Туда, где светлячки

Глава 1 Последнее и лето

– Как же классно жить! – Вы когда-нибудь думали так? Вот я постоянно думаю, стоит мне только приехать сюда. Особенно когда вижу рассвет. Яркое пятно над горизонтом освещает скучную серость предрассветной тишины, и скоро всё зашевелится, забегает, засуетится! Обожаю, когда свежесть с лёгким ночным холодком отступает под натиском летнего солнца.

Я люблю свою тётю, её дочку и мои летние каникулы. Я всегда приезжаю рано утром и стою на просёлочной дороге перед их домом, любуясь, как ленивое алое пятно окрашивает белый сайдинг золотым, мягким светом. Это мой ритуал открытия лета. Меня неизменно привозит сюда моя мама , и я люблю её намного больше, когда она уезжает, оставляя меня в этом маленьком городишке.

Меня зовут Джоан, и мне 17 лет. Я приехала из душного Нью-Йорка к своей любимой тёте Нэтали на свои последние каникулы. Сбежала от своих чопорных и вечно занятых родителей к моей толстушке-хохотушке.

В доме послышались визги и писки. Дверь громко распахнулась, стукнувшись о слегка обшарпанную стену. Из неё юрко выскочила шестилетняя малышка Крис, а за ней вывалилась вся в бигудях и в смешном голубом халате с рюшами моя прекрасная тётя. Следом, ковыляя и хрипя, вышел старик – Банан, старый-престарый бигль с уставшими, но такими добрыми глазами.

Я только и успела подставить руки, как маленькая обезьянка запрыгнула на меня. И тут же была зажата между мной и тётей.

– Джоан, боже, какая ты худая! – запричитала тётя, отпрянув от меня и критично оглядев. – Одни кожа да кости. Твоя мать тебя вообще не кормит? Я ей задам!

Малышка на руках комично отвалилась от моего тела и упала на траву, имитируя, что её раздавили.

– Ты меня расплющила, – прокряхтел «бедный» ребёнок. Бигль Банан глухо гавкнул.

– О горе! Моя несчастная Кристи, – артистично взревела тётя. – А я только приготовила ей шоколадный торт. Но придётся всё выбросить…

– Я скорее поверю, что она птеродактиль, – хитро открыв один глаз, выдала Кристин, – чем в то, что ты выбросишь еду.

Понятно, девочка выучила новое смешное слово и теперь будет совать его в любую щель разговора.

Кристина оценила свою же шутку и теперь каталась по траве уже от смеха, да так заразительно, что вскоре гоготали все. Даже старый Банан прерывисто тявкал и кашлял, что такая смесь звуков казалась смехом.

– А я вот очень даже верю. Только неведомое чудовище может столько есть сладкого и не толстеть, – объявила тётя, завистливо потирая свой немаленький живот.

Я была счастлива. Мои любимые люди были рядом, а лето только начиналось. Сейчас мы пойдём завтракать шоколадным тортом с какао. И я смогу всё-всё рассказать своей тёте. И о том, что так и не смогла определиться, что делать дальше после школы, и о всём давлении, которое я испытываю дома. А она обнимет и скажет, что всегда со мной и что бы я не спешила.

Глава 2 Почему?

Я никогда не могла понять, почему тётя Нэт не могла иметь детей. Она была лучше всех матерей, жён и хозяек, которых мне довелось знать. Была предана мужу и даже проявляла понимание, когда он бил и изменял ей. Нэтали не винила его. Они жили в хорошей квартире с его мамой, несмотря на тяжёлое положение, Нэт ухаживала за старушкой и подрабатывала в магазине. Когда старая мисс Джоунс ушла на тот свет, муж, демонстративно привёл любовницу, а Нэт выставил на улицу. И даже тогда она молча собрала свою скромную сумку и переехала на старую фамильную ферму в маленький городок, навела порядок и высадила чудесные цветы.

После её развода родители быстро решили «сдать меня на лето». Мне тогда было всего семь лет. Однажды утром я проснулась, спустилась вниз по холодным ступенькам и услышала тихий плач на кухне. Моя толстушка-хохотушка плакала. Впервые. Я подошла к ней и обняла за шею.

– Ты плачешь потому, что в тебе слишком много любви? – спросила я.

– Почему ты так решила, Джоан?

– Тебе просто грустно, потому что некому подарить свою любовь. А если не появится такого человека, ты взорвёшься от любви.

Нэтали засмеялась и крепко прижала меня, так что я не могла дышать.

Тётя потратила три года, чтобы привести дом в порядок и уладить свои мысли. В 43 года она удочерила Кристин. Это была любовь с первого взгляда – как у неё, так и у меня. Мы ездили на удочерение вместе, и в ту же секунду, как зашли в комнату, поняли, что это наше маленькое чудо. Зайка Кристин, рыжая как рассвет, – наше семейное чудо.

К концу лета приехала моя мама. Она громко обсуждала что-то с Нэт на кухне, а я сидела на ступеньках с маленьким свёртком на руках. Долетали лишь обрывки маминых криков: «Приди в себя, Нэт», «Что ты собираешься делать?», «Нэтали, чем ты думала?».

Моя мама выбежала из кухни, как фурия. Я лишь успела отдать малышку Крис тёте, как мать схватила меня за руку, не дав даже попрощаться, и потащила к машине.

Мы ехали в новеньком «Роуз Розе» по просёлочной дороге. Я боялась что-то спрашивать и лишь тихонько всхлипывала. Мама нервно курила сигареты одну за другой.

Я никогда не понимала, как две сестры могут быть такими разными. Моя мама – высокая, худая красавица с огромными голубыми, холодными глазами и тонкими аристократическими чертами лица. Невыносимо высокомерная, учтивая, завистливая, холодная даже к близким. Она была полной противоположностью моей любимой тёте.

Тётя Нэтали – толстушка-хохотушка, любит всех людей на земле, самая понимающая и добрая душа. Она не может ни на кого злиться, похожа на курочку-наседку, готовую обнять весь мир. В ней нет ни капли зависти или гнева. Она даже ругается с такой любовью, что это больше умиляет.

Моя мама не плохая. Она готова отдать всё ради близких. И тот факт, что чек на круглую сумму был отправлен Нэт на следующий день, это доказывает. Но нет в ней той душевности. Рядом с ней я всегда чувствую себя на экзамене или на минном поле.

– Мам, почему ты не дала мне попрощаться с Нэт и Крис? – спросила я. БУУУУХ! Мина взорвалась. Машина дернулась и понеслась быстрее.

– Ты в своём уме? Тебя сейчас это волнует? Когда ты открываешь рот, ты думаешь о последствиях? Это ты её уговорила? Безответственная Джоан, ты знаешь, что нужно, чтобы иметь детей…

Я уже не слушала и лишь смотрела на дорогу. Машина неприятно хрустела по камням грунтовой дороги. Деревья сменяли друг друга, внешне почти не отличаясь.

– …Еда, доктор, школа… – не унималась мать. Она притормозила, чтобы зажечь очередную сигарету рядом с незнакомой компанией и уронила зажигалку. Чертяся, мама нервно ёрзала рукой по коврику под ногами.

Ребята моего возраста увлечённо болтали. Две девчонки звонко засмеялись. Одна блондинка постарше заплетала вторую косичку и лукаво посматривала на парня, напротив. Мальчишка же, не обращая внимания, увлечённо вырезал что-то на дереве. Рядом громко смеялась и комментировала темнокожая девочка. Большой, скромный темнокожий парень мял шляпу и поддакивал своей подруге.

– Аминь, сестра – глухо повторял он время от времени.

Рядом, облокотившись на дерево, стоял высокий, худощавый парень с самоуверенной ухмылкой, смотревший на всё происходящее.

