Исправитель. Книга 2. Операция «Ананас»
1. Тёмные времена
Ну конечно. Кто же ещё, если не Зубатый. Я ведь думал, что он может захотеть принять участие в мероприятии. Очень уж ему хотелось получить триста пятьдесят тысяч советских рублей.
– Если что, – усмехнулся Зубатый, – я при исполнении.
– Серьёзно? – шёпотом спросил я. – В гражданке и с незарегистрированным стволом? Да ещё и в тысячах вёрст от Верхотомской области?
– Не советую, – прошептал он и покачал головой. – Они сделают своё дело, ясно? Заберут деньги и отвалят. Ты понял?
– В хранилище вещдоков, – криво усмехнулся я и поднял руку, направив пушку ему в лицо. – Вот, где окажутся эти денежки.
Он дёрнулся, но на спуск, естественно, не нажал. Теперь и я держал его на мушке. Он меня, а я его. Квентину Тарантино бы понравилось, я думаю. Если он выстрелит, то ограбление может сорваться. А он хотел бы, чтобы всё шло как запланировано.
– Если что, пойдёшь, как организатор ограбления, – прошептал Зубатый.
– Да ну, – прищурился я и резко ударил снизу по его руке с пистолетом.
И одновременно с этим, дёрнулся вперёд и с силой ткнул стволом ему в глаз. Зубатый не ожидал встретить моего зверя, оказался не готовым к такому и задохнулся от боли. Схватившись за глаз, он тихонько завыл.
– Вы, сука, кто такие?! – прохрипел возникший рядом стрелок с обрезом.
– А? – удивлённо воскликнул я, молниеносно поворачиваясь к нему и не размышляя даже доли секунды нажал на спуск.
В его лбу появилась маленькая чёрная дырочка, но он успел тоже нажать на спуск. Прогремел двойной выстрел. Сдвоенный. Я скакнул в сторону. Хлопать глазами и клювом было некогда. Боли не было, но и уверенности в том, что меня не задело тоже не было. Второй стрелок, мент, естественно понял, что всё пошло не по плану. Он выскочил из-за своего укрытия и начал палить.
Сука! Он сразу выстрелил в инкассатора. Того, что шёл с мешком. Инкассатор захрипел и начал валиться на землю. Медленно, будто погружаясь в густой кисель. Меня отделяло от него несколько шагов. Я рванул вперёд, превращаясь в ракету, в «кинжал», ну, и в карающую длань.
Мент наставил на меня пистолет и выстрелил. И я выстрелил. Он не попал. И я тоже не попал. Между нами оказалась «Волга». Он продолжил палить, посылая в мою сторону свинцовый град. Я вскрикнул и бросился на асфальт под прикрытие машины. Выстрелы стихли, а я, прокатившись, вскочил у передней части машины.
Он не ожидал, что я буду там и стоял ко мне боком. Реакция у него была хорошей, но успеть было невозможно. Бах! И в свете фонаря бьющего мне в глаза, его голова превратилась в хлопушку, выстрелившую мелкими конфетти.
Мент, тот что охранял универмаг и вышел вместе с инкассатором, рванул обратно в магаз, должно быть за своим оружием. Ждать, когда он вернётся не стоило. Только что на его глазах я захерачил двух чуваков в милицейской форме. Так что ничего хорошего его возвращение не сулило. Я подскочил к Зубатому. Он не двигался. Жив или нет было непонятно, но бочина у него была разворочена основательно. Я наклонился, вытащил из его руки ПМ и вложил свой ТТ. Дважды нажал на спуск, целя в небо. Потом сунул ему в карман его пушку. Налётчик с обрезом лежал в чёрной кровавой луже. Военный стонал рядом. Жесть картина. Но это было лучше, чем четыре неповинных жертвы ограбления, которые сегодня остались живыми. Правда, выживет ли инкассатор с мешком, было неизвестно.
Я прыгнул в «Москвич», повернул в замке отвёртку и нажал на газ. Номера на машине были предусмотрительно залеплены жёлтыми прошлогодними листьями. Неторопливо проехал по двору. Навстречу мне проскочила милицейская буханка. Это немного напрягло – слишком уж быстро они появились. Очень хотелось притопить, но не стоило устраивать гонку.
