Когда выстраиваются звёзды

1. Второе июля

«Дорогой дневник!

Ты снова со мной. Неужели я прощаюсь с тобой? О, нет, это невозможно.

Представляешь, что произошло пару минут назад?.. Я впервые поссорилась с мамой. ВПЕРВЫЕ! И из-за чего, спрашиваешь? Из-за того, что я должна покинуть любимый Лондон и уехать в какой-то другой город… или точнее, в другой континент! Континент, чёрт возьми!

Я ведь говорила: я туда не поеду. Там будет чертовски скучно. Плюс, это слишком далеко. А знаешь, что самое смешное? Мы едем туда накануне Четвёртого июля! Вот тебе и ирония. Сама бы посмеялась, если бы не было так обидно.

Теперь я должна улететь завтра. Уже завтра, представляешь? Честно, сама не верю в это. Клянусь, я пыталась бороться, но… как видишь, не вышло. Пыталась бороться против маминых бесконечных рассказов о том, что Нью-Йорк — лучшее место для прогулок и отдыха.

Но знаешь что? Я с этим ни капельки не согласна».

С хлопком Делани закрывает дневник, оставляя ручку между страниц.

Она опирается ладонями на лоб, ощущая, как всё внутри неё начинает бурлить, как раздражающий огонь, который медленно разгорается в груди. Ещё немного — и она бы могла взорваться, закричать, но вместо этого пытается сохранить спокойствие.

Делани устремляет взгляд в одну точку, руки опускаются на письменный стол, и пальцы начинают стучать по нему, издавая монотонный бит. Вдох — носом. Девочка задерживает дыхание на мгновение, а затем резко выдыхает, так сильно, что кажется, книги на столе начинают дрожать, будто пытаются подняться в воздух.

Снова вдох носом. Снова мощный выдох. Так она продолжает, пока её дыхание не становится ровным и тихим.

Пока огонь внутри неё не угасает, и вместо бурлящего раздражения остаётся только холодная пустота.

Только тогда, когда Делани чувствует, что пришла в себя, наконец расслабляется, позволяя успокоению овладеть каждым её нервом.

Разум постепенно приходит в норму, и Делани ощущает, как её мысли начинают выстраиваться. Но инцидент с мамой не даёт ей покоя. В голове мелькают все слова, которые наговорила несколько минут назад, ещё сдерживая эмоции, чтобы не сказать чего-то ещё более обидного.

Сердце начинает бешено биться, а щёки внезапно пылают, как зажжённые спички.

«Может быть, я зря так с ней?» — проносится у неё в голове. Затем, глядя на свои колени, спрашивает себя: «И как теперь быть?»

Мысли крутятся, но тут же её внимание отвлекает вибрация телефона. Чуть вздрогнув, она берёт его в руки и открывает мессенджер.

Сообщение от подруги:

Джозефин

Привет, Дел. Не скучаешь?

«Джозефин... И почему я не удивлена?» — прокручивает в голове Делани, закатывая глаза, но всё же решает ответить.

Пальцы быстро набирают ответ, на экране появляются смайлики, подчеркивающие, как ей на самом деле скучно. Дождик в начале июля за окном начинает накрапывать всё сильнее, и капли стекают по стеклу, как слёзы на щеках.

В такую погоду уж точно не погуляешь, а она ненавидит дождливые дни.

Она любит яркое солнце, когда всё вокруг наполняется светом, а люди, радостные и свободные, едут на речку или играют с собачками на лужайке в парке.

Но сегодня всё как-то пошло не так, как Делани того ожидала.

Всё её настроение, как и день, испорчено в один миг.

Делани

Привет, Джози.Как ты поняла, что скучаю? Очень, если честно. Было бы здорово, если бы мы вышли погулять.

Ответ Джозефин не заставляет себя долго ждать, когда в чате выскакивает новое сообщение:

Джозефин

Это точно. Но не расстраивайся, завтра, вроде как, обещают ясную погоду. Как раз выйдем.

От этих слов Делани чувствует, как с её души спадает тяжёлый груз. Кажется, что вот-вот наступит облегчение. Улыбка расползается по её лицу, но вдруг в один момент исчезает.

Джозефин

Знаешь что? Брайан когда-то говорил, что собирается пригласить нас в парк, на пикник. И собаку с собой возьмёт. Ты её ещё не видела. Ты с нами?

Слова подруги заставляют её напрячься. Внутри словно всё сжалось, как будто её тело обвивают невидимые оковы. Сердце то замедляется, то делает резкий скачок, как испуганный кролик.

Делани не знает, что ответить.

Но один вопрос всё-таки крутится в голове: что ответить Джозефин?

Она могла бы просто наплевать на завтрашний полёт через океан. Она могла бы сбежать с друзьями туда, где ей по-настоящему комфортно, где она чувствует себя живой. Где нет ни Нью-Йорка, ни этого внутреннего беспокойства.

Она могла бы сделать всё, что угодно... только бы не ехать в чужой для неё город.

Но мысль о родителях тут же возвращает её в реальность, накрывая тяжестью, от которой даже дыхание сбивается. Делани закрывает глаза. Нет, она не может.

Пальцы дрожат, когда она набирает короткий ответ:

Делани

У меня планы.

Просто. Честно. Остро, как лезвие ножа. Нажимает «отправить» и тут же откладывает телефон в сторону, поднимаясь из-за стола. Нужно двигаться, делать хоть что-то, чтобы не чувствовать этот разрыв между желанием остаться и необходимостью улететь.

Телефон вновь вибрирует.

Джозефин

Серьёзно? А какие, если не секрет?

Джозефин никогда не сдаётся. Её любопытство не знает границ, — она продолжит допрашивать до тех пор, пока не получит ответ.

Делани тяжело вздыхает, открывая шкаф и выдвигая чемодан. Руки автоматически начинают перебирать вещи, но мысли далеки от сборов.

И прежде чем она успевает осознать, что делает, её пальцы набирают сообщение:

Делани

Сможешь прийти ко мне? Джози, ты мне нужна. Нужно поговорить.

Она не перечитывает, а просто отправляет. Скользя пальцами по экрану, Делани кладёт телефон на пол, где экран ещё светится тусклым голубым светом, отражая её напряжённое лицо. Она думает, что если не будет смотреть на него, то как-то сможет успокоиться, почувствовать, что всё не так страшно.

Но, конечно, это не так.

Она понимает, что он всё равно будет там, — и она всё равно будет думать об этом. Встаёт с места, решая немного подвигаться, но её мысли не дают покоя. Делани тянет за собой чемодан, достав из шкафа, и с тяжёлым вздохом ставит на пол.

Этот чемодан — как решение, которое она не может принять.

Её руки дрожат, пока она открывает его, и сердце сжимается от осознания, что каждый шаг приближает её к тому, что она должна сделать. Но она всё ещё не готова.

«Ненавижу это всё...». — Эти слова проклятия, срывающиеся с её губ, всё равно остаются где-то внутри.

Всё это — поездка, разрыв эмоций, слова, которые она должна произнести — всё это уже слишком. Она хочет кричать, но не может.

Делани собирается доставать вещи, но в этот момент снова вибрирует телефон. Как будто этот звук — единственное, что может вернуть её в реальность. Пальцы автоматически тянутся к экрану. Это странное ощущение, когда ты не хочешь видеть сообщения, но при этом не можешь себя остановить.

Джозефин

В такой дождь? Дел, ты с ума сошла?

Она прикусывает губу. Джозефин права. За окном хлещет дождь, тяжёлыми каплями ударяя и стекая по стекл. Воздух в комнате пропитан тяжестью — её раздражением, бессилием. Но ей плевать.

Если она не придёт, то Делани точно сойдёт с ума в этой комнате, где стены давят на неё, а чемодан на полу — немой символ вынужденного выбора.

Пальцы быстро строчат по клавиатуре:

Делани

Ну, пожалуйста. Ты — единственная, кому я могу довериться. Сможешь просто прийти ко мне? Я тебя жду.

Отправив сообщение, Делани бесшумно кладёт телефон на пол рядом с собой. Ей всё равно, что он может завибрировать в любую секунду, что Джозефин, возможно, уже пишет ответ. Сейчас это не имеет значения.

Перед ней чемодан — пока что почти пустой, но уже напоминающий о скором отъезде.

Завтрашний полёт. Мысль об этом ощущается как тяжёлый камень на душе, давящий с новой силой каждый раз, когда она вспоминает о Нью-Йорке.

«Ладно. Просто займись делом».

Сбор чемодана — это ведь не так сложно. Это как сложить два плюс два. Если следовать логике, нужно взять самое необходимое. Так она и делает, — рубашки, джинсы, уютные джемперы, пара футболок, — всё аккуратно складывается в чемодан, как кусочки мозаики, идеально встраиваясь друг в друга.

На секунду её рука замирает на одном из платьев. Оно будто выбивается из общей картины — нежное, почти воздушное. Не вечернее, но и не совсем повседневное. Лёгкое, цвета голубого неба, с короткой юбкой.

Делани помнит, как впервые примерила его в магазине. Тогда ей казалось, что в нём она могла бы пойти на свидание... если бы в её жизни были такие вещи. Сейчас платье отправляется в чемодан без лишних раздумий. Пусть будет.

Спустя несколько минут Делани откидывается назад, упираясь ладонями в пол, и тяжело выдыхает.

На удивление, всё уместилось довольно легко. Но... чего-то не хватает.

Она смотрит на чемодан, но в глазах застыло отсутствие вдохновения. Он кажется слишком... пустым? Нет, скорее безликим.

— Думай, Делани, думай... — тихо шепчет она, постукивая пальцем по челюсти.

И тут внутри словно щёлкает гениальность. Её глаза вспыхивают, а указательный палец поднимается в воздух.

Книги и игральные карты. Пара романов, которые она так давно собиралась прочитать, но откладывала на потом. Теперь у неё будет достаточно времени.

А карты... Просто для развлечения. Или для того, чтобы скрасить тоскливые вечера.

Может быть, они не заменят дом, но, по крайней мере, сделают этот чемодан менее чужим.

Делани подходит к книжному шкафу, чуть склонив голову в поисках нужной полки. Глаза пробегают по корешкам книг, выискивая среди них те, которые она ещё не читала. Их оказывается довольно немало.

Хотя она и любит истории, назвать её книжным червём сложно. Чаще всего ей достаточно записывать свои мысли в дневник — просто хаотичные фразы, без особого сюжета.

Пальцы мягко скользят по ряду книг, задерживаясь на тех, что связаны с историей Англии и других стран. Рядом с ними — любовные романы Николаса Спаркса, которые девочка давно собиралась прочитать, но так и не дошли руки. На её лице появляется лёгкая улыбка. Она читает названия на корешках, затем тянется к книгам, крепче сжимая пальцы на обложках. «История Соединённых Штатов Америки» — в самолёте можно будет углубиться.

В школе, на уроках истории, они затрагивали тему США, но поверхностно, и ей всегда хотелось узнать больше.

Рядом на полке «Последняя песня» и «Дорогой Джон». Отличный вариант, чтобы скоротать время в Нью-Йорке, когда захочется отвлечься от реальности.

Прижимая книги к груди, Делани делает шаг назад, направляясь к чемодану. Но взгляд вдруг цепляется за стол, где лежит её дневник. Она на мгновение замирает, а затем, не раздумывая, хватает его. Обложка гладкая, а внутри, как всегда, спрятана ручка.

Главное, чтобы та не потерялась в чемодане и случайно не оставила на одежде хаотичные чернильные каракули. Было бы забавно, но не очень приятно.

Почти завершив сборы, она замечает на столе колоду карт и, не раздумывая, берёт её. Кладёт поверх книг, бросает взгляд на чемодан, а затем глубоко вздыхает. Всё готово, но лёгкости в душе это не приносит. Нью-Йорк всё ещё кажется далёким и чужим, и от этого ощущения избавиться не так-то просто.

Делани наконец-то закрывает чемодан, чувствуя, как с плеч спадает тяжёлый груз. Она громко выдыхает, как в тот момент, когда писала в своём дневнике — с чувством завершённости. Последний взгляд на вещи внутри чемодана и, вот, всё готово. Теперь точно закончены сборы.

Чемодан стоит колёсиками вниз, и Делани аккуратно подталкивает его ближе к двери, чтобы потом сразу забрать. Ведь перед её выходом он всегда будет перед носом, как маленький, но важный знак того, что путешествие близко.

Она отходит к зеркалу, что висит рядом с дверью. Слегка уставший взгляд в отражении показывает ей лицо, которое всё ещё сохраняет приличный вид, несмотря на часы подготовки. Но вот волосы... несколько прядей торчат в разные стороны, и Делани проводит рукой по ним, пытаясь привести их в порядок.

Но как только она собиралась отвлечься и вернуться к своим мыслям, дверь с характерным скрипом открывается. Делани вздрагивает, инстинктивно схватившись за сердце.

Она не ожидала, что кто-то войдёт.

— Чёрт…

Проклятие, произнённое с тихим недовольством, сразу растворяется в воздухе, когда её взгляд встречается с мамой, чьи пряди шоколадных волос, касающихся плеч, немного торчат.

Мама, как всегда, врывалась без предупреждения, но на этот раз на её лице не видно раздражения. Только лёгкое недоумение.

— Делани, — твёрдо произносит она, стоя в дверном проёме, — скажи, пожалуйста, почему Джозефин стоит у входа, а ты не встречаешь?

Делани чувствует, как её лицо немного побледнело, но старается не показывать волнения. Скрестив руки на груди, делает шаг назад, чтобы не казаться растерянной, и принимает спокойный вид, хотя сердце колотится всё быстрее.

— Я сейчас спущусь, — тихо отвечает она, делая шаг в сторону двери.

Мама кивает и поворачивается к дочери спиной.

— Я буду внизу.

И дверь с хлопком закрывается.

Этот звук отзывается в тишине комнаты, и сердце Делани отзывается на него всё чаще. Но она берёт себя в руки, закрывая глаза на мгновение, глубоко вдыхая и стараясь успокоиться. Она выпрямляется, снова чувствуя тяжесть в груди, но уже меньше. Выходя из комнаты, она мысленно бурчит себе под нос: «Можно было и постучаться...»

Скрипнув дверью, Делани направляется по коридору, внутренне подготавливаясь к встрече, которая её ждёт. С каждым шагом она отчётливее ощущает, как волна напряжения плавно уходит в сторону.