Мама торжествующе подняла руку с зажигалкой. Мотор взревел, и вся компания обернулась. Высокий мальчик с волосами цвета каштана заглянул на заднее сиденье, и наши взгляды встретились. В ушах раздался звон, цвета стали ярче, а щеки запылали огнём. Мамины причитания, звук мотора, крики восторга ребят… Всё слышалось, как сквозь воду.

Мне казалось, машина движется так медленно, дыхание перехватило. Мы оставили ребят позади. Я обернулась назад. Парнишка оторвался от дерева, но так и не смог оторвать широко распахнутых глаз и сделал несколько шагов в сторону удаляющейся машины.

***

Я навещала свою тётушку Нэт и Кристин каждое лето. Мы дружили с теми ребятами у обочины уже целое десятилетие, жили не подоплёку и общались каждый день. Они приняли меня в свою компанию и даже вырезали моё имя рядом со своими на том самом дереве. Теперь на Дереве красовалось: Джоан, Джон, Минди, Марк, Мо, Бо. – Меня поставили наверх нарочно, потому что, во-первых, вырезанное сердце позволяло вписать новое имя только сверху, а во-вторых именно так всё звучало как детская считалочка.

Я перестала думать о том, что произошло тогда. С Джоном мы никогда это не обсуждали, я убедила себя, что это его так машина впечатлила. Джон, кстати – тот самый шатен, который заставил меня так волноваться. Марк, его лучший друг и ближайший сосед, именно он вырезал имена на дереве. А в тринадцать лет Марк попался в любовные сети Минди, той самой блондинки, но об этом позже. Темнокожая парочка – Мо и Бо – оказались братом и сестрой.

Это был маленький городок, совсем крошечный, а как говорила моя мама, «деревня». Наш дом был построен ещё два поколения назад, но, как говорила бабушка, именно её дом считался самым замечательным. Сейчас же это была большая трёхэтажная развалюха явно не занимала пьедестал лучших домов.

Третий этаж мы вообще закрыли. Кристин утверждала, что там ходят призраки, но мы с ней решили, что ни одному призраку не добраться до нас, пока слышен храп тёти, а он был слышен отлично.

Кристин была отличным ребёнком. Моя мама сменила свой гнев на милость и любила её побаловать. Вернее, завалить её одеждой и игрушками. Там были как мои бывшие вещи, так и новые. Пришлось выделить целую комнату под подарки. К счастью, в доме комнат хватало. Пока меня не было, за Кристин присматривали мои друзья.

Но в прошлом году случилась неприятность.

Ближайший к нам дом выкупила мерзкая семейка. Мои, так сказать, земляки из Нью-Йорка. Если я никогда не хвасталась, что из большого города, то эта пара выворачивалась наизнанку, чтобы показать это.

Моя мама со своим зловредным характером, конечно же, не упустила шанса их унизить. Мы заехали в маленький магазин по пути к тёте, чтобы купить булочек с корицей у старика Томаса и подоспели как раз в самый разгар пафосного диалога супружеской пары.

– Посмотри, Генри, я не знаю, как мы здесь выживем, – обратилась к супругу выскочка, скривив страдальческую мину. Жена из Нью-Йорка выглядела так же нелепо, как их автомобиль на фоне нашего. Казалось, она нацепила все украшения из дома и одела вечернее платье черного цвета в полуденную жару.

– Эти булки, – с отвращением тыкнула пальцем «эстетка», – совсем чёрствые.

– Слушай, парень, – обратился Генри к дядюшке Тому, – мы из Нью-Йорка, не обращай внимания на мою жену, она привыкла к другому сервису.

Пухлый мужик был действительно в дорогом пиджаке. Правда, на несколько размеров меньше, из-за чего, вероятно, он и дышал с хрипами, покрывшись бардовыми пятнами. Он постоянно ёрзал, видимо, из-за того, что туфли были тоже малы, зато из крокодильей кожи.

– Понимаешь, о чём я? – произнёс он деловито, вытирая мокрый лоб платком.

Дядюшка Том совсем не понимал, о чем он. Он тоже вытирал грязным платком мокрый лоб и беззвучно таращился на пару.

– Это грязное подобие сервиса! – театрально закатив глаза, вскрикнула «избалованная» жена. – О, я этого не вынесу!

– Здравствуй, Томас! – громко поздоровалась с продавцом мама. Я уже узнала эти металлические нотки в голосе и профессиональную растяжку каждого слога. Я невольно вжала голову в плечи. – Будь добр, дюжину булочек с корицей.

Мама медленно прошла вперёд, слегка подвинув главу семьи приезжих рукой. Неспешно достала шелковый платок из сумочки, вальяжно протёрла шею и бросила платок в урну.

Дядюшка Томас покорно засуетился за прилавком. Мама обернулась на горе-семейку и окинула их долгим оценивающим взглядом.

Лицо мужа побагровело и стало ещё более неприятным. Жена, казалось, перестала дышать и уставилась на маму, с иголочки одетую даже для Нью-Йорка.

Продавец протянул пакет, мама отдала купюры.

– Доброго дня, Томас, сдачи не надо, – протянула мама.

Я прижала пакет с булочками к себе и двинулась к выходу, стараясь не смотреть на всю эту сцену и создавая как можно меньше шума. Было слышно только неспешный стук маминых каблуков.

– Пойдём быстрее, Джоан, – велела мама, но сама отнюдь не спешила. Стук каблуков замедлился, а, судя по громкости голоса, она обернулась через плечо и набрала в грудь воздуха перед «атакой».

– Здесь воняет подобием Нью-Йорка, – презрительно фыркнула мать и продолжила свой путь.

Я не видела «соседей», но слышала, как оба задохнулись, не в силах подобрать ответ.

Вот она, королева пафоса и унижений. Применяет своё «оружие», смазанное ядом, редко, но действительно больно, а не кидает смешные, надоедливые дротики по каждому случаю. Она не ранит, она уничтожает, заносит инфекцию, заставляющую гнить самооценку ещё долго. Я знаю, что это такое на собственной шкуре.

Мы удалились под противное сопение и ошалевшие взгляды. Мама победно села в машину и завела свой новый Мустанг.

***

После происшествия мы доехали до дома тётушки. Мама сидела за столом, элегантно запрокинув ногу на ногу, и, затягиваясь сигаретой, передразнивала горе-соседей.

– Ой, Генри! – гнусавила мама. – Эти булки совсем не как в Нью-Йорке…

Тётушка смеялась так, что время от времени переходила на забавное хрюканье.

Крис дома не было, она была на уроках скрипки – мама настояла и оплатила лучшего учителя в этом районе, потому что «если бы Джоан занималась музыкой, не была бы такой бестолковой».

Мы с Бананом, сидя на его лежанке, наблюдали за театральным представлением и считали минуты, когда же мама уедет, и можно будет выйти на прогулку. Моя компания, наверное, давно ждёт меня у того самого дерева на дороге.

– Может, останешься на денёк? – всё ещё с трудом сдерживая смех, спросила тётя.

Мы с Бананом забеспокоились. Мама бы точно не одобрила моих друзей, да и лишних проблем в долгожданное лето не хотелось.

– Хотя перспектива ещё "покошмарить" твоих соседей очень привлекает, – мы напряжённо задержали дыхание, – но всё-таки мне пора. Много дел, знаешь ли…

Мама встала, и Банан облегчённо выдохнул.

– Джоан, от тебя будет вонять псиной, – брезгливо предупредила мама. А я надеялась, что это были её последние слова, которые я услышу за это лето.

Как только машина скрылась за поворотом, я схватила рюкзак, поцеловала тётю и побежала по дороге мимо дома наших «любимых» соседей. На пороге играл мальчик. По-видимому, их сын. Хоть и было далеко, я успела рассмотреть его небольшой, но всё же лишний вес и тяжелые очки. Он выглядел потерянным и несчастным.

