал я, – вылезай.

Девушка выбралась из своего убежища.

– Привет, – сказал я ей очень тихо, опасаясь, чтобы нас никто не услышал. – Как тебя зовут?

Девушка пододвинулась поближе и представилась:

– Сьюзен. Меня зовут Сьюзен Хоуп.

Она пытливо разглядывала меня.

– А вы не американец, – с неожиданной проницательностью заметила она.

– Угадала. Я из России, – опять улыбнулся я.

– О, Россия! – ее глаза оживленно округлились. – Нам говорили в школе… Это очень далеко. Там холодно, много снега и медведи на улицах, – вывалила она на меня весь ворох своих «глубоких» знаний о России.

От такой нелепости я даже поперхнулся.

«Как же так получается, что в наше время, в такой цивилизованной стране, как Америка, дети в школах получают такие дикие знания? Ладно еще, если бы она была из племени мумба-юмба с дебрей Амазонки… Впрочем, скорей всего, это привычный высокомерный взгляд американцев на весь остальной мир с высоты их небоскребов…»

– А еще там любят играть на таком маленьком банджо, которое называется… – она запнулась и проговорила по слогам: – ба-ба-лай-ка.

– Балалайка, – поправил я, еле сдерживая смех. Но заниматься просветительской деятельностью сейчас было не время.

– Сьюзен, – сказал я шепотом, – если мы выберемся отсюда, я тебя обязательно приглашу к себе на родину, и ты сама увидишь пушистых мишек на наших улицах, и мы будем кормить их с рук.

Сьюзен идея понравилась.

– Здорово! А они не кусаются? – спросила она опасливо.

– Нет… У меня прямо дома живет один старый толстый медведь. Обычно он приносит мне тапочки для отдыха после работы, а когда смотрю телевизор – кладет голову мне на колени, – я будто рассказывал ей и себе сказку, стараясь хоть на минуту отвлечься от гнетущей реальности.

– Я тоже хотела бы завести доброго, воспитанного такого медведя, а то у нас все собаки, кошки… никакой оригинальности, – вздохнула Сьюзен.

– Я тебе подарю одного, – сказал я, – но для этого надо попытаться выбраться отсюда.

Сьюзен осторожно, на цыпочках подошла к окну.

– Нет, отсюда нам не выпрыгнуть, – она грустно покачала головой, – высоко.

Я не мог с ней не согласиться. С высоты двенадцатого или тринадцатого этажа, где мы находились, можно было спрыгнуть только на тот свет. Возможность сбежать через дверь оставалась единственной, но казалась мне еще менее реальной.

Я стал успокаивать девушку, а, скорее, самого себя:

– Сьюзен, не бойся. Я обязательно что-нибудь придумаю.

Но Сьюзен как бы и не проявляла особого беспокойства по этому поводу. Я подумал с грустью, что эта девчушка так хорошо держится, потому что не догадывается, для чего ее привезли в это учреждение. Вот уж поистине психология юности – жизнь кажется бесконечной, и все беды, несчастья случаются только в романах, кино, у кого-то, но только не у меня… А впрочем, может это и хорошо.

– Ты давно здесь? – спросил я ее.

– Не-а, меня вчера приволокли сюда какие-то гады.

– А как ты к ним попала?

– Я сама не поняла. Короче, один мой знакомый-режиссер посоветовал мне обязательно сняться в кино, потому что у меня талант и внешность, и все такое… Правда, я красивая? – обратилась она ко мне с вопросом, предполагающим только положительный ответ.

– Ну, ничего… – выдавил из себя я.

– Вот-вот. Я тоже думаю, что я совсем даже ничего, – удовлетворенно подтвердила она мой скупой комплимент, и продолжила уже сердито:

– Мы с ним встретились, чтобы договориться о кинопробах. Но в его машине меня скрутили, завязали глаза, и больше я ничего не помню. Очнулась уже здесь.