2. Второе июля

Спустившись по лестнице, Делани ступает на пол первого этажа. Дерево под ногами чуть поскрипывает, но этот звук лишь подчёркивает домашний уют. Мягкий свет ламп отражается на бежевом отполированном полу, создавая спокойную атмосферу. Несколько шагов до парадной двери, и она замечает в полумраке силуэт Джозефин.

Приблизившись, Делани прищуривается, пытаясь разглядеть подругу получше, и слабо улыбается:

— Привет.

Джозефин ответно приветствует и входит в дом.

Капли дождя медленно скатываются с её дождевика, падая на коврик у входа. Она вытирает об него ноги, а Делани, тем временем, закрывает дверь, как будто прячась от настойчивого стука дождя по земле.

Сняв дождевик, Джозефин вешает его на крючок у шкафа. Её каштановые волосы слегка взъерошены, непослушные пряди торчат на макушке, но это придаёт ей лишь ещё больше естественности. Одежда осталась совершенно сухой: ни одного пятнышка дождя на белом джемпере и джинсах.

Они не говорят ни слова, просто смотрят друг на друга. Затем Делани делает шаг навстречу и тепло обнимает свою лучшую подругу.

— Девочки, — раздаётся голос мамы откуда-то из глубины дома. Затем он становится ближе, звучит твёрже: — Будете чай?

Делани и Джозефин одновременно отстраняются и растерянно переглядываются. Вроде бы простой вопрос. Тёплый чай в дождливый день — разве это не идеальный вариант?

Однако обе синхронно качают головой, давая понять, что отказываются.

— Нет, спасибо, — спокойно отвечает Делани, переводя взгляд на подругу, чьё выражение лица остаётся таким же нейтральным. — Мы сразу в комнату поднимемся. Да, Джози?

— Ну... да, — чуть неуверенно кивает Джозефин. — Пойдём, Дел.

Они обмениваются взглядами с мамой и аккуратно поднимаются по лестнице. Позади слышны её шаги — скорее всего, мама направляется либо в гостиную, чтобы сесть на диван и задуматься, либо на кухню, чтобы всё же заварить чай, пусть даже только для себя.

Оказавшись наверху, Делани первой открывает дверь в свою комнату, жестом приглашая подругу внутрь. Джозефин проходит, оглядываясь вокруг, но ничего особо нового не замечает — за годы их дружбы здесь мало что изменилось.

А та, тем временем, молча падает лицом в подушку, устало вдыхая знакомый запах ткани. Джозефин не может не заметить, как подруга выглядит сегодня — будто не в своей тарелке. Вздыхает и, сложив руки на груди, стоит в центре комнаты, наблюдая за Делани. В её взгляде нет привычной энергии и лёгкости.

Всё как-то... слишком тихо, напряжённо.

«Это не то, что я ожидала», — думает она, ощущая тревогу, но пытаясь сохранить спокойствие.

После нескольких секунд молчания, Джозефин решается нарушить тишину, но её голос мягкий, полон заботы:

— Рассказывай, Дел, что случилось?

Делани поднимает голову и устремляет взгляд на неё, но взгляд этот слишком тусклый, как будто она не хочет видеть ничего вокруг. Она возвращается к своему положению, снова пряча лицо в подушке.

«Что случилось?» — этот вопрос стал для неё самым тяжёлым, потому что, несмотря на всю внутреннюю борьбу, она не готова снова пережить тот момент до её прихода, — ссору с мамой, с собой.

Она бы хотела просто скрыться и не обсуждать это.

Джозефин терпеливо стоит, понимая, что молчание — это не отказ, а только попытка собрать мысли.

Она подождала ещё немного и снова, немного настойчивее, спрашивает:

— Ну, так что случилось?

Делани снова переводит взгляд на неё, но уже не хочет скрывать свои мысли, хотя, кажется, для этого нужно собраться.

И вот, наконец, она переворачивается на спину и изрекает с усталой ироничной усмешкой:

— Что случилось... — она закрывает глаза и отклоняет голову назад. — Отвечаю на твой вопрос: я не могу пойти на пикник с Брайаном.

Джозефин напрягает брови, удивлённо приподняв уголки губ.

— А, ты про это? Ты мне так и не объяснила, что у тебя за планы?

Делани вспоминает тот разговор в мессенджере. Она не объяснила ничего, зато позвала Джозефин к себе, несмотря на дождь, что лил за окном. Та пыталась отказаться, но всё-таки поддалась её уговорам. И вот теперь, когда она находится у неё в гостях, Делани понимает, как нелогично поступила.

Эта неясность только добавляет вину за её действия.

Встав с кровати, она подходит к Джозефин, всё ещё стараясь держать нужную дистанцию. Она чувствует, как её тело начинает дрожать, но с усилием пытается взять себя в руки. Не слабачка же она, чтобы показывать друзьям, как ей тяжело.

На внешность старается держаться нормально, но внутри всё совсем иначе.

— Я... — её голос слегка дрожит, она теряет слова, но через мгновение говорит чётко, хоть и с лёгким безразличием: — Завтра я улетаю в Нью-Йорк.

Тишина, которая вдруг наступила, обвивает их, как плотная, тяжёлая ткань. Джозефин не знает, что ответить. Кажется, что воздух стал слишком плотным, и каждое слово, которое они могут произнести, может разрушить хрупкость этого момента.

Делани стоит, опустив голову, с нижней губой, которую она закусила почти до крови. Молчит, как рыба в воде, не зная, как найти слова.

— Дел?.. — тихо окликает её Джозефин, осторожно касаясь пальца плеча, как будто пытаясь разбудить её из какого-то кошмара. — Долго будешь молчать?

Она тяжело вздыхает, и в её голосе появляется оттенок отчаяния, когда отвечает:

— А что ты хочешь услышать? — Глаза девочки уходят в сторону, избегая прямого взгляда подруги. — Что это лучшее, что когда-либо случалось со мной? — Её голос становится низким и немного раздражённым, как если бы не могла поверить в собственные слова. — Что я, как ненормальная, кричала от счастья, что еду туда? Что я...

Запнувшись, Делани сжимает губы и моментально меняет выражение. В ней вдруг поднимается смесь обиды и печали. Она поворачивается к подруге, но взгляд всё равно не встречается с её глазами. Джозефин стоит перед ней с явным замешательством, её лицо выражает смесь тревоги и сочувствия.

Девочка пытается найти слова, но они ускользают, как песок сквозь пальцы, делает шаг назад и тяжело вздыхает, не в силах скрыть слабость в своём голосе:

— И мне больно от этого, Джози. Я, конечно, не хочу хныкать из-за какой-то поездки на неделю, но... какая моя истинная причина лететь туда — понятия не имею...

Делани замолкает, и её взгляд опускается на ёрзающие ноги. Чувство неопределённости давит на неё, и она не знает, как с этим справиться. Какой-то внутренний импульс заставляет девочку резко потянуться вперёд и крепко обнять Джозефин — так, словно от этого объятия зависит всё. В этом движении нет раздумий, только чистое чувство: страх перед расставанием, благодарность за дружбу и желание задержать этот момент хоть на секунду дольше.

Джозефин отвечает так же крепко, без колебаний. Медленно опускает подбородок на плечо подруги, закрывая глаза.

Они не знают, когда вновь увидятся, но знают точно: эти объятия останутся с ними, даже если между ними окажутся тысячи километров. Для них это не просто привычка, — это обещание.

Ни одна из них не говорит ни слова, но в этом и заключается их сила: умение слышать друг друга без слов.

Когда они наконец отстраняются, их взгляды встречаются — спокойные, но наполненные чем-то важным. Делани чувствует, как тепло разливается в груди. Её подруга рядом, здесь, с ней, и даже если они расстанутся, это не изменит того, что у них есть.

Джозефин делает глубокий вдох, будто собираясь признаться в чём-то значимом. Но вместо этого просто кладёт руку на плечо Делани и мягко, с лёгкой улыбкой говорит:

— Хорошо провести тебе там время.

— Спасибо, Джози, — отвечает Делани, несмело касаясь её руки в ответ.

— Спустимся на чай? — предлагает она, в её глазах мелькает едва уловимый оптимизм.

Делани слегка округляет глаза, но уголки губ тут же тянутся вверх в улыбке — тёплой, почти солнечной, как луч после дождя. Она не отвечает словами, просто кивает, а затем неожиданно снова тянется вперёд и обнимает её.

— Пойдём спускаться, — бормочет она.

Джозефин тихонько смеётся и мягко похлопывает по спине. Когда они, наконец, отстраняются, обе выглядят спокойнее — как будто одно простое объятие помогло рассеять часть тревожных мыслей.

Переглянувшись, подруги

выходят из комнаты, а в воздухе остаётся нечто необъяснимо уютное.

В конце концов, чай — это всегда хорошая идея, особенно если нужно хоть на минуту отвлечься от тяжёлых мыслей.

***

Посиделки за чаем наполнились уютной тишиной, лишь изредка разбавляемой шутками, которые рождались легко и естественно. А затем — тихий, но искренний смех, будто подтверждение того, что этот момент, несмотря на предстоящую разлуку, всё ещё их.

Когда чашки опустели, Делани и Джозефин молча поднимаются из-за стола, словно не хотят нарушать тонкую нить этого мгновения. Они забирают посуду, несут её к раковине, а потом, не сговариваясь, направляются в коридор. Мама Делани встречает их тёплым взглядом, в котором читается понимание.

Несколько шагов до двери. Джозефин молча снимает с крючка дождевик, накидывает его на плечи и приглаживает волосы ладонью.

Делани нервно сглатывает, но не произносит ни слова — у неё будто ком в горле.

Джозефин опускается, чтобы обуться, и на мгновение поднимает взгляд — мягкий, ободряющий, словно говоря: мы ведь ещё увидимся, правда же?

Она открывает дверь. Первые лучи солнца после дождя мягко падают на порог, заполняя пространство свежестью и лёгкостью. Крыльцо остаётся в тени, но за его пределами город уже блестит от влаги.

Джозефин делает шаг наружу, но не уходит сразу. Она смотрит на Делани, замечая в её лице смешанные эмоции: сдерживаемую грусть, лёгкую неуверенность, но ещё и тёплую привязанность.

— Пообещай мне звонить каждый вечер, — говорит она, в её голосе нет грусти — только уверенность и забота.

Делани молча кивает, боясь, что если заговорит, голос выдаст её настроение.

Как по традиции, они обнимают друг друга на прощание. Объятия тёплые, крепкие — такие, в которых можно раствориться хотя бы на мгновение.

Делани закрывает глаза и чувствует, как уголки её губ непроизвольно приподнимаются в улыбке. Джозефин прижимается чуть крепче, будто хочет сохранить этот момент подольше.

— Буду скучать по тебе всю неделю, — шепчет она, в голосе слышится что-то особенно тёплое.

— Я тоже, Джози, — отвечает девочка, ощущая, как сердце сжимается от предстоящей разлуки.

Они отстраняются, ещё раз встречаясь взглядами. В этих последних секундах, перед тем как пути разойдутся, хочется запомнить каждую деталь — лёгкое волнение в глазах подруги, солнечные блики в её волосах, чувство домашнего уюта рядом с ней.

Джозефин мягко кладёт руку на её плечо и шепчет:

— Береги себя.

— И ты себя, — отвечает та с лёгкой улыбкой, будто стараясь придать голосу уверенности.

Раздаются тихие шаги по твёрдому камню крыльца. Делани провожает взглядом силуэт подруги, который постепенно растворяется в золотистых лучах солнца. В груди остаётся тёплая, щемящая тоска.

3. Второе июля

Сумерки уже мягко окутали вечер, а солнце, что днём пылало, словно золотистое пламя, теперь скрылось за горизонтом, оставив небу розоватые мазки, постепенно угасающие в холодной сини.

С момента прощания с Джозефин прошло несколько часов. Сколько именно — Делани не считала. Да и зачем? После того, как подруга ушла, она поднялась в свою комнату, переоделась в любимую ночнушку — белую, украшенную крошечными тёмно-жёлтыми звёздочками, — и устроилась на кровати, позволив тишине обнять её, словно старого друга.

В руках она держит «Лучшее во мне». До этого девочка ни разу не открывала её. Родители подарили роман на день рождения, и он с тех пор стоял на полке — нетронутый, как музейный экспонат, который даже тронуть казалось чем-то запретным. Но теперь её пальцы медленно скользят по краю страниц, а взгляд поймал первую строку.

И вот Делани уже погружена в историю, забывая о времени, о предстоящей поездке… и даже о лёгкой тоске, которая ещё недавно сжимала сердце.

«Жизнь — сложная штука. Так было и будет, поэтому что толку жаловаться? Ты либо пытаешься её как-то улучшить, либо нет, и тогда живёшь как жил».

Делани замирает. Проводит пальцем по этим словам, словно проверяя, настоящие ли они. Перечитывает снова, а затем также снова.

Она даже не делает закладки, никогда не отмечает важные фразы. Но разве можно её забыть? Разве можно забыть то, что так больно задевает за живое?

Эта фраза — словно взгляд в её собственные мысли. Весь этот абсурд с поездкой в Нью-Йорк... Всё её сопротивление, обида, нежелание принимать хоть что-то хорошее в этой ситуации.

Разве она не делает то самое — просто живёт, как жила, отказываясь хотя бы попробовать изменить свой взгляд? Нет. Делани не хочет это признавать.

Не хочет даже думать, что Нью-Йорк может стать чем-то большим, чем просто неприятной обязанностью.

Если признать, значит, зря злилась, зря спорила с мамой и держалась за своё упрямство.

Если признать — значит, возможно, там будет не так уж и плохо.

А Делани не хочет, чтобы было не плохо.

Но жизнь не дремлет. И, как всегда, умеет подкидывать сюрпризы, как приятные, так и не очень.

Делани несколько раз перечитывает цитату из «Лучшего во мне», закрывает глаза и делает глубокий вдох, как будто пытаясь вобрать в себя каждое слово. Она повторяет её про себя, как заклинание, словно надеясь, что эти слова смогут дать ответы на все вопросы, которые она прячет в своём сердце.

В конце концов, она тихо закрывает книгу, кладёт её под подушку и устраивается поудобнее под одеялом.

Мягкий свет лампы, стоящей на прикроватной тумбочке, тянется к ней, окутывая пространство вокруг кровати. Этот свет тёплый, золотистый, как лунный, только не холодный, а уютный. Он словно проникает в её мысли, заставляя всё вокруг казаться спокойным и безопасным. Тишина, царящая в комнате, добавляет этому ощущению какой-то особенной мягкости.

Делани чувствует, как тепло от одеяла и от тишины наполняет её. Мысли становятся медленными и убаюкивающими, а строки из книги продолжают крутиться в голове. «Жизнь — сложная штука...» — всё это как бы окружает её, затягивая в спокойную мглу ночи.

Но как только она ощущает, что сон уже близко, что его тёмные крылья окутывают её, раздаётся резкий стук в дверь. Делани вздрагивает, словно её только что выдернули из этого спокойного, убаюкивающего сна. Сердце подскакивает, как мячик, оттолкнувшийся от пола.

И в тот же момент дверь открывается с характерным скрипом. Взгляд девочки невольно устремляется к ней.

— Делли, милая, — раздаётся знакомый голос, мягкий и заботливый, — можно я войду?

— Да, — сглотнув и осознав, что это мама, коротко отвечает она.

Дверь в комнату открывается тихо, почти неслышно. В мягком свете коридора силуэт мамы кажется слегка размытым. Она делает осторожный шаг внутрь, но не торопится подходить ближе, словно даёт Делани время привыкнуть к её присутствию.

Делани молча наблюдает за ней из-под одеяла. Её взгляд кажется спокойным, но на самом деле в нём скрыто что-то большее — лёгкое напряжение, сожаление. Она не отводит глаз, но и не спешит заговорить.

Мама опускается на край кровати. Движение плавное, почти осторожное. Она складывает руки на коленях и несколько секунд просто сидит так, глядя перед собой.

Молчание тянется, наполняя комнату каким-то особенным, почти осязаемым смыслом. Раньше в такие моменты Делани давно бы уже забралась маме на колени или прижалась к ней плечом, как в детстве. Раньше молчание не казалось тягучим.

Но теперь всё по-другому.

И всё же что-то внутри срабатывает какой-то инстинкт. Девочка незаметно пододвигается ближе, её пальцы сжимают край одеяла, но она сама этого будто не замечает.

— Долго мы будем молчать? — наконец спрашивает она, её голос ровный, смешанный с характерной осторожностью.

Мама переводит взгляд на неё. Глаза мягкие, чуть усталые, но в них нет упрёка — только ожидание.

— Только если кто-то из нас не заговорит, — отвечает она, её голос тёплый и тихий.

Брови Делани чуть сдвигаются к переносице.

— То есть ты ждала, пока я начну?

— Нет, — выдыхает мама. — Это я должна была заговорить первой.

Она смотрит на дочь, словно хочет сказать больше, но не знает как.

Делани зажмуривает глаза и делает глубокий вдох, будто пытается удержать внутри весь шторм чувств. Этот приём уже стал привычкой, когда она писала мысли в своём дневнике — короткая пауза, чтобы не сорваться, не наговорить маме чего-то, о чём потом будет жалеть. Особенно перед сном, когда усталость делает эмоции только резче.

Выдохнув, она наконец говорит, её голос звучит тихо, но в нём слышится напряжение:

— Тогда почему, мама?

Мама чуть склоняет голову, с заботой наблюдая за дочерью.

— Что почему?

— Почему ты не заговорила первой?

Её взгляд слегка осуждающий, но в нём больше не обиды, а ожидания — как будто Делани хочет услышать объяснение, которое бы хоть немного сняло этот тяжёлый груз с её души.

Мама опускает плечи, словно её собственные мысли давят на неё.

— Это сложно, — её голос тихий, но в нём сквозит неуверенность. — Я просто боялась, что ты не захочешь меня слушать после того, что произошло сегодня днём.

Слова мамы пробуждают в голове девочки воспоминания, как вспышка света в темноте. Картинки из дневной ссоры из-за поездки в Нью-Йорк всплывают перед глазами — напряжённые голоса, резкие слова, непонимание, висящее в воздухе, словно плотная дымка. Гул этих воспоминаний настолько невыносим, что на мгновение ей хочется вскочить с кровати, крикнуть маме, чтобы она ушла, чтобы просто оставила её в покое.

Но Делани держит свои эмоции в узде. Ради своего же спокойствия и ради того, чтобы не довести ситуацию до крайности.

Она молча откидывается на подушку, натягивает одеяло повыше, отворачивается на бок, закрываясь от всего мира. Делает всё, чтобы не встречаться с мамой взглядом.

Но мама не уходит сразу. Она остаётся сидеть на краю кровати, тихо наклоняется и прижимается губами к макушке дочери в лёгком, привычном поцелуе. Пальцы мягко скользят по её волосам, нежно убирая прядь с лица.

— Прости меня, Делли, — почти неслышно шепчет она.

Делани не отвечает. Слышно только её ровное дыхание.

— Спокойной ночи. — Перед тем как уйти, мама снова целует её в волосы. — Я люблю тебя. — Её голос наполнен теплом и искренностью.

Делани замирает, прежде чем едва слышно пробормотать в подушку:

— И я тебя, мам.

Мама остаётся в комнате ещё на пару секунд, будто колеблясь, но затем медленно поднимается и направляется к двери. Закрывает её осторожно, слышится тихий скрип петель.

В комнате воцаряется тишина.

Обняв подушку с такой силой, что костяшки пальцев побелели, Делани изо всех сил сдерживает слёзы. Как маме удаётся так легко довести её до такой крайности? Почему её слова всегда попадают точно в цель и сбивают с ног?

Она зажмуривает глаза, и слезинка скатывается по переносице, потом пропитывает ткань подушки. Закусывает губу, чтобы не вырвался всхлип, но внутренний шторм эмоций слишком сильный, чтобы сдержать.

— Чёрт...

Проклятие растворяется в подушке, как будто вовсе и не произносила его. Всё внутри сжимается и дышать становится тяжело. Слёзы катятся одна за другой, впитываясь в ткань и превращаясь в мокрые следы.

Делани никогда не плакала так много. Она всегда держала чувства под контролем.

Но теперь она понимает: сдержанность — одновременно её преимущество и враг.

Иногда нужно просто отпустить эти эмоции. Нужно позволить им выйти, дать им волю. Нужно выплакаться, когда всё внутри просит этого.

Через несколько минут Делани делает глубокий вдох, как всегда, и вдруг вспоминает поговорку: слезами горю не поможешь. Она пытается улыбнуться, но получается с трудом. Тяжело закрывает глаза и, наконец, засыпает.

«Поскорее бы заснуть...».— Эта мысль пронзает её сознание, когда тёмная пустота накрывает её, поглощая.

***

Эхо смеха доносится словно издалека, мягко огибая пространство. Делани приоткрывает глаза — и вот она уже не в своей комнате. Тёплый воздух, лёгкое колыхание листьев на деревьях, знакомая картина перед глазами.

Это парк. Это их место.

Зимой сюда не приходят — это закон. Только лето и его тёплые деньки.

Она сидит на траве рядом с Джозефин, а Брайан что-то оживлённо рассказывает, размахивая руками. Их смех льётся свободно, беззаботно — то ли из-за очередной удачной шутки Делани, то ли из-за комично-нелепой походки Брайана.

Перед ними носится небольшой лохматый йоркширский терьер — подвижный и весёлый. Он смешно подпрыгивает, высовывая язык и виляя хвостом так усердно, будто радуется всей своей маленькой собачьей душой.

— Иди сюда, непоседа! — смеясь, зовёт Брайан, протягивая руки вперёд.

Пёсик радостно несётся к нему, теребит передними лапками воздух, а затем замирает, когда Брайан взъерошивает его шерсть. Джозефин тянет руку, и тот сперва настороженно обнюхивает её пальцы, а потом мягко лижет, с какой-то нарочитой важностью. Она негромко смеётся, и в этом смехе — чистое, искреннее умиление.

Как же всё-таки повезло Брайану. Такой верный и настоящий друг.

Джозефин что-то невнятно бормочет, вставая с травы, и отходит в сторону. Делани машинально кивает, хотя даже не разобрала, что именно сказала подруга. Она остаётся наедине с Брайаном и чувствует, как воздух вокруг будто сгустился.

Краем глаза наблюдает за Джозефин, которая теперь играет с Моной. Оказывается, собака Брайана — девочка. Наверное потому, что форма имени звучит как-то по-женски.

Тишина между ними натянутая, но не тяжёлая. Скорее... странная. Не такая, к которой Делани привыкла. Брайан смотрит на неё спокойно, чуть улыбается, и этот взгляд отчего-то заставляет сердце пропустить удар.

Или два.

Их пальцы случайно касаются. Лёгкое, почти незаметное прикосновение, но от него её дыхание на миг сбивается.

Делани спешит отвести взгляд и выдыхает с улыбкой — слишком лёгкой, чтобы быть настоящей:

— Ты же понимаешь, что между нами ничего не может быть, кроме дружбы?

Она не знает, зачем сказала это. Вернее, знает, но хочет верить, что это не так.

Брайан чуть нахмуривается, голос у него спокойный, но с лёгкой хрипотцой, будто из-за долгого смеха:

— Почему ты так думаешь?

Их взгляды снова встречаются.

Брайан смотрит на неё так, будто всего мира вокруг больше не существует. Желание, читающееся в его глазах, выдаёт его с потрохами. Он чуть склоняется вперёд, приближаясь, прикрывая глаза, а ресницы немного дрожат. Кончик его носа едва касается её.

Делани замирает. Она чувствует его дыхание — тёплое, чуть прерывистое. Понимает, что подаётся ему навстречу, хотя не осознаёт, почему. Это словно какой-то рефлекс.

— Почему я так думаю?

Слова слетают с губ Делани прежде, чем она успевает их обдумать. Голос звучит странно — будто она удивила саму себя.

Брайан не двигается, только напряжённо смотрит на неё.

— Потому что я знаю, как ты смотришь на Джози. И не надо отрицать, что ты сам этого не знаешь.

Брайан резко отстраняется, его брови взлетают вверх.

— Чего? — голос звучит напряжённо, почти растерянно. — Во-первых, причём тут Джозефин? — В его взгляде пробегает тень раздражения. — Я смотрю на неё, как на подругу.

Он будто хочет сказать что-то ещё, но запинается. Сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно в этой странной тишине.

— Во-вторых, — продолжает он, но голос становится твёрже, — почему ты считаешь, что мне нравится она?

Брайан на секунду сжимает губы в тонкую линию, потом что-то бормочет себе под нос.

— Да к чёрту!

И прежде, чем Делани успевает сказать хоть слово, он резко хватает её за запястье и смело наклоняется ближе, прижимаясь к её губам с какой-то отчаянной силой.

Она не сопротивляется. Но и не отвечает.

Поцелуй застиг её врасплох, словно внезапный порыв ветра, сбивающий с ног. Её разум кричит, что это неправильно, что это не то, чего она хочет, но тело не двигается. Только сердце отзывается бешеными скачками в рёбрах, а пальцы сжимаются в кулаки.

Брайан осторожно касается её щеки, его губы становятся настойчивее, как будто он хочет убедить её в чём-то, чего она сама не чувствует.

Или, может, чего не хочет чувствовать.

Когда он отстраняется, воздух между ними гудит от напряжения. Их дыхание сбито, но на душе Делани пусто. Она не ощущает ничего, кроме холодного осадка внутри.

Она отводит взгляд, стирая губами невидимую линию их поцелуя.

— Делани... — Брайан хрипло произносит её имя, но она не отвечает.

Он нарушил её границы. Но ведь это был просто поцелуй, верно?

Слова Брайана превращаются в неразборчивый шум, мир вокруг начинает рассыпаться, как песок, ускользая сквозь пальцы. Голова кружится, дыхание сбивается, перед глазами — только тьма.

А потом... резкий вдох. Холодный потолок над головой. Сердце всё ещё колотится в груди, пальцы дрожат, а в уголках глаз стоят слёзы.

Она дома. В своей комнате.

«Это... это был просто сон?»

4. Третье июля

Сквозь окно её комнаты пробиваются лучи золотистого солнца, мягко скользя по полу, мебели, задевая её лицо. Всё так же, как вчера, когда дождь наконец уступил место ясному небу.

Чемодан, который ещё вчерашним днём стоял у двери, теперь валяется на полу, перевёрнутый выпуклой стороной вниз. Делани опускается на колени, расстёгивает его и вытаскивает несколько вещей — книгу об истории Соединённых Штатов, белую футболку с аппликацией влюблённой пары на лодке (когда она успела полюбить «Дневник памяти»?), джинсовые шорты почти до колен с лёгким воздушным ремешком.

Она переодевается быстро, почти машинально. Натягивает футболку, взмахивает головой, чтобы поправить волосы. Всё как по привычке, без лишних движений. Затем закрывает чемодан и отставляет его к двери, но не торопится выходить.

Останавливается у зеркала.

В отражении — девочка с волосами цвета молочного шоколада, заплетёнными в две косички, которые она любила в детстве, и которые продолжают ей нравиться и сейчас. Лицо уставшее, видимо, не выспалась.

А могло бы быть и хуже.

Она начинает ходить по комнате, скрестив руки на груди, снова и снова возвращаясь мыслями к ночному сну. К разговору с Брайаном, его поцелую. Он хотел, чтобы она ответила, чтобы ощутила то же, что и он…

Но в ней не было ни искры, ни тепла. Только пустота.

А затем крики — бессвязные, оглушающие. И резкий толчок в реальность, когда она в страхе открыла глаза.

Делани сжимает пальцы, медленно выдыхая. Но ощущение тревоги никуда не уходит.

Мысли бурей проносятся в её голове, не давая ей покоя. Вопросы накапливаются, но не дают ответа. Однако одно она понимает точно: пока у неё есть время до вечера, она должна поговорить с Брайаном, выговориться и извиниться.

Только вот за что именно? За тот странный сон, что приснился?

Или за то, что не смогла открыть ему своё сердце, не позволив отношениям перейти в нечто большее, за предел дружбы?

Делани не уверена, как начать разговор, но точно чувствует, что лучше всего сказать всё сразу, прямо, как есть. Иначе потом будет только хуже.

Телефон, который всю ночь лежал без движения на столе, словно напоминание о неизбежности, наконец оказывается в её руках. Она сжимает его пальцами и, почти не думая, покидает комнату, захлопнув дверь. Звук, хоть и случайный, вызывает у неё лёгкое тревожное ощущение.

Внутри как будто смешиваются волнение, неуверенность и какое-то незавершённое чувство вины.