Из глубины дома слышались крики его родителей. Мальчик поднял голову и растеряно посмотрел на меня. Я улыбнулась и дружелюбно помахала рукой, не сбавляя темпа, и пронеслась дальше.

Мои попытки бесшумно подкрасться к друзьям были тщетны. Раздались счастливые девчачьи писки, и через секунду меня подхватили на руки. Это был тот самый лопоухий Джон; он кружил меня, пока мы не свалились на дорогу.

Рюкзак с грохотом ударился об пыльную дорогу, внутри что-то лопнуло и начало шипеть. Мо попыталась открыть его, и через секунду в неё ударила мощная струя из рюкзака.

Мо подкинула взбесившуюся банку, и она оказалась уже в руках у Минди. Это было сворованное из холодильника пиво. Как в наказание за проступки, пиво усердно поливало фонтаном подругу прямо в лицо. Девчонка открыла рот и, захлебываясь, откинула банку под ноги Марку, окатив его штаны алкоголем.

Один Бо стоял и мял шляпу. Все смеялись.

– С приездом, Джоан! Отличное начало лета! – поздоровалась Мо.

Мы с Джоном лежали в пыли, смеясь и кашляя.

– Это что было, пиво? – удивилась Минди. – Я же буду вонять!

Все засмеялись.

– Нам не отмыться! – в тщетных попытках оттереть с брюк пятна объяснил Марк. – Лучше пойдём на речку.

– Лучше уж прийти мокрой, чем вонять пивом. Родители меня убьют, – забеспокоилась Минди.

– «Мама меня убьёт!» – передразнила Мо. – Ох уж эти белые, да, Бо? Наши предки только спросят: «Чем это так вкусно пахнет?»

Бо гулко засмеялся, помог нам подняться, и мы двинулись к речке.

По пути я рассказала историю о магазине, чем вызвала не меньшую истерию, чем с банкой. Оказалось, соседи переехали меньше недели назад, но уже успели разозлить полгорода.

Мы начали обмениваться новостями за год. Нам было 15, Минди и Марку 16, и главной темой было будущее. Мо и Бо хотели остаться здесь. Хотя Бо, несмотря на всю кротость, был боксером и выходил на профессиональный уровень.

Минди мечтала о Нью-Йорке, а Марк о свадьбе с Минди. Родители же Марка мечтали его отправить учиться в престижный вуз, а родители Минди хотели выдать её замуж за Марка. Родители Марка же этих желаний не разделяли.

– Боже, я не дождусь окончания школы, – с восхищением мечтала Минди. – Мы можем оказаться даже соседями, да, Джоан?

– Да, было бы неплохо, – соглашалась я, прекрасно зная, что Минди не сможет позволить себе жильё на Манхэттене, а мама не позволит ей остановиться у нас. И чем больше Минди говорила о Нью-Йорке, тем грустнее становился Марк.

– Вам ещё целый год! – попытался успокоить парочку Джон. – Зачем так суетиться?!

– Значит, это лето последнее, когда мы все вместе? – огорчилась я.

Все на минуту замолчали. Мы подошли к речке и открыли по пиву, поскольку одна банка с боем дезертировала. Минди и Марк пили на двоих.

– Я вот что вам скажу, – снял зелёную шляпу Бо. – Пускай это последнее лето, когда мы вместе. Но тем лучше, мы обязаны его провести.

Тост был короткий, но был от Бо и тем ценнее казался. Мы ударились банками, и Бо замолчал, израсходовав свой дневной запас слов.

Через минуту мы уже плавали в озере прямо в одежде, громко смеялись и пили пиво. Прохладная вода бодрила, а полуденное солнце обжигало и заставляло нырять, а нырять я никогда не умела, просто опускала лицо в воду. Минди протестовала, что не хочет мочить прическу, но Мо всё-таки утянула её под воду. Марк и Джон без остановки прыгали с нависших деревьев, красуясь перед нами и друг другом. Бо просто наматывал круги, как пароход. Окончательно вымотавшись, мы легли на воду, голова к голове, и взялись за руки. Небо было таким чистым и светлым. Я держала руку Джона с одной стороны и руку Мо с другой, но чувствовала каждого из своих друзей. Слезы счастья и наслаждения выступили на глазах. Я старалась запомнить каждый вдох, каждое мгновение, прикосновение рук и воды к телу, запах, тепло… Запомнить всё, чтобы в мыслях возвращаться сюда.

К вечеру мы уже высохли, помятые и уставшие, плелись обратно. Джон предложил проводить меня.

– А что ты собрался делать? – спросила я.

– Ещё не знаю, нам можно еще подумать два года.

Я успокоилась. Ведь ещё есть время. Кто бы знал, что я так и не смогу придумать, чем хочу заниматься, а родители будут каждый день говорить и намекать, как сильно разочарованы во мне.

Но рядом с Джоном я всегда чувствовала себя спокойнее. Вот и сейчас безмятежность накрыла меня летним, травянистым одеялом.

Мы шли мимо дома «земляков». Скрежетали сверчки, пели вечерние песни птицы, всё вокруг окрасилось алым из-за надвигающегося заката. Я вдыхала запах томного вечера первого дня лета.

– Эй, что уставился? – крикнул Джон, выдернув меня из грёз.

У низенького зелёного забора стоял сосед – сын той зловредной пары. Его лицо перекосило от волнения и удивления. Похоже, он ожидал увидеть меня одну, и, судя по примятой траве, ждал давно.

– Не надо, Джон, – взмолилась я. Мне стало жалко парня. Тот поспешил ретироваться. – Может, он хороший.

– Да ты только взгляни на него! – «Нью-йоркский сынок» выглядел жалко. Весь скукоженный, он быстрым шагом направлялся в дом, руки в кулаках нелепо подрагивали.

Как выяснилось позже, нового соседа звали Джим – сын Генри и Вивиан Миллер. Ему предстояло учиться с моими друзьями. И, возможно, я бы смогла убедить всех, ну, если не дружить, то хотя бы не трогать его, но репутация его родителей слишком снижала шансы.

***

С Джимом мы разговаривали, перевалившись через забор, пока я ждала своих друзей утром и вечером до захода солнца. Он оказался интересным парнем и напомнил мне саму себя в Нью-Йорке – неуверенный и словесно забитый своими родителями. Аутсайдер в школе, без друзей и с целой кучей комплексов. Так же, как и я, он чувствовал себя «без талантов» и «сплошным разочарованием». Мы обсуждали наших родителей часами. Только с ним я могла быть откровенна на эту тему.

Конечно, мои друзья его не приняли. Иногда мне казалось, что если бы я жила здесь и не была бы их «летним» другом, то, скорее всего, они и со мной не общались бы. Красотка Минди была болельщицей. Марк и Джон играли в американский футбол в школьной команде. Мо – главная заводила. Бо – профессиональный боксер и просто выглядел угрожающе. Я не вписалась бы в их компанию. Поэтому я жалела соседа и пыталась давать ему поддержку и тепло, как могла.

Друзья же психовали из-за этого, и тема совместного с Джимом времяпрепровождения была под запретом. А однажды всё вышло из-под контроля.

Середина лета начался с запаха тётушкиных блинчиков. Мы прямо в пижамах завтракали и пили кофе.

В Нью-Йорке выходить из комнаты в домашнем халате или тем более в ночнушке было под запретом. Пить кофе вне закона, громко смеяться, сутулиться, хмуриться и перечить – неслыханная наглость.

– В обители тётушки Нэт запретов нет, – пританцовывая, напевала хозяйка дома и наливала мне кофе.

– Всем доброе утро! – вышла заспанная Кристин.

– Доброе утро! – хором отозвались мы.

Шестилетняя Кристин недовольно взобралась на стул.

– Мам, я не хочу идти на скрипку, – прогундела она.

– Ну и не ходи, – разрешила Нэталин.

– Но ведь у меня талант! – запротестовала сама себе Кристин. Нэталин каждый день говорила это и так гордилась своей дочкой, что все окружающие были в этом уверены, включая девочку.

– Талант, – согласилась тётушка, не отрываясь от сковородки.

– И если я его не буду развивать, то согрешу, – эти слова прилипли к ней в церкви.

Все молчали, ответил только Банан, старый пёс, хрипло и коротко выпрашивая свежие блинчики.

– И ещё разочарую тебя и всех остальных. Ты не будешь мной гордиться, – а вот это уже мамины слова. Мне даже показалось, что запахло её духами.

Тётушка Нэталин в миг стала серьёзной, оторвалась от сковородки и села напротив дочки.

– Кристин, – начала она, проникновенно посмотрев малышке в глаза, – ты никогда меня не разочаруешь, и ты никому ничего не должна. Я хочу, чтобы ты наслаждалась каждым днём своей жизни. И если скрипка тебе не по душе, можешь ей не заниматься.

В груди защемило. Кристин – счастливица. Её взяла к себе такая замечательная мама. Я знала, что никогда не услышу таких слов от своих родителей. Как же так получилось, что сестры такие разные? Моя мама никогда не говорила, что гордится. Ей нужны были только первые места и результаты.

Когда-то я занималась рисованием и заняла второе место на конкурсе. Мама поджала губы, когда объявили результаты, и мы молча ехали до дома всю дорогу. После этого я рисовала только потому, что нужно, а не потому что хочу. И никогда больше не брала в руки кисть ради удовольствия. Каждый мазок напоминал мне мамины поджатые губы. То же самое произошло со спортом, пением, математикой… В итоге родители поставили на мне штамп – «талантов нет». Я искренне брала в руки карандаш только здесь, под крылом тёти и при поддержке друзей, они восхищались моими рисунками и просили нарисовать что-то забавное.

– Ну, честно говоря, – задумчиво откусывая блин прямо руками, призналась Кристин, – скрипка мне нравится. И я хочу стать знаменитой скрипачкой.

Банан вдохновенно чавкал под столом. Кристин не нашла ответа и резюмировала сама.

– Тогда нужно практиковаться, – девочка с выдохом встала из-за стола.

– Не переживай. Я дождусь тебя, и мы пойдём гулять с «бандой» – я так называла своих друзей. Они были без ума от маленькой взбалмошной Кристин. Она, как маленькая обезьянка, обычно сидела на шее у Бо, пока мы слонялись по округе. Кристин сразу повеселела, видимо, это то, что её тревожило на самом деле.

Закончив с завтраком, мы расправились с грязной посудой и пошли в сад. Тётушка была фонтаном любви. С каждым цветочком она разговаривала и делала каждому комплименты, из-за чего они расцветали в полной красе и, казалось, источали аромат намного больше, чем могли физически.

Человек, фонтан, может излучать как любовь, так и ненависть. И это было открытием, которое привело меня в ужас и заставило задуматься, есть ли во мне такой демон.

Мы ковырялись в саду в последний месяц лета: я выдергивала сорняки, а тётя подрезала розы, когда прибежала Кристин в слезах. Это была истерика; она еле дышала сквозь слёзы, понадобилось какое-то время, чтобы понять и распознать те страшные слова.

– Ты… ты меня удочерила, – кричала Крис, дрожа всем телом.

Тётушка сразу посерела.

– Ты не моя мама! – билась в истерике малышка у меня на руках.

Следом вбежал Джон. Ребята, должно быть, как раз шли за мной.

– К ней подошли, она побежала… – запыхавшись, начал друг.

Я заметила ссадины на коленках у девочки. Кровь текла по ногам; видимо, она упала, пока неслась домой, но сейчас её это не беспокоило. Ведь у ребёнка рухнул мир – она приёмная.

– Кто? – Нэталин почернела как грозовая туча; воздух наполнился электричеством. В звучании голоса я услышала маму. Нет, не такие уж они и разные, эти две сестры.

– Миллеры, – как солдат рапортовал Джон.

Не убирая ножниц, Нэталин, словно сильнейшая в мире буря, двинулась к соседям. Больше у неё не было ничего общего с моей толстушкой-хохотушкой. Это была сама жестокость, гнев и разрушение в пухлом теле. Я знала, как это происходит с мамой, я видела такое тысячу раз.

Это не типичные люди в гневе, нет. Она не будет трястись, кричать, сыпать оскорблениями и слабыми аргументами, как обычные люди, когда их накрывает злость. Её слова запомнят и запомнят на всю жизнь. Они вонзятся в сознание и поразят каждую клетку, отравят сознание. И не важно, близкий это человек или молодая официантка в кафе. Все будут чувствовать себя ничтожными, и вроде бы после такого разговора найдётся тысяча причин, чтобы не принимать это близко к сердцу. Но молодую официантку уволят, потому что руки предательски трясутся, стоит взяться за поднос, а голос дрожит, принимая заказ. А девочка больше никогда не получит удовольствия от рисования и не возьмётся за кисти.

Джон многозначительно посмотрел на меня и махнул головой в сторону дома. Мол, «унеси ребёнка». Я с Крис на руках двинулась на кухню. Джон следом за «бурей». Я слышала голоса своих друзей.

– Здравствуйте, миссис… – осеклась на полуслове Мо, уступаю дорогу тёти «тучи».

Я посадила плачущую Кристин на столешницу. «Пожалуйста, не задавай никаких вопросов, только молчи».

– Почему она мне врала? – прозвучал детский слабый голосок. Я вздрогнула, как будто бы меня ударили по лицу.

– Почему ты мне врала? – вопрос добил меня; из рук выпал пузырёк с зеленкой и разбился об деревянный пол. Я кинулась вытирать. Зеленая жидкость впитывалась в дерево и в мою кожу.

– Подожди немного, нужно убрать и обработать ранку, – на одном дыхании проговорила я. Мне хотелось, чтобы дома начался пожар. Всё лишь бы не отвечать. В дом вошла Минди.

– Это всё слишком для меня… – начала подруга, – ой, что здесь происходит? Нужно обработать рану!

Я была готова расцеловать подругу, она спасла меня от риска сказать что-то не то, от неудобных вопросов. Минди занялась Кристин. Она ловко управилась с её коленками, параллельно отвлекая ребёнка.

– Кристин, мы собирались покататься на машине Марка сегодня. Как думаешь, мы все вместе залезем в кабриолет? – весело начала Минди.

– Нет, – коротко, насупившись, ответила девочка.

– Как думаешь, кто будет водителем? – Минди закончила с пластырем.

– Очевидно, Марк, – без особого удовольствия ответила Кристин.

– Да, но мы голосовали, и выиграл не Марк, – Минди поставила чайник на плиту.

– А кто? – уже с большим интересом спросила девочка.

– Он в этой комнате, – хитро обозначила границы подруга.

Минди, и в правду, могла бы быть замечательной женой и мамой. Я так и видела её глубоко беременной за плитой в доме Марка.

– Это Банан!!! Банан! – уже весело кричала Крис.

Минди справилась. А я тёрла щёткой позеленевшее дерево. Это уже не имело никакого смысла, но успокаивало. Туда-сюда, туда-сюда. Ширк-ширк. Да и под столом я имела меньше шансов быть замеченной. Я всегда так пряталась, когда родители ругались; это был бой двух титанов, которые могли легко задушить меня в пылу сражений.

Вошла выдохшаяся тётушка Нэталин. Она была выжата, как тряпка, как туча, вылившая весь дождь на город и нуждающаяся в покое. Она распласталась на стуле. Из-за двери показались головы моих друзей. Минди поставила две чашки чая на стол и схватила меня за руку, вытащив из-под стола. Мы вышли, оставив маму и дочку для тяжёлого разговора.