Она хитро сузила глазки:

– Но я обманула охранников – не показала виду, что пришла в сознание, и эти гады думали, что я сплю. Когда они вышли, я тихонько выбралась в коридор и юркнула в первую же открытую дверь, и очутилась у тебя. А как тебя зовут? – наконец-то задала она вопрос, с которого я начал наше знакомство.

– Грег, – представился я.

– Интересно… В России имена такие же, как в Америке, – удивилась она.

– Не совсем. Вообще-то меня зовут Григорий. Это «Грег» по-английски.

– Интересно… А как будет по-русски Сьюзен?

– Черт его знает… – задумался я. – Нюся, наверное, – неуверенно предположил я, припомнив какое-то созвучное имя маминой приятельницы.

Но девушке понравилось.

– Нюся! – она вся засветилась радостью.

«По-моему, девочка совершенно утратила чувство опасности, – подумал я. – Но, может, это и к лучшему. По крайней мере, если нам придется погибнуть, последние часы она проведет в относительном спокойствии».

В это время в коридоре послышались чьи-то неторопливые шаги. Сердце мое неприятно сжалось, я уже знал, что идут по мою душу…

– Сьюзен, под кровать! – скомандовал я, а сам прыгнул на одеяло и уселся в невинной «позе лотоса», делая вид, что медитирую.

Я был прав. Дверь распахнулась, и на пороге появился мой так называемый «учитель», на его губах змеилась уже такая знакомая мне зловещая улыбка.

Он зорко взглянул на меня и спросил почти по-приятельски:

– Как дела, Грег?

– Дела как сажа бела. Размышляю, – ответил я, напряженно следя за ним.

– Размышлять в твоем положении – это полезно.

Голос этого субъекта был каким-то липким, ласково-проникновенным и, казалось, влезал в самую душу и парализовал ее.

– Ты умный человек. Чем больше ты будешь размышлять, тем быстрее поймешь, что ты – один из нас.

Каждая клеточка моего существа запротестовала против этих слов, но я попытался скрыть свои подлинные чувства, и подыграл ему:

– Я размышляю и об этом тоже.

– Приглашаю поразмышлять вместе. Только уговор – быть честным и искренним перед собой. Тогда тебе откроются многие скрытые истины, и, может быть, ты изменишь свой взгляд на мир. Ты думаешь, что я дьявол?

Он вонзил в меня свой острый взгляд.

– Я не дьявол, – успокоил он меня.

Он неторопливо мерил комнату уверенными шагами, из угла в угол.

– Но хочу попытаться защитить его. Не возражаешь? – остановился он передо мной.

Я не возражал. Надо было как-нибудь тянуть время.

– Итак, давай-ка начнем с примера. С твоей жизни, – обратился ко мне мой тюремщик.

– Ты о чем? – не понял я.

– Подумай, сколько ты в жизни сделал добра и сколько зла?

Вопросик был не из легких. Похоже, он приглашал меня к себе на исповедь. Я мысленно разозлился: «Тоже мне святой отец… проповедник чертов!»

– А ты не сердись, – предупредил он, оказавшись хорошим психологом, – я предлагаю заново пролистать твой жизненный путь, как книгу, и поразмышлять над ней для твоей же пользы. Начнем?

– Да, – процедил я, не зная, как иначе, кроме согласия, от него отделаться.

– Вот, например, о твоей матери? Любил ли ты ее, заботился ли о ней?

Я задумался, и честно признался:

– Скорее, я был плохим сыном.

Мои слова порадовали собеседника. Но я тут же попытался немного оправдаться, радостно припомнив некоторые положительные детали своего поведения.

– Но я всегда ходил в магазин за картошкой, когда она просила… И старался делать все, что она просила… – как-то неубедительно обобщил я.

– А если не просила? – подковырнул меня мой мучитель. – Что ты еще можешь вспомнить хорошего, что сделал для матери?

К своему ужасу, больше ничего хорошего за собой я припомнить не смог.