Далеко ехать на этой машине тоже не стоило. Но какое-то время у меня всё-таки в запасе имелось. Пока опросят свидетелей, пока опомнятся… Я полагал, что минут тридцать у меня было. Перед выездом на шоссе я остановился и очистил номерные знаки. Дорога заняла пятнадцать минут.
Дважды навстречу мне попадались машины с мигалками. Шухер, судя по всему получился знатный. Надеюсь и головоломка для милиции тоже будет приличная. Вон сколько жертв и хрен поймёшь, кто в кого стрелял. И кто уехал на «Москвиче» тоже непонятно, если здесь вроде всё сходится. Правда, чтобы понять, кто в кого стрелял нужно ещё экспертизу сделать. Ну и внешне я совсем не похож на Зубатого. Только вот думаю, если он отбросил коньки все будут заинтересованы не меня разыскивать, а закруглить это дело, повесив все выстрелы на тех, кто остался лежать во дворе.
Я заехал во двор к Жене и поставил машину туда, откуда взял. Захватить чехол для «Победы», я не успел, но москвичонок Алена Делона вернул в первозданном состоянии. На всякий случай протёр припасённой тряпкой все поверхности, забрал подготовленную заранее пачку газет, и вышел из машины. Захлопнул дверь и, повернув отвёртку в замке, завершил цикл. После этого стянул перчатки и дождевик, сунул их в тряпичную сумку-шоппер и зашагал к метро.
Нужно было сжечь всю сумку, а ещё обработать как следует ботинки и сдать в химчистку брюки. Да и самому бы в баньку сходить.
Я шёл и насвистывал. На душе было спокойно. И руки не дрожали, и сомнения не одолевали. Наоборот, чувство было такое, будто камень с души упал. Будто на моих глазах стая бесов вселилась в свиней и, бросившись в пучину, утонула в океане. Единственное, что меня расстраивало, это то что одного инкассатора всё-таки подстрелили.
Надо признать, план был дрянным, и вырулил я только на энтузиазме. А это значило, что для будущих подвигов мне нужно было усиливать ресурс. Мне нужны были связи, причём не на суконных комбинатах и швейных фабриках, а где-нибудь в силовых структурах. Одно предложение я недавно уже получил, но оно мне не нравилось. Ананьин, судя по всему, был настоящей акулой и мафиозником, а нужен был совсем другой…
– Саша!
Я резко обернулся.
– Привет! Ты откуда?
Это была Женя. Она так искренне радовалась встрече, что если бы не материальное подтверждение, в виде четыреста двенадцатого москвичонка, я бы мог засомневаться в существовании коварного Алена Делона, целовавшего и обнимавшего девчонку, которая вроде как намекала мне на любовь и преданность.
– А-а-а, Женя, – улыбнулся я в ответ. – Приветик.
– Ты ко мне приходил? – спросила она.
– К тебе? – я нахмурился. – А, ну да, к тебе.
– А у нас сегодня на кафедре мероприятие было, – улыбнулась она.
– Какое?
– Что?
– Ну, ты сказала, мероприятие было.
– А, ну да. Профессора на пенсию провожали. Завкафедрой.
– Сколько ему?
– Восемьдесят.
– О, прилично…
Разговор ни о чём.
– Ну что, пошли ко мне, раз встретились? – с улыбкой спросила она.
Я рассматривал её лицо. Красивое, немного вытянутое, с добрыми сияющими глазами, с прядками огненных волос, выбивающихся из-под беретки.
– Ты очень красивая, – кивнул я.
Она смутилась.
– Ты какой-то странный, – помотала она головой. – Пошли?
– К тебе? Нет, Жень, ты извини, но мне пора уже. В другой разик, ладно?
– Ты чего? Приехал в гости, а сам заходить не хочешь?
– Ну, я уж давно приехал, так что нужно возвращаться, а то бабушка волноваться будет. Ты ж её знаешь…
– Да, уж. Знаю. А в пакете у тебя что?
– Всякий шурум-бурум, отмахнулся я. – Ничего интересного.
– Жалко, – пожала она плечами. – жалко, что уходишь. А в Верхотомск свой ты когда уезжаешь?
– Не знаю пока. Тут вопросики ещё есть кое-какие по оборудованию. Так что не знаю. Будущее, не предопределено, да?
– Слушай, Сань, ну пошли, а? Чайку попьём, поболтаем. Ещё времени-то мало совсем.
– Жень, да о чём болтать-то? – поморщился