С каждым шагом на лестнице она ощущает тяжесть своих собственных сомнений. Спускаясь вниз, взгляд Делани случайно останавливается на гостиной, стены которой окрашены в светлый молочный оттенок, создавая уютную атмосферу. На диване сидят её родители, обсуждая что-то с явным интересом.

В их глазах — предвкушение предстоящего путешествия, в которое они погружены, наверное, не замечая, как её это затрагивает.

Делани не хочет быть частью этого разговора, не хочет вовлекаться в эту картину, которая сейчас кажется ей чуждой. Она не может избавиться от мысли, что для неё это всё напоминает какой-то нескончаемый шум, от которого хочется отстраниться.

— Я иду гулять. Не теряйте меня, — почти на автомате произносит она, не останавливая взгляд на родителях.

Сложно смотреть на них, зная, что вчера она поссорилась с мамой из-за этой поездки. Они ждали Нью-Йорк, предвкушали его, но девочка не могла понять, зачем ей туда.

Это было как чуждое место, чуждое время.

Мама и папа поворачиваются к ней, и он, мягким голосом, спрашивает:

— Ты не забыла про время вылета, милая?

Делани качает головой. Её ответ тихий, без эмоций, но в его тоне есть что-то отчуждённое, как если бы она пыталась скрыть свою усталость и боль.

— Нет, — говорит она, продолжая двигаться по коридору.

Не давая себе возможности изменить решение, она выходит из дома, и, закрывая дверь, чувствует, как резкий звук наполняет пространство.

Наступает тишина.

Родители снова переглядываются, явно ошарашенные её неожиданным поведением. Это было так не похоже на неё — всегда спокойную, вежливую. Когда это их дочь стала так резка и замкнута?

Они чувствуют тревогу, но всего через мгновение она растворяется в их обычной беззаботности, а потом возвращаются к своему разговору. Для них как будто всё в порядке.

А Делани, тем временем, пытается нормализовать дыхание. Руки чуть трясутся, а телефон чуть не выскальзывает из них. Спустившись по лестнице крыльца, идёт по каменной дорожке, по краям лежат маленькие камешки белых, бурых и коричневых оттенков. Потом сворачивает в сторону улицы, где она с друзьями часто бывают.

По дороге она пытается набрать номер Брайана, но что-то внутри протестует. Разум кричит, что неразумно звонить ему тогда, когда ничего срочного нет. Однако всё внутри просит высказаться, не притворяться и не надевать маски.

Делани никогда не отличалась разумностью и не всегда осознавала последствия своих поступков. Несколько импульсивная, но всегда чувствовала облегчение после того, что сделала, и не жалела. В смысле, в личных разговорах она искренна, а вот проблема заключается в её импульсивности действий, не говоря уже о словах, которые говорит.

Пройдя несколько метров, девочка уже далеко от дома, а солнце своими золотистыми лучами светит на бурый асфальт. По сторонам стоят одинокие кварталы, но Делани и её друзья знают, что в этих кварталах есть жильцы. Потом она останавливается, смотрит на квартал, обрамлённый буро-серым и песочным камнями, и улыбается.

Вспоминает те дни, прогулки, когда она, Джозефин и Брайан выбирали по красоте и цвету квартал и в шуточной форме приходили в гости. Смех и улыбки не спадали с их лиц, но частенько их ловили владельцы. Приходилось бежать, но светлые воспоминания оставались в голове.

Теперь Делани одна проходит по знакомым местам. Однако не забывает, с какой целью сюда пришла. На телефоне всё ещё не набранный номер Брайана, а руки продолжают дрожать. Разум и сердце будто на поле боя, пытаясь завоевать главенство, вот и сама Делани внутренне борется, находясь в коротком бездействии.

Однако, спустя какое-то время, она сначала смотрит на время, показывает половину третьего (а вылет назначен в шесть), только потом набирает друга.

Первый гудок, второй... Проходит будто целая вечность, а Делани всё ещё не может унять дрожь по всему телу. Однако после следует глубокий вдох, когда связь обретает «ровную линию».

«Слава богу...» — мысленно успокаивает себя, улыбнувшись в знак облегчения.

— Делани, что-то случилось?

— Бри, как хорошо, что ты ответил, — без притворства говорит девочка. — Привет.

— Привет, — отвечает Брайан, в голосе явно слышится улыбка.

Солнце прячется за облаками, и его лучи пропадают с асфальта и стен кварталов. Хоть Делани и стало легче, но та, прислонившись к каменной стене, не может успокоиться.

— Слушай, Бри, — тихо продолжает Делани, — сможешь подойти к улице, где мы с Джози часто гуляли?

— Зачем?

— Нам надо поговорить. Это очень важно.

Наступает тишина, но длится она не очень-то и долго. Делани уже устала держать телефон у уха.

— Придёшь на ту улицу? Пожалуйста, это важно.

Брайан устало вздыхает на другом конце провода, а девочка уже теребит складку на футболке.

— Хорошо. Я в десяти минутах от того места.

— Брайан... — протягивает Делани, а улыбка появляется на её лице. — Ты настоящий друг.

— Я знаю, — подтверждает тот.

Звонок обрывается, а девочка на секунду закрывает глаза, как будто пытается разложить мысли по полочкам. Брайан согласился, но он, наверное, тоже нервничал во время разговора, а по дороге сюда раздумывает, что сказать подруге. Она чувствует то же самое, но знает правило: быть честной.

Проходит минут десять, а Делани замечает издалека силуэт, немного прищурив глаза. Солнце снова освещает асфальт, появляются небольшие тени. В солнечном свете появляется его фигура, одетая в синюю футболку и рваные джинсы, его чёрные волосы аккуратно зачёсаны назад.

Он подходит ближе к подруге, а та, увидев его, немного вздрагивает и переминается с ноги на ногу.

— Привет, — говорит Брайан.

— Привет.

Какое-то время они молчат, то смотря друг на друга, то неловко отводя взгляд. Она нервно прикусывает нижнюю губу, всё думая, как начать и так неловкий разговор. Времени у неё остаётся всего ничего, а ей нужно появиться вовремя, не опоздать.

Делани готова хоть сквозь землю провалиться, лишь бы её не мучали мысли о том, что Брайан, возможно, чувствует нечто большее. То, что переходит дружеские границы.

— В общем, — начинает Делани, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Я же не просто так сюда пригласила, верно? Я долго думала об этом, и не хочу, чтобы ты таил на меня обиду.

Брайан удивлённо поднимает бровь. Похоже, он не сразу понял смысл её слов.

Делани берёт себя в руки через какое-то время, а потом позволяет себе посмотреть ему в глаза — прямо, не скрываясь.

— Брайан... Я знаю, что ты испытываешь ко мне что-то большее, чем дружеские чувства. Или не знаю? — Девочка на секунду замолкает, устремив взгляд вниз, на шоркающую об асфальт ногу. — Только скажи правду.

— Правду? — Голос Брайана срывается, а в его глазах загорается странный блеск, то ли от недоумения, то ли от злости. Она смотрит на него с лёгким испугом. — Ты хочешь правду? Хорошо. Да, я люблю тебя. И уже давно. Давно, Делани, понимаешь?

Гробовая тишина наступает почти сразу. Прикусив губу, Брайан засовывает руки в карманы джинсов, а слова застревают в горле. Делани толком не может сказать хоть слово, сердце пустилось галопом, как свободолюбивый конь.

Признание застигло её врасплох.

Почти так же, как и в том сне, только сценарий немного изменён. А что самое странное — так Делани вовсе и не во сне. Здесь и сейчас. Это происходит, и это сводит её с ума.

Брайан подходит к ней, наклоняется к её лицу, так, что его тёплое дыхание ощутимо на коже. Делани чувствует, как голова начинает кружиться от близости, которой в её жизни никогда не было. Контроль тут же улетучивается, когда она взяла Брайана за руку и поцеловала, мягко схватив его губы.

Ещё не понимая, что происходит, Брайан мгновенно отвечает на поцелуй. Крепче сжимает руку, а вторая гладит её шею, большим пальцем задев линию челюсти. Мурашки пробегают по её коже от накапливаемых эмоций, а мир вокруг растворяется в темноте, как будто в этом поцелуе они заснули.

Пара мгновений, и поцелуй тут же прерывается, а дыхание чуть сбито. Делани понимает, насколько импульсивно она поступила, и теперь в её голове возникает вопрос: простит ли друг за только что совершённую глупость, и смогут ли сохранить дружбу после этого?

Она отходит на шаг, а глаза выдают некоторые смятение и неловкость. Губы прикушены так, что больше нет смысла этого делать.

— А я тебя нет, Брайан, — с мрачностью и дрожью в голосе отвечает она, тем самым разрушив его заранее состроенную иллюзию. — Ты мой лучший друг. Я не могу так.

— То есть ты пригласила меня ради чего? Для того, чтобы я сказал тебе правду? Ты её получила. Довольна? — Его голос поначалу звучит тихо, но эмоции, как бурлящая вода, потихоньку дают о себе знать. — Или ради прощального поцелуя перед тем, как тебя неделю не будет в Лондоне?

Их лица расширяет расстояние, ведь Брайан отошёл от девочки лишь на один шаг, а Делани раскрывает глаза от удивления.

— Откуда ты узнал?

— Джозефин рассказала, — отвечает Брайан, его лицо искажено от злости, глаза выдают блеск горечи и обиды, а слова снова застревают в горле, будто он не в силах продолжать дальше.

Она сглатывает.

— Прости меня, Бри...

— Не Бри, а Брайан. — Он внезапно повышает голос до баритона, отстранившись ещё на один шаг. — Тебе попросту плевать на мои чувства...

— А тебе на моичувства не плевать?! — восклицает Делани с внезапной, но такой же искоркой злости в глазах.

Ситуация почти выходит из-под контроля.

Брайан инстинктивно сжимает руки в кулаки. Делает всё, чтобы не потерять контроль над своими эмоциями, но чувствует, что его терпению пришёл конец.

— Не смей на меня кричать, Делани.

— М-м-м, а то что?! — продолжает она всплёскивать свои эмоции, надменно наклоняя голову и скрещивая руки на груди. — Что ты мне сделаешь?!

Парень раздражённо вздыхает, не в силах сдерживать себя. Но, всё равно, находясь под влиянием эмоций, произносит:

— Тогда нашей дружбе придёт конец. Я не шучу, Делани.

И тут девочка останавливается. Слова друга больно ударяют в самое сердце, а в ушах теперь звенит эхом. Ей вдруг становится стыдно за то, что позволила себе выплеснуть свои эмоции, но где-то, в глубине души, понимала, что, пусть она и не права, правильно сделала, что защитилась.

Пытаясь изо всех сил сохранить здравый рассудок, чтобы им полностью не управляли эмоции, хоть они уже и на пределе, девочка одновременно сглатывает и прикусывает язык. Слова, сказанные ею, будто испарились, и теперь она жалеет об этом.

А на кону теперь стоит их дружба.

— Нечего сказать? — поддевая, спрашивает парень с ухмылкой.

— Ты ставишь мне ультиматумы. — Делани снова скрещивает руки на груди. — Я угадала?

— Нет, — отвечает он. — Правда, я люблю тебя. А ты говоришь, что нет.

— Потому что это так и есть. Я хочу, чтобы наша дружба росла. — Девочка поднимает на него глаза, нахмурив брови. — Но не так.

Брайан сглатывает, с разочарованием в глазах смотря на подругу. Он явно испытывает вину перед ней, но не показывает за почти ледяным взглядом.

— Тогда я не буду целовать тебя.

— И не надо, — отвечает Делани и достаёт телефон из кармана шортов. Часы на экране показывают четыре часа дня. — Мне пора.

Убрав телефон в карман, она наконец сдвигается с места. Вылет и время не должны стоять на месте. Она бросает короткий взгляд на Брайана, который, стоя на месте, смотрит на отдаляющую её фигуру, на которой играют лучи почти закатного солнца.

После короткой паузы, он спрашивает её, чуть прокричав:

— Тебя проводить?

Делани оборачивается, скромно улыбнувшись.

— Спасибо, я сама, — отвечает она, а потом уходит в тень.

Проходит по улицам, оставляя друга одного со своими мыслями.

5. Третье июля

Очередь вьётся перед трапом, как длинная змея, что уже почти доползла до цели, но внезапно замедлилась, будто кто-то схватил её за хвост. Делани стоит где-то в середине, вцепившись в ручку чемодана так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Время капает ей в уши: 17:45. Пятнадцать минут. Они успеют, конечно, должны успеть — но почему идёт так медленно? Почему каждое движение окружающих похоже на замедленную съёмку?

Почему этот мужчина впереди с такой невыносимой тщательностью перекладывает рюкзак с плеча на плечо, словно взвешивает всю свою жизнь?

Плечи Делани ноют под тяжестью рюкзака, ремешки будто впились в кожу. Она коротко встряхивает плечами, но легче не становится. В горле пересохло. Она сглатывает, как будто могла проглотить этот ком напряжения внутри себя.

«Ну же, быстрее. Быстрее!» — кричит мысленно, но вслух вырывается только сдавленное «чёрт» и тут же прикусывает язык.

Её слова словно искра у пороховой бочки эмоций — достаточно одной искры, чтобы взорваться. Мимо проходит стюардесса с ровной, отточенной улыбкой, будто нарисованной на лице. Делани ловит себя на мысли, что завидует этой невозмутимости.

Очередь вновь оживает, как будто наконец проснулась.

— Движемся, — выдыхает отец, стоящий рядом.

«Наконец-то...» — звучит в голове Делани эхом, как удар сердца перед прыжком с высоты.

Медленно выдыхает, когда они с родителями поднимаются по лестнице и улыбаются стюардессе. Та пропускает их внутрь, но взгляд девочки скользит по её лицу, а потом чувствует, как пустота снова заполняет пространство.

Всё кажется знакомым, но не своим.

В салоне полумрак. Папа суетливо разглядывает билеты, поднося их слишком близко к глазам, так как очки остались дома. Она слегка усмехается про себя. Всё-таки, как бы они ни старались, иногда чувствуется, что они тоже не в своей тарелке здесь.

Делани садится у иллюминатора, снимая рюкзак с всё ещё ноющих плеч. Лондон за окошком, огоньки на полосе в сумраке, и её сердце сжимается в тугой узел. Странное чувство, когда прощаешься с городом, как с чем-то важным в своей жизни.

Родители садятся впереди, и щелчок ремня безопасности словно заставляет её вернуться в реальность. Делани долго смотрит в иллюминатор, прощаясь с чем-то родным, что через несколько минут исчезнет.

Голос капитана скользит по салону: «Призываем вас приготовиться к взлёту!». Самолёт начинает движение, и с этим толчком её сердце подскакивает в груди. Лондон, огоньки, всё уходит во мрак, но не отпускает. Почти незаметно, но девочка ощущает это — полёт уже начался.

Сделав глубокий вдох, Делани отрывается от иллюминатора и сжимает подлокотники, будто от этого зависела стабильность всего самолёта. Ногами прижимает рюкзак под креслом. Самолёт ускоряется, затем — короткий толчок, и земля словно уходит из-под ног.

Лондон отдаляется стремительно, слишком быстро и внезапно.

Она крепко зажмуривает глаза, стараясь выровнять дыхание. Мысли скачут, как на взлётной полосе — неуправляемо. В её жизни уже были полёты — к дяде в Глазго, летом в Брайтон, в места, где Лондон всегда был рядом, где всё — своё.

Но сейчас всё иначе.

Она никогда не летала так далеко — за границу, через океан. Это не страх высоты, нет. Это тянущая тоска по тому, что остаётся позади. Ведь раньше она всегда возвращалась туда, где чувствовала себя на своём месте. Где не нужно было прощаться даже на время.

Делани нервно сглатывает, медленно открывает глаза и бросает взгляд в иллюминатор. Руки всё ещё цепко держатся за подлокотники, будто бы она и вправду может таким образом удержаться. За стеклом — безбрежное небо, окрашенное в медово-золотистый вечер. Плывущие облака плотные, как хлопья снега.

Эта воздушная бескрайность кажется почти символом свободы. Как статуя Свободы, которую Делани с семьёй должны будут увидеть в Нью-Йорке. Может, даже поднимутся наверх, если духу хватит.

Но сейчас она чувствует себя не свободной птицей, а испуганной, запертой в клетку. Эту роль играют стены самолёта: гулкие, замкнутые, душные.

И даже небо за окном — вроде бы открытое и живое — ощущается далёким, как нечто, к чему ей пока не дотянуться.

Спустя несколько минут дыхание Делани выравнивается, сердце больше не колотится о рёбра, как испуганный зверь. Глаза закрыты — темнота перед ней кажется почти уютной. Будто уснула… но нет.

Просто пытается привести в порядок хаос мыслей, заглушить назойливые сцены в голове, что крутятся, как заезженная пластинка.

Нащупывает в рюкзаке энциклопедию по истории Америки — ту самую, которую решила взять для того, чтобы не скучать в самолёте, и открывает. Там всё: от Колумба до Декларации независимости, от имён философов Просвещения до архитектуры Вашингтона. Даже про достопримечательности Нью-Йорка отдельный раздел есть.

Делани пытается вчитаться, зарыться в факты. Шесть часов до Нью-Йорка. Шесть часов до того, как придётся столкнуться со всем этим наяву.

Однако её мозг не расслабляется. Прошлые сцены, словно заело, снова и снова крутят одно и то же. Даже страницы с историей не спасают.

«Ну и скукотища...» — мысленно бурчит она и с тихим хлопком закрывает книгу.

Закладку, конечно, не взяла. Ну и ладно.

Энциклопедия остаётся на коленях. Делани заключает руки в замок и утыкается лбом в иллюминатор. За ним — тишина, высота, белая вата облаков. Но потом дыхание снова даёт сбой.

Но она прилагает нечеловеческие усилия, чтобы остаться спокойной.

***

— Делани, милая, — тихо и ласково позвала её мама, когда со скрипом двери зашла в комнату.

Делани чуть вздрогнула. Её разум был увлечён историческим романом, который читала до того, как услышала её голос.

— Да, мам? — откликнулась она.

— У меня есть новость.

Именно из-за слов мамы «У меня есть новость» она почувствовала сердцебиение и странно возникшее дежавю. О чём говорила мама? Из-за любопытства она выгнула бровь. Мама присела напротив неё, на край кровати.

Молчание между ними накрылось не такое неловкое, но явно что-то предсказывало. Мама легко улыбнулась, будто у неё случилось что-то невероятное, но не знает, как это сложить в предложение. Однако Делани нейтрально посмотрела на неё. Что вызвало в ней причину улыбнуться? Выиграла лотерею с суммой в миллион фунтов?

Однако разум не угадал её мысли.

Спустя мгновения тишина прервалась мамиными словами, прозвучавшими как гром среди ясного неба:

— Мы летим.

— Куда летим? — После заданного вопроса Делани замолчала. Бровь так и осталась выгнутой от удивления и... недоумения.

Мама сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Было видно, как она волнуется, да и руки заметно тряслись. Да что произошло? Она может, наконец, сказать? Она понимала, что молчать смысла нет. Нужно было сказать это прямо сейчас, чтобы у её дочери не возникало никаких вопросов.

И чтобы до определённого момента не выяснять отношения на этой почве.

— В Нью-Йорк, — наконец ответила мама. — Дорогая, мы летим в Нью-Йорк.

— Что? — Делани встала из-за стола, а лицо выдало замешательство, смешанное с чувством разочарования и недосказанности. Чуть прикусив нижнюю губу, она продолжила: — В смысле мы летим в Нью-Йорк?

— В прямом смысле, — спокойно ответила мама, а потом встала с кровати и мягко положила ладони на плечи дочери. — Ты же мечтала там побывать, помнишь? Вот, твоя мечта почти на пороге, милая.

Делани посмотрела на маму снизу вверх. Сердце болезненно кольнуло, когда воспоминание о разбитой мечте, о поездке в Нью-Йорк врезалось в её сознание.

Ей было тринадцать, когда девочка впервые поделилась своей мечтой с мамой и папой. Однако те разрушили её светлые надежды на разрешение тем, что не могут этого позволить.

Их отказ был, как вонзить нож в спину. Делани было обидно в глубине души, но не показывала этого, делая вид, что всё понимает. И больше, с тех пор, так и не вспоминала об этом, посчитав это глупостью.

Но вдруг, будто из ниоткуда, объявилась эта новость, спустя три года, как Делани почти выкинула свои мечты о Нью-Йорке из своей головы. Она смирилась с этим уже давным-давно.

А дальше... необоснованная до абсурда ссора, захлопнутая Делани дверь после того, как мама покинула комнату в грустных чувствах, а накопившиеся обиды перед поездкой — хуже и не бывало.

Всё это превратилось в одно невыносимое торнадо, что мощным вихрем готов разрушить девочку изнутри. Теперь в её голове вертится один-единственный вопрос: как найти время для того, чтобы поговорить с мамой с глазу на глаз?

6. Третье июля

«Ты правда думал, что всё, что я написала вчера — это финал драмы? Как бы не так, мой дорогой дневник.

Мысли, как волны — наваливаются и откатывают, снова и снова. И ещё этот перелёт через океан. Остался всего час до приземления.

И пока я в этой душной консервной банке с крыльями, уже успела подремать, но всё равно… надо рассказать столько всего. Только не знаю, с чего начать...»

Делани замирает, перечитывая написанное. Слова кажутся банальными, но в них — вся правда. Каждая буква дрожит от того, что прячется глубже: растерянность, тоска, злость, малый страх и слишком много чувств.

Неожиданно к глазам девочки подступают слёзы. Она не понимает, из-за чего именно. Может, из-за того, что это всё правда? Что она действительно покинула родной дом?

Шмыгнув носом, Делани прячет лицо в полутени кресла, украдкой взглянув в иллюминатор. За стеклом — вечернее небо, растянутые облака и мягкий медовый свет.

Скоро посадка, но Делани не готова. Она ведь понимает, что это всего на неделю. Не навсегда. Но внутри всё кричит, будто её вырывают из дома, где она всегда чувствовала себя в безопасности.

Дневник всё ещё лежит у неё на коленях. Ручка между страницами, как и всегда. Делани вертит её между пальцами и вновь начинает выводить буквы:

«До посадки остаётся всего час. Один час до того, как я ступлю на чужую землю. И всё это кажется сном. Даже не сном — кошмаром, из которого никак не выбраться.

Мне больно осознавать, как далеко я от дома. Но, наверное, неделя — это как раз тот срок, за который я смогу смириться. Или хотя бы попробовать.

Больше всего мне жжёт внутри то, что я наговорила маме перед отлётом. Я знала, что поступила ужасно, необдуманно. Знала, что она просто хотела как лучше.

Я чувствую себя одинокой. Не потому, что скучаю по Лондону, друзьям, привычному. А потому, что скучаю по тем дням, когда всё было проще. Когда мамины объятия казались решением любой проблемы. Когда мы могли просто сидеть рядом — и этого было достаточно.

Теперь я будто сама её оттолкнула от себя. Всё это время избегала её. И теперь жалею, поняв это только спустя время.

И знаешь, что страшнее всего? Не сам факт полёта в Нью-Йорк, а мысль, что мы проведём неделю рядом и будем говорить только короткими, бездушными фразами. Что я потеряю её ещё больше…»

Дневник с ручкой внутри тихо захлопывается, а потом оказывается в рюкзаке. Застегнув молнию, Делани держит и сжимает в руках бежевый кожаный рюкзачок. Почти обнимает его, но такое ощущение, что держится за спасательный круг, когда тонет. Небо потихоньку темнеет, а она даже не знает, сколько времени.

Но одно знает точно: незаметно наступил вечер.

Проходит почти час, а до посадки остаётся примерно три минуты. Самолёт теперь оказывается ниже облаков, а над землёй видны маленькие огоньки. Наверное, это посадочная полоса.

Делани проверяет ремень безопасности. Слава богу, застёгнут. Облегчённый выдох срывается с её губ. Рюкзак оказывается под креслом, под её ногами. Она сжимает подлокотники, затаив дыхание, как в первый раз, но не может унять непонятную дрожь по всему телу и гулкое сердцебиение.

Похоже, Делани и правда боится летать.

Виды за иллюминатором начинают постепенно меняться. Не так, когда едешь в автобусе обратно домой: прямо, кварталы сменялись один за другим, как кадры в киноплёнке. А в самолёте, наоборот, сверху вниз. Облака мало-помалу меняются на вечерний вид уже приближающегося Нью-Йорка, под небом, небольшие огоньки мерцают где-то издалека. Колёса легонько касаются земли.

Толчок за толчком, потом ровное движение по посадочной полосе, где с двух сторон оснащена огоньками. Как будто это звёзды с неба упали, но при этом безопасно, без какого-либо взрыва.

Моторы наконец прекращают урчать под ногами пассажиров.

Тишина. Почти мёртвая, но длится недолго. Примерно через минуту шуршание ног одного из пассажиров об пол салона нарушает эту тишину.

Делани облегчённо, будто с лёгкой победой, выдыхает. «Наконец-то, свобода...» — проносится в голове, всё с таким же облегчением, а улыбка, пусть и слабая, незаметно проскальзывает на её губах.

Другие пассажиры начинают покидать свои места, доставать чемоданы из багажного отсека, при этом смотря на время в телефоне или ручных часах. Делани в это время отстёгивает ремень безопасности, одновременно смотря в окошечко, к которому успела «привязаться» за шесть часов полёта. Сизое небо будто оповещает вечер в городе, а огоньки на посадочной полосе теперь чётко видно. Отражаются в её глазах.

Делани продолжает смотреть в иллюминатор с видом аэропорта ещё какое-то время. Улыбка не спадает с её лица.

— Делли, — доносится тихий голос рядом. Кладёт руку на плечо и мягко трясёт. — Делани, милая, нам пора.

— Папа? — Она чуть вздрагивает, обернувшись к нему лицом. Её глаза встречаются с его с лёгким оттенком испуга, но внутри остаётся спокойной.

— Такси может уехать без нас, если опоздаем.

Делани встаёт с места, стукнувшись головой о потолок с вентилятором и почувствовав боль, но она быстро проходит, потерев рукой макушку и чуть взъерошив волосы. Другой рукой хватает рюкзак из-под кресла.

— Прости, — шепчет Делани. — Просто задумалась. — Её глаза нервно смотрят куда-то в сторону, будто боится дальше смотреть на папу, но потом возвращаются. — Пойдём быстрее отсюда. Кстати, а где мама?

Вопрос почти застаёт и саму девочку врасплох. Но неожиданно доносится до её ушей другой, уже женский голос:

— Ты готова, Делани?

«Она здесь», — мысленно говорит про себя, не в смысле облегчённо. Внутренне сжимается, как пружина, у которой сила упругости уменьшилась в несколько раз.

Однако она старается притворяться, что всё нормально.

— Готова, — отвечает она, но её голос звучит почему-то слабо и неубедительно. Поэтому решает взять себя в руки и твёрдо, с чёткостью произнести: — Готова.

Мама чувствует, что девочка внутренне отгораживается от неё. Она даже не пытается приблизиться, обнять, узнать, всё ли с ней хорошо, будто боится обидеть её ещё больше. Но её глаза всё равно наблюдают за действиями дочери, делая это ненавязчиво. Будто пытается понять, что та на самом деле чувствует за маской холода и отстранённости.

Медленно, но верно, семья выходит из тёмного салона самолёта, достав чемоданы. Выйдя на свежий воздух, Делани вдыхает — судорожно, нетерпеливо и жадно, — будто находилась сотни лет в заточении у своего врага, а после того, как его обезвредили, оказалась на свободе. Лёгкие кое-как раскрываются, ведь шесть часов полёта через океан негативно повлияли на то, что они вовсе не раскроются и не наберут нужного количества кислорода.

Но это ещё не самое худшее, что ждёт девочку.

Тем временем, сотрудники помогают им спуститься по металлической лестнице, где Делани с родителями идут друг за другом, стараясь не спотыкаться.

Нью-Йорк. Представляет сумрачным небом, осыпанным маленькими белыми звёздочками-точками. Находятся где-то далеко, в невесомости, но пытаются высветиться во всей своей красе.

Однако Делани до сих пор скептически относится к ситуации, из которой, кажется, нет выхода.

Не опасная вроде, правда? А выход только один: переждать здесь одну ничтожную неделю. Это только усиливает её внутреннее напряжение, а сердце сжимается в тугой узел, который развязать никому не в силах. Даже Делани не в силах предотвратить эту ситуацию, как будто проиграла битву.

Поднимает глаза в небо, чуть щурясь, пытаясь разглядеть далёкие звёздочки, которые еле-еле мерцают. Жадно вдыхает воздух сквозь зубы, словно цедит, как дикий зверь, а потом бурчит себе под нос:

«Посмотрим, как ты меня удивишь, Нью-Йорк».

***

Машина останавливается у здания отеля, чьи окна ещё светятся. Наверное, там тоже живут те, кто, как и они, скоро вернётся домой. Семья открывает дверцы машины. Водитель, улыбнувшись, помогает достать чемоданы из багажника и подержать дверь. Потом он хлопает дверцей и уезжает, растворяясь в шуме вечернего Нью-Йорка.

Делани остаётся стоять на месте, не шевелясь. Рука, побелевшая от напряжения, всё ещё сжимает ручку чемодана. Пальцы затекли, но она почти не чувствует этого — будто сама превратилась в камень.

Только спустя минуту она поднимает глаза на здание отеля. Вдох — носом, как всегда, глубокий. И тут же замирает, удерживая его внутри. Усталость накрывает с головой, мысли где-то далеко, совсем не здесь.

Её вырывает из оцепенения бархатный голос отца:

— Хочешь немного отдохнуть?

— Эм... — Делани резко выдыхает, словно всё это время находилась под водой. Смущённо улыбается и сжимает руку отца. — Да... перелёт, наверное, дал сбой.

— Я тебя понял. Пойдём. — Он кивает маме, стоящей рядом, смотрит на неё тем же мягким взглядом и целует в щёку.

С чемоданами в руках, семья направляется к входу в отель. Их шаги тихи, неторопливы. Где-то внутри горит свет, приглашая, обещая укрытие.

На улице ещё не совсем ночь — только половина восьмого вечера.

Отец придерживает тяжёлую стеклянную дверь с чёрной рамкой, помогая Делани и маме войти. Они осторожно протаскивают за собой чемоданы, стараясь не задеть друг друга, не сбить с пути. Потом заходит и отец, и дверь мягко захлопывается за ним.

Холл отеля раскрывается перед ними мягким сиянием медных стен. С потолка свисают маленькие люстры, похожие на звёзды, разбросанные в чужом небе, с чёрными ячейками и свечами на них.

Свет бронзой стекает по стенам, а тени от свечей качаются в своём танце.

Все вместе они подходят к стойке регистрации. За ней стоит молодая девушка не старше двадцати девяти, с волосами, собранными в высокий пучок, блестящих в бронзовом свете. Её белый комбинезон аккуратно подчёркивают синие воротничок и манжеты. Такая форма несомненно идёт ей.

Девушка скромно улыбается — профессиональная, но тёплая улыбка, которой она, видимо, встречает каждого, кто становится временным гостем их отеля, находящимся где-то, в самом сердце Манхэттена.

— Добрый вечер. Остановитесь у нас? — вежливо спрашивает она.

— Да, — невозмутимо отвечает отец, коротким рукопожатием отвечая на её улыбку. — Мы здесь на неделю.

— Хорошо, минуточку.

Девушка скрывается за стойкой, легко нащупывает что-то рукой — и почти сразу появляется ключ-карта от номера.

— Вот, пожалуйста. — Она протягивает карточку.

— Спасибо, — вместо отца отвечает мама, аккуратно принимая карточку. Она быстро читает её, чуть улыбается и говорит: — Номер триста двадцать один. Идёмте.

Все кивают, перехватывают чемоданы и направляются направо. Просторная лестница ведёт на второй этаж холла, где всё такое же тёплое, бронзово-мерцающее.

«Триста двадцать один…» — снова и снова прокручивает в голове Делани, волоча за собой тяжёлый чемодан, будто с кирпичами.

Три, два, один... — а потом — бабах! — как фейерверк в ночном небе.

Так представляется в её мыслях. Не очень-то весёлое сравнение. Горечь отвращения подступает к горлу. Делани не хочет думать о завтрашнем дне — о четвёртом июля.

О дне, который она уже сейчас ненавидит.

Она уже ненавидит Нью-Йорк. Ненавидит это чувство оторванности.

И всё больше кажется, что надо было бороться до конца. Тогда, возможно, она осталась бы дома.

И всё же... вдруг она ошибается? Вдруг Нью-Йорк ещё сможет удивить?

7. Четвёртое июля

Глубокая ночь за окном, а Делани так и не может уснуть. Глаза будто приклеены к темноте за стеклом — их не сомкнуть.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как семья заселилась и успела устроиться. В суете родители напрочь забыли, что у Делани должен быть отдельный номер. Чемоданы ещё стояли у порога их номера, когда отец, извинившись перед женой, взял дочь с собой и повёл обратно вниз — в холл, где всё ещё дежурила та же девушка с бронзовыми волосами.

Он вежливо извинился за недоразумение, попросив отдельную ключ-карту для дочери.

Девушка лишь мягко улыбнулась и сказала: «Ничего страшного».

Без лишних слов достала новую ключ-карту от триста восемнадцатого номера, после чего передала всё папе.

Тот сразу вручил карточку дочери, попросив не потерять.

Они уже собирались вернуться наверх, когда девушка окликнула их:

— Пожалуйста, будьте внимательнее в следующий раз.

Отец ещё раз извинился, сдержанно пожал ей руку, обнял дочь за плечи и повёл обратно к лестнице. Внутри было тепло, но Делани казалось, что каждый шаг в этом отеле звучит глухо, как в музее чужих жизней.

Теперь, лёжа в постели в триста восемнадцатом номере, она переворачивается с боку на бок, прижимает подушку к лицу, но глаза всё ещё открыты. Тело не расслабляется, а внутри — будто комок.

Перелёт, кажется, сбил не только часы, но и её настрой на реальность.

Час ночи. И ни малейшего намёка на сон.

Может, это уже бессонница. Или… может быть, это её дневник виноват — тот, в котором она писала в самолёте. Словно в этих строчках она заранее накликала себе это состояние.

Теперь дрёма в самолёте стала, своего рода, проклятием.

Скинув с себя одеяло, Делани медленно встаёт. Ноги касаются мягкого ковра — его цвет сложно распознать в темноте, будто сама ночь пролилась на пол. Поднимает взгляд на панорамное окно — за стеклом бездонная синева, усыпанная миллионами звёзд.

Кажется, они пульсируют в такт её собственному дыханию.

Делани делает несколько шагов, не отрывая взгляда от неба, пока не сталкивается с углом стола. Лёгкий удар, — и она словно возвращается в реальность. Опускает взгляд на дневник, который лежит на краю стола, всё так же молчалив, как и прежде.

Он пролежал в рюкзаке с самого приезда. Делани могла бы держать его в руках — просто так привычнее. Но удобство победило.

Она щёлкает выключателем лампы. Часть номера заливается мягким, тёплым светом. Потом она садится и находит ручку, зажатую между страниц. Та послушно ложится в ладонь.

Пальцы лениво крутят её, пока взгляд скользит по потолку, выделенным светом лампы. Затем — обратно, на знакомые строки последних записей. Записывать в самолёте было неудобно — дневник покоился на коленях, а турбулентность мешала сосредоточиться.

Теперь всё иначе. Твёрдая поверхность, ровный стол, тишина и голова, полная слов, ждущих выхода.

Сделав глубокий вдох, Делани строчит теперь ровным почерком, а не корявым, когда сидела в самолёте:

«Дорогой дневник!

На часах час ночи, а бессонница стала незваной гостьей, что ворвалась в мой разум без предупреждения.

Здорово, правда? Быть в незнакомом для меня месте (в данном случае, в номере отеля в Манхэттене) и бодрствовать посреди ночи. Сама в это не верю, но ничего не могу поделать.

Я совсем одна. Нет, конечно, родители рядом со мной, в номере напротив. Но одиночество меня не особо пугает, потому что ты у меня всегда под рукой. Только тебе могу рассказать, как прошла неделя в Нью-Йорке. Хотя, что уж там говорить. И так знаю, что будет скучно.

Пока что мне нечего рассказывать. Мысли образовались в один невыносимый клубок. Такой, что не существует вероятности того, чтобы потихоньку, не спеша, распутать».

Делани прикрывает глаза и зажмуривает. То ли от света лампы, то ли от надоедливого чувства, что сдавливает её грудь, что аж дышать трудно. Неделя в Нью-Йорке — это как так? В её голове это не укладывается до сих пор.

Смотрит на панорамное окно, на звёзды. Где-то отчасти мерцают, а где-то отчасти сияют во всей своей красе, будто пытаются превосходить друг друга.

Потом встаёт со стола и направляется к кровати, куда Делани без сил плюхается лицом в подушку. А несколько минут назад была активной. Звонко зевает, прикрывает рот рукой, прикрывает глаза. «Хоть какой-то знак того, что я устала», — проносится у девочки в голове, а потом «отключается».

Храп, довольно тихий, разносится по комнате.

***

Делани заправляет постель, аккуратно, бережно. Хочет сохранить ту атмосферу, которую испытала на себе после прибытия сюда.

Однако это никакого восторга не вызывает. Только нейтральный взгляд на ситуацию или с внутренней злостью. Это как небо и земля. Делани выбрала нейтральность, а значит — небо.

Но всё равно стоит на земле.

Одеяло остаётся без складок. Гладко, ровно, будто девочка целую вечность над ним трудилась, чтобы добиться такого безумного совершенства. На самом деле, она терпеть не может складок ни на одеяле, ни на скатерти, которой помогала родителям накрыть на стол.

В плане порядка она серьёзна. Даже в поездке куда-нибудь на несколько дней.

Бросает быстрый взгляд в зеркало, висящей над комодом на противоположной стене. Там сложены вещи, которые ждали своего часа, чтобы оказаться свободными. Похоже, чемодан — не их место, а где-нибудь, на теле хозяина или свободно брошенные на пол, только бы не оказаться в тесном чемодане.

Достав оттуда платье и подняв голову, девочка видит себя в зеркале. Отражение заставляет её внутренне напрячься, хотя её лицо выглядит пока ничего. Нормально, без всяких гримас. Только холодная нейтральность.

Хотя, могло бы быть и хуже.

Поправляет рукой свои шоколадные волосы. Петухов на макушке теперь не видно, что уже хорошо.

В руках она ещё держит небесно-голубое платье. Без раздумий переодевается, а закончив, снова смотрит на себя в зеркало. Бретельки вычерчиваются на плечах, создавая отдельную изюминку. Теперь, оторвавшись от зеркала и не обращая внимания на отражение, смотрит на себя. Платье на ней бесспорно хорошо сидит, подчёркивает её образ.

Наконец-то сборы на прогулку завершены. Делани, внимательно осмотрев номер, покидает его. Тихий скрип раздаётся по небольшой части холла, а после дверь захлопывается за её спиной. Сняв рюкзачок, она проверяет содержимое: телефон, ключ-карта и ещё некоторые мелочи. Всё на месте.

Ждёт возле двери номера, расположенной напротив. Там проживают её родители. Делани даже не осмеливается постучаться, чтобы узнать, проснулись они или нет. Но она только мельком смотрит на время в телефоне, которое показывает полдесятого утра, а потом, сделав глубокий вдох, наконец стучится в дверь, которую открывает папа.

Увильнув от двери, чтобы она не задела плечо девочки, и постояв несколько секунд на пороге, Делани осторожно перешагивает.

— Ох, Делли, ты уже проснулась? — с искренним интересом спрашивает мама. — Доброе утро.

Она хочет осторожно её обнять, но девочка, также осторожно, не позволяет прижать её к себе, сделав крошечный шаг назад.

Затем остро бросает:

— Доброе, мама.

Наступает неловкая тишина.

Сглотнув, Делани осознаёт, что сделала. Хотя что? Тоже сказала «доброе утро», но не так, как мама того хотела: мягко и по-доброму.

— Я готова.

— Мы тоже, – теперь говорит отец, поцеловав и жену, и свою дочь в щёку. — Можешь подождать нас на первом этаже?

Та кивает и скромно улыбается:

— Без проблем.

Она покидает комнату, тихонько закрыв дверь. Родители, оставшись наедине, продолжают собираться.

Делани почти с разбегу спускается по лестнице, будто парит по ней, как призрак. Хотя её тело слишком чувствительно, чтобы чувствовать себя призраком. Оказавшись в холле первого этажа, врезается в стену, оперевшись на неё рукой.

Дыхание сбивчивое, сердце колотится так, что готово сию же минуту взорваться, как фейерверк в ночном небе.

Хотя её грудная клетка — не ночное небо.

Делани уже позабыть успела о том, что сегодняшний день – четвёртое июля. Четвёртое июля. Наступил День независимости. Упоминание почти острое, неожиданное, как волна воспоминаний ударилась о берег в её голове. Пытаясь как-то избавиться от неприятного эффекта, трясёт головой.

Хотя и так знает, что это бесполезно.

На сегодняшней прогулке, почти весь день, Делани будет на все сто процентов держать невозмутимый взгляд. Не показывать восторга, притворяться, что ей всё равно.

Вдруг её размышления прерывают шаги сверху. По лестнице. Видны силуэты мамы и папы. Делани, вздрогнув, поднимает голову.

— Готова к приключениям, милая? — отзывается рядом голос отца, искренне интересуясь.

Они уже, тем временем, ступают на пол первого этажа и смотрят на дочь. Та сглатывает, будто не зная, что ответить ему. Однако через секунду натянуто улыбается, притворяясь, что всегда рада встретить на своём пути приключения.

— Да, пап, — наконец отвечает девочка, встав рядом с ним и обняв за локоть.

8. Четвёртое июля

Семья пробыла в Центральном парке — самом большом в Нью-Йорке — целый час. Смогли обойти некоторые тропинки, сфотографироваться возле фонтана, где был конечной точкой одной из тропинок, побывать у небольшого прудика, где наблюдали за утками.

Даже один прохожий, который тоже наблюдал за утками, предложил им маленькую булочку, чтобы покормить их. Те тепло приняли булочку в руки, поблагодарив, и начали кормить уточек.

На улице ещё стоит утро, постепенно переходящий в полдень. Делани с семьёй всё ещё в Центральном парке, а некоторые тропы пока не обхожены. Её рука сжимает края телефона, а камера отображается на экране. Старается поймать удачный ракурс, чтобы сделать самый красивый снимок, но её вечная неуклюжесть не позволяет этого сделать, из-за чего снимок получается смазанным и неточным.

Делани старалась вести себя невозмутимо во время прогулки: скептично осматривалась, пропускала мимо ушей слова мамы о том, что ей понравится, а папа так и вовсе не влезал в их разговор. Да и Делани особо разговаривать не хотела.

В противном случае, мама с папой бы пригрозили отправить её в Лондон, если что-нибудь скажет не то, и неважно, им или себе под нос. Но знаете, Делани была бы только рада.

Лондон — её дом, а там она могла бы быть собой.

Теперь они проходят по другой тропе. Конечная остановка — концертная площадка. Но на сцене никто не поёт, да и зрителей нет толком. Делани бы очень хотела увидеть Тейлор Свифт здесь — единственную американку, которую обожает всей душой.

Но вдруг её привычные размышления прерывает мама, голос напоминает больную, которая подхватила вирус, а потом заболело горло:

— Похоже, здесь нам делать нечего.

— Почему? — спрашивает девочка.

— Это ведь место для знаменитостей, а мы вовсе не знаменитости. Мы — туристы, пусть и впервые находимся на другом континенте.

— Ну и что? — Делани, ходя рядом с отцом, немного исподлобья смотрит на маму и скрещивает руки на груди.

Та тихо вздыхает:

— Это не обсуждается.

— Клэрион, — доносится рядом бархатный голос отца с ноткой твёрдости, — в Нью-Йорке можно обсуждать знаменитостей и всё такое. Нас папарацци ещё ни разу не ловили за разговорами о них, как будто мы их влиятельные друзья.

Они втроём заливаются смехом. Делани улыбается, потому что отец так остроумно шутит, а это она любит. Но мама через секунду осеклась, поняв, что немного перегнула палку.

Откашлянув, тихо говорит, смотря в сторону мужа:

— Ты прав, Мэтт. Но твоя шутка, как всегда, развеселила.

— Буду признателен, — отвечает он, улыбнувшись, и целует её.

Делани молча кривится, несмотря на то что читает истории, где есть романтические сцены.

Семья уходит дальше от концертной площадки. Значит, мама была права, что здесь вовсе делать нечего, думает Делани. Однако в её голове сохранилась довольно спонтанная и безумная идея: предложить папе выступить перед микрофоном с шутками, как настоящий стендап-комик. Тогда бы и людей с улицы, где они гуляют, привлёк, а те бы посмеялись от души.

Но девочка снова прикусила язык, а потом внезапно жалеет. Она знает, что больше не придёт с мамой и папой на концертную площадку в Центральном парке.

***

Девочка сидит одна на диванчике в холле. Они решили всё-таки вернуться в отель, чтобы избавиться от нагрузки сегодняшнего дня и набраться сил.

Наступил вечер. Если следовать логике времени, то солнце ещё окончательно не село за горизонт, но небо окрасилось в закатные оранжевые цвета. Делани наблюдает за закатом у большого окна, а в руках держит стаканчик с холодным чаем, купленным в одном из маленьких киосков в Центральном парке.

Сегодня днём было значительно жарко. Правильно, начало июля — а потом будто горишь в огне, долго идя под палящим солнцем. Холодный чай родители взяли не только девочке, но и себе, когда жажда охватила их целиком. А потом ещё и заблудились, когда пытались найти остановку, но из этой ситуации помогла выбраться одна милая женщина, знавшая Нью-Йорк от и до.

— Девочка, — доносится неожиданно голос девушки-администратора, вырвав её из размышлений, как из сна. Стаканчик чуть не выскальзывает из рук Делани.

Внезапно поворачивается с выпученными глазами, а сердце делает прыг-скок.

Девушка присаживается рядом на диванчик.

— Прости, не хотела напугать тебя.

— Всё хорошо, — невозмутимо отвечает Делани.

— Мы можем поговорить?

Она видит, что та немного волнуется, глаза то бегают по холлу, то возвращаются обратно.

— Конечно, — отвечает Делани.

Затем девушка делает глубокий вдох и старается сосредоточиться.

— Тебе нравится Нью-Йорк? — спрашивает она, осторожно, будто боится обидеть её, тщательно подбирая слова. — В общем смысле?

— Честно... — Девочка делает глоток холодного чая, а жидкость растекается внутри по всему телу, вызывая дрожь. — Я не хотела ехать сюда.

— Почему?

— Не планировала. Весь июль и все каникулы планировала провести у себя дома, с друзьями. Но мои планы перечеркнули родители, которые были вне себя от радости, что мы окажемся в Нью-Йорке все вместе.

— Я сочувствую, — мягко говорит девушка, попутно решая: положить руку на плечо юной клиентки или лучше не трогать.

Похоже, она выбирает второе. Уж слишком будто дороги её чувства, пусть они сами и не знакомы.

— Я этого не слышала, как только приехала сюда, — продолжает Делани, а взгляд устремляется на колени, скрытые юбкой платья. — Просто не слышала этого. А мне нужно понять, что на мои чувства никому не всё равно. Но меня не покидает ощущение, что чувства, которые испытываю я — это лишь... обуза. Что люди в моём окружении не понимают, каково это — когда оказываешься в безвыходной ситуации и тебе больно, а они не в силах помочь.

— Это ты про своих друзей или про кого-то ещё? — спрашивает та, когда Делани остановилась.

Та пожимает плечами и снова делает глоток чая.

— Я даже не знаю. Но если это мои друзья, то одному моему другу лишь и нужно, чтобы... — Вдруг она молчит, не желая поднимать тему, которая до боли сжимает сердце. — Не важно, в общем. Я не хочу находиться в компании с человеком, который при каждой возможности причиняет мне боль. Не хочу быть участницей всего этого абсурда, в который я попала. И не хочу. Просто. Быть. Здесь.

Каждое произнесённое Делани слово режет без ножа. И это чувствуется постепенным приливом гнева внутри, готовящийся выйти наружу в любой момент.

Однако она сдерживается, как всегда.

Она сказала всё без запинки, смело, и даже не думая о последствиях. При незнакомой ей девушке вылила всю боль, что за день пребывания в Нью-Йорке и до пребывания не могла вылить абсолютно никому, даже родителям. Просто высказала всё, что думала.

Ей, вроде как, должно быть стыдно, но сейчас Делани чувствует долгожданное облегчение. Будто груз бремени спал с её плеч. Посмотрев на администратора, девочка незаметно, но краснеет. Прикусывает язык, чтобы не продолжать бросать слова с большой долей обиды, которая ещё остаётся внутри.

Стаканчик из-под чая давно стал лёгким в руке и его уже пора выбросить.

Лицо девушки остаётся спокойным, даже сочувствующим. Будто понимает, каково это, как сказала Делани, когда оказываешься в безвыходной ситуации и тебе больно, а никто не в силах помочь.

— Простите... — слабо шепчет Делани, прикрыв глаза.

— Нет. — Девушка крепко обнимает её, легонько поглаживая по спине. У той в памяти всплывает прощание с Джозефин — такие же объятия и моральная поддержка.

«Надо бы ей позвонить сегодня вечером», — думает Делани, мысленно молясь, что Джозефин не будет спать.

Девушка, обнимая её, продолжает:

— Ты выговорилась, хоть рассказала много неприятных подробностей, но ты постепенно становишься сильной. Это нормально проявлять эмоции, хоть и ты в Нью-Йорке, и мы с тобой не знакомы. Вы обязательно найдёте с этим человеком общий язык, хоть это и трудно, понимаю.

— Хоть я не доверяю вам, — признаётся Делани, немного сжимаясь в объятиях, — но мама мне не говорила, что проявление эмоций — это нормально. Хоть и помню те моменты, когда ей по щелчку пальцев удавалось успокоить меня. Я благодарна вам.

Отстраняются, а на губах девочки мелькает слабая улыбка. От разговора, пусть и с незнакомой девушкой-администратором, на сердце становится легко. По холлу разносятся шаги, и она видит маму с папой, которые только ступили на первый этаж.

Делани встаёт с диванчика и бросает взгляд на неё, полный благодарности.

Родители смотрят на неё с некоторым потрясением в глазах.

— С тобой всё хорошо, милая? — только это спрашивает мама.

Делани коротко кивает:

— Да.

— Готова к прогулке по Таймс-скверу? — со скрытым энтузиазмом спрашивает папа.

Та так же кивает.

— Такси нас уже, наверное, долго ждёт, — говорит мама и, собравшись втроём, при этом Делани поправляет лямку рюкзака, выходят из отеля и бросают улыбчивые взгляды на администратора на прощание.

Выйдя на улицу, Делани вдыхает свежий воздух, одновременно поднимая голову. Смотря на небо, замечает, что оно давно окрасилось в сизые оттенки. Кажется, что наступает ночь, но вечер в городе ещё гуляет. Посмотрев на время в телефоне, девочка начинает рисовать в голове самые скучные моменты прогулки в Таймс-сквере.

19:45. А фестиваль начнётся где-то в девять часов вечера, как говорил папа, когда гуляли в Центральном парке.

Наверное, в Таймс-сквере будет не так уж скучно. Весёлый праздник в честь сегодняшнего дня, состоявшийся фестиваль, где будет много людей, возможно, и угощений будет валом.

На секунду Делани становится любопытно, хотя внешне старается выглядеть скептичной, как и всегда.

9. Четвёртое июля

— Ну, что? — смотря через экран, спрашивает Джозефин.

Делани еле-еле слышит её голос сквозь людской шум. Ещё и музыка где-то, издалека играет. Но всё же это лучше, чем ничего. Просто видеть знакомое лицо, улыбаться и чувствовать, как тоска отзывается в её сердце.

Именно это и почувствовала Делани, когда набрала лучшую подругу по видеосвязи.

— Дел? — снова окликает Джозефин, возвращая свою вечно мечтательную подругу с небес на землю. А её голос становится уже громче: — Эй, Земля вызывает Делани Стар! Ты меня слышишь?!

— Прости, Джози, — наконец отвечает Делани, немного испугавшись вдруг громкого тона её голоса. Смотрит по сторонам, чтобы убедиться, что люди не собьют её с ног.

— Да ладно, с кем не бывает. Ну, а так что, собственно? Где ты сейчас?

— В каком-то Брайант-парке, — отвечает Делани, едва запомнив название и удерживая телефон в руке. — Это недалеко от Таймс-сквера.

Она видит, как у подруги меняется настроение от сердитости из-за того, что с другого провода шумно, на более расслабляющий, а потом она лучезарно улыбается.

— Я читала о нём! — восклицает Джозефин. — И, насколько я знаю, там каждый год проводят фестивали в честь Четвёртого июля.

От этой даты Делани трясёт всю. Сказала же самой себе, что ненавидит эту дату ещё с момента прибытия в город. Но любопытство, смешанное с привычным скептицизмом, словно туманит её разум.

Прислонившись спиной к каменной платформе одного из монументов парка и сделав глубокий вдох, Делани наконец говорит:

— Мои родители уже сказали об этом. Слушай, — с хитрым прищуром, как у лисы, она улыбается, — может, тебе в гиды пойти? Ты же географию хорошо знаешь.

Джозефин только фыркает в ответ, будто насмехается над её идеей. Делани прикрывает губы кончиками пальцев, стараясь не хихикнуть.

— Ну уж нет, — отмахивается она и машет рукой в знак отрицания. — Я только для галочки изучаю географию. Зачем она мне?

Та выгибает бровь от удивления.

— В каком смысле «зачем»? И почему «для галочки»?

— Если честно, то не люблю её, — признаётся Джозефин, смотря на подругу через экран, на котором каменный фон от платформы монумента. — Короче, когда прилетишь в Лондон, я тебе всё объясню, ладно?

Последнее «ладно» заглушается вибрацией. Сверху выскакивает сообщение от мамы. Делани бегло читает:

Мама

Мы посветим тебе, если что, фонариком, чтобы ты смогла найти нас с папой. Мы любим тебя, xx.

Потом тихо улыбается, сердце сжимается в груди, но не так больно.

Однако вернуться в реальность как всегда помогает Джозефин, видимо, уставшая ждать, когда Делани сама придёт в себя и вернётся в разговор:

— Делани?

Та слегка подскакивает.

— Извини. — Убирает выбившуюся прядь волос за ухо, а потом улыбается. — Ты меня знаешь — думаю не о том, о чём должна думать.

— Ну, я так и поняла, — говорит она.

Делани удивляется. Джозефин вовсе и не злится на её вечные раздумья. Никогда не злилась. Понимала, что её подруга такая мечтательная, поэтому не старается её менять. Просто принимает её такой, какая она есть.

— Созвонимся, когда я вернусь в отель? — спрашивает Делани, в её глазах кроется некая мольба.

— Дел, ты же знаешь, что я сова, — парирует подруга, задорно улыбнувшись. — Конечно, созвонимся.

Она выдыхает с облегчением, улыбнувшись ей так же.

— Тогда... люблю тебя. Только смотри, не усни там!

Джозефин усмехается в ответ.

Попрощавшись, Делани неохотно нажимает на кнопку и завершает вызов. Тоска по лучшей подруге слишком сильна, чтобы осознать это.

Она продолжает стоять, прислонившись спиной к каменной платформе одного из монументов, что находится в самом сердце Брайант-парка. Как только она пришла сюда с мамой и папой, не успела разглядеть человека, личность которого ярко отразилась в американской истории. Может, усталость взяла верх, поэтому не успела разглядеть, а может ей было просто не интересно.

Делани решает подышать свежим воздухом, оторвавшись от каменной платформы. Всё ещё держит телефон в руках, как воспоминание о разговоре с Джозефин несколько минут назад. От этого на сердце становится легче: от разговора, от мгновения, которое она ценила перед тем, как завершить вызов.

Открывает мессенджер и пишет сообщение маме, как бы отвечая на её предыдущее:

Делани

Я прогуляюсь немного и сразу к вам вернусь. Не теряйте меня, xx.

Отправив, Делани делает первый шаг. Затем следующий. Идёт, пока, прищурившись, не замечает лестницу старинного здания, на ступеньках которой сидят другие туристы, а возможно, и жители Нью-Йорка. Они освещены почти тусклым светом фонарей неподалёку, и Делани садится на одну из ступенек, поставив рядом рюкзак.

Она смотрит в телефон, чтобы посмотреть, сколько времени осталось до начала фестиваля. Потом одновременно и слышит, и чувствует вибрацию, зажужжавшую в её руках, и нажимает на иконку с сообщением от мамы, висящую на экране блокировки:

Мама

Ты точно не потеряешься, милая?

Делани

Нет, не потеряюсь. Ты же сама сказала, что вы с папой посветите фонариком, так что всё будет хорошо.

Время на левом верхнем углу экрана показывает 20:50. Ещё десять минут до начала фестиваля.

Делани чувствует, что сердце активно в груди и никак не может усидеть на одном месте. Поэтому лёгким движением кладёт руку к сердцу, чтобы успокоить его и себя, в том числе. Через мгновение она кладёт руки на согнутые колени. Нагнувшись вперёд, опирается подбородком на тыльную сторону одной из ладоней и наблюдает за людьми издалека, всё так же прищуриваясь и смотря в небо, где через несколько минут окрасится разноцветными искорками фейерверков.

Делани тяжело вздыхает.

«Не сидеть же мне и скучать эти десять минут?», — думает она, одновременно фыркая себе под нос.

Ещё через минуту она слышит чьи-то шаги. Внимательно прислушивается, а потом поворачивает голову. Фонари ещё светят, так же тускло, что создаётся ощущение — они вот-вот погаснут, но всё равно продолжают светить и очерчивать силуэты некоторых туристов, уже думающих уходить.

Но падающий свет одного из фонарей, словно прожектор, очерчивает фигуру парня, одетого в чёрный худи, а волосы, похоже, взъерошены, что Делани кажется, он их целую неделю не расчёсывал.

Он присаживается рядом с ней, при этом сохраняя расстояние в несколько метров, и опирается локтями на согнутые колени.

Делани не может оторвать взгляда от его «профильного» вида, а выражение лица кажется безжизненным. Что-то в её сознании подсказывает: он тоже не рад оказаться здесь из-за силы обстоятельств.

Делани не решается заговорить первой. Боится. Поэтому так же, как и он, безжизненно смотрит то вперёд, в одну точку, то на людей, гуляющих на территории Брайант-парка. Пальцы нервно перебирают складки на подоле платья цвета неба, а тело почему-то начинает ёрзать, дрожать, будто ей холодно, и уже хочется вернуться обратно в отель.

Или ещё лучше — вернуться домой, в Лондон, где Делани могла бы чувствовать себя тепло и комфортно.

На одном месте ей не сидится, но как-то пытается мысленно заставить себя остаться. Заставить сидеть на ступеньках, от которых уже хочется встать. Холодно, упрямо и нетерпеливо смотреть то вперёд, то на ночное небо, усыпанное маленькими звёздами. Изо всех сил сжимать губы, будто это может удержать её здесь.

Просто пытается сделать всё возможное, чтобы остаться в этом чёртовом месте.

Но вдруг девочка слышит рядом чуть обеспокоенный голос:

— Эй, у тебя всё хорошо?

Она резко поворачивает голову, так же как сердце делает кувырок и неудачно падает о рёбра, создавая один громкий звук. Внимательно всматривается в его лицо, явно выражающее беспокойство, стоит ей только с одной попытки догадаться, из-за чего. Это видно и в его серых глазах, отражающих слабые проблески фонарей.

Мгновение пролетает слишком быстро, когда Делани резко отстраняется, чуть покраснев, отворачивается и проглатывает ком в горле.

— Да, — наконец отвечает она, остро, словно режет ножом, — всё... в порядке.

— Да? Что-то я не вижу, — поддевает тот парень с ухмылкой, всё ещё сидя рядом с ней. А ухмыляется не для того, чтобы её задеть.

Девочка только пожимает плечами и не смотрит в его сторону. Хорошо прикусывает язык, чтобы, пусть и болел, но не позволил ей проболтаться, словно та боится раскрыть какой-то секрет.

Но проблема заключается в том, что этот секрет принадлежит ей самой.

— Ничего подобного, — оправдывается она, снова то смотря на парня, то отворачиваясь.

— Ну ладно, — пожимает плечами он, потихоньку вставая со ступенек.

Чувствует ли она облегчение, что этот странноватый парень сейчас уйдёт? Не особо. По факту, Делани должно быть на это всё равно.

Однако что-то в её сознании заставило передумать, а потом почти умоляющим голосом окликнуть:

— Подожди.

Парень останавливается, сверху вниз смотря на выражение лица незнакомки с почти умоляющими глазами, явно говорящими о том, чтобы он не отходил от неё ни на шаг. Будто был её единственным якорем среди океана, полного эмоций и неопределённости.

— Хочешь, чтобы я составил тебе компанию? — спрашивает парень после минуты тишины.

— Только если тыэтого хочешь.

Он усмехается себе под нос.

— И если я не нарушу твою тишину.

— Не нарушишь, — говорит Делани, так же твёрдо и холодно, как обычно, когда отвечала на мамины вопросы о том, как у неё дела. — Просто, прошу, присядь со мной, — просит она, постукивая ладонью о каменную ступеньку.

Парень без лишних слов садится рядом с ней, как девочка того просила.

Небо окрашивается искорками фейерверков. Даже некоторые из них имеют символы в честь праздника. Девочка смотрит на время в телефоне — ровно девять часов вечера. Фестиваль начался, но не так, как Делани того хотела — весело, красочно, с радостным настроением и незабываемыми воспоминаниями о поездке.

Она в очередной раз убеждается в том, что зря прилетела в Нью-Йорк. Прилетела просто для того, чтобы не конфликтовать с мамой. Чтобы быть здесь, как на каторге.

Она не понимает, за что ей такое наказание, особенно в летние каникулы.

Убрав телефон в рюкзачок, Делани устремляет взгляд в небо, ещё и инстинктивно придвинувшись к парню, так что их коленки начинают легко касаться друг друга.

Он чуть вздрагивает, но внутри чувствует, что ему приятно. Точно так же приятно становится и Делани, которая так увлечена просмотром фейерверков, словно проводит вечер в отеле с очередным фильмом в жанре фэнтези, что не замечает этого. Старательно не выдаёт своё внутреннее состояние, не выдаёт свой неловкий взгляд, когда косится на коленки, так легко соприкоснувшихся с его.

А потом смотрит и на самого парня.

— Похоже, ты почти помидором стал, — поддразнивает Делани.

Парень вдруг чувствует внутреннюю боль в груди из-за её, казалось, безобидной шутки, но не отводит взгляда от её лица, от её щёк, которые также покрылись румянцем.

— А твои румяные щёчки ни о чём не говорят? — в ответ поддразнивает он её с некоторой обидой в голосе.

Делани сглатывает, почувствовав, как в груди колет от чувства вины. Её как будто спустили с небес на землю.

— Не обращай внимания на мою иронию, — пытается оправдаться она. — Я просто шучу так.

Потом взгляд девочки вдруг тускнеет. Отворачивается, будто пытается скрыть поступившие на глаза слёзы. Но больше всего она боится смотреть в его серые глаза с бликами от фонаря, что светит неподалёку.

Парень слегка недоумевает, но в его взгляде сквозит сочувствие:

— Ты чего?

— Не знаю, — отвечает Делани, снова повернувшись к нему лицом. — Я не хотела тебя обидеть. Прости.

— Послушай, — он кладёт свою сильную ладонь на хрупкое плечо девочки. Причём так аккуратно, что та слегка вздрагивает от прикосновения. — Во-первых, тебе не стоит извиняться. Во-вторых, ты меня не обидела. Просто я сам не привык к таким шуткам. И в-третьих, — он делает глубокий вдох, — мне нравится твоя ирония.

Уголки губ Делани скромно поднимаются в улыбке, одновременно чувствуя, как щёки начинают пылать. Комплимент явно помог ей вернуть веру в себя и взять себя в руки, хоть и чувствует медленно бьющееся сердце в груди.

— Только из-за этого? — спрашивает она, потом для уточнения добавляет: — Ну, из-за иронии.

— Можно и так сказать, — отвечает он, убрав руку с её плеча и протянув ей. — Я — Иэн, кстати.

Делани нерешительно, но всё же вкладывает свою руку в его и пожимает.

— Делани, — отвечает она с какой-то загадочностью в голосе. — Делани Клэр Стар.

— Красивое имя. — В бархатном голосе Иэна сквозит восхищение из-за, возможно, редкости имени, которого в первый раз слышит.

Делани, услышав комплимент в свой адрес, улыбается в ответ. Причём так, что Иэн решает последовать её примеру и улыбнуться во все тридцать два зуба. Та фыркает и взрывается от смеха, как искорка фейерверка, которая только что зажглась в ночном небе.

Тот подхватывает её смех, а их руки отцепляются.

— Ты в курсе, что ты — сумасшедший? — говорит она сквозь смех.

— Не отрицаю, — отвечает Иэн. — Будь моя воля, я бы прямо сейчас забрал тебя отсюда, с этого фестиваля, и показал тебе Нью-Йорк.

Делани на миг становится любопытно. Аж глаза её загораются от того, какие ещё сюрпризы хранит этот мегаполис.

Однако она решает отмахнуться, приняв его предложение сбежать вместе за шутку:

— Прости, но не в этот раз.

Он задумывается, ненадолго замолчав.

— Слушай, ты же представилась полным именем, да?

— Ну да, а что? — изумляется девочка.

— Теперь моя очередь. — Он набирает в лёгкие воздух, как будто не полное имя произносить собирается, а полностью «Ромео и Джульетту» пересказать. — Иэн Мэттью Кокс.

Делани делает вид, что задумывается. «А представление получилось ничуть не хуже», — проскальзывает мысль в её сознании. Улыбнувшись, она протягивает руку во второй раз и сжимает.

— Очень приятно, — говорит она, снова чувствуя силу и тепло его ладони.

10. Четвёртое июля

Остановившись у ларьков с угощениями и безделушками, освещённых мерцающими голубыми огоньками, они не могут оторвать взгляда от неба — там всё ещё взрываются искорки, словно кто-то щедро раскидывает по нему россыпь света.

Прошло уже около получаса, но, кажется, фестиваль будет длиться ещё долго. Делани пыталась вспомнить, говорил ли отец, сколько всё это продлится, — возможно, просто пропустила мимо ушей.

И всё же... ей хотелось ещё. Ещё немного этих фейерверков.

Ещё чуть-чуть этого звёздного чуда, которое, как она поняла, случается здесь только раз в год — в День независимости.

А ещё— пройтись по парку рядом с незнакомцем по имени Иэн Мэттью Кокс. Тот, чей рост был в пять футов и три дюйма[1]и в чьих серых глазах почти не осталось бликов от фонарей.

Хотя раньше — совсем недавно — они казались звёздами, взятыми с неба, только глазами.

Они отрывают взгляд от неба и смотрят друг на друга.

Делани неловко улыбается:

— Значит, говоришь, готов забрать меня отсюда?

Иэн удивлённо приподнимает бровь:

— А ты ведь говорила, что не сегодня.

Делани хихикает, прикрывая губы пальцами — едва слышно, будто по секрету:

— Это правда. Не сегодня. Просто... у меня на эту ночь другие планы. Например, попытаться выспаться — хоть шанс проснуться бодрой ничтожно мал.

Иэн кивает, мысленно прогоняя её слова через себя. Она права — даже в праздники нужен перерыв. И чувствам тоже.

И всё же — почему она здесь?

Но парень не спрашивает. Не упрекает. Он не тот, кто требует объяснений. В его взгляде нет укола собственничества, только тихое, почти незаметное сочувствие и понимание.

Если бы он оказался на её месте... наверняка повёл бы себя точно так же.

Молчание заполняет пространство между ними. Иэн делает осторожный шаг в сторону, незаметно для окружающих бросив на неё взгляд.

Но Делани, будто заранее просчитав, замечает.

— Ты куда? — спрашивает она.

Иэн вздыхает — пойман с поличным, будто украл безделушку на одном из ларьков в Брайант-парке.

И всё же в его глазах — тепло. Мягкая, тёплая улыбка остаётся на лице.

— Я быстро... — его голос почти теряется в гулящей толпе. Но он перекрикивает, чтобы та услышала: — Возьму что-нибудь перекусить!

Иэн исчезает в потоке людей, а Делани, оставшись одна, чувствует лёгкую растерянность. В её голове всплывает одна мелочь: телефон в рюкзаке. Хорошо, что он остался внутри. Не где-нибудь на лестнице — иначе кто-нибудь мог бы наступить. И тогда — паника.

А потом — голос отца, оглушительный, выкрикивающий её имя.

Она почти улыбается при этой мысли.

Оглядываясь по сторонам, девочка осторожно выходит с прогулочной дорожки на мягкую траву. Не хочется мешать потоку. Не хочется сбивать с пути людей и саму себя.

Впереди — лавка, украшенная голубыми огоньками, сменяющимися на зелёные, почти изумрудные.

Но это вовсе не лавка. Это тир.

Делани узнаёт его по мишеням, по рядам аккуратно выстроенного оружия, по плюшевым медведям, что висят по углам — разных цветов и размеров.

Всё выглядит нелепо и трогательно одновременно.

Соблазн велик. Но Делани больше не маленькая девочка. У неё были игрушки, но никогда — друзья в их образе.

Она всегда знала, что в этом есть разница. И может быть, поэтому предпочла быть реалистом, даже когда её тянет к облакам. Пусть Джозефин потом и вытаскивает её за ноги обратно на землю.

Заглянув внутрь, Делани улыбается. Медвежата умиляют, но она быстро берёт себя в руки — хлопает ладонями по щекам, как бы напоминая себе, что нельзя теряться. Абсолютно плевать, что подумают окружающие.

Пока Делани разглядывала тир с таким же вниманием, с каким осматривала Центральный парк в первый день поездки, за спиной раздался знакомый бархатный голос:

— Ну что, не соскучилась здесь?

Она резко оборачивается, словно ей приснился кошмар, и видит силуэт Иэна, освещённый мягким переливом голубого и зелёного света.

— Ни капельки, — фыркает она почти себе под нос, — пока ты пропадал непонятно где.

Он лишь усмехается, но Делани видно — её это раздражает, как будто ставит под сомнение её чувство собственного достоинства.

В знак извинения он протягивает ей пластиковый прозрачный футляр.

— Что это? — с любопытством и лёгким недоверием Делани поднимает бровь, переводя взгляд с футляра на него и обратно.

— Суфле со сливками, — отвечает Иэн. — Не знаю, какое ты любишь, но думаю, шоколадное точно поднимет тебе настроение.

Делани осторожно и с некоторым недоверием изучает футляр, словно только что нашла драгоценность. Пальцы едва касаются пластика, и видно, что ей немного страшно.

Иэн усмехается снова — уже по-доброму, заметив её дрожащие пальцы.

— Да перестань, не отравишься, — говорит он, мягко вручая футляр ей в руки.

— Ты уверен, что это суфле? — с сомнением повторяет она.

Он фыркает с лёгким раз