– А как здоровье твоей матери?

– Вроде бы ничего… – опять неуверенно протянул я.

– Вроде бы ничего… – эхом отозвался его голос, и звучал он издевательски. – А ты знаешь, что у нее больное сердце и что ей предстоит операция?

– Нет, – испугался я. – А ты откуда знаешь?

– Я знаю очень и очень многое, но сейчас мы говорим о тебе, а не обо мне. Итак, подводим первый итог – сыном ты был неважным, а ведь одна из заповедей твоего Бога гласит: «Почитай отца и мать…»

Он притворно вздохнул, «жалея» меня, грешного.

– А теперь поговорим о твоей бывшей жене. Как у нее дела?

– А черт ее знает, – равнодушно бросил я.

– Черт-то знает! – засмеялся мой собеседник. – А вот ты – нет. А она – мыкается сейчас одна, без работы, без средств к существованию…

Я возмущенно прервал его:

– Нет, уж это меня никак не касается!

– Касается, касается, – уверенно возразил он. – Ибо если ты считаешь себя христианином, то женившись, ты поклялся перед Богом, что отвечаешь за дальнейшую судьбу своей второй половины. А ты просто вышвырнул ее, как надоевший предмет.

– Но с ней невозможно было жить! С ее-то характером…

– Дело не в ее характере, а в твоей безответственности. В вашем христианском учении сказано, что муж является воспитателем жены своей. Ты пытался ли что-то сделать в этом духе? Нет!

Я молчал. Если вспомнить историю моего развода, то первое, чем я тогда руководствовался, было острое чувство антипатии к моей бывшей жене и жгучее желание поскорее расстаться с ней.

– Итак, итог номер два – ты стремился только к своей свободе, думал только о себе, а не о судьбе этой женщины. А как насчет вашего христианского правила «Возлюби ближнего своего, как самого себя»? А?

Он, похоже, читал мои мысли, как в открытой книге.

– Идем дальше…

– Я устал, – угрюмо буркнул я.

– Устал? – он пронзил меня испытующим взглядом. – Я думаю, дело не в усталости, а в страхе взглянуть на себя трезво. Ты боишься правды. Ты боишься того, что чем больше ты разглядываешь и анализируешь свои прожитые годы, тем больше понимаешь, насколько ты близок к тому, что так упорно пытаешься отвергать.

Он помолчал, готовясь, по-видимому, к новой атаке.

– Давай-ка поговорим еще о Милочке, кажется, так ты называешь свою подружку?

– Про Милочку я все понял сам, не надо! – взмолился я.

– И это тебе неприятно. Но мы договорились объясняться начистоту. Будь любезен, ответь, почему ты, не любя эту девушку, так охотно пользовался ею? Ты нарушил еще одну божественную заповедь – «не прелюбодействуй», что означает – не будь близок с нелюбимым человеком. Ты же мучил ее и, самое главное, знал это! – он победно поднял вверх указательный палец. – Но ты предпочитал не думать о неприятном, не так ли?

Никакого возражения с моей стороны не последовало, и этот иезуит продолжал терзать меня:

– Потому что у тебя на первом месте всегда только одна мысль, одна цель, одна забота…

Я изобразил немой вопрос.

– Ты сам – любимый и обожаемый, собственной персоной. Твое «я», твой махровый эгоизм, – он безжалостно хлестал меня этими словами, и это было больно, потому что было правдой.

– Так что скинь свои ложные белые одежды, больше они никого не введут в заблуждение. Ты наш человек с головы до ног, – уверенно подвел он все под общий знаменатель.

Усевшись в кресло и закинув ногу на ногу, он, не без оснований, чувствовал себя победителем. И снисходительно посматривал на меня, напоминая доброго дядюшку перед своим несмышленым племянником, которому он подарил приличную сумму денег.

Он не только не проявлял ко мне никакой враждебности, а наоборот, был даже благосклонен. По-видимому, я, поверженный, доставлял ему огромное удовлетворение. И чем больше я понимал причину его благодушия, тем омерзительнее становился самому себе.

– А боишься ли ты смерти? – вдруг полюбопытствовал он, играя со мной, как кошка с мышью. И сам же ответил: – Боишься. И совершенно напрасно, ведь смерть – это извечное возвращение человека к своему началу.

Он опять внимательно посмотрел на меня:

– Однако пред тем, как вернуться к этому началу, приходится преодолевать страшную огненную реку, текущую между двух миров. И вот там-то и творится Страшный суд. Каждая попавшая туда душа взвешивается на Весах Правды и после этого попадает либо в чистилище, либо в вечный рай.

Он помолчал, ожидая моих ответных реплик. Но я уже практически не мог сопротивляться. Я был морально уничтожен им и не ощущал ничего, кроме усталости и огромного желания поскорее избавится от этого вампира. Я лишь покорно смотрел на него и ждал, когда это все закончится.

– Представь, – садистски слащавым голосом продолжал мой палач, – на одной чаше весов – твои добрые дела, – он развернул руки ладонями вверх, изображая ими воображаемые чаши весов, – на другой … – он сделал паузу и понимающе посмотрел на меня. – Как ты думаешь, что перевесит? – он сладострастно улыбался.

Я попробовал робко возразить:

– По–моему, я не так уж много наделал зла на этом свете.

– Может быть, – снисходительно согласился со мной духовник, – но много ли ты успел сделать добра? Вот в чем вопрос. Я перечислил твои неблаговидные дела, теперь послушаем тебя – давай, предъяви-ка свои добродетели.

Кисло усмехнувшись, я задумался про себя: «Что же мне, действительно, бросить на чашу добра? Есть ли у меня за душой этот спасительный противовес?»

Тюремщик просто наслаждался моим молчанием. Затем, не дождавшись ответа, продолжил свою «проповедь»:

– На ваших христианских картинах на тему Страшного суда можно видеть, что, когда человек предстоит перед этим самым судом и взвешивается на Весах Правды, рядом обязательно присутствует какая-то добрая сила. Это либо Дева Мария, либо ангел, которые слегка смещают чаши, чтобы помочь грешной, но верующей душе войти в царствие Божие. Да… – протянул он иронически и опять просверлил меня взглядом. – А теперь признайся, насколько велика сила твоей веры в Бога, чтобы Он закрыл глаза на некоторые твои грехи.

Мой исповедник вновь был прав. Я никогда серьезно не верил в Бога, поэтому не мог надеяться на Его снисходительность. Я не хотел больше врать ни себе, ни… Кому?

– Вот и сейчас, – услышал я тюремщика, – ты пытаешься совершить доброе дело, но ничего у тебя не получается. Может, ты думаешь, что ты, грешник, сможешь окупить свои неблаговидные поступки одним махом, как евангельский разбойник, который за правильное поведение на кресте попал в рай?

– Ты о чем? – устало спросил я.

Он по-отечески пожурил меня:

– А кого ты скрываешь у себя под кроватью?

Это было последней каплей. Моей усталости – как не бывало, все мои эмоции – растерянность, страх, стыд – пестрым калейдоскопом вспыхнули и молнией пронеслись в моем сознании. Каждым своим новым доводом мой мучитель сжимал, оборот за оборотом, пружину моего терпения. Но запас моих психических сил был не беспределен и пружина, взведенная до отказа, выстрелила.

Как дикий зверь я бросился на этого ненавистного мне человека, повалил его на пол, вцепился в горло и стал душить. Но вдруг руки мои ослабли, потому что он судорожно… засмеялся. Не боролся, не звал на помощь, он – смеялся!

Затем, одним движением он легко отшвырнул меня в угол комнаты. Встал, оправился и, как ни в чем ни бывало, даже как-то весело спросил:

– Это и все твои доводы?

«Господи! – взмолился я, наверное, впервые в жизни, по-настоящему. – Куда же я попал? Кто этот человек? Дай мне силы! Помоги!»

Но мне все же стало неловко за свое поведение, и я нехотя проговорил:

– Я сорвался… Но откуда ты узнал про девушку? Ты так проницателен… и силен…

Мой противник совсем не сердился на меня. Он вновь опустился в кресло, уютно устроился там, и опять залился каким-то сатанинским смехом:

– Друг мой, поздравляю! За нашу столь короткую беседу ты прошел еще три круга ада. Сначала круг шестой – распределение грешников в аду, – здесь ты добровольно подыскал себе подходящее место. В седьмом круге ада – обитают насильники над людьми и их достоянием: не ты ли кинулся сейчас на меня, аки хищный зверь? А в восьмом круге – находятся льстецы: не сумев меня победить, кто мне начал говорить комплименты о моей проницательности и силе, не ты ли, милый льстец?.. Теперь ты видишь, насколько мы с тобой сродни. И вот перед тобой – финишная прямая: остался всего лишь один, последний круг, и тогда – ты наш!

Он легко встал и направился к выходу. Но на пороге обернулся и глубокомысленно изрек:

– Обрати внимание – я не закрываю за собой дверь. Но оставляю решетку. Пока.

Он опять отвратительно захохотал и, наконец–то, ушел.

А я с ужасом наблюдал, как в дверном проеме, нашем единственно возможном пути к спасению, медленно опускается решетка, давя, как яичную скорлупу, все надежды нашего освобождения.

Я оказался запертым, вместе с девушкой, укрытие которой было рассекречено.

Сьюзен выползла из под кровати.

– О чем это вы говорили так долго? Похоже, вы с ним друзья.

– Ты очень ошибаешься, Сьюзен. Мы с ним – враги.

– Какие же? – заинтересовалась она.

– А такие: особенно лютые. Он в роли убийцы, я – в роли жертвы. Так, пожалуй, можно охарактеризовать наши взаимоотношения. И теперь нам с тобой отсюда не удрать.

При этих моих печальных словах девушка опять улыбнулась, но как-то хитренько:

– А вот в этом ты ошибаешься…

– Да? – безучастно спросил я.

– Пока ты тут болтал о всякой ерунде с этим придурком, я там, под кроватью, кое-что нашла. Иди сюда.

Она вновь шлепнулась на четвереньки около кровати, предлагая мне сделать то же самое.

Я покорно опустился на колени и без интереса заглянул под кровать.

– Смотри, видишь ящик? Пока ты там разводил «трали-вали» не пойми о чем, я сидела тут, и, пытаясь хоть что-то понять из вашего разговора, вдруг услышала совсем близко еще какие-то голоса. Я на всякий случай заглянула в этот ящик – и на тебе – там оказалось отверстие! Ишь, как замаскировали, но я-то все равно нашла! – похваливала она себя.

Я залез под кровать поглубже и, отодвинув ящик, похожий на вентилятор, действительно, обнаружил небольшое окно, ведущее в полутемную комнату. Я заглянул туда.

То, что я увидел, не прибавило мне оптимизма, но удивило и насторожило. Это было похоже на средневековый спектакль.

В слабо освещенной комнате, которая находилась прямо под нами, за столом, покрытым черным сукном, сидели люди, тоже одетые во все черное – как я успел заметить, любимый цвет в этом доме. Перед ними слабо мерцали свечи. Главным у них был дурковатого вида человек в некоем подобии сутаны, только на груди у него висел не традиционный крест, а какая-то страшная рожа. Он вещал что-то, благообразно сложив руки на толстом животе.

Прислушавшись к его речи, я даже заинтересовался, потому что говорил он не о чем-нибудь, а об оживлении мертвых. При этом он уверенно сыпал цифрами, датами, историческими фактами. То есть был основательно подкован в этом вопросе.

Сначала он рассказывал о случаях оживления Лазаря и сына вдовицы Сарептской. И, как я понял, своей истовой речью он старался убедить аудиторию, что люди способны вернуться из мира усопших в мир живых. Он утверждал, что умерший человек может восстать из могилы. Для примера он привел даже легенду, которая была описана Иаковом Варачинским, доминиканским монахом.

Эта была история о том, как одна женщина передала александрийскому патриарху Иоанну Милостивому письмо с описанием совершенного ею греха. Но патриарх умер, не успев выполнить ее просьбу: отпустить грех. Тогда женщина, ища справедливости, пришла на его могилу и потребовала закончить исповедь, как полагается. И патриарх восстал из могилы, и сказал, что «твой грех искуплен моими заслугами, поэтому такового нет».

Далее «профессор», блистая своей эрудицией, поведал о случае, описанном в 1801 году доктором Иоганном Йеллизоном в Петербурге, о том, как умерший открыл глаза при одевании. Не миновал он и участи Гоголя.

Люди за столом слушали его паранойю с болезненным вниманием, и глаза их все более и более разгорались от восторга.

Вскоре лектор от теории перешел к практике.

– Перед вами – труп умершего, – указал он в сторону, где на столе лежало тело, покрытое белой простыней. – Если мы с вами, возлюбленные друзья мои, помолимся, как следует, и совершим правильный обряд, то мы увидим, какая могущественная сила находится на нашей стороне.

К моему удивлению, происходившее внизу действие полностью захватило и Сьюзен. Она, открыв рот, зачарованно наблюдала за этим представлением так же, как и паства, находившаяся в состоянии, близком к трансу. Я подумал, что этим мистическим настроением вполне можно воспользоваться. Даже если вероятность успеха не более одного процента – это хотя бы какой-то шанс на спасение. Терять нам всё равно было нечего. Я ещё раз взглянул на эту странную публику. Люди, действительно, были похожи на загипнотизированных. По моим представлениям, нормальный человек не станет в экстазе воздевать руки к небу, выкрикивая непонятные фразы, приплясывать и жечь какие-то коренья, от которых исходит отвратительный запах.

Неожиданно мне пришло в голову, что в этих-то кореньях и кроется причина их странного поведения. Я знал, что некоторые растения имеют свойство при сгорании выделять ароматы, обладающие наркотическим действием. Люди могли быть просто одурманены наркотиком! Если моя догадка верна, то наши шансы на успех резко повышались.

Я скомандовал Сьюзен:

– Раздевайся, быстро!

Она, с трудом оторвавшись от околдовавшего её зрелища, подняла на меня удивлённые глаза:

– О чём ты?! – в её голосе звучало возмущение. – Ни за что!

Объясняться с упрямой девчонкой не было времени, поэтому, придав своему голосу ещё больше строгости, я повторил приказ:

– Сейчас не время спорить! Делай, что сказано! Снимай джинсы!

– Ты не понимаешь! Я не могу! Я ещё девственница! – продолжала она упорствовать.

Её глупые подозрения вывели меня из себя, и я зашипел:

– Да мне безразлично, кто ты! Хоть Дева Мария! Делай, как я! – с этими словами я начал быстро раздеваться.

Видимо, я уже забыл, как устроена психология юных девушек, которым с детства внушается страх перед потерей девственности и всё такое, потому что мои действия не только не побудили Сьюзен последовать моему примеру, но и произвели неожиданный в моих глазах эффект. Она вдруг отстранилась, прикрыла грудь руками и стала на колени в позу Святой Магдалины, завывая:

– Умоляю тебя, сэр! Не лишай меня невинности! Если мы выберемся отсюда, мои родители дадут тебе столько денег, сколько пожелаешь, только не трогай меня! – в её глазах был уже неподдельный испуг.

– На черта мне твоя невинность?! – разозлился я. – Только её для полного счастья мне сейчас и не хватает! Ты просила помочь тебе