***

– Это мать семейства сказала, просто подошла и сказала мимо пробегающей Крис. Идиотка, – проинформировала меня Мо.

– А это правда? – нерешительно спросила чернокожая подруга.

Мы все, как ошарашенные птички, уселись на ограде и смотрели в сторону дома Миллеров.

– Да, – выдохнула я. Скрывать было уже глупо.

– Откуда они узнали? – продолжила с расспросами Мо. Самая разговорчивая в нашей стае, она напоминала говорящего ворона.

Действительно, откуда? Нэталин взяла Крис почти сразу, как приехала. Детский дом находился даже не в этом округе. Никто не знал. Могли догадываться по внешности, но это совсем маловероятно.

Вдруг внутри всё похолодело. Пальцы мертвой хваткой вцепились в изгородь. «Боже, это всё я» – дошло осознание. Я никогда не говорила про удочерение Крис друзьям, самым верным людям на свете. Но сказала Джиму, сыну Миллеров, когда жаловалась на мать, а мы знакомы совсем недавно. Какая глупая! Я обещала не говорить…

На глазах выступили слёзы. Мне хотелось провалиться на месте. Первый заметил Джон.

– Эй, с тобой всё хорошо? – этот вопрос открыл затворки дамбы, и слёзы потекли рекой по щекам.

Все вскочили со своих жердочек и начали кудахтать надо мной.

– Чего ты? Что случилось? Всё наладится… – на перебой звучали голоса.

– Я… – я хотела признаться, но не находила сил. – Я… я сказала.

– Кому? Миллерам? – удивилась Мо.

– Их выродку Джиму! – догадался Марк.

– Ему конец, – произнёс Бо. Я могла ожидать такой жестокости от кого угодно, но не от Бо. Огромные руки мяли зелёную шляпу с особой агрессией. Бо с такой нежностью относился к Крис, что я не сомневалась: ему конец.

Минди обняла меня и успокаивающе погладила по голове.

– Не беспокойся, Джоан, я ему всю морду расцарапаю. – Но это не успокаивало.

Я обвела взглядом друзей. Джон сжимал кулаки. Мо грязно ругалась в отношении Джима. Марк и Бо охотничьим взглядом впились в дом Миллеров. Рассказать Джиму про Крис было глупо. Но рассказать про Джима друзьям было то же самое, что выписать смертельный приговор мальчишке. А ведь ему с ними учится.

– Слушайте, не надо, это моя вина… – начала я.

Но, конечно, было поздно и бесполезно. Теперь это их дело. На меня же зла никто не держал. Вечером я призналась тёте Нэталин. Но ни слова агрессии, ни осуждения не было с её стороны.

Мы разошлись, и я с ужасом вернулась домой. На кухне сидела тётушка; Крис наконец-то уснула. Мы пили чай, руки тряслись, нужно было, признаться и я расплакалась, расклада правду.

– Ничего страшного, ты ведь ребёнок. Рано или поздно она бы узнала, – тётушка поцеловала меня в макушку и поковыляла наверх, держась за бок и еле слышно охая с каждым шагом.

Так стыдно.

***

Утром всё было так же, но не так. Завтрак и кофе. Яйчница с ломтиками бекона, овощи. Казалось, все боялись замолчать. Пели песни, рассказывали анекдоты. Кристин хвасталась моим рисунком.

– А ты научишь меня так же? – спросила Крис.

– Конечно.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас! – согласилась я. А что ещё делать? Я же виновата.

Мы уселись на изгороди. Банан пошёл с нами и с нескрываемым удовольствием завалился в густую траву. Тётя дала нам дощечки, которые заменили нам планшеты, раздала карандаши и бумагу. И на своих рисунках девочки изобразили Банана в различных забавных ситуациях. На одном из рисунков он спускается с горы на лыжах, весело размахивая лапами, а на другом – лежит на жарком пляже, наслаждаясь солнцем и морским бризом.

В самом разгаре урока Кристин сдалась.

– Нет, это не моё. Я всё-таки музыкант. Ты проводишь меня на скрипку?

– Конечно, – согласилась я, мы всё равно договорились встретиться с друзьями в обусловленном месте на речке.

Идти было недалеко. Но самое приятное, что идти надо было в противоположную сторону от дома Миллеров. Полуглухой старик, первая скрипка филармонии на пенсии, с фанатизмом обучал Кристин. А моя мама не скупилась на чаевые.

– Вот она, моя красотка, мой талант! – проскрипел преподаватель с переигранным воодушевлением.

– Здравствуйте, мистер Джоунс, – хором поздоровались мы.

Старик внимательно и сочувствием оглядел нас. Он знал о вчерашнем; слухи быстро расходятся.

Кристин показывала мой рисунок, весело комментируя, топая за преподавателем. Я смотрела им в след, пытаясь определить, знает ли мистер Джоунс, кто виноват на самом деле. Казалось, что все меня осуждают.

Лето стало не таким уж счастливым. Я, опустив голову, поплелась на встречу. Друзья уже собрались.

Марк игрался с ножом, втыкая его в землю. Мо плела косички Минди. Бо показывал удары Джону.

– Привет, – тихо произнесла я.

– Привет! – отозвались ребята.

– Как ты? – обеспокоено поинтересовался Джон. Я только сейчас поняла, насколько он перерос всех остальных, почти сравнявшись с огромным Бо. Такой смешной, долговязый, заботливый.

– Ничего. Вроде всё наладилось. Кристин всё поняла, – спешно ответила я.

– Мы хотели сказать кое-что, – начала Минди. Белокурая красотка встала с травы; косы расплелись без фиксации.

В горле образовался нервный ком.

Я хотела запомнить их всех, даже если они не захотят со мной дружить. Мне казалось, что сейчас Минди продолжит фразу: «Ты такая болтушка и эгоистка. Мы не хотим больше тебя видеть». А когда я пойду домой под оскорбляющее улюлюканье и крики «фу», то замечу своё зачеркнутое имя на нашем дереве. Но мне было всё равно. Я любила этих ребят. И хотела запомнить каждого. Мозг жадно впитывал их образы.

Белокурая красотка Минди. Весёлая, заботливая, капризная, слегка истеричная, но всё же очень милая. Она страсть как любила милые вещички. Я часто привозила ей подарки: вещички, сумочки, рюкзачки, а она их дорабатывала, украшала лентами, камушками, рюшами. В детстве это было перебором, а сейчас даже мама, не узнав свои же ненавистные туфли, сказала, что «это прелесть». На чёрных лодочках красовались синие камни из старых брошей и атласные бантики красного цвета. Минди страшно гордилась тогда. Она превращалась в женщину, стильную и амбициозную.

В женщину совсем не хотела превращаться пацанка Мо. Из маленького чертёнка она выросла в настоящего мастера шуток и приколов. «Ей бы работать на радио», – комментировала тётя Нэталин. Она питала особую любовь и солидарность к пухленькой Мо. Зажигалка Мо корректурно боролась за право быть женщиной и время от времени удивляла нас пушистыми платьями, яркими губами и ногтями. Но потом всё же обратно скатывалась к шортам и свободным майкам.

Бо любил сестру, несмотря на то, что являлся главной темой её шуток и насмешек. А Мо, чувствуя за собой гигантского брата, говорила всё, что хотела и кому хотела. Большой, пугающий Бо производил жуткое впечатление. Но удивительным было как такое тело вмещает в себя на столько доброе сердце. Бо всегда был в зелёной шляпе, никто уже не представлял его без неё. В детстве она смешно болталась на маленькой голове, сейчас же была в пору. Главным страхом Бо было перерасти шляпу. Его не беспокоил бокс; тренер сулил ему большое будущее. Джо был неповоротлив, но, как говорил тренер был «неваляшкой», да и почти не падал. За то от одного удара отправлял противников в нокаут. Но Бо беспокоила шляпа. Мо рассказывала, что однажды спрятала его шляпу, и он ревел, как маленький. Мы все посмеялись, но никто не сомневался в правдивости рассказа.

