Последние цезари Византии

Размер шрифта: 13

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

ISBN 978-5-0065-7059-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Я предлагаю публике книгу, которая может вызвать некоторый интерес в связи с требованиями текущей ситуации и важным русско-турецким вопросом, занимающим в настоящее время все правительства Европы. Она содержит простое повествование о событиях, которые потрясали Византийскую империю со времени прихода к власти Палеологов до подчинения Греции османами. Я стремился показать, на фоне быстрого продвижения турок, упадок греков, вырождающихся и всё более привязывающихся к расколу, в то время как одна провинция за другой подчиняется, все города один за другим открывают свои ворота победителям, и части империи одна за другой отрываются от её ослабленного тела. Сердце ещё билось, когда взятие столицы, в стенах которой уже давно была заключена величие римского имени, нанесло ему смертельный удар. Но великодушная покорность Константина Драгашеса, последнего из Цезарей, обеспечила ему в падении честь, которую Константинополь редко заслуживал даже в самые славные и процветающие дни своей истории. Тогда с лица земли исчезла Римская империя, просуществовавшая столько веков!

Для рассмотрения столь обширной темы во всех её деталях мне пришлось обратиться к многочисленным документам и тщательно изучить все источники, способные дать необходимые разъяснения. Я не привёл ни одного факта, имеющего хоть какое-то значение, без указания авторитетов, на которые он опирается. Кроме того, я обязан правде указанием на труды, без которых я не смог бы осуществить свой замысел, и упоминанием историков, которые, можно сказать, были моими сотрудниками. Это: Иоанн Кантакузин, разделявший трон с Иоанном V Палеологом и бывший также искусным писателем, автором «Истории Восточной империи» с 1320 по 1357 год; Михаил Дука, происходивший из императорской семьи Дука и современник взятия Константинополя Мехмедом II, оставивший нам «Историю Восточной империи» от Иоанна Кантакузина до падения империи, чьё произведение, как и произведение его предшественника, отличается замечательной правдивостью и точностью в критике; Лаоник Халкокондил из Афин, переживший гибель своей родины и написавший «Историю турок и греческой империи» с 1297 по 1462 год в десяти книгах; его рассказ богат фактами, но к нему следует обращаться с осторожностью, так как его доверчивость вызывает сомнения в правдивости описываемых событий; наконец, Георгий Франдзи или Франдзис, правитель Мореи в 1446 году, затем великий логофет, которому мы обязаны «Хроникой Константинополя» с 1259 по 1477 год, произведением, полным любопытных деталей, но также и ненужных отступлений. В нём воплотилась вся ненависть греков к ложной религии Магомета и его последователей.

Излишне говорить, что я приложил величайшее старание и скрупулёзную точность в исследовании фактов, единственное достоинство, на которое может претендовать историк. Эта книга написана под глубоким чувством вечного и справедливого провидения, действие которого пронизывает события истории. Я надеюсь, что она будет встречена не менее благосклонно, чем предыдущие мои работы; это станет драгоценной наградой за усилия, вложенные в этот труд.

Глава I. Возвращение греков в Константинополь. – император Михаил Палеолог

Семья и характер Михаила Палеолога. – Немилость и смерть Музалона. – Михаил Палеолог назначен деспотом, затем императором. Посольство Балдуина к Палеологу. – Император терпит неудачу в попытке захватить Константинополь. – Кесарь Стратигопул движется к городу. – Взятие Константинополя. – Бегство латинян. Весть о взятии Константинополя доходит до Михаила Палеолога. – Вступление Михаила в город. – Венецианцы, пизанцы, генуэзцы, обосновавшиеся в Константинополе. – Почести, оказанные Стратигопулу. Михаил Палеолог ослепляет Иоанна Ласкариса. – Скорбь патриарха Арсения. – Он отлучает императора от церкви. – Восстание никейских горцев. – Смещение Арсения. – Его изгнание. Отречение его преемника. – Монах Иосиф избран патриархом. – Прощение императора. – Состояние восточных провинций. – Поход против герцога Патрского. – Андроник становится соправителем. Союз Палеолога с латинской церковью. – Гонения на греков. – Распад союза. – Лига против императора. – Смерть Михаила Палеолога. – Андроник II император. – Гонения на православных. – Рожер де Флор. – Подвиги каталонцев. – Мятеж Андроника Младшего.

С середины XI века знатный род Палеологов ярко заявляет о себе в истории Константинополя. Если отец Комнинов украсил свое чело короной цезарей, он был обязан этим Георгию Палеологу, чьи потомки не переставали командовать армиями, возглавлять государственные советы и оказывать большое влияние. Императорская семья искала союза с ними, и если бы порядок престолонаследия по женской линии соблюдался во всей строгости, жена Феодора Ласкариса уступила бы своей старшей сестре, матери Михаила Палеолога, который впоследствии возвысил свой род на престоле. [1] К знатнейшему происхождению Михаил Палеолог присоединял самые блистательные качества. Храбрый, умелый, щедрый, красноречивый, приветливый в манерах и беседе, он умел расположить к себе сердца. Но благосклонность народа и солдат лишила его расположения двора, и этот князь трижды избегал опасностей, которым подвергался из-за неосторожности тех, кто связывал с ним свою судьбу. Император Феодор Ласкарис, один из тех греков-беглецов, которые вновь водрузили и удерживали римское знамя на стенах Никеи в Вифинии, несмотря на усилия латинян, захвативших Константинополь, на смертном одре поручил своего шестилетнего сына Иоанна Палеологу, чьи таланты и власть он знал (1259). Одновременно он назначил его опекуном с абсолютной властью Георгия Музалона, великого доместика, своего фаворита, которому все вельможи были обязаны присягнуть, и связал его с патриархом Никеи Арсением.

Ненависть и зависть, которые греки питали к Музалону, сдерживаемые при жизни князя, вырвались наружу после его смерти. Слишком слабый, чтобы открыто бороться с врагами, великий доместик попытался обезоружить их мягкостью; он созвал во дворце высшую знать, магистратуру, самых выдающихся офицеров армии и предстал перед этим собранием, облаченный во все регалии своих различных титулов. В весьма искусной речи он с высоты трона оправдывал свое поведение и предлагал отказаться от регентства, если его отречение будет сочтено полезным для общественного блага. Гибель Музалона была предрешена, но его враги сочли, что момент еще не настал: его скромность была осыпана заверениями в уважении и верности, а самые непримиримые враги казались наиболее усердными в возобновлении клятвы повиновения. Среди них был и Михаил Палеолог, с юных лет возведенный в должность коннетабля или командующего наемными войсками, который настоятельно умолял хранителя и спасителя римлян не оставлять опеку над юным императором. Никогда греки не проявляли столько коварства; регент вскоре стал жертвой своей доверчивости и честолюбия. На девятый день после смерти Ласкариса, по обычаю, в соборе Магнезии, города в Азии, совершалась торжественная панихида. В разгар церемонии стража ворвалась в церковь с ужасными криками и перебила у алтаря Музалона, его братьев и всех их сторонников. В этом случае Михаил повел себя столь искусно, что извлек всю выгоду из резни, не разделяя ни вины, ни, по крайней мере, упреков. Не выставляя никаких претензий, он позволил говорить своим щедротам, ценность которых подчеркивало истощение его состояния. Вельможи и патриарх, собравшиеся для выбора регента, предоставили ему титул великого дуки, и Арсений оставил за ним всю исполнительную власть.

С этого момента честолюбивый Палеолог стал рассматривать свое достоинство лишь как ступень к более легкому достижению трона, к которому он стремился. Влияние его гения соблазнило или рассеяло фракции знати. Иоанн Дука Ватац, предшественник Феодора Ласкариса, заложил большие сокровища в крепости на берегах Гермуса под охраной верных варягов, войск норманнского происхождения. Коннетабль сохранил над ними все свое влияние; поэтому он захватил сокровища без сопротивления и использовал их для подкупа стражи. Смягчение налогов, предмет постоянных жалоб народа, запрет испытаний огнем и судебных поединков, обеспечение вдов и детей ветеранов – таковы были первые действия нового регента. Понимая влияние духовенства, он старался заручиться поддержкой этого могущественного сословия. Тайные щедроты соблазнили всех схизматических прелатов, и неподкупный патриарх сам поддался лести, которой льстили его тщеславию. Одновременно его эмиссары неустанно повторяли, что слабости императора должен быть противопоставлен человек, соединяющий в себе зрелость возраста, опыт и превосходство талантов. Со своей стороны Палеолог намекал, что общественный интерес требует, чтобы тот, на кого падает весь груз управления, не имел в руках шаткой власти.

Эти притязания привели в движение весь город Магнезию, куда переместился двор. Там свободно обсуждались преимущества выборной монархии, и великий князь поддерживал мнение своих сторонников обещаниями идеального управления и реформы всех злоупотреблений. По его словам, он с нетерпением ждал того счастливого момента, когда руки молодого императора станут достаточно крепкими, чтобы держать бразды правления государством, и он сможет с радостью вернуться к спокойной жизни в уединении. Его маневры снискали ему расположение всех; сначала ему был присвоен титул и прерогативы деспота. Таким образом, он пользовался почестями, связанными с пурпуром, и занимал второе место в империи. Затем было решено, что Иоанн Ласкарис и Михаил Палеолог будут провозглашены соправителями и возведены на щит. Духовенство, которое деньги деспота достаточно убедили в необходимости его избрания, посчитало, что сделало достаточно для юного сына Феодора, потребовав, чтобы его соправитель поклялся передать ему всю власть, как только он достигнет совершеннолетия. Прелаты заявили, что, далекий от клятвопреступления, принимая корону, Палеолог заслуживает бессмертной славы за то, что так щедро жертвует своим покоем ради счастья народа. Он получил императорский диадем в Никейском соборе из рук патриарха Арсения, который, однако, не без крайнего нежелания оставил интересы своего воспитанника. Благодарный Палеолог щедро раздавал гражданские и военные должности своим сторонникам, осыпал почестями членов своей семьи и присвоил титул кесаря старому Алексею Стратигопулу (1260).

Новый император стремился укрепить свою власть, делая ее любимой. Он часто появлялся на публике, обращался к народу с речами, и его красноречие подкреплялось денежными раздачами. Он отправился в Нимфей, обычное место пребывания императоров после потери Константинополя. В надежде вернуть путем переговоров некоторые провинции или города, император Балдуин отправил к нему послов, которые от имени своего господина потребовали уступки Фессалоник. Палеолог ответил им оскорбительными насмешками, что он не может с честью отказаться от города, где был похоронен его отец. «Уступите нам хотя бы город Серры», – сказали послы. «Это там, – ответил Палеолог, – где я впервые взял в руки оружие». Тогда они попросили Болиру, на границе Македонии; грек отказался, сославшись на то, что это прекрасное место для охоты. Настаивая, послы спросили: «Что же вы нам дадите?» – «Ничего; но если вы желаете мира, вы должны платить мне ежегодную дань в размере доходов от таможни Константинополя. Отказ вашего господина будет сигналом к войне. Мне не недостает военного опыта, и я полагаюсь на исход дела как на Бога, так и на свой меч».1

Михаил Палеолог действительно замышлял великий проект – изгнание латинян из Византии. Случай казался ему благоприятным: бедственное положение этого города не могло быть больше. После личного осмотра всех крепостей Фракии и увеличения гарнизонов, он встал во главе армии, переправился через Геллеспонт, двинулся к столице, захватил почти все ее окрестности и свел Латинскую империю практически к стенам Константинополя. Он безуспешно атаковал предместье Галата: он рассчитывал на сговор с одним вероломным бароном, который не смог или не захотел открыть ему ворота. Все его атаки были отбиты, и потери заставили его вернуться в Азию.

Следующей весной кесарь Алексей Стратигопул, его любимый генерал, переправился через Геллеспонт с восемьюстами всадниками и некоторым количеством пехоты, чтобы наблюдать за действиями болгар. Его инструкции предписывали ему приблизиться к Константинополю, внимательно изучить состояние города, выжидать все возможные возможности, но не предпринимать никаких рискованных действий. Греки, рассеянные по окрестным деревням, стекались в лагерь кесаря, и его армия, усиленная вспомогательными отрядами команов, вскоре достигла двадцати пяти тысяч человек. Эти добровольцы знали о слабости латинян, за которой они постоянно наблюдали. Они уверяли старого генерала, что если он атакует столицу, она непременно окажется в его власти; что момент благоприятен, так как в городе остались только женщины и дети. Молодой и неосторожный губернатор венецианской колонии недавно отплыл с тридцатью галерами и лучшими латинскими рыцарями в экспедицию против города Дафнусия, расположенного на берегу Черного моря, примерно в ста шестидесяти километрах от Византии.

Несмотря на полученный запрет, цезарь после некоторого колебания решил рискнуть и предпринял все необходимые меры для успеха. Оставив основную часть своего войска на некотором расстоянии, чтобы при необходимости поддержать операции, он с отборным отрядом двинулся вперед под покровом темноты. Через подземный ход, указанный ему греческим перебежчиком, он ввел около пятидесяти решительных людей, чтобы изнутри взломать Золотые ворота, которые давно не открывались, в то время как другие бесшумно взобрались на самую низкую часть стены. Один из священников, находившийся среди нападавших, первым закричал: «Победа и долгая жизнь Михаилу и Иоанну, августейшим императорам римлян!» Это был условленный сигнал. Солдаты, ожидавшие у подножия стен, подхватили этот клич и устремились через открытые ворота. В это время Стратигопул отправил приказ остальным своим войскам присоединиться к нему.

Уже занималась заря, когда вспомогательные отряды куманов начали рассеиваться во все стороны. Но едва цезарь переступил порог Золотых ворот, как его охватил страх за свою дерзость; наученный долгим опытом опасностей, которые может понести даже победоносная армия при взятии большого города, он остановился и заколебался. Однако, ободренный толпой добровольцев, спешивших присоединиться к своим бывшим соотечественникам и убеждавших его, что отступление будет трудным и более опасным, чем наступление, он двинулся вперед, держа свои регулярные войска в боевом порядке. В этот момент зазвучал сигнал тревоги, начался грабеж, и все вооруженные были перебиты. Среди хаоса и угроз поджогов греки Константинополя, преданные своим прежним правителям, и генуэзские купцы, учитывая недавний союз своей республики с Михаилом Палеологом, приняли решительные меры. Все кварталы взялись за оружие, и вскоре по всему городу народ вместе с солдатами счастливого Алексея повторял: «Победа и долгая жизнь двум императорам Михаилу и Иоанну!»

Разбуженный криками, Балдуин II в беспорядке покинул дворец Влахерн; но опасность не заставила его обнажить меч, и он думал только о бегстве. Он побежал к берегу, по пути потеряв головной убор, меч и все императорские регалии. Несколько греческих солдат подобрали эти драгоценные трофеи и отнесли их своим командирам, которые, показывая их, подвешенные на конце копья как символ победы, воодушевляли свои войска и лишали латинян всякой надежды. К счастью, флот, возвращавшийся из неудачного похода на Дафнусию, вошел в Босфор. Константинополь был безвозвратно потерян; латинский император и знатные семьи сели на венецианские галеры под издевательские крики победителей. Балдуин, который из всего своего состояния уносил с собой лишь пустой титул императора, отплыл на остров Негропонт, а оттуда отправился в Италию, где папа встретил его с состраданием, подобающим столь великому несчастью. Так греки вернули Византию 25 июля 1261 года, спустя пятьдесят семь лет после изгнания.

Михаил Палеолог находился во дворце и садах Нимфея близ Смирны, когда неизвестный гонец, движимый надеждой на награду, принес ему радостную весть о взятии Константинополя. Поскольку гонец не предъявил никакого письма от победоносного генерала, император не поверил его рассказу. Он не мог поверить, что Стратигопул, отправившийся с восемью сотнями человек, смог так легко овладеть огромным городом, который годом ранее он сам не смог взять даже с целой армией. Поэтому он приказал задержать вестника, пообещав ему великие награды, если он говорит правду, и смерть, если он лжет. Спустя несколько часов, проведенных в колебаниях между страхом и надеждой, прибыли гонцы Алексея с трофеями победы – императорскими регалиями, которые Балдуин бросил в своей поспешной бегстве. Тогда император созвал собрание прелатов, знати и сенаторов и вместе с ними вознес торжественные благодарности верховному виновнику всех успехов. Это событие вызвало огромную радость при дворе и среди народа. В этот момент Феодор Торник, старик большого ума, прикованный к постели болезнью и близкий к смерти, узнав о причине всеобщего ликования, заплакал. «Что с вами? – сказали ему друзья. – Мы вернули нашу родину, а вы плачете?» – «Увы! – ответил старик, словно заглядывая в будущее. – Вы видите, что империя разграблена. Вот Михаил стал хозяином Константинополя: он поселится в этом роскошном городе; за ним последуют наши воины, столько лет сражавшиеся с турками, которых раздоры христианских князей допустили дойти сюда. Они будут жить при дворе и развратятся в праздности. Турки спустятся с гор, перейдут в Европу и захватят Константинополь и всю империю».2

Двадцать дней после изгнания латинян Михаил триумфально вошел в Константинополь, сопровождаемый своей женой, своим еще ребенком-сыном и всеми вельможами своего двора. При его приближении открыли Золотые ворота; император сошел с коня, и перед ним несли чудотворный образ Святой Девы, именуемой Путеводительницей, который бережно хранился в монастыре Пантократора, чтобы Дева, покровительница и защитница города, казалось, сама вела его к храму своего Сына, собору Святой Софии. Палеолог нашел свою столицу в ужасающем запустении. Его первой заботой стало восстановление разрушений; он призвал семьи прежних жителей, рассеянные по всей империи, вернуться на родину; он вернул знатных в дворцы их отцов; все, кто предъявил документы, вновь получили свои дома или землю, которую они занимали.

Три торговые нации – венецианцы, пизанцы и генуэзцы – имели свои фактории в Константинополе. Вместо того чтобы изгнать их, он принял их клятву верности, поощрял их промышленность, подтвердил их привилегии и позволил им сохранить своих магистратов. Чтобы предотвратить беспорядки, император переселил генуэзцев, которые были более многочисленны и заслуживали благодарности греков, в предместье Галата, разрушив его укрепления; венецианцы и пизанцы продолжали занимать свои отдельные кварталы в городе.

Михаил Палеолог в 1261 году вернул себе лишь небольшую часть обширных владений, называемых Восточной Римской империей, которые великий Феодосий передал своему сыну Аркадию. Действительно, Египет и Сирия принадлежали мамлюкам; Трапезундская империя, основанная Алексеем Комнином, внуком Андроника, на южном побережье Понта Эвксинского, оставалась независимой; туркоманский султанат или султанат Рума покрывал большую часть Малой Азии, и из всех своих прежних владений империя сохранила в Азии только Пафлагонию, Вифинию, Мизию, Великую Фригию, Карию и часть Киликии. На европейском континенте Дунай и ущелья Гема ограничивали с севера и юга новое царство болгар, называемое Валахо-Куманией, Блакией или Болгарией; его главными городами были София, Триновум, Варна. Сербия, основанная во времена Ираклия сербами и чей северо-восток носил название Рашка, занимала, как и болгары, часть правого берега Дуная, включала также все побережье Адриатики от территории Рагузы до Скутари и простиралась на юг до гор Македонии. Княжества, основанные Четвертым крестовым походом в центре и на юге Греции, все еще существовали; венецианцы владели островами вместе с Модоном и Короном в Морее; Фивы, Афины, Коринф, Патры и Пилос составляли независимое княжество Ахайя; Эпирское княжество состояло из Этолии, Акарнании, Эпира и части Фессалии. Новый император вернул себе только юго-восточное побережье Пелопоннеса.

Пока Михаил трудился над возвращением Константинополю его прежнего блеска, он также занимался возвращением в город патриарха Арсения, который, предвидя печальную судьбу законного князя, оставил заботу о своей пастве и удалился в уединение. Другой патриарх, Никифор, епископ Эфесский, был с большими почестями возведен на Никейский престол, и это новое избрание вызвало раскол в греческой церкви. Поскольку смерть Никифора освободила патриарший престол, император обратился к епископам, прибывшим со всех сторон, чтобы присутствовать при его вступлении, и после долгих размышлений решил вернуть Арсения. Тот, уставший от своего добровольного изгнания, не смог устоять перед желанием вновь увидеть родину и согласился вернуть себе прежнее достоинство. Он вернулся в Константинополь, и император, сопровождаемый синодом, главными чиновниками своего двора и большой толпой народа, провел патриарха в Святую Софию. Там, взяв прелата за руку, он сказал: «Вот ваш престол, владыка, от которого вы слишком долго отказывались; наслаждайтесь им для спасения народа, вверенного вашему попечению». В то же время он вернул ему все владения патриархата.

Занятый множеством забот, Михаил до сих пор откладывал награждение Стратегопула за его блистательную победу. Он не находил наград, равных услуге, оказанной ему генералом; он придумал новые и удостоил его почестей, некогда предоставляемых только государям. Стратегопул, облаченный в одеяния цезаря, проехал по всему городу на великолепной колеснице под аплодисменты и восторженные крики греков, опьяненных радостью. Его голова была украшена короной, усыпанной драгоценными камнями, подобной императорской, и он получил привилегию носить ее всю жизнь. В течение года его имя должно было упоминаться вместе с именем императора в официальных документах, приветствиях и общественных молитвах.

Затем возвращение в Константинополь было отпраздновано как начало новой империи, и Палеолог пожелал повторить церемонию своего коронования в соборе Святой Софии. Ослепленный блеском своего восстановления и почтительным отношением амбициозного коллеги Иоанна Ласкариса, патриарх позволил себя убедить, что это новое коронование никоим образом не нарушает права его законного государя, и вновь возложил диадему на голову императора. Замыслы Палеолога, осуществляемые с терпением и хитростью, приближались к своему завершению. Он постепенно уничтожил почести Ласкариса, стер его имя из государственных актов и, наконец, устранил все опоры, которые этот августейший ребенок мог найти в своей семье. Из пяти сестер, старших его по возрасту, две уже были выданы замуж за иностранных принцев. Для трех остальных он выбрал вельмож знатного происхождения, но слишком слабых, чтобы опасаться их мести. Лишив молодого принца всякого уважения и поддержки, чьи права все еще сохранялись в памяти народа, он решил обеспечить себе владение троном и приказал лишить его зрения. Вместо того чтобы мучительно вырвать глаза, исполнители этого варварского приказания разрушили зрительный нерв, подвергнув их воздействию яркого отражения раскаленного докрасна металлического сосуда. Иоанн Ласкарис был затем сослан под строгим надзором в замок Дакибиза, где он влачил жалкое существование в течение многих лет.

Запуганные жестокостью лицемерного узурпатора, его низкие придворные либо аплодировали, либо хранили молчание. Не таков был патриарх Арсений, всегда недоступный для искушений страха и надежды. Узнав о печальной участи своего воспитанника, он предался самому сильному отчаянию. Сострадание и гнев одновременно потрясли все силы его души; он бил себя в грудь, рыдал, взывая к небу и земле, призывал стихии к мести, рвал на себе волосы и бороду, бился коленями о камни, восклицая: «Солнце, содрогнись, земля, издай стенания; возненавидь это чудовищное преступление, эти козни, эту беспощадную жестокость!» Он решил прибегнуть к духовному оружию и на соборе епископов, вдохновленных его примером, отлучил императора и всех его сообщников от церкви (1262). Несмотря на свое горячее негодование, он произнес приговор с некоторым смягчением в формулировке, исключив слова, которые лишали виновного участия в общественных молитвах. Михаил понял опасность; он признал свою вину, притворился, что покорно склоняет голову под тяжестью анафемы, и умолял о милосердии своего судьи.

Пока император занимался восстановлением Константинополя, Михаил, деспот Эпира, враг спокойствия, опустошал сельские местности, захватывал города и смело нападал на границы империи. Палеолог послал против него Алексея Стратигопула. Но цезарь был разбит после нескольких успехов и попал в руки врага. Деспот подарил его своему зятю Манфреду, королю Сицилии, который требовал его, чтобы казнить вместе с его сестрой Анной, вдовой императора Ватаца, удерживаемой в Константинополе.

Жестокость, проявленная по отношению к юному Ласкарису, вызвала справедливое возмущение греков; но они ограничивались ропотом. Только горцы в окрестностях Никеи, простые и суровые люди, подняли знамя восстания и, встретив ребенка восьми или девяти лет, ослепшего от болезни, решили убедить себя, что это Ласкарис, принц, которого они поклялись защищать ценой своей жизни. Они перенесли его в свои горы, одели в императорские одежды, окружили охраной, оказывали ему все почести, положенные государю, и обещали отомстить за него, хотя этот ребенок, крайне изумленный, не понимал, о чем они говорили. Узнав об этом странном восстании, Палеолог послал войска против мятежников (1263). Их не смогли выбить из гор, но подкупили подарками, и после бегства ложного Ласкариса к туркам восстание угасло само собой.

По возвращении из похода против султана Икония Палеолог серьезно занялся вопросом снятия отлучения, наложенного на него Арсением. Он пытался всеми способами смягчить гнев патриарха. Он просил лишь назначить ему покаяние, которое он обещал исполнить, каким бы тяжким оно ни было. Император лично бросился к ногам святителя, но, несмотря на свои горячие мольбы, услышал лишь такие слова: «Сделайте то, что может искупить преступление, которое вы совершили». Непреклонный Арсений отказался указать способ искупления и лишь снизошел до того, чтобы произнести, что за великие преступления искупление должно быть суровым. «Неужели же, – сказал Палеолог, – я должен отречься от престола?» С этими словами он вынул свой меч и предложил или, казалось, предложил передать его патриарху. Патриарх протянул руку, чтобы взять этот символ власти, но император, не намеревавшийся платить так дорого за свое прощение, вложил меч обратно в ножны и продолжил свои мольбы. Тогда Арсений с негодованием удалился во внутренние покои, оставив у дверей умоляющего монарха (1263).

После этих унизительных попыток Михаил, отчаявшись смягчить непоколебимую твердость патриарха, громко жаловался на его суровость. Он созвал епископов и искусно дал им понять, что, если они не найдут канонического способа отпущения его грехов, он может найти более снисходительного судью в Риме. Епископы, испуганные этим, отправили послов к Арсению, чтобы смягчить его, но послы были плохо приняты, и им было поставлено в вину их потворство преступному князю. Собор низложил Арсения, и отряд солдат доставил его на маленький остров Проконнес, где никто не мог его видеть (1266). Герман, епископ Адрианопольский, человек образованный в гуманитарных науках, легкий и приятный в общении, с правильными нравами и добродетелями, лишенными суровости, занял византийский престол. Однако миролюбивые настроения нового патриарха не понравились большинству греков и увеличили число сторонников Арсения; Герман сам по себе не обладал достаточным авторитетом, чтобы простить императора. Он отрекся от своего нового сана в тот же год, когда был избран (1267), и удалился в небольшое жилище на берегу моря, решив провести там остаток своих дней в мире. Его преемником стал монах Иосиф, исповедник Палеолога. Осыпанный милостями государя, Иосиф снял анафему и позволил кающемуся вернуться в лоно церкви (1268). Первым условием, наложенным на узурпатора, было облегчение участи жертвы его амбиций. Он назначил несчастному Ласкарису богатое содержание, чтобы тот жил в роскоши в замке Дакибиза; и после примирения с Церковью он выражал князю самыми искренними словами и поступками свое глубокое сожаление и бесполезную нежность. Однако дух Арсения продолжал жить в многочисленных сторонниках, которых он имел среди монахов и духовенства, и Иосиф считался узурпатором.

Новая императорская резиденция уже стала губительной для восточных провинций; Палеолог, отрезанный от Азии, не часто обращал свой взор на провинции за Босфором. Жадные правители угнетали их, и, опустошив, бросали на произвол туркам. Эти провинции были бы потеряны, если бы он не отправил туда своего брата Иоанна, князя, удостоенного титула деспота, человека проверенной храбрости и большого мастерства в военном деле. Иоанн изгнал эту хищную орду и восстановил прежний порядок; его мужество и энергия сдержали все возрастающую дерзость турок, чьи грабежи, казалось, оправдывали мнение старого сенатора Торникия, и заставили их просить мира. Сохранение Востока требовало присутствия деспота или императора; но первый был почти всегда занят борьбой с варварами на западной границе, а Палеолог был вынужден оставаться в Константинополе из-за мятежных движений арсенитов, которые уже образовали в государстве мощную партию, одновременно религиозную и политическую.

После смерти деспота Эпира Михаил разделил свои владения между двумя сыновьями; Никифор, старший, получил старый Эпир; так как он рассчитывал на храбрость Иоанна, он назначил ему земли, которые предстояло отвоевать у империи, то есть всю Фессалию от горы Олимп до Парнаса. Этот беспокойный князь принял титул герцога Патрского и вскоре захватил часть того, что его отец оставил ему для завоевания. Палеолог выступил против него с многочисленной армией, командование которой он поручил деспоту Иоанну. Этот бесстрашный генерал сначала захватил почти все укрепленные места в Фессалии. Неспособный противостоять войскам своего врага и покинутый своими, герцог заперся в своей столице, Неопатрасе; он был сразу же осажден. Но его гибель была неизбежна в месте, где вскоре должен был закончиться провиант. Тогда он руководствовался только своей отвагой и необходимостью. Он бежал из города в одну из самых темных ночей, переодевшись, и отправился к Иоанну де ла Рошу, великому герцогу Фив и Афин. Он получил от него пятьсот афинских всадников, храбрых и закаленных в боях, с которыми он внезапно напал на армию деспота и обратил ее в бегство. Побежденный князь не мог простить себе этого поражения; он снял с себя знаки своего достоинства и этим добровольным унижением снизошел до уровня простого гражданина (1271).

Примерно в это время Андроник, старший сын императора, достигнув пятнадцати лет, женился на дочери Стефана V, короля Венгрии. Этот брак был благословлен патриархом Иосифом в церкви Святой Софии и отпразднован в Константинополе с великолепием, которое Палеолог выказал с редкой пышностью. Стремясь обеспечить преемственность своей семьи, он на следующий год решил разделить пурпурные почести с Андроником. Этот князь, впоследствии прозванный Старшим, был торжественно коронован и провозглашен императором римлян. Он носил этот величественный титул в течение долгого и не слишком славного правления, девять лет как соправитель своего отца и пятьдесят лет как его преемник.3

Внешние враги Михаила постоянно тревожили его и были не менее грозными, чем внутренние. Его завоевание и пребывание в Константинополе казались дерзким вызовом всем тем латинянам, которые свергли греческую империю и разделили её остатки под верховенством Иннокентия III. Особенно венецианцы не могли добровольно отказаться от своих многочисленных владений. Чтобы противопоставить им полезных для себя соперников, генуэзцев, император разжег войну между двумя морскими державами, которая могла помешать венецианцам взяться за оружие против греков. Своими настойчивыми требованиями относительно этого союза и отлучением генуэзцев Урбан IV предупредил Палеолога об угрожающей ему опасности и о способе избавления от неё. Воссоединение греческой церкви с римской, которое он планировал с момента завоевания Константинополя, могло бы удовлетворить Запад и, возможно, заинтересовать его в трудном положении империи. Кроме того, брат Людовика IX, Карл Анжуйский, который стал королем Сицилии в то время, в 1267 году по договору с низложенным императором Балдуином II приобрел права на византийский трон для своей дочери Беатрисы, с возможностью перехода этих прав на него самого. Папа, чьим вассалом был король Сицилии, мог, благодаря своему авторитету, вооружить или удержать христианского князя. Поэтому для императора было крайне важно заручиться его благосклонностью.

Михаил созвал собрание духовенства в своем дворце и, несмотря на сопротивление епископов, предложил воссоединение с папой Григорием X. Он не скрывал, что ищет в этом гарантию своего существования. Раздраженный сопротивлением, он издал указ, в котором заявил, что, отвоевав Константинополь силой, он стал владельцем всех домов в городе; что он готов простить арендную плату тем, кто подчинится ему, но что упрямцы будут обязаны её платить (1273). Некоторые согласились из-за невозможности платить; другие ушли в изгнание; третьи были наказаны имперской властью и подверглись самым позорным оскорблениям; основная масса народа осталась непоколебимой в своем сопротивлении. Иосиф, навязанный патриарх, опубликовал пастырское послание, в котором поклялся, что никогда не согласится на воссоединение; Арсений, низложенный патриарх, из глубины своего изгнания наложил новое отлучение на императора, предал его Сатане и умер с теми же чувствами.

Эти бессильные громы не остановили императора; посольство, состоящее из доверенных министров и прелатов, отправилось в Италию (1274), везя дары для церкви Святого Петра, драгоценные украшения, золотые иконы, благовония, ковер для главного алтаря Святой Софии, розового цвета, сотканный из золота и усыпанный жемчугом. Две галеры, на которых плыли послы и их многочисленная свита, попали в бурю; одна из них разбилась о берег, и море поглотило богатые дары, которые император отправлял папе. Григорий X принял послов Михаила Палеолога на Вселенском соборе в Лионе, во главе пятисот епископов. Почтенный понтифик пролил слезы радости над своими долго заблуждавшимися, но наконец раскаявшимися детьми и дал им поцелуй мира. Греческие прелаты, во главе которых стоял Герман, последний патриарх Константинополя, пропели Символ веры и трижды повторили на своем языке, что Святой Дух исходит от Отца и Сына. Великий логофет, отрекаясь от схизмы от имени двух императоров, принял три условия: «Папа будет упоминаться в молитвах; апелляции в римский суд будут разрешены; первенство папы будет повсеместно признано.» После собора послы вернулись, довольные оказанными им почестями и знаками дружбы, которые им оказал папа. Согласно обычаю латинской церкви, он украсил прелатов кольцом и митрой. Они прибыли в Константинополь в конце осени того же года.

Но едва имя папы было произнесено на мессе с титулом вселенского епископа, как патриарх Иосиф, прелаты и монахи, семьи и собравшийся народ восстали против унии и снова начались волнения. Иосиф, по соглашению с императором, отказался от своего места и удалился в монастырь. Его заменил Векк, церковник, полный света и умеренности, от которого Палеолог ожидал умиротворения умов (1275). Но все усилия монарха смогли привлечь к повиновению только его придворных и нескольких искренних священников.

Несколько лет спустя папа Николай III, подозревавший греков в неверности, отправил в Константинополь легатов, которым поручил потребовать от всех церковнослужителей империи исповедание веры с клятвой никогда не отступать от нее. Император оказался в затруднительном положении: он боялся, что недовольный святой отец уступит настойчивым просьбам Карла Анжуйского и позволит ему напасть на Константинополь, а сам он не мог добиться от своего духовенства регулярного исповедания веры. Палеолог, чья лицемерная политика руководствовалась лишь мотивами выгоды, старался обмануть папских легатов. Он поклялся перед Богом греческим прелатам, что не допустит никаких изменений в их обычаях и ни малейшего добавления к символу веры их отцов, и посоветовал им действовать осторожно с легатами и отделываться красивыми словами. Таким образом, он добился акта, в котором двусмысленные фразы, смешанные с цитатами из Священного Писания, казалось, напоминали католический символ веры. Палеолог изложил легатам в длинной речи все, что он сделал и претерпел ради воссоединения с Западной Церковью. Чтобы они не сомневались в наказаниях, наложенных по его приказу на сектантов обоих полов и всех рангов, он приказал Исааку, епископу Эфесскому, провести латинских прелатов по тюрьмам. Тот показал им четырех князей императорской крови: Андроника Палеолога, первого конюшего, Рауля Мануила, виночерпия, его брата Исаака и Иоанна Палеолога, племянника Андроника, заключенных за сопротивление в квадратную тюрьму, прикованных к четырем углам и в приступе ярости потрясавших своими цепями. Император даже отправил папе двух самых упрямых схизматиков, предоставив их его мести. Николай III отослал их обратно, рекомендуя монарху снисхождение, но сохранил свои подозрения.

В то время как в Константинополе возмущались жестокостями того, кто во время поездки в Анатолию выколол глаза двум князьям-пленникам, в то время как его любимые генералы, его сестра Евлогия, его племянницы и другие члены его семьи покидали его дело, считая его святотатственным, в Риме жаловались на его медлительность и с полным основанием сомневались в его искренности. Наконец, папа Мартин IV, преемник Николая III (1281), не сдерживаясь более, обращался с греческими послами с презрением и публично отлучил в Орвието, на площади перед большой церковью, Михаила Палеолога и его сторонников как обманщиков и варваров, которые, чтобы лучше притворяться, безжалостно обращались с несчастными. В ответ император ограничился тем, что в праздничный день запретил упоминать имя папы в общественных молитвах.

Для свержения Палеолога образовалась лига между Филиппом, латинским императором, наследником Балдуина II, венецианцами и Карлом Анжуйским, королем Обеих Сицилий, чью доблесть и меч на некоторое время сдержал голос Григория X. Брат святого Людовика поручил командование своими войсками Соломону Росси, провансальскому дворянину. Они захватили Албанию и попытались взять крепость Белград. Палеолог поспешил на помощь этому месту; Росси был побежден и взят в плен в одной из стычек. Воспользовавшись смятением, которое этот первый неуспех вызвал у врагов, греки дали генеральное сражение, в котором победа увенчала их усилия. Но император, слишком просвещенный, чтобы не отчаиваться в своих силах, доверил свою безопасность успеху заговора, который готовил Иоанн де Прочида и который должен был отобрать Сицилию у самого опасного из его противников.

Избавившись от тревог, которые ему причинял Карл Анжуйский, Палеолог занялся усмирением своих соседей, на которых он имел жалобы, в частности, князя Лазов, продолжавшего носить титул императора Трапезунда. Затем он отправился воевать с князем Фессалии, нарушившим перемирие с ним. Прибыв близ Пакона, селения во Фракии, он внезапно умер в возрасте пятидесяти восьми лет (1282), мало оплакиваемый своей столицей; монахи, которыми город был наводнен, яростно поносили его память. За несколько дней до смерти он с радостью узнал о восстании Сицилии против Карла Анжуйского и о победе Петра Арагонского, событии, которое обеспечивало независимость Сицилии и безопасность трона Палеологов. Его сын Андроник, которого он назначил своим преемником, был провозглашен императором Востока.

Андроник II Старший окончательно разорвал временное соглашение между двумя церквями. Он разослал повсюду императорские указы, чтобы вернуть из изгнания защитников схизмы, сместил патриарха Векка и вернул Иосифа, который к тому времени был уже обременён годами. Храмы были очищены, кающиеся примирены, а новый император отказал останкам своего предшественника в погребении, подобающем отцу и даже христианину. Иосиф умер спустя некоторое время после возвращения на патриарший престол, и его сменил Григорий, который принял догматические взгляды латинян, но тем не менее выступил против объединения церквей. Этот прелат вскоре был вынужден отречься от престола, и его преемником стал монах Афанасий. В ходе этих различных выборов все, кто общался с Михаилом Палеологом и патриархом Векком, были с позором изгнаны со своих мест. Если верить Франдзе, Андроник действовал так из соображений разума и предвидения будущего. Это было, признаем, странное предвидение, которое отказывалось видеть в схизме вечную причину неприязни западных народов или, возможно, уже предпочитало турок латинянам. После резни Сицилийской вечерни страх перед Карлом Анжуйским исчез. Константин, брат императора, обвинённый и уличенный в заговоре, был заточён в железную клетку, и Андроник считал, что этим суровым поступком укрепил свой трон.

Однако государство не могло самостоятельно поддерживать себя и нуждалось в мощной помощи против растущей мощи мусульман, которая, казалось, предвещала скорое порабощение Андроника. Он был вынужден нанять итальянца Рожера де Флора и его каталонских альмогаваров (1303). Это были наёмные авантюристы, сицилийцы, каталонцы, арагонцы, которые сражались на суше и на море за дом Арагона или Анжу и оставались без дела в мирное время. Они носили железную сетку на голове и были вооружены небольшим щитом, мечом и несколькими дротиками. За двадцать лет войн они не знали другой родины, кроме лагерей или кораблей. Перед тем как вступить в бой с врагом, они ударяли мечом о землю, крича: «Железо, пробудись». Рожер де Флор отплыл из Мессины в Константинополь, сопровождаемый четырьмя крупными судами и восемнадцатью галерами, на которых находились восемь тысяч его бесстрашных воинов. Во время их пребывания в этом городе они убили нескольких генуэзцев, чьи лица и одежда стали поводом для насмешек. Император поселил отважного Рожера во дворце, выдал за него замуж свою племянницу и даровал ему титул великого герцога или адмирала Романии. После некоторого отдыха они переправились в Азию, где успех их первой кампании превзошёл ожидания Андроника, и две блистательные победы над турками, одна близ Кизика, другая у горы Тавр, заслужили их предводителю имя освободителя Востока. Прибытие другого авантюриста, Беренгера д’Энтенса (1306), и хорошие отношения, установившиеся между ним и Рожером де Флором, несомненно, избавили бы империю от многих бед, если бы греки смогли отказаться от своих привычек к вероломству.

Победив турок, Рожер внушал страх своим малодушным союзникам: он потребовал награды; но поскольку у императора больше не было тех сокровищ и доходов, с помощью которых Комнины могли покупать помощь русских и норманнов, его войскам заплатили фальшивой монетой. После отказа распустить своих товарищей он был приглашён на пир в дворец Андрианополя, где тогда находился двор, и заколот по приказу Михаила, которого его отец Андроник сделал соправителем. Узнав об этом преступлении, авантюристы, предавшись ярости, поклялись уничтожить греков и вырезали жителей Галлиполи. Беренгер д’Энтенса затем укрепился там, чтобы выдержать осаду, и после опустошения берегов Пропонтиды попытался поджечь в гавани Константинополя корабли своих вероломных союзников. К несчастью, он потерпел поражение и попал в руки генуэзцев, которые увезли его в цепях. Каталонцы тогда избрали своим предводителем Рокафора, зятя Рожера, и вскоре их отряды, украшенные титулом армии франков, господствуя во Фракии и Македонии, уничтожили имперские войска, выступившие против них. Они доминировали по обе стороны Геллеспонта и оставались хозяевами всей Фракии. Ещё пять лет (1307—1312) они держали Константинополь в напряжении, пока, ослабленные раздорами своих вождей и нехваткой провизии, не были вынуждены бежать из окрестностей столицы. Андроник считал себя счастливым, что смог направить разрушительные действия этого грозного ополчения к Афинскому герцогству, отделённому от империи, которым они овладели. Каталонцы, повсюду побеждавшие, разделили между собой Аттику и Беотию, четырнадцать лет наводили ужас на всю Грецию и несколько раз распоряжались своей добычей. Затем они исчезли из истории; но память об их опустошениях и греческая поговорка: «Да преследует тебя месть каталонцев!» – ещё долго сохранялись в памяти восточных народов.

Избавившись от этих затруднений, Андроник Старший, чьё долгое правление запомнилось лишь спорами в греческой церкви, вторжением каталонцев и усилением османской мощи, вынужден был защищать свой трон от нетерпения своего внука Андроника Младшего. Преждевременная смерть второго императора греков, Михаила, его отца (1320), однако, гарантировала этому князю скорое восшествие на престол; но его беспорядочная жизнь сдерживалась авторитетом и бережливостью его деда, и, опасаясь, что тот перенесёт свои надежды и привязанность на другого внука, он поднял знамя восстания. Иоанн Кантакузин, начальник священной палаты, стал советником и генералом молодого распутника, чьё дело он привёл к победе после пятилетней гражданской войны (1328). Лишённый всей власти, старый император сменил пурпур на монашескую рясу и умер в монастыре.

Глава II. Гражданские раздоры. – успехи османов

Слабость Восточной империи. – Начало могущества османских турок. – Правление Османа. – Завоевание Прусы. – Орхан. – Его успехи. – Раздоры среди греков. – Орхан женится на дочери Кантакузина. – Последний вступает в Константинополь. – Его умеренность. – Иоанн Палеолог женится на принцессе Елене. – Орхан посещает своего тестя в Скутари. – Гражданская война между двумя императорами. – Утверждение османов в Европе. – Палеолог как единственный император. – Завоевания Сулеймана. – Его смерть. – Горе и смерть Орхана. – Мурад I. – Успехи османов. – Заботы Мурада в мирное время. – Организация янычар. – Поражение короля Венгрии. – Иоанн Палеолог на Западе. – Заговор Андроника и Саонджи, раскрытый и наказанный. – Мурад захватывает Салоники. – Андроник провозглашает себя императором. – Он возвращается к повиновению. – Битва при Косово. – Смерть Мурада I. – Баязид I, его преемник. – Унижение греческого императора. – Его смерть.

После того как Константинополь избежал угрозы со стороны Хосрова и других не менее грозных врагов, город под властью некоторых своих императоров обрел видимую силу, скрывавшую его истинную слабость. Отчужденный от военного дела и погруженный в заблуждения раскола, его народ似乎 забыл о неумолимых врагах, которые угрожали ему и ждали лишь удобного момента, чтобы разрушить империю, чьи основы были глубоко подорваны моральным разложением и революциями. Удивительно, но среди бесконечных распрей и удовольствий, которые ежедневно усыпляли их бездействие, выродившиеся цезари холодно наблюдали за страшной драмой, которая разыгрывалась; они не видели, что потеря их короны должна стать ее развязкой. Если иногда они пробуждались от своей летаргии, чтобы прислушаться к далекому гулу бури, они успокаивали себя, рассчитывая расстояние, и снова погружались в сон. Таким образом, с момента отречения Кантакузина исторический интерес сосредоточился исключительно на османах, которые, повинуясь голосу умелых и смелых вождей, вскоре должны были нанести последний удар дряхлеющей Константинопольской империи. Давайте же посмотрим, что это был за новый народ, предназначенный Провидением заменить выродившийся греческий народ в Азии и Европе.

Господство сельджуков в Малой Азии прекратилось; после смерти храброго Аладина, их последнего султана, их империя, уже подчиненная монголами, была разделена эмирами на десять небольших независимых государств. Самыми могущественными из этих эмиров были Караман, получивший южные побережья Малой Азии, которым он дал имя Карамании, и Осман, сын Эртогрула, который навязал свое имя турецкой орде, которой он командовал. Одаренный всеми добродетелями солдата, Осман умело воспользовался обстоятельствами и повел свою орду на равнины Вифинии и Пафлагонии. Если верить турецким преданиям, сон предсказал ему великое будущее его потомства. Однажды ночью, когда он отдыхал у шейха Эдебали, видение поразило его во сне. Он видел себя лежащим рядом со своим хозяином, также спящим. Из груди шейха поднялась звезда Магомета – луна, которая, увеличиваясь на глазах и достигнув полного серпа, спустилась на него и погрузилась в его грудь. Затем он увидел, как из его чресл поднялось дерево с крепкими корнями, мощными ветвями и редкой красоты, которое протянулось, словно чтобы покрыть земли и моря. Это дерево отбрасывало свою тень до самого горизонта трех частей света. Под его сенью возвышались высокие горы – Кавказ, Атлас, Тавр и Хемус, напоминавшие четыре столпа вечного шатра. Из корней дерева вытекали Тигр, Евфрат, Нил и Дунай, покрытые кораблями, как море. Поля были украшены урожаями, а горы увенчаны густыми лесами, из которых били обильные источники, орошающие изумрудные луга, рощи роз и кипарисов этого Эдема. В долинах простирались далеко города, украшенные куполами, пирамидами, одалисками, величественными колоннами, гордыми башнями, на вершинах которых сиял полумесяц; затем галереи, откуда раздавались призывы к молитве, чей звук смешивался с пением бесчисленных соловьев и болтовней разноцветных попугаев. Вся разнообразная толпа обитателей воздуха пела и щебетала под прохладной тенью переплетенных ветвей и густых листьев, бесчисленных, вырезанных в форме сабель. Затем поднялся сильный ветер, который повернул кончики этих листьев к разным городам мира, и в особенности к городу Константина, который, расположенный на стыке двух морей и двух континентов, напоминал алмаз, вставленный между двумя сапфирами и двумя изумрудами, и казалось, образовывал самую яркую драгоценность в кольце обширного господства, охватывающего весь мир. Осман уже собирался надеть кольцо на палец, когда проснулся.4

Это дерево было образом сына Эртогрула, истинного основателя народа и господства османов или оттоманов.

Новый завоеватель пересек Геллеспонт, и его присутствие распространило ужас в Херсонесе, жители которого бежали, оставив земли невозделанными на десять месяцев. После захвата Икония у монголов Осман атаковал храбрых рыцарей Святого Иоанна Иерусалимского на острове Родос, где они только что обосновались; но был отбит французом Фульком де Вилларе, великим магистром ордена (1315). Вскоре он оправился от этой неудачи благодаря внутренним волнениям в греческой империи. Наконец, в течение двадцати семи лет своего правления он постоянно совершал успешные набеги и подчинил большую часть владений сельджукских турок. Захват Прусы, одного из важнейших городов Малой Азии, его сыном Орханом, увенчал успех его оружия. Гордый завоеванием столицы и достойной его гробницы, Осман умер в том же году (1326), пресыщенный годами и славой, и почитаемый османами, которые с удовольствием признают в нем, наряду с предприимчивым гением и неукротимым мужеством, все качества, обычно присущие основателям империй. В момент последнего вздоха он обратился к старшему из своих сыновей, Орхану, который должен был стать его преемником, с выражением своей воли, рекомендовал ему не искать поддержки в тирании, считать справедливость самой прочной опорой государства, защищать своих подданных и править справедливо и мягко. Четыре месяца назад его в могилу опередил шейх Эдебали, ставший его тестем, а через месяц после него – его супруга, по имени Малхатун (женщина-сокровище), и он успел отдать им последние почести.

Завоевание Прусы может служить настоящей датой основания Османской империи. Взойдя на престол между гробом отца и колыбелью сына, украшенный лаврами недавней победы, Орхан превратил этот город в мусульманскую столицу. Он основал там мечеть, больницу и колледж, где самые искусные преподаватели привлекали персидских и арабских студентов из древних школ Востока. Одной из его первых забот было предложить своему брату Алаэддину раздел отцовского имущества, но тот отказался даже принять половину стад лошадей, быков и овец, попросив лишь для своего проживания деревню, расположенную на равнине Прусы, на западном берегу Нилюфера. «Что ж! – сказал Орхан, – раз ты не хочешь владеть лошадьми, коровами и овцами, будь тогда для меня пастырем народа, то есть визирем». Алаэддин, подчинившись желанию своего государя, стал первым визирем империи и разделил с князем заботы и тревоги управления. Не имея отношения к военному делу, Алаэддин занимался только администрацией и укреплял империю мудрыми установлениями, в то время как его брат расширял её новыми завоеваниями. Орхан отличил солдат от граждан одеждой и приказал, чтобы они носили исключительно белые тюрбаны. Затем он начал чеканить монету со своим именем и отверг, как последнее напоминание о прежней зависимости, монету с изображением сельджукидов Икония.

Войска Османа состояли лишь из непокорных отрядов туркменской кавалерии, которые служили без жалования и сражались без дисциплины. Он подал пример набора своей армии из пленных и добровольцев. Его сын решил усовершенствовать эту систему и создать милицию, которая, отрекаясь от своей родины, семьи и религии, отныне имела бы только волю своего вождя и пассивное повиновение. Он воспитывал в исламе молодых христианских детей, взятых на войне до возраста разума, и из этих несчастных сирот, которые не знали другого ремесла, кроме оружия, создал грозный корпус, которому османы обязаны большей частью своих успехов. Орхан сначала довёл численность этой милиции до двадцати пяти тысяч человек. Благодаря его заботам и уму искусные мастера построили машины, необходимые для осады и штурма городов.

Продолжая свои успехи в Малой Азии, Орхан захватил Никомедию в 1328 году, Никею пять лет спустя и подчинил всю Вифинию до берегов Босфора и Геллеспонта. В это время константинопольский трон занимал Андроник III, который наконец наслаждался плодами своего честолюбия. Этот князь был искусен в военном деле и обладал величайшей активностью. Его фаворит Кантакузин постоянно воодушевлял его своими советами и удерживал от уныния. Армия, которую сын Османа отправил против греков, была разбита и взята в плен при Траянополе (1330). Позже Андроник и Кантакузин обратили в бегство тридцать шесть турецких кораблей, приближавшихся к Константинополю. Но страсть императора к теологическим спорам и его приверженность схизме лишили его помощи Запада. Монахи с невиданным ожесточением отстаивали безумные фантазии, осуждённые собором, собравшимся в Святой Софии. Андроник III не преминул вмешаться в спор и умер от усталости после бурного обсуждения (1341). Он оставил своим преемником девятилетнего сына, Иоанна V Палеолога, опеку над которым получил Кантакузин.

Фаворит, который постоянно поддерживал слабость своего господина советами и примером, отказался от короны, которую больной и обескураженный император умолял его принять; но после смерти Андроника он дал волю своим честолюбивым замыслам. Сначала он отказался от управления под предлогом, что патриарх Иоанн Априйский завидует ему. Чтобы вернуть его, он уступил лишь настойчивым просьбам императрицы-матери и её клятве не верить клевете его врагов. Во всех своих действиях он старался скрыть своё желание достичь трона. Когда благодаря большим приготовлениям он заставил латинян Пелопоннеса подчиниться и платить дань, регент вернулся в Константинополь, чтобы разоблачить могущественную фракцию своих противников, во главе которой стояли патриарх и камергер Апокавк. Выйдя во второй раз из города, чтобы наблюдать за приготовлениями к экспедиции против латинян юга и против сербского князя, опустошавшего Македонию, Кантакузин был извещён, что императрица, уступив уговорам Апокавка, перешла в ряды его врагов, что его мать и семья не могут выйти из своего дома, где они находятся под наблюдением, и что он сам объявлен врагом государства. Подталкиваемый к войне своими солдатами, он предлагал отдаться в руки и на решение императрицы; но командиры армии восп

Продолжить чтение