Цена власти

Пролог

Это произошло в мире, который покинуло солнце. Было оно украдено или вернулось к законным владельцам, каждый решал для себя сам. Но точно и неизменно стало одно: вместо палящей звезды осталось лишь её отражение.

Однако гибриды, стоявшие на пустынной равнине под полной луной, понятия не имели, что рассвета больше не будет. Придя сюда по велению старейшин, они ждали ответов, объяснений, плана дальнейших действий или смерти. Они желали предвидеть, с чем придётся смириться, а за что умереть.

Все тревожились, пытались подбодрить или успокоить себя. Но последние события не могли оставить равнодушными, они вызывали вопросы. А ожидание ответов становилось пыткой. Раньше, когда люди знали, к чему готовиться, даже первородный ужас переносился легче, чем угнетающая неизвестность сейчас.

Будь у них в руках будущее, они бы давно приняли все нужные решения, начали готовиться к битве и грезили в ней победить. Но единственное, что они могли, – стоять и ждать, пока за ними придут. И время это ощущалось настолько длительным, что некоторые верили, будто мира вокруг больше нет.

Возможно, это и сообщит старейшина, явившийся, чтобы уничтожить? Может быть, он призовёт их в свои ряды? Или это всё кошмарная галлюцинация, спровоцированная талантливым млегом? Неизвестно, правду знал лишь создатель. Но даже в его существовании они начали сомневаться.

– Что ж, раз у вас смелости не хватает, – вырвалось у одного из стоявших, – спрошу я: Плансто уничтожен?

Взгляд неконтролируемо упал на место, где обычно стоял лидер этого города. Сегодня там было пусто, и, судя по коллективно опущенным головам, это уже не изменится. Но никто, даже самые древние люди, не осмеливались обсуждать произошедшее. Словно это древнее проклятие.

– И вы так спокойны? – не унимался говоривший. – Целый город, населённый такими же гибридами, как мы, стёрт с лица земли. Вас это не тревожит?

– Маркус, – спокойно произнёс стоявший рядом мужчина, положив руку ему на плечо. – Им уже не помочь…

– Поэтому стоим так, будто мы следующие? – оскалился Маркус, оттолкнув ладонь. – Старейшины стали нас истреблять…

Оборвавшись на полуфразе, Маркус резко закричал, схватившись за голову. Колени его подогнулись, будто переламываясь, и он рухнул на покрытую песком землю, извиваясь от боли. Словно тысяча мечей прознала сознание, а миллионы санглов разбивали кости, вырывая из горла крик.

Стоявшие рядом засуетились, подорвавшись помочь, но сразу были остановлены рукой старейшины, мирно идущего среди них. Он возвёл морщинистую ладонь вверх и склонил голову, покрытую седыми волосами, набок. Его стеклянные белые глаза наблюдали за Маркусом, лицо пугало равнодушием, а губы даже не дрогнули.

Несколько секунд, будто отсчитывая каждый перелом и вскрик, старейшина стоял и смотрел, пока остальные не могли оторвать взгляда от извивающегося в страданиях соратника. У них был шанс помочь, пойти против, напасть, но они замерли в ожидании. И эта картина лишь убеждала старца в правильности своего решения.

Здесь не было друзей, товарищей или врагов. Только соперники, причём настолько беспринципные, что страдать и упиваться его смертью будут с одинаковой охотой. Разница лишь в часах, прошедших с похорон.

Всё-таки танцевать на чужой могиле признак невоспитанности.

– Достаточно, – сказал старейшина.

Развернувшись, будто ничего не произошло, он двинулся в импровизированный центр равнины, откуда его было бы отлично слышно. Остальные же устремились к Маркусу, помогая тому встать. Все они делали вид, словно искренне хотели защитить, но просто не успели. Маркус подозревал ложь, но с охотой принимал доброту, отвергая картину их лиц во время собственной пытки.

– Где Плансто? – Маркус быстрыми шагами двинулся к старейшине, что обернулся к ним.

– Эмоции однажды погубят и вас, – равнодушно бросил тот, протягивая ладонь вперёд.

Земля затряслась, и Маркус рухнул назад, а перед ним выросла прозрачная стена, не позволяющая приблизиться к обидчику. Того звали Олден, он был почитаемым старейшиной, одним из древних, кто, если верить слухам, знаком с самим создателем. Именно его и нескольких других отправили на Землю для её совершенствования после сотворения.

– Нам нужны ответы! – выкрикнул Маркус, подавшись вперёд.

Злость, обида, желание отомстить и взять верх над старейшиной играли в нём с новой силой каждую минуту. И ни наказание, ни пытки или страдания не могли усмирить в сердце жажду крови. И Олден, видя это, продолжал молчать, что вызывало на лицах остальных недоумение. Ещё никогда старейшина не терпел подобную дерзость. Обычно смерть настигала говорившего в первые секунды.

– Если ты наконец замолчишь, то я обязательно их дам, – произнёс Олден, в упор смотря на Маркуса.

Всё с тем же равнодушием, словно нелепо сшитая игрушка, не знавшая ни любви, ни счастья, ни ненависти.

Остальные, стоявшие позади, опустили ладони на плечи Маркуса, убеждая его успокоиться и выслушать. Тот нехотя согласился, понимая, что другого выбора у него просто нет. Безрезультатно кричать в купол можно бесконечно, но так они не получат ответы на тревожащие вопросы.

Получив искомую тишину, Олден кивнул, взмахнув рукой. Следом, из недр тёмного неба, стали опускаться булыжники. Словно каменный дождь осыпался на землю в наказание неверным. Поначалу эпримы, млеги и блисы уворачивались, закрывая головы руками, а санглы пытались ловить каждый камень, складируя их рядом.

Олден наблюдал, следя взглядом за каждым опущенным кусочком, словно пересчитывал их в очередной раз. Спустя несколько минут дождь из камней закончился, и люди осмотрелись, осознавая, что уже видели нечто похожее. Маркус взял один из булыжников, и тот мгновенно обжог его, а следом наполнился тёмно-зелёным свечением.

– Проводника больше нет. Это его останки, – утвердил Олден, смотря перед собой.

Люди поочерёдно брали в руки камни, что наполнялись светом и возвращали их в далекое детство – в момент рождения, когда в Тодоре каждого из них опускали в огромный бассейн, наполненный тёмно-зелёной дымкой. Эта картина производила настолько впечатляющий эффект, что оставалась в памяти на протяжении всей жизни.

Старейшины называли всех людей гибридами, считая, что в них живут две сущности: азур, он же разум, и арум, он же магическая аура, определяющая, кем человек родится. Он мог быть санглом, чей вид обладал трёхкратной силой и быстрой регенерацией; блисом, способным создавать из собственных эмоций молнии; млегом, чей талант воздействовать на сознание, внушая остальным, что ему заблагорассудится, или эпримом, который касанием ладони усиливал чувства. Последних было мало, большинство не выдерживали общества и убивали себя, чтобы найти покой.

Но все они, независимо от вида, после рождения попадали в проводник. Бассейн подпитывался энергией солнца и луны и с их помощью подавлял в гибриде арума. Это была идеальная формула для жизни, стадия, где разум управлял магией, а не наоборот.

Факт, что проводник разрушен, должен был их напугать. Поначалу так и случилось. Все знали, что происходит с людьми, внутри которых арум возвышался над азуром. Они сходили с ума, а после рассыпались, подобно песку, становясь магическими предметами. А бассейн, в который их окунали после рождения, не позволял этому случиться до самой смерти.

Но мысли людей двигались дальше, и постепенно на их лицах появлялись улыбки. Они начинали воспринимать жест как извинение за смерть соратника. Раньше проводник хранился в Тодоре, вершине гор, где и жили охранявшие его старейшины. А теперь будущее буквально лежало в руках, и люди сами могли вершить судьбу, не завися от высшей силы.

– Мы передаем части проводника вам, старейшины не справились с доверенной ответственностью, – монотонно говорил Олден.

– Значит, мы новые…

– Значит, вам стоит забыть о нашем существовании, – оборвал вопрос Олден. – Больше нет старейшин, создателя или установленного порядка. Есть азур и арум внутри вас.

Слушая, люди слабо понимали, к чему вёл Олден. Вердикт звучал слишком утопично, потому они и не рискнули в это поверить. И, как оказалось, правильно. С каждой последующей минутой в разуме всплывали вопросы, строились теории и возникали прорехи в идеальном сценарии будущего.

Они быстро осознали: доверенные проводники не означали свободу, они становились отправной точкой в истории их неизбежной погибели.

– Вы не можете нас оставить, – донеслось с дальних рядов. – Мы не обладаем теми знаниями…

– Мы продолжим обучать юных гибридов, – объяснил Олден. – Но Тодор сам призовёт их, когда будет нужно, и отвергнет, когда им станет достаточно…

Олден продолжал говорить и дальше, но их взгляды устремились за его спину, в самую даль, не вершину гор, где и стоял Тодор. Но сейчас там было пусто, лишь песок и ветер, играющий с россыпью, подобно ребёнку.

Они хотели спросить ещё, узнать подробности и понять случившееся. Но Олден уже не отвечал. Он взмахнул рукой, и рядом появился пролом в воздухе, из краёв которого летели искры, словно от огня. Материя выглядела как складка протёртой мантии, откуда бил солнечный свет.

Люди осмотрелись, осознавая, что луна уже скрылась, а яркий диск ещё не показался на горизонте.

И в тот момент, когда Олден вошёл в складку и та исчезла, они поняли, что больше его не увидят. Вместе с ним исчезли старейшины, Тодор, проводник и солнце, оставляя за собой лишь отражение в небе. Лучи искрились светом, но понежиться в них уже невозможно. Это была плата за клубящуюся в руках свободу.

Май, 634 год с захода солнца, город Бишрем

За окном стояла ночь. Освещённая огнями, осквернённая смертью и наполненная душераздирающими криками. Реки крови омывали улицы, сгустки магии парили над зданиями, взрываясь искрами, а изнеможённые люди укрывались в своих домах. Они надеялись, что это всего лишь кошмар, который закончится рано или поздно. Но с каждым днём надежды становилось всё меньше, а смирение душило костлявой рукой настоящего.

Тринадцать человек сидели в самом высоком здании, зовущимся цитаделью. Они тяжело дышали, иногда переглядывались, но в основном сосредотачивались на часах, встроенных в потолок. Как только песок в них перетечёт из одной части в другую, силы вернутся и сражения продолжатся. Но не все были уверены, что готовы к очередному бою.

За изысканными витражами цитадели вот уже несколько месяцев шла гражданская война. Она уносила жизни, ломала судьбы и уничтожала исторические памятники. Все людские виды гибли, страдали и ненавидели друг друга, самих себя и собственных предводителей. Они шли бороться за власть, воодушевлённые идеями и планами. А оказались в центре кошмарного побоища, где стиралась грань между жизнью и смертью.

Слишком много душ уносились прочь, чтобы в вечный покой успевали закрывать дверь.

– Вы разрушите город, если продолжите, – произнёс собравший всех Эдгар, зажимая пальцами переносицу. – Это не может продолжаться до всеобщей погибели.

Но остальные молчали, описывая взглядами злополучные часы. Одни в надежде, что смогут победить, другие с верой, что получится защититься.

Происходящее в Бишреме давно перестало ассоциироваться со счастливой жизнью и превратилось в вечную погоню за желанной властью. Но именно её, вопреки всем попыткам и убийствам, получить не могли.

– Просто отдай проводник одному из нас, и это закончится, – фыркнул Фатад, один из зачинщиков происходящего. – Думаю, правильность выбора объяснять не нужно?

Услышав это, Эдгар с силой ударил по столу, отчего часы над ними замерли, а песчинки застыли на месте, не перекатываясь, как прежде. Фатад оскалился и подорвался со стула, но, против воли, опустился обратно. Эдгар внимательно глядел ему в глаза, заставляя сидеть смирно.

Как Эдгар сохранял силу при действии часов, для всех осталось загадкой.

– Здесь говорят, а не бьются на смерть, – едва сдерживаясь, отметил Эдгар. – И ты либо подчиняешься этому правилу, либо выходишь навсегда.

Фатад стиснул зубы. Казалось, они даже скрипнули.

Последствия неподчинения Эдгару были излишне радикальны для необдуманных действий. Оказаться за чертой власти, к которой почти все присутствующие стремились, не хотел никто. Слишком много жертв, тяжёлых решений и сил потрачено, чтобы даже оказаться в этой комнате. Где все желали безоговорочной победы, отказываясь понимать, что она невозможна.

– Вам нужно принять, что никто здесь не займёт место хранителя, – утвердил Эдгар. – Затеявший войну за власть не может обладать целым городом.

– Ты поэтому нас здесь собрал? – не унимался Фатад. – Чтобы сообщить, какие мы недостойные?

Эдгар поднял хмурый взгляд на Фатада, но промолчал. Обернувшись, он подошёл к одному из шкафов и достал оттуда шкатулку. Вернувшись, Эдгар опустил её на стол, привлекая внимание остальных. Предмет был необычайно красив.

Ларец представлял из себя изумрудный прямоугольник с золотой окантовкой по основаниям и углам. Его бугристые стенки переливались и отражали лица присутствующих. А между углублением и крышкой было небольшое отверстие, в которое могла поместиться верхушка пальца.

Все они внимательно смотрели на шкатулку, понимая, что там лежит проводник. Тот самый символ власти, за который они боролись насмерть вот уже пару месяцев. Он был причиной унесённых жизней, поломанных судеб, нещадной боли в теле и голода самолюбования. Каждый хотел схватить проводник и прижать к себе, заполучив желанный трофей. Но они сидели смирно, зная, что никто, кроме Эдгара, не сможет его открыть.

Перед смертью последний из рода хранителей завещал шкатулку именно ему. Но Эдгара власть не интересовала. Его устраивала роль человека за пределами добра и зла, правильного и неправильного, хорошего и плохого. Словно призрак самой силы, он лишь следил за проводником, пока ситуация не коснулась границ дозволенного.

Придвинув шкатулку, Эдгар протянул палец внутрь отверстия. Послышался щелчок, и Эдгар потёр место укола. Ларец открылся, взмыл в воздух, и из него выпало содержимое. Но не такое, каким его представляли сидевшие.

Двенадцать кусочков некогда священного камня небрежно коснулись крышки, отдалённо напоминая проводник.

– Он раскололся этим утром, – пояснил Эдгар. – И воедино больше не собирается.

Значило ли это, что силы их покинут? Что произойдёт в день обновления? Как распорядится луна и вернётся ли солнце? Они не знали, более того – Эдгар тоже.

Единственные, кто, возможно, могли ответить на их вопросы, были старейшины, но те не шли на диалог уже шестьсот лет. Став не более чем равнодушной теневой фигурой, призванной передавать информацию и забирать лучших в свои ряды.

Некогда высшая сила бросила людей.

Они стали свободны, но уязвимы. Метод проб и ошибок оказался не выбором, а единственной дорогой. И боль заключалась в невозможности предвидеть неудачи. Они возникнут, а чего будут стоить – страшно вообразить.

– Вы заключите соглашение, – наконец произнёс Эдгар. – И получите каждый по кусочку.

В его голове вторила легенда, как проводник раскололся на сотни камней. И если он смог разлететься, то и его фрагмент способен разделиться, выбрав нескольких хранителей. Так считал Эдгар, но в нём всё ещё бушевали сомнения.

Стоило изучить вопрос, обратиться к другим, более древним и знающим людям, но времени не было. Эдгар не понимал, в какой момент граница дозволенного будет пересечена и чем это окажется чревато.

– Никаких войн, убийств и попыток победить друг друга, – продолжал Эдгар. – Каждое тридцать первое декабря вы будете проводить обновление в цитадели, и именно по вашим родословным будет передаваться камень.

– Предлагаешь нам править альянсом? – рассмеялся Фатад, осматривая остальных.

– Кто сказал, что вы будете править? – уточнил Эдгар.

Он обратился всё к тому же шкафу, забирая оттуда листы пергамента и перья. Обойдя стол в считаные секунды, он опустил перед каждым экземпляр соглашения, где перечислялись фамилии и оставалось место для подписи.

– Править будет совет, главой которого стану я, – утвердил Эдгар. – И с подписания тысячелетнего соглашения, – их глаза бегали по сроку свитка, который они должны подписать, – вы обязуетесь подчиняться общим решениям.

Условий было немного, все они перечислялись в свитке, но каждое удручало больше предыдущего. Это было не положение о власти, законе или наказании, а список ограничений, которым они должны подчиниться.

1. Решение совета неоспоримо и принимается всеми его участниками.

2. Хранитель вправе вершить правосудие исключительно в своём клане.

3. Убийство одного члена совета другим карается изгнанием в пустоши.

4. Любые разногласия регулируются Э. Креттой и его потомками, как хранителями цитадели и самого совета.

5. Нарушение соглашения карается силой свитка.

Всего несколько строк, связывающие каждого из них по рукам и ногам, извращая желанную власть. Те фантазии, планы и мечты, игравшие в их головах, в мгновение превратились в ничто. Игру, слабо походившую на искомое правление.

– А если я не хочу этому подчиняться? – фыркнул Фатад, отталкивая от себя пергамент.

– Кусочек проводника достанется лишь тем, кто подпишет соглашение, – равнодушно ответил Эдгар, бродя взглядом по присутствующим. – К которому вы же и привели.

Надеяться, что их затронет совесть, было глупо, но Эдгар и не пытался. Он хотел показать, что они своими руками испортили всё, чего так отчаянно желали. И теперь они это получат, но далеко не в том виде, в котором хотели.

Всё или ничего, подчинение или смерть, нет золотой середины – простое правило, с которого стоило начать, не дожидаясь войны.

– Подайте чернила, – выдохнула Этель, одна из зачинщиков, смотря на фамилию «Балмот».

– Разумеется, – ухмыльнулся Эдгар.

Перо опустилось перед каждым на стол, а после, со своего края на середину, Эдгар толкнул кинжал. Утончённое лезвие с серебряной рукоятью и изумрудными винзелями будто смотрело в глаза каждому.

Никто не верил на слово, не собирался надеяться и не был уверен в беспринципности остальных. Нужно было подтверждение. Причём настолько сильное, чтобы в случае нарушения их покарала собственная сила. Её месть не забывалась теми, кто выживал.

– Кровью, – спокойно произнёс Эдгар.

Этель несколько секунд смотрела на кинжал, её грудь равномерно вздымалась, а губы подрагивали. Сглотнув ком, подступивший к горлу, она схватила лезвие и провела им по руке, макая в кровь перо и ставя подпись напротив своей фамилии.

Фатад недовольно фыркнул, отобрал у неё орудие и нажал на центр ладони острием, получив пару капель «чернил». Поставив подпись, он передал кинжал дальше, наблюдая, как его же рана медленно затягивается, в отличие от той, что была у Этель.

Свиток шёл по рукам, передаваясь от одного хранителя к другому. Раз за разом он окрашивался новой порцией крови, помогая выводить согласие.

Документ подписали и все остальные: и своенравный Демар, и тихий Пайтман, Нинетта, Гинеш и Нупир сделали это быстро и без лишних вопросов, когда Цибера и Вайнес несколько минут думали, прежде чем вывести нужные буквы. Последними оказались Вишал, Дорес и Кристад, как самые рассудительные и хладнокровные.

И только когда двенадцать фамилий дали согласие, тринадцатой строкой показалось короткое «Кретта». Эдгар взял кинжал, сжимая лезвие в ладони, и, окропив кровью стол, прежде чем окунуть в неё перо, поставил последнюю подпись.

Она завершала соглашение, план на следующую тысячу лет, и разрушала их надежду на всевластие, которого они так хотели. Было это надругательством над их желаниями или платой за десятки трупов на улицах, знал лишь Эдгар. Который о подобном не распространялся. Он лишь посвятил жизнь добавлению правил в существующее соглашение, заставляя хранителей жалеть о своей участи.

Он хотел, чтобы они запомнили.

Власть не подчинялась, не давалась легко и не шла на уступки. Она управляла жертвой для достижения собственных целей. Ломая, когда требуется, выстраивая новую личность, если придётся.

Глава 1 «Недостойные»

Июнь, 1215 год с захода солнца, Бишрем

Лёгкие дуновения ветра развевали полупрозрачные белые шторы, чьи края едва касались заправленной постели. С улицы доносился звук скрипки, а яркий, немного приторный аромат духов заполнял всё пространство у зеркала. Авира сделала шаг назад, смахнув волосы, и вытянула шею. Она придирчиво осмотрела себя с ног до головы, задерживая взгляд на каждом изъяне, способном привлечь ненужное внимание.

Но ничего, что ещё не обсуждалось в скудоумных кругах, на глаза не попадалось. Кожа оставалась всё такой же идеально бледной, напоминавшей больше изящный фарфор, чем живую материю. Алая помада идеально сочеталась с длинными бордовыми волосами, яркими зелёными глазами и слегка вытянутым лицом. Отчего изящная ухмылка не сразу отдавала откровенной насмешкой, а поначалу внушала едва ощутимое доверие.

Идеально, чтобы пустить пыль в глаза до момента, пока не получишь нужную информацию.

Взяв со стола небольшую сумку, Авира схватилась за ручку двери, дёрнув её на себя. Выйдя в галерею, она двинулась по направлению лестницы, уже слыша тяжёлые вздохи и удары. Они доносились из тренировочного зала, двери в который никогда не закрывались, отчего всё происходящее эхом отскакивало от стен холла.

Словно необходимо помнить о тренировках вопреки сну, еде, свободному времени и всему, что могло показаться отцу бессмысленным.

А таковым ему казалось практически всё. Личная жизнь? Отдых? Увлечённость вещами, помимо достижения невиданного всевластия? Сущий бред из головы слабохарактерной недоросли. Так считал Литан Демар – сангл, один из хранителей Бишрема и по совместительству ей отец. К счастью, последнюю неделю он отсутствовал, и это позволяло уйти без лишнего фырканья и молчаливого недовольства.

Хотя радоваться было рано.

Не успела Авира пройти мимо двери в зал, как оттуда со скоростью тока вылетел Миан. Спиной он разбил одну из любимых картин отца, висевшую на стене, и с грохотом упал на пол, сплёвывая сгусток крови. Он тяжело дышал, смотря вниз, пока его тело била мелкая дрожь от очередного удара. Раны постепенно затягивались.

– Развлекаешься? – скрестив руки на груди, усмехнулась Авира. – В такие моменты я всё меньше надеюсь на твои умственные способности.

Подняв на неё взгляд, он лишь надменно фыркнул, встав на ноги. От резкого движения Миан слегка качнулся, отчего опёрся рукой в стену. Попытки показать, будто он в порядке, терпели крах, но он этого не видел. Поэтому и был уверен, что Авира, стоявшая совсем рядом, замечала лишь его мнимое великолепие.

– Был бы рад обсудить с тобой взрослые развлечения, – наконец ответил Миан, переведя дух. – Но, в отличие от некоторых, мне нужно тренироваться.

Выпрямившись, он прошёл мимо неё, пытаясь задеть Авиру плечом, но она вовремя отшагнула, смерив его насмешливым взглядом. Через пару мгновений Миан скрылся в тренировочном зале, и оттуда вновь послышались звуки ударов.

Иногда Авира надеялась, что очередной из них даст осложнение и замедлит заживление ран. Возможно, это напомнит Миану, что он не всесилен, и сбавит спесь.

– Сильнее, Миан, – голос Кристиана звучал настолько громко, что резал слух. – Враг не будет стоять и ждать.

Удар. Вскрик.

– Вставай и продолжай, – требовательность, с которой это произносилось, отдавала характером отца.

С этими же словами тот тренировал её, заставляя подниматься и продолжать, пока сознание не покинет. Лишь это означало конец. Когда силы закончились и всё, на что ты способен, – рухнуть на пол.

«Смерть – единственное оправдание поражения, как и бессознательность одиночный билет к свободе», – фраза отца, звучащая из незабываемого прошлого.

В нём были тренировки до изнеможения, попытки доказать, будто Авира достойна, и напоминание, что всё равно слабее других. Вот оно – короткое описание детства. Детства, наполненного требовательностью, желанием достать недосягаемое и стать тем, кем не удалось родиться – правильным хранителем.

Она часто мечтала вернуться в прошлое и увидеть лицо отца, узнавшего, что родилась дочь-блис. Возможно, то разочарование смогло бы скрасить обиду, бьющуюся в груди сейчас, пока Миана истязали в зале.

Насколько извращённым должно быть сознание, если она хотела оказаться на его месте? Не быть избитой, изничтоженной и не умирать на полу собственного дома, а стать избранной, чьё рождение – награда создателя, а будущее раскрашено великими победами.

Глаза закололо, и Авира тряхнула головой, завидев в начале холла пару санглов из клана. Прогулочным шагом они двигались к столовой, не обращая на неё внимания.

Казалось, это должно радовать. Отцу не донесут о её походах наперекор неписаным правилам. Но она знала, что их безразличие было не следствием удачных манипуляций или уважения. Им просто всё равно.

Авира хоть и являлась дочерью хранителя, гипотетической наследницей проводника, но для них оставалась никем. Девушка-блис в клане, где сила передаётся по мужской линии санглов? Не более чем шутка. Особенно когда есть вполне реальный и достойный, по их мнению, преемник.

Запястье кольнуло, и Авира увидела изображение руля, мгновенным ожогом отразившееся на коже. Последний раз взглянув на открытую дверь в тренировочный зал, она пообещала себе больше об этом не думать. Авира часто так делала, пытаясь обмануть рассудок. Поражение заключалось в возвращении этих мыслей.

И если задачей Миана было стать хорошим наследником, то Авира училась оттягивать угнетающую злость от настоящего.

Быстрыми шагами она вышла из поместья к подъехавшей машине, чьи двери открылись, как только Авира оказалась рядом. Сиденья кожаного салона холодили тело, а аромат приторных духов и гари почти впитался в пространство. Но всё это настолько превратилось в обыденность, что стало едва заметным.

Авира взглянула в окно.

Чёрный автомобиль легко двигался по наполненным улицам Бишрема. Там играла громкая музыка, все пели, танцевали, из каждого бара или клуба доносились крики веселья и радостный смех. На дворе стоял июнь, близился экватор года, переносящий их из новолуния в растущую фазу. И хоть далеко не все жители нуждались в ежегодном обновлении, они праздновали каждый посвящённый этому день.

В Бишреме вообще любили отмечать. Иногда обрядами, чаще музыкой и пением, но всегда с огромным размахом и полчищем людей. И сегодняшний день не был исключением. Разве что вечеринка, куда и направлялась Авира, отличалась от обычных списком гостей.

В этом городе большинство сборищ проходило либо внутри кланов, в заведениях им принадлежащим, либо в местах, куда гибридов, как правило, не пускали из соображений безопасности. Намного реже подобное устраивалось близ городской цитадели. Туда мог прийти абсолютно каждый. От азуров, сознательно отказавшихся от сил, до гибридов всех видов.

Авира ещё со времён Тодора нашла своё спасение в небольшой группе людей. Они вместе учились, занимались и даже после отказа троих из пяти от обновления продолжали видеться на вечеринках близ цитадели.

И это спасало Авиру. Там она чувствовала себя лучше, запивая остаток нелюбимой реальности алкоголем и заглушая громкой музыкой. Это было её лекарство от настоящего: мнимое безразличие, круг общения и попытки забыться.

***

– Растерзай меня старейшина, – с улыбкой закричал Киан. – Авира Демар.

Поставив стакан на стол перед собой, Киан подскочил с дивана и подошёл к ней, широко раскинув руки. Но удостоился только легкой улыбки и внимательного взгляда, которым Авира вильнула по нему сверху-вниз, и она прошла вперёд, усаживаясь.

Они расположились практически в центре танцевального зала. Там музыка звучала особенно громко, дым сомнительных трав закрывал обзор уже через пару метров, а алкоголь будто быстрее застилал разум.

– А мы гадали, придёшь или нет, – пропел Киан, падая рядом с ней на диван и вытягивая руки по его спинке.

– До конца верили в последнее, – хмыкнули сбоку.

Голос, которым обычно несли высокомерную чушь, заставил Авиру закатить глаза и повернуть голову. Кристад с едкой ухмылкой смотрел на неё, попивая алкоголь из небольшого стакана со льдом.

Его длинные пальцы аккуратно обхватывали стекло, бледная кожа неуместно контрастировала с чёрными джинсами и рубашкой. Серые глаза сливались с волосами, отдававшими серебром, а всё это в целом едва не перечёркивало планы на хорошее настроение. Он всегда это делал, когда они встречались старой тодоровской компанией.

В ином обществе Кристад обычно молчал, сидя с каменным лицом, не выдававшим даже крупицы эмоций. Увидев его впервые на одном из ужинов в детстве, Авира даже решила, что он не настоящий, а искусственный. Поэтому быстро потеряла интерес к возможному общению.

Уже после, в Тодоре, она выяснила, что Кристад обладал уникальным талантом к двуличию.

Среди друзей, а именно Киана, Кэмпа и Керры, Кристад не упускал возможности прокомментировать или раскритиковать ту или иную ситуацию. Причём особую любовь он питал к словам, мыслям и суждениям Авиры. Но только в присутствии друзей, за пределами этой жизни вытянуть из него эмоции было практически невозможно.

Поэтому Авира любила выводить его из равновесия за гранью дружеской компании. Её злил его талант к самоконтролю, и она каждый раз испытывала удовольствие, ловя его злой или хмурый взгляд на мероприятиях хранителей.

Это была словесная война без возможности выбросить белый флаг. Он испытывал её в одном мире, где были друзья, вечеринки и развлечения, а она изводила его в другом, где они были детьми хранителей.

Положительных сдвигов в обоих не наблюдалось.

– Эрон, – отрицательно покачал головой Киан, смотря на Кристада. – Хватит вам цепляться, мы так редко видимся.

– Я не виноват, что вас не пускают в приличные заведения, – пожал плечами Кристад.

– Не всё, где числится твоя фамилия, считается приличным, – с улыбкой заметила Авира, уводя с подноса проходящего официанта бокал.

Остальные заметно напряглись. Дискомфорт быстро просочился в воздух и повис над их столиком, пока Авира и Кристад сверлили друг друга взглядами.

Так начинались почти все совместные встречи, интервалы между которыми становились длиннее. Как правило, из-за занятости большей части компании. Трое из пяти не родились в семье хранителей и были вынуждены строить жизнь на азуровском поприще.

– Предлагаю выпить за встречу, – нарушил тишину Киан, подрываясь с дивана. – Когда ещё их выпустят к простым смертным.

Кэмп и Керра также встали на ноги, поднимая бокалы. Они в ожидании смотрели на Авиру и Кристада, сверлящих друг друга взглядами. Те, ощутив это, отвернулись и выпрямились, натягивая скованные улыбки и делая вид, будто им всё равно.

Все понимали, что это не так, но проще было поверить в посредственную ложь.

– Чтобы встречаться чаще и не искать, куда прятать труп в этот раз, – важно заявил Киан, поднимая бокал.

Стоящая рядом с ним Керра засмеялась и покачала головой, прежде чем чокнуться напитками с остальными. С этого жеста и начался тот вечер, в котором Авира нуждалась. На некоторое время все мысли о наследии, отце, брате и клане, в котором она жила, испарились. Остались люди, с которыми ассоциировались лучшие воспоминания из Тодора. Они её уважали, любили, всегда были ей рады и никогда не пытались с кем-либо сравнить. Авира была для них единственной в своём роде, и это вдохновляло.

От стола большинство быстро переместились к танцполу, опьянённые и поглощённые громкой музыкой. На нейтральных территориях алкоголь изготавливали из особенных трав, знаниями о которых хранители и кланы обычно не обладали. Поэтому пили их редко, если вообще получали, а эффект ощущали мгновенно. Он подавлял рассудок, рассеивая сознание и важность тех или иных событий.

Всего пара бокалов, и уже нет вчера, завтра или будущего. Только здесь и сейчас, развязывающие руки и толкающие на самые необдуманные поступки. Уже было всё равно, останется ли это в памяти остальных, донесёт ли кто-то до семьи или клана. За эйфорию, бегущую по венам вселенским безразличием, можно отдать и самого себя. Это понимание чётко вырисовывалось в остатках сознания, когда музыка окончательно оглушала.

Танцующий рядом Киан улыбался, всё плотнее подходя к Авире. Его расфокусированный взгляд бродил по ней, а светлые глаза напоминали два блеклых факела, освещающих местные подземелья. Он наклонялся всё ближе, отчаянно желая вырвать поцелуй, который ему никогда не достанется. А она лишь ухмылялась, отдаляясь, будто в изощрённой игре, где давал коснуться, чтобы забрать.

Подобное было достойно осуждения, но в этом и заключалась прелесть местных напитков, дурманящих трав и оглушающей музыки. Всем всё равно. Впрочем, вряд ли бы Авира изменила своё поведение за пределами зала. Ей слишком нравилось быть для Киана недосягаемой и желанной, это была своеобразная месть, но не ему.

– Ты уходишь отсюда.

Грубый голос резанул слух, а сильная рука ухватила её за предплечье, вытягивая из толпы к столам. В глазах заиграли огни, голова потяжелела и закружилась, а воздух выбило из лёгких, отчего она резко вдохнула. Поняв, что её тянут к выходу, а ноги послушно несут, Авира быстро заморгала, попытавшись вернуть самообладание.

С трудом собрав эмоции, она впилась в кожу незнакомца пальцами, пуская разряды тока. Послышалось шипение, хватка ослабла, и Авира коснулась спиной стены, тряхнув головой и наконец придя в себя. Всё ещё бьющийся в мелкой дрожи Кристиан злостно смотрел ей в глаза.

Ухмылка сама отразилась на лице, кожу приятно закололо. Авира всегда хотела ударить его за явную предпочтительность между ней и Мианом. Но это почти никогда не удавалось.

– В следующий раз будет сильнее, – фыркнула она, поднимая ладонь вверх.

Между её пальцами с характерным треском заискрился ток, мелкими молниями гуляя по коже.

– Ещё ты мне не угрожала, – грубо сказал Кристиан. – Нас ждут в цитадели, живо на выход.

Но Авира даже не двинулась с места. Напротив, она скрестила руки на груди и склонила голову набок, внимательно смотря на него в ожидании ответа. Кристиан редко нуждался в ней, и не воспользоваться шансом позлить было опрометчиво. Радостей у неё было не так много, чтобы упустить эту.

– Я не буду отчитываться перед тобой…

– А придётся, – пожала плечами она. – У тебя ко мне дело, а не наоборот.

Он несколько секунд смотрел на неё, вероятно едва сдерживая своё мнение. А после ответил:

– Распоряжение Кретта, – сказал Кристиан. – Кадус ждёт нас там.

Авира прищурилась, пытаясь выявить возможную ложь, но ничего на неё не указывало. А Кадус вряд ли бы стал ждать её по незначительному делу. В отличие от многих хранителей, их детей и помощников в клане, Кадус считался с Авирой. Это делало его исключением из всех её правил, взглядов и решений – он был особенным.

Развернувшись к выходу, она быстрыми шагами последовала к дверям.

***

Ближе к полуночи цитадель Бишрема стремительнее пустела, наполняясь тишиной и лёгким сквозняком. По коридорам уже не бродили азуры, вечно перебирающие разнообразные пергаменты. Сотрудники не засиживались за чашкой чая и обсуждением последних новостей. А охранник, сидевший у входа, начинал засыпать, не веря, что сюда явятся посреди ночи.

Поэтому те редкие мгновения, когда Эрон посещал цитадель в полночь, всегда запоминались умиротворением. Он мог спокойно бродить по помещениям в ожидании Кадуса, рассматривать портреты хранителей и пустые рамы тех, кто давно погиб.

Последнее вызывало горькую усмешку.

Когда его отец говорил о сотрудничестве, всегда вспоминались слова матери. Она умела чётко и ясно излагать мысли, без лишних прелюдий, извинений и попыток смягчить удар. Это Эрон успел перенять от неё.

«Если бы мы умели сотрудничать, здесь бы висело двенадцать портретов», – говорила она, осматривая три пустующие рамы на одной из стен.

С годами Эрон понял, что она была абсолютно права.

Странно рассуждать о дружбе, товариществе и взаимопомощи, когда трое хранителей умерли от рук себе подобных. Да, об этом не говорили вслух, записанные факты утверждали иное, но большинство и так знали правду. Никто из гибридов или азуров не покусился бы на жизнь хранителя. Все арумы давно изгнаны из города, и вход сюда, если они выживали, им был закрыт. Что уж говорить о старейшинах, которых волновали лишь меню и удобство расписания.

Из этого и следовал вывод: единственные, у кого есть причины убивать хранителей, – они сами. По крайней мере, это понимание в голову Эрону заложила мама.

– Может, потом экскурсию проведём? – недовольно фыркнул Флоу, толкая Эрона в спину.

Эрон оглянулся, внимательно посмотрел в глаза Флоу, и уже через секунду тот в страхе закричал. Флоу опустил голову к полу и прижался спиной к стене, едва не пытаясь туда влезть. Эрон не знал, что тот видел, но хвалил себя за силу внушения – она становилась мощнее.

Несколько секунд Эрон наблюдал за Флоу и в одно мгновение остановился. Флоу быстро заморгал, потёр глаза и осознал, что перед ним пустота.

– Осмотрительней, Флоу, – равнодушно бросил Эрон, привлекая внимание. – Так и до остановки сердца недалеко.

Развернувшись, Эрон направился дальше, ухмылка сама расползлась по лицу, а чувство маленькой победы захлестнуло его. Ему не нравилось, когда некоторые, тем более помощники мачехи или отца, пытались указывать ему, что делать. Но он определённо любил напоминать им, кем является. Многих это раздражало.

Поэтому оставшуюся дорогу до главного холла Эрон наслаждался тихими ругательствами по свою душу. Видел создатель, если бы не Кадус, к которому его и привели, он бы даже ухом не повёл, чтобы встать с дивана. Его планы на сегодня были куда приятнее, нежели недовольный Флоу с кулаками вместо мозгов.

– Вам и по общению инструкции нужно выдавать? – недовольно спросил Кадус, когда они вошли в холл.

Помещение представляло из себя круг с четырьмя арками, центральная из которых вела в зал совещаний, а боковые – в кабинет Кадуса и комнату передачи сил. Последняя использовалась редко, поэтому всегда была закрыта. Но именно сейчас Эрон видел, что вход свободен. Это стало вызывать ещё больше вопросов, чем Флоу на танцполе.

– Считаешь, что все умеют читать? – усмехнулся Эрон, подходя к Кадусу и пожимая ему руку.

Добродушная улыбка, короткая седая борода, уходящая в редкую шевелюру с проступающей лысиной, и большие голубые глаза. Всё это в Кадусе навевало неподдельное ощущение спокойствия. А его светло-бежевые костюмы, наперевес с разноцветными галстуками, всегда заставляли тихо смеяться.

– Иногда мы вынуждены верить в лучшее, – философски отметил Кадус.

Он любил так делать. Вероятно, так амплуа загадочного хранителя цитадели строить было проще.

– Ты для этого позвал? – выгнул бровь Эрон. – Я уже решил, что случилось нечто ужасное.

Кадус мгновенно изменился в лице. Всё былое добродушие исчезло, а на смену ему пришли сожаление и косой взгляд в сторону Флоу, стоявшего за спиной. Кадус выглянул из-за Эрона, а после спросил:

– Вы не сказали?

– О чём? – насторожился Эрон.

– Мой мальчик…

Голос дрогнул, Кадус сглотнул ком, подступивший в горлу, и подошёл совсем близко к Эрону, крепко его обнимая. И при условии, что Кадус был немного ниже, это ощущалось ещё более странно. Ночное приглашение уже не вызывало вопросов, а пугало.

– Твой отец мёртв, – наконец произнёс Кадус, с сожалением смотря в глаза Эрона.

Смысл фразы дошёл до сознания не сразу. В первую секунду Эрон даже равнодушно пожал плечами, словно это было нечто само собой разумеющееся. Но с каждым новым мгновением, пока слова Кадуса эхом отскакивали от стенок разума, Эрон осознавал новость. Она медленным ядом просачивалась под кожу, заставляя тело тяжелеть, недоумение нарастать, а щемящее внутри чувство распаляться.

Это было отвратительное дежавю, затягивающееся на шее удавкой. Перед глазами пестрили картины прошлого, где он уже терял близкого человека. И сейчас то же чувство плотно обволакивало его, забирая воздух, отрезая от реальности и оставляя среди руин настоящего.

Эрон быстро заморгал, стараясь сохранить лицо и не показать, что происходило в его душе. Но скребущаяся в сердце боль усиливалась, создавая раны, которые больше не заживут. Хотелось закричать, узнать, что случилось, попробовать изменить реальность. Но он лишь стоял с полным равнодушием на губах и устремлённым в пустоту взглядом.

Апатия. Боль. И всё это с видимым для всех безразличием.

– Понимаю, но нам нужно…

Голос Кадуса звучал эхом, но Эрон понимал, к чему тот клонит. Отец мёртв, а Эрон следующий в списке хранителей клана Кристад. Поэтому его привели сюда почти в полночь, найдя в месте, куда большинство гибридов ни за что бы не пошло.

Он был им нужен.

– Да, идём.

Собственный голос показался ему до жути циничным и отвратительным в отношении души. Но мать бы им гордилась, потому что даже в момент скорби и боли нужно сохранять лицо. Особенно в его положении.

***

Дорога до цитадели протекала тихо, Кристиан молчал и на её вопросы не отвечал. В разуме мелькнуло желание отправить по его коже слабый разряд тока, но Авира продолжила наблюдать за сменяющимися улочками. Она знала, что услышит, если начнёт давить. Возможно, нужная информация и будет, но перед ней последует поток напоминаний, что она никто.

А сейчас, когда Авира наконец поймала волну расслабления и отрешённости от дел хранителей, она не хотела в них возвращаться. Но мысли об этом вновь затмевали рассудок спустя пару минут.

Так Авира поняла, что начинала трезветь и возвращаться в неприятную реальность.

– Приехали, – сухо бросил Кристиан, выходя из машины.

Выдохнув и напомнив себе, что сейчас она встретится с Кадусом, одним из немногих, кто был к ней добр и внимателен, Авира натянула улыбку и толкнула дверь. Поднимаясь по каменным ступеням, она слышала стук собственных каблуков, ощущала, как ветер холодом касается кожи, и чувствовала неугасающее желание встретиться с Кадусом.

Огромные двери, раза в три превышающие её рост, открылись, и она быстрыми шагами вошла внутрь, двигаясь к центральному холлу. Темнота обволакивала сознание, пока лампы то включались, то выключались, освещая ей путь и отрезая выход.

Боковым зрением она то и дело видела похоронные лица бывших хранителей, чьи портреты украшали коридор. Спустя несколько шагов рамки с картинами прекратились, уступая пустым стенам, которым ещё предстояло наполниться историей.

Иногда она спрашивала себя: что станет, когда место закончится? Их начнут уничтожать или создадут нечто другое? Где будет храниться настоящее? Его спрячут? Уберут? Самой Авире бы не хотелось оказаться в одной из дальних комнат, куда никто не заходит. Авиру прельщала мысль, что её портрет мог украсить центральный коридор. На несколько мгновений, когда она отдалась этой фантазии, самолюбие теплом отозвалось в сердце. Но она быстро напомнила себе, что это невозможно.

Все хранители Демаров были мужчинами-санглами. Поэтому в случае с ней и Мианом выбор очевиден. Мечты разрушились об острую реальность, и ей пришлось с этим смириться. Снова.

Дойдя до холла, Авира обвела его взглядом и заметила Миана, сидевшего на одном из диванов в нервном ожидании.

– Неужели семейный праздник? – насмешливо произнесла она, медленно приближаясь к середине холла. – А где торт?

Миан прищурился, глядя на осматривающуюся по сторонам Авиру, и тут же поднялся, приближаясь к ней. Замерев в нескольких сантиметрах, он вздёрнул подбородок, пытаясь смотреть на неё свысока. Но выходило у него это из ряда вон плохо.

– Ты выглядишь жалко, – сказал Миан. – Эти несчастные попытки показать, будто тебя совсем не трогает будущая судьба, прозрачны, как воздух.

Авира скрестила руки на груди, слушая и ненавидя его. Эти мысли не нравились ей, хоть она часто к ним и приходила. А напоминание от Миана, как кинжал по сердцу, скребло железную гордость.

– Поэтому тебе так важно мне это сказать? – склонив голову набок, спросила Авира.

На мгновение он растерялся, не зная, что ей ответить, отчего Авира широко улыбнулась и скользнула взглядом по стоявшему поодаль Кристиану.

– Держать лицо так и не научился, – с наигранным сожалением сказала она. – Зато проигрывать умеет отлично.

Похлопав Миана по плечу, она развернулась. Всего на пару секунд и её взгляд наполнился злостью на правду, но она почти сразу натянула ухмылку. Это было больно, неприятно, но Авира надеялась, что заставила его ощутить то же самое.

Послышались шаги, и из центральной арки вышел Кадус, а за ним Кристад. Последний выглядел вымотанным и уставшим, будто ещё час назад они не были в одном заведении. Его глаза сосредоточились на точке в пространстве, волосы были слегка взъерошены, а лицо покраснело.

– Дорогая, – раскинув руки в стороны, сказал Кадус, подходя к ней.

Взяв её лицо в свои ладони, он оставил на обеих щеках по поцелую и крепко обнял, отчего она вздрогнула. Кожа Кадуса была непривычно горячей.

– Кадус, что ты принимаешь? – важно спросила она, смахивая с его плеч невидимые пылинки. – С каждой встречей молодеешь.

– Рано тебе задумываться о секрете вечной молодости, милая, – подмигнул он ей. – Мы идём?

Сказав это, он перевёл взгляд на стоявшего рядом Миана, который коротко кивнул в ответ на приветствие.

– Да, но зачем? – непонимающе уточнила Авира.

Кристад горько усмехнулся, а брови Кадуса поползли к переносице, и он недовольно посмотрел на Кристиана.

– Вы принципиально им ничего не рассказываете? – спросил Кадус.

Но как только Кристиан попытался ответить, Кадус возвёл ладонь вверх, тем самым запрещая тому говорить. Авира вопросительно глядела на Кадуса в ожидании объяснений, не понимая происходящего.

– Ваши родители, – Кадус осмотрел Кристада, Миана и Авиру поочерёдно. – Они отправлялись на поиски… чего-то, не знаю, но оттуда не вернулись.

Понимание случившегося быстро пришло к Авире, невольно сжимающей руки Кадуса.

– Они отправились втроём: Литан, Террел и Милтон. Вернулся только Милтон, сказавший, что… Литан и Террел мертвы.

Новость, подобно воде, окатила её с головой и заставила колени задрожать. В груди защемило, жар окутал затылок, а глаза защипала влага. Авира умела сдерживать слёзы, но в моменте это оказалось слишком сложно, отчего губы невольно задрожали.

Она будто осознавала обязанность зарыдать, чтобы показать, насколько ей больно, но одновременно не могла этого сделать. И непонятно, было это попыткой сохранить лицо или обиженная душа сопротивлялась порыву.

– Я понимаю, что вы чувствуете, – прошептал Кадус, смотря на Миана и Авиру. – Но нам нужен новый хранитель Демаров.

Картина перед глазами сложилась.

Вот зачем её привезли сюда. Не для того, чтобы сообщить о смерти, поддержать или помочь. А потому, что клан хочет скорее возвести Миана на пьедестал хранителя.

Сила превыше жизни, скорби и памяти.

Они ещё не успели похоронить отца, как Кристиан уже ведёт их в цитадель. Так жили кланы, и в подобные моменты Авира сомневалась, такое ли счастье быть хранителем. Когда ты не человек, не лидер, ты тот, кто даёт им силы и представляет интересы.

Авира ощутила толчок в спину и поняла, что это Миан спешит укоренить свой статус. Стиснув зубы, она осмотрела его с ног до головы и быстрыми шагами двинулась по направлению центральной арки. Это нужно было закончить скорее, возможно, если он наконец получить то, что так хочет, его самомнение поубавится. Либо количество дел и забот настолько захлестнут его, что он забудет о её существовании. Оба варианта были вполне сносными.

Проходя мимо Кристада, прямо у арки, она на мгновение заглянула в его глаза и, кажется, заметила там сожаление. Не только собственное, но и направленное в её сторону. Впрочем, она понимала, откуда оно шло, они были в похожих положениях, как ни тяжело это признавать.

Их никто не видел в роли хранителей – их кланы надеялись на других наследников. А утешение от этого находилось в многочисленных празднествах и отрешённых от их мира друзьях. Они делили способы забыться.

Войдя в зал силы, Авира увидела кусочек проводника, парящий над небольшим бассейном с водой. Цвет её отдавал изумрудным, а с двух сторон уже были заготовлены углубления для запястий. Осматриваясь, она задалась вопросом, где были другие проводники, но вокруг оставалась лишь тьма. Путь им освещал их кусочек, ведущий сквозь непроглядную пустоту зала.

– Опустите руки в воду так, чтобы ваши пальцы касались дна, – инструктировал Кадус, вставая между ними и возводя ладонь к проводнику.

В этот момент Авира заметила красные следы на его запястьях, оставленные ею пару минут назад. Она и не думала, что настолько сильно сжимала его кожу в порыве осознания и накатывающей скорби.

– Вы ощутите лёгкое покалывание, а следом хранитель на несколько секунд потеряет зрение, его глаза будут светиться в цвет воды, – заключил Кадус.

Авира подняла взгляд, встречаясь с Мианом. И хоть тот молчал, она читала на его лице мнимое превосходство. Словно эта сила была точкой в их многочисленных спорах, препирательствах и попытках доказать, кто всё-таки лучше. И Авиру душило заведомое поражение в этой борьбе, как бы она ни билась.

Пальцы закололо, будто тысяча игл на мгновение касалась кожи в разной последовательности. Но с каждой секундой нажим усиливался, принося боль и заставляя Авиру стиснуть зубы, чтобы стерпеть.

А уже в следующий момент боль пронеслась по её рукам вверх, наполняя тело и оседая в голове, отчего она закрыла глаза. Они будто начинали гореть с той же интенсивностью, как дискомфорт усиливался в воде.

Резкий вскрик сорвался с её губ, и она услышала хрип Миана напротив, но поднять веки не получилось. Она могла лишь слышать тяжелое дыхание и его негодование, что он озвучил почти сразу.

– Не сработало? Я вас вижу, – недовольно спросил Миан.

Но Кадус ему не ответил, его рука легла на плечо Авиры и слегка тряхнула её, заставив поднять голову и наконец открыть глаза. И если бы не удивлённый голос Миана, она бы ни за что не поверила в случившееся.

Авира не видела ничего, но ясно понимала, что её глаза отдавали изумрудным.

Глава 2 «Путь к принятию»

Июнь, 1215 год, дом Кристад, Бишрем

Очередной виток ткани. Галстук туго затянулся на шее. Поморщившись, Эрон глубоко вдохнул и слегка ослабил узел. Полосы перестали болезненно врезаться в кожу, и дыхание восстановилось. Мелькнула мысль посмотреть на себя, но он отбросил её почти сразу, как осознал…

Лицезреть собственный взгляд Эрон хотел в последнюю очередь. Он прекрасно понимал, что в нём читалось, и не желал оставлять это в памяти. А что касалось внешнего вида: Эрон знал, как смотрелся. Траурно. Чёрные ботинки, костюм, рубашка, галстук, на их фоне выделялись только бледная кожа и волосы цвета грозовых туч.

Контраст всегда привлекал.

Поэтому Эрон часто носил тёмные вещи, ему льстили заинтересованные взгляды местных эстетов, оценивающих противоречивость цветов. И сегодня внимания станет ещё больше, но не от ценителей искусства. Оторвать глаз не смогут представители других семей, азуры и те, кто теперь его ненавидел.

К последним относились соседи по дому и клан, чьим хранителем Эрону пришлось стать. Большая часть из них на подобный расклад не рассчитывала. Они наивно терзались надеждами, что у отца и Элианы родится ребёнок – истинный хранитель. Тот, кто будет отвечать всем высокоморальным принципам, слушать мнение каждого и, естественно, говорить громкие и красивые речи на собраниях.

Но, увы, отец мёртв, а вместе с ним и их надежды на нового предводителя.

В глубине души Эрон даже слегка радовался, что смог разрушить мечты стольких ненавистников. Это охлаждающим бальзамом ложилось на изувеченную душу, наполняя блаженством. Но все мысли уничтожало горе, и насладиться победой у Эрона не получилось. Оплачивать счета судьбы с каждым годом становилось всё сложнее, она забирала нечто большее, чем тысячи лдов с банковского счёта.

По косяку двери постучали. Слабо и почти неслышно. Эрон даже не оглянулся, продолжая поправлять фамильные запонки, стоя перед шкафом.

– Церемония скоро начнётся, – тихо сказала Элиана. – Нам пора ехать.

– Три минуты, – равнодушно бросил Эрон.

Но отдаляющихся шагов не последовало. Напротив, присутствие постороннего ощущалось настолько чётко, что ей не требовалось и говорить.

– Как ты… себя чувствуешь? – осторожно спросила она, вставая за его спиной.

Хоть Эрон и не видел, но был уверен, что Элиана нервно переминалась с ноги на ногу и теребила рукав блузки. Она никогда не умела контролировать собственное тело, поэтому однажды оно оказалось в постели его родителей.

– Как сын, хоронящий отца, – всё с тем же холодом ответил Эрон.

– Мне всё ещё не верится, что его больше…

С каждой секундой её голос дрожал сильнее, отчего Эрон развернулся и, посмотрев её в глаза, где уже стояли слёзы, ответил:

– Найди себе другой предмет утешения, – с пугающим её равнодушием сказал Эрон. – У тебя это отлично получается.

Твёрдой походкой он направился к двери из комнаты и, уже выходя, последний раз оглянулся на Элиану, по чьим щекам текли слёзы.

– И больше никогда не переступай порог этой комнаты.

Бросив это, Эрон отправился к широкой лестнице, быстро перебирая ногами на пути к выходу. По дороге встречались члены клана, также одетые во всё черное и косо посматривающие на него. Каждый из них Эрона презирал, не видел в роли хранителя и не желал жить под его покровительством. Но устройство реальности пророчило именно это. У клана не было выбора. Если они хотели сохранить силы, то придётся мириться, и Эрон это знал.

Поэтому он не формулировал красивые речи, не задабривал и не заставлял себя уважать. Эрон был убеждён, что хорошее отношение и правильное поведение в интересах самого клана. И такая мысль была выше «а что скажут?» и «я должен». Этому его научила мать. Ещё во времена, когда отец искренне считал, что публичные унижения – лучшая тактика для становления лидера.

Тогда Эрон впервые ощутил презрение клана и наплевал на него. Выучиться было сложно, но иного пути он не видел.

Здесь либо замираешь над ними и управляешь, пресекая любые попытки подорвать авторитет; либо подстраиваешься, строишь планы и веришь, что однажды они увидят в тебе лидера – это были два варианта, что понял для себя Эрон. Его отец выбрал третий, безусловно вызывающий общее почитание, но в то же время постоянно дискредитирующий его в глазах остальных.

Панибратство – не стратегическая тактика, а слабость. Так говорила мама, а она была одной из сильнейших, кого Эрон знал. Поэтому её забрали.

***

Кладбище Бишрема напоминало заброшенный каменный город, куда запрещалось ступать непосвящённым. Простилалось оно на многие километры, а вокруг был выстроен чёрный резной забор с вензелями.

Внутри же он представлял собой огромный лабиринт с сотнями поворотов, каменной кладкой и одноэтажными склепами с фамилиями на входе. Около них обычно и собирались на похоронные процессии. Там Кретты выступали с речью, объявляли преемника и давали слово всем желающим. Последних порой становилось так много, что захоронение затягивалось до темноты, хоть и начиналось утром.

Зачастую такое происходило после смерти одного из хранителей. Многие думали, что красочная речь во имя отца или матери расположит к себе их ребёнка. Нет же лучше места для саморекламы, чем похороны?

– Литан и Террел были лучшими из тех, кого я знал, – учтиво вещал Фатад, находясь меж двух склепов. – Когда я только стал хранителем…

Он говорил много. Даже слишком для человека, что не раз пытался переманить их людей к себе. Отец ему никогда не нравился, и это было взаимно, но сейчас Фатад вряд ли об это вспомнит – очень занят подбором очередного прилагательного, чтобы его слова впоследствии разобрали на высокопарные цитаты.

Мама часто твердила: «Речь человека на твоих похоронах прямо пропорциональна длине кости, которой ты стоял у него в горле».

И если так, то отец мешал Фатаду всем своим скелетом и ещё парой чужих. Поэтому Эрон не удивился, когда некоторые из пришедших начали разбредаться, а оставшиеся переключались на местные сплетни.

– И эта стала хранителем, – причитала одна из возрастных дам за спиной Эрона. – На неё хоть взглянули перед тем, как выпустить?

– Кто? – усмехнулась её собеседница. – Матери нет, отец мёртв, да и мнение его она никогда в расчёт не брала.

– Я слышала, что она ещё и блис, – прошептала другая. – Представь, что станет с кланом!

С каждой секундой они говорили тише, но Эрон чётко слышал всё.

– Разбредутся или прикончат во сне, делов-то, – уверенно заявила собеседница. – Конец очередному великому роду.

– Куда катится этот мир…

Оглянувшись, Эрон быстро заметил предмет их обсуждения. Им, как и предполагалось, оказалась Демар, стоявшая ближе к своему фамильному склепу. Её короткое чёрное платье и слишком глубокий вырез определённо привлекали внимание. И в понимании поколения, что считало себя взрослым, явно не подходило. Причём не именно для похорон, а вообще для гардероба.

Хотя ни в чём ином Эрон её и не видел. Демар не отличалась закрытой одеждой, скромностью или застенчивостью. Откровенные платья, острый язык и вспыльчивость были тем, что выделяло её среди других, и далеко не в положительном смысле. Она не умела вести себя сдержанно, учтиво и уж тем более вежливо. Напротив, зачастую будто искала поводы вывести из себя. Особенно �