Марк, логичный и даже немного сухой блондин, напоминал эльфа своей идеальностью. Отличник, ведущий игрок школьной команды в футбол. Его редко можно было увидеть в пылу эмоций. Минди была его Ахиллесовой пятой; влюблённый с детства, он сильно переживал за неё. За её страстное желание поехать в Нью-Йорк, за своих родителей, которые отказывались признавать Минди. Папа Марка был мэром, и он страстно желал меня в свои невестки, чтобы быть поближе к моей «непростой» семье. А Минди со своей скромной роднёй, по его мнению, мешала. Но я бы сказала: не будь Минди, шансов у высокомерной семейки не прибавило бы. Конечно, из-за меня, но даже больше, из-за моей высокомерной мамы. Марк был влюблён и готов был биться за свою леди всю жизнь. Мы не сомневались, наш эльф победит, и в отсутствие Марка и Минди мы планировали их свадьбу. Какие будут платья у подружек невесты, кто будет выступать, что дарить и какая будет арка…

Джон, настоящий харизматичный лидер. Он никогда не унывал, всегда знал, что делать. Из маленького несносного мальчугана он вырос в ещё более несносного балбеса подросткового возраста, который легко шёл по жизни и решал проблемы по мере их поступления. Он напоминал Тома Сойера; мы даже как-то красили ему забор. Его аура действовала на всех и на меня особенно, я, не приходя в сознание, лезла воровать яблоки, ловить ежей или на спор подбегала к скунсу. Джон имел дар убеждения; он мог поговорить и договориться с кем угодно. Джон мог бы стать отличным оратором, мог бы пойти в конгресс, но проблемы его мало волновали. Я была восхищена им, даже представляла нас вместе. Но быстро пресекала разбушевавшуюся фантазию, понимая, что такая серость как я, не может заинтересовать такого яркого парня как он и была рада просто быть рядом.

На моих глазах выступили слёзы. Сейчас они откажутся от меня, и я их потеряю. Я не достойна их.

– Мы хотели сказать, – повторила Минди, растерявшись от моей реакции.

– Да боже ты мой, вот ты любишь затягивать, блондинка – ворвалась Мо. – Мы хотели сказать, что всё хорошо.

– Ты не виновата, – подхватил Джон, обняв меня за плечи.

– Ну, виновата, конечно, – поправила его Мо. – Просто ты наивная!

– Наивная и открытая, – нерешительно дополнил скромняга Бо.

Бо мял шляпу, и тут я заметила ссадины на костяшках его рук. Я хотела было подумать, что он тренировался без перчаток, но повернула голову – рука Джона, обнимающая меня за плечи, тоже была в крови. Меня обдало холодом.

– Мы объяснили кое-что говорливой свинье, он больше так не будет, – пояснил Марк с ножом в руке.

Я отпрянула от Джона.

– Что вы сделали? – от ужаса на лбу выступил пот.

– Милая, он жив и здоров, не переживай, – объяснила Минди. – Марк, спрячь ты уже нож!

– И ещё ты впечатлительная, – добавил Бо. – И хорошая…

– Уймись! – рыкнула Мо и подошла ко мне вплотную. – Дорогая Джоан, пожалуйста, знай: мы лишь хотели сказать, что ты можешь доверить нам любые тайны, мы никогда тебя не предадим. Обещаем.

– Обещаем, обещаем, обещаем! – посыпались подтверждения с разных сторон.

Дни потекли почти как раньше. Джон научил Крис плавать, а Бо так и не выучил урок – шел ко дну, как камень, смешно прибирая лапками. Даже Банан участвовал в подготовке «плавца». Бесполезно. Всё было бы хорошо, но однажды я увидела Джима около дома. Мне казалось, что вся семья куда-то уехала, но, как шептались в городе, им пришлось вернуться из-за долгов.

Мне было жаль Джима, очень жаль. Я видела, что его «здоровье» было весьма условным. Широкий шрам на руке от ножа – метка за «мерзкую болтовню» от Марка, разбитый нос и фингал под глазом. Конечно, он никого не сдал – его запугали так, что при появлении кого-то из друзей он старался ретироваться, как забитый щенок, сильно хромая.

Мне было его жаль. Друзья не унимались и в слег кричали насмешки.

– Грязный болтун! – кричала Мо.

– Беги в свою нору, крыса! – поддакивал Джон.

Больше всего не унимался Марк, который недавно сбил его с велосипеда на своём кабриолете.

Мама Джима выглядела не лучше; видимо, тётушка всё-таки задела даму из Нью-Йорка за живое. Она выглядела откровенно плохо. Миссис Миллер сменила свой вечный вечерний гардероб на какие-то большие обноски, слишком большие, не по фигуре. Королевская осанка испортилась, и миссис Миллер стала ковылять по городу, скривившись. Неприлично много украшений куда-то подевались, и осталось лишь одно обручальное кольцо. А потом и его не стало. Её Генри – мистер Миллер – ушёл, не выдержав таких изменений. И бывшая Миссис Миллер, Вивиан из Нью-Йорка, а теперь простушка Вив работает у старика Томаса, продаёт те самые черствые булочки.

Мне было жаль их.

***

Почти миновало лето, и скоро должна была приехать моя мама. Тётушка подарила мне мольберт, краски и кисти, и я рисовала закат, сидя возле забора.

– Джоан, – меня еле слышно окликнули. Я вздрогнула: Джим научился совсем бесшумно ходить. Как и его мама, он старался быть как можно менее заметным.

От неожиданности у меня выпала кисть.

– Я не хотел напугать, – продолжил парень, потупившись на свои ботинки. – Я лишь хотел сказать… хотел извиниться…

– Это ты прости меня, Джим, – перебила я его. Я давно хотела извиниться, оправдаться перед ним за своих друзей и за себя. – Я не хотела, чтобы так всё вышло. Я бы поменяла их отношение, если бы могла…

– Я понимаю, я виноват, – испуганно начал Джим. – Пообещай, что не скажешь им, что мы с тобой говорим.

– Обещаю, – мне стало стыдно. Всё-таки был шанс «спасти» его. Если бы я более настойчиво просила их прекратить, если бы я поставила ультиматум… Но я боялась. Я боялась их потерять, не готова была портить себе даже одно лето. Я эгоистка, а парень страдал.

– Что я могу для тебя сделать? – мне хотелось помочь ему хоть чем-то.

– Можно с тобой говорить, хоть иногда?

– Я скоро уеду. Но ты можешь мне писать, – я вручила адрес на незаконченной картине и спешно отдала Джиму.

Джим уставился на клочок бумаги у себя в руках и аккуратно положил его в нагрудный карман рубашки, прижав адрес рукой со шрамом. Сердце защемило; мне стало жалко мальчишку, который зря доверился своим родителям. Семья разрушена, издевательства моих друзей породили цепную реакцию, и озлобленность распространилась на всех их знакомых.

– В школе будет тяжко, – как будто прочитав мои мысли, грустно сказал Джим.

– Мне очень жаль… – продолжала я раскаиваться.

– Не стоит… Я сам виноват, – Джим застенчиво взглянул на меня. Его лицо озарял красный закат. Некогда пухлые щеки впали, а глаза отражали отчаяние и грусть.

– Можно я тебя нарисую? – неожиданно спросила я и, не дождавшись ответа, взялась за карандаш.

Джим неуверенно кивнул в знак согласия. А я уже меняла лист бумаги. Мы сидели в высокой траве рядом с фонарным столбом. Я посматривала то на Джима, то на бумагу. Получалось сносно, я неожиданно для себя добавила несуществующую ковбойскую шляпу.

– Ты никогда не рассказывала про своего отца? – начал Джим. – Я пойму, если ты не захочешь мне больше доверять…

– Ничего. Он политик, и, наверное, на этом всё. Не потому, что я тебе не доверяю. Я просто больше ничего не знаю. Он завтракает овсянкой, пьёт кофе и уходит. А вечером возвращается, мы ужинаем дома или в ресторане. Он спрашивает, как дела в школе и вообще. Всегда отвечает одно и то же: «понятно», «ага» – передразнила я безучастный голос папы.

– Папа, я получила отлично по всем предметам, – спародировал меня Джим.

– Понятно, – передразнила я низким голосом отца.

– Папа, я беременна и ограбила банк, – смеялся Джим, кокетливо хлопая ресницами.

– Ага, – я театрально взяла невидимую чашку чая, сделала глоток и перевернула несуществующую газету.

Мы посмеялись. Портрет Джима стал походить на оригинал.

– Ну а выходные и отпуск?

– Выходные – это дополнительная учёба. А в отпуск они едут с мамой. Меня нет в его жизни, Джим.

– Меня тоже, – понимающе вздохнул парень.

Я закончила с портретом. Он вышел похожим, но вот только лицо было более уверенным, волосы героически развевались, в глазах был огонь, а ухмылка даже пугала своей агрессивностью.

– Ого! – удивился Джим. – Мне нравится.

Рисунок вызывал неоднозначные чувства: внешность соседа, но душа рисунка не соответствовала тому Джиму, которого я знаю.

– Наверное, это из-за фонаря, плохое освещение… – начала я.

– Мне очень нравится, – Джим таращился с каким-то ужасающим трепетом на портрет.

Я поспешила свернуть рисунок и отдать владельцу. Джим помог собрать вещи и проводил до калитки. Мы тепло распрощались, на душе стало легче, но всё же червячок вины перед мальчиком выедал сердце.

Глава 3 Портрет

За день до отъезда я уговорила друзей позировать для портрета. Конечно, было скучно и неудобно, но все стойко терпели. Джон сидел на перекладине забора, о чем сильно жалел – деревянная жердочка доставляла неудобства после нескольких часов сидения на одном месте. Минди и Марк стояли, держась за руки: Минди облокачивалась на кавалера и что бы красиво вытянуть ножку, а Марк не подавал вида, что ему тяжело. Бо перевалился через забор и, как всегда, был увлечён своей шляпой. Мо сидела на траве и, кажется, чувствовала себя лучше всех, смеясь и шутливо подкалывая всех за выбор поз. Фоном был дом тётушки Нэталин.

– И… готово! – торжественно объявила я.

Друзья, как молнии, соскочили со своих мест, потирая затёкшие места и на перегонки помчались смотреть на результат. Получилось очень хорошо. Я ещё не добавляла красок, но картина уже вызывала восторг.

– Только дом вышел жутковато, – задумчиво прокомментировал Марк.

– Да он и есть жуткий, вспомни, как мы его боялись, – ответила Мо.

Минди не могла оторваться от себя на картине, поворачивая голову то так, то сяк.

– Очень жуткий, – Боб будто бы съёжился от воспоминаний.

– Ой да, в шесть лет этот балбес залез к вам в дом и обделался от страха, – смеялась Мо, показывая пальцем на брата.

– Ничего не обделался, – Бо густо покраснел, насколько это возможно с его цветом кожи.

– Визжал как недорезанная свинья, когда удирал по улицам, – не унималась Мо.

Бо только обиженно сопел.

– А я ведь тоже залез в этот дом на спор. Он ведь пустовал уже как четверть века, – отозвался Джон. – На третьем этаже творилась какая-то чертовщина…

Джон подошёл ко мне в плотную и понизил голос:

– Но самое страшное – это подвал. Я был на третьем этаже, а мой друг Винки пошёл в подвал… – Джон приближался ко мне. Мне стало жутко.

– Он так кричал, страшно, я никогда не слышал, чтобы кто-то так кричал… – я понимала, что рассказчик утрирует, но волосы начали вставать дыбом.

– Я побежал на крик, и последнее, что увидел, как Винки пытается вырваться из подвала, и уже на половину вылез из него, как нечто рывком затянуло его обратно! Бу!!!

Мо схватила меня сзади. Я закричала и чуть не опрокинула мольберт.

– Дураки! Смотрите, что наделали. – Лицо Джона на картине чуть смазалось, но было ещё различимо.

– Ничего, мышка. Это был тренировочный рисунок. У тебя ещё будет шанс меня запечатлеть, – Джон успокаивающе обнял меня.

– Только не пищи и не позволяй монстру из подвала утащить тебя, – добавил парень. Я ударила его в бок и обиженно отвернулась, собирая инструменты.

Я понимала, что Джон шутит, и никакого друга Винки в помине не было. Но стало не по себе.

Мы ещё немного постояли. Минди с Марком ушли первыми. Минди опять начала мечтать о Нью-Йорке, Марк нервничал. Потом он схватил Минди за руку, коротко попрощался и ретировался со своей спутницей. Бо сославшись на режим перед тренировками, попрощался и они с Мо тоже ушли пораньше. Мо же по пути громко хохотала, пытаясь вырвать шляпу. Я сидела на ограждении, свесив ноги, и слушала удаляющийся смех Мо.

– Ну и занимательный последний день ты нам устроила, – шутил Джон, возникший передо мной.

– Я старалась, – отозвалась я смущённо. Хотя и я представляла последний день по-другому. Прощание с друзьями оказалось совсем сухим и коротким. Но Джон остался.

Мы обменивались взглядами, и с каждым мгновением я всё больше ощущала, как внутри меня пробуждается нечто похожее на волну. Я не раз замечала его взгляды, внимание, поддержку, но отмахивалась от навязчивой мысли «что всё это не просто так» как от временного бреда. В голове крутились слова: «Это какая-то неправильная влюблённость», – шептала я себе. «Слишком тихая, уютная, трепетная.»

Но когда он приблизился ещё ближе, страх и нежность смешались в моём сердце, и я почувствовала, как его глаза гипнотизируют меня, словно звёзды на ночном небе, манящие к себе. Они говорили: «Успокойся, я с тобой». Сложно было списать такой взгляд на дружбу. Все мои внутренние барьеры разом рухнули, и я осознала, насколько я хочу этого момента.

И, словно в замедленной съемке, наши губы соприкоснулись. Этот поцелуй был таким сладким и нежным, что я даже не могла поверить, что он реальный. Это было нечто большее, чем просто физическое прикосновение; будто наши души наконец нашли друг друга. Сердце колотилось, как молот, пытаясь вырваться из груди – оно то замирало, то вновь набирало безумный темп. Я боялась улететь в небеса или упасть в бездну, но Джон обнял меня за талию, словно прочитав мои мысли, и прижал к себе с такой теплотой, что весь мир вокруг исчез.

В этот миг я растворилась в нём – моё тело растеклось у него на руках, а душа парила где-то в облаках. Все заботы, все страхи, все сомнения остались позади. Я просто была – только он и я, и никакие слова не могли передать ту магию, что мы создали вдвоём. Это был мой первый поцелуй, и он стал началом чего-то, что обещало быть гораздо большим, чем я могла себе представить. Так мне хотелось верить, сомнения стали меньше, но не пропали совсем, шепча, что Джон просто не знает, кто перед ним.

– Я буду скучать и очень ждать тебя, – нежно прошептал Джон, когда поцелуй закончился.

Я хотела ему ответить, но в кустах что-то зашевелилось. Я спрыгнула с перекладины и спряталась за спину Джона.

– Эй, мышка, трусишка, это должно быть просто кошка, – посмеялся Джон, взял мою руку в свою и чмокнул в макушку.

Мы пошли в сторону дома, держась за руки, как настоящая пара. Как Минди и Марк, мне всегда хотелось идти вот так же. И это случилось! Я была на седьмом небе от счастья. Хотелось петь, прыгать и летать… Но у садовой калитки пришлось расстаться.

Джон подарил мне ещё один поцелуй и, нежно взяв за подбородок пальцами, прошептал заветные слова: – Я влюблён в тебя, Джоан Бредли.

И растворился в темноте прежде, чем я успела что-то ответить. Он влюблён в меня!!! Не верится!

Я развернулась и, ватными от счастья ногами, зашагала в сторону дома, ускорив шаг проходя мимо подвала. Всё-таки, рассказ друзей сильно напугал меня, мне показалось что из подвала действительно слышны шумы и там кто, то есть, я попыталась отогнать страх, заскочив в дом и заперев дверь.

Меня встретила тишина. Не горела ни одна лампочка. Сердце ёкнуло от страха. Где же все? Друзья нагнали невесть откуда пришедшего ужаса, и теперь дом пугал, эйфория от поцелуя быстро улетучивалась.

– К-к-кристин? – крикнула я в пустоту.

Когда сильно боишься, привычные вещи выполнять становится сложнее. Я никак не могла нащупать выключатель. От этого паниковала ещё больше и уже истерично шарила по стене пальцами.

– Тётушка Нэтали! – едва не плача, кричала я.

Выключатель нашёлся. Я была рада свету на кухне и готова была сидеть здесь до утра, но нужно было найти семью – вдруг они в беде. Я уже видела бездыханное тело тётушки и привязанную Кристин в крови. Я решительно взяла нож и осторожно направилась в темноту.

– Кто-нибудь есть? – что-то гулко стукнуло в темноте. На глазах выступили слёзы от ужаса. Я направила нож в сторону шума.

– СЮРПРИЗ!!!! – хор голосов. Свет резко включили, заставив сощуриться. Мои друзья с тётушкой и Кристин стояли в разных позах и таращились на меня во все глаза. Вместо улыбок – непонимание.

А я так и стояла, сильно сжимая нож в руках.

– Можно я это заберу? – Джон аккуратно забрал нож.

Первая взорвала смехом Мо, но вскоре волна истеричного хохота накрыла и всех остальных.

Парадная была украшена шарами, а по бокам находились столы с угощениями: индейка, тарталетки, канапе, салаты, пирожные всех форм и расцветок украшали столы. Неудивительно, что друзья согласились занять весь день позированием. Даже Мо не сильно возмущалась потерянным временем, ведь тётушке пришлось попотеть не мало часов, чтобы наготовить такие яства. А я могла бы заметить что-то неладное, не увлекись так сильно рисованием.

Я всё ещё находилась в шоке, стояла, как истукан. В дверь постучали, и Кристин, весело прыгая, пошла открывать.

– Ой, ну ты и заставила нас подождать. Сидеть так долго в одной позе – не для меня, – пожаловалась тётушка Нэталин. Судя по слегка сдувшимся шарикам, они ждали действительно долго. Мы с Джоном потеряли счёт времени.

– Это она ещё не заставляла вас позировать, – отозвалась Минди. Подруга выглядела шикарно: белые кудри, розовое платье, блестки. Понятно, почему они ушли раньше всех.

– Это и правда было долго. Чем ты её отвлек, проказник Джон? – спросила Мо.

– А вот и выпивка подоспела, – не ответил улыбающийся во весь рот Джон, принимая пакетом со звенящими бутылками у только что вошедшего Марка.

Всё встало на свои места. Джон просто отвлекал меня и, конечно, просветил Марка на счет способов отвлечения. Стало обидно. Очень обидно.

Но я улыбнулась, старалась не подавать вида. Весь вечер мы смеялись и пили вино. Благоразумия тётушки Нэталин хватало только для того, чтобы не наливать Кристин, но та справлялась сама, сделав пару глотков из чьего-то стакана. Судя по сморщенной моське девочки, вино не произвело впечатления. «Ведь в доме тётушки Нэт запретов нет!»

Я решительно сторонилась Джона; в груди жгла обида и злость. Я не хотела вспылить и устроить скандал. В голове рисовались картины, как они с Марком придумывают план. Я так и слышала, как Марк даёт советы на счёт поцелуев, как Джон просил его успокоиться, ведь я легкая добыча. Моя больная фантазия не успокаивалась и наносила удары всё глубже и больнее. «Конечно, он ничего к тебе не испытывает», – заверял внутренний голос. – «Самая ярая фанатка Джона – Молли, в сто раз лучше тебя. Выше, стройнее, красивее, популярнее. А он даже на неё не обращает внимания, куда тебя, глупая…»

Я с грустью смотрела на ошметки лопнувшего шарика на полу и пила вино из большого фужера. Видимо, только этот жалкий кусок резины и мог понять моё состояние. Я ведь тоже только недавно парила в воздухе, а сейчас оказалась на самом дне.

«Наивная, глупая девчонка. Что ты о себе возомнила, Джоан?» – внутренний голос не унимался, заставляя давить слёзы.

Звучал заводной рок-н-ролл, все веселились. Мо травила анекдоты. Минди учила красить губы Кристин перед большим зеркалом. Тётушка предлагала мне что-нибудь съесть, рассказывая, как готовила индейку и тарталетки. Марк и Джон о чём-то шептались в углу. Они, должно быть, обсуждают, какая я идиотка. Струна лопнула.

– Я схожу… мне надо… – выпалила я и быстро ретировалась на кухню.

На кухне подрагивал свет лампочки. Я открыла кран и умыла лицо; слёзы предательски капали.

– Вот же дура. Надо было просто оттолкнуть его, свести всё к шутке, – безмолвно казнила я себя, склонившись над раковиной.

Кто-то тихонько взял меня за плечи и развернул. Обеспокоенное лицо Джона возникло из неоткуда; я спешно отвела глаза.

– Что случилось, мышка? – Джон взял меня за руку.

– Ничего, – я одёрнула руку и попыталась выйти. Джон не шелохнулся. Я оставалась зажатой между раковиной и ним.

– Я просто испугалась – это жестоко, Джон! Дай пройти! – я толкнула его в грудь. Джон устоял.

– Это просто вечеринка-сюрприз. Так все делают, – Джон попытался взять меня за подбородок. Я отбросила его руку.

– Пожалуйста, дай пройти. Я оценила ваш план и все ваши шутки, – я сделала акцент на слово «ваши». – Ты отлично меня отвлек.

– Аааа, – заулыбался Джон. – Вот в чём дело!

Я оказалась в ещё более глупом положении, и это придавало мне сил. Я сильно толкнула Джона и пошла к выходу. Он схватил меня за руку и притянул к себе.

– Я влюблён в тебя, Джоан! – я пыталась вырваться, но Джон прижимал меня только сильнее. – Пожалуйста, послушай: никто не шутил. Я влюбился, когда впервые увидел тебя, ещё тогда, когда вы впервые проехали на машине. Ты, наверное, и не помнишь.

Помню. – не произнесла я.

Я недоверчиво хмыкнула и отвела глаза.

«Конечно, а тот табун девчонок во главе с Молли Хантер просто так за ним бегает. В этом списке ты будешь последней», – взбесился внутренний голос.

Джон слегка встряхнул меня, заставив посмотреть в глаза.

– Ты себе не представляешь, какая ты замечательная. Как светятся твои серые глаза. Я даже не думал, что серый может светиться. Какое чистое и доброе у тебя сердце. Если бы ты видела себя со стороны… Я знаю, я виноват… – Джон разволновался. – Я знаю, что ты обо мне думаешь…

«Конечно, мистер коллекционер. Решил попробовать кого-то похуже», – гулко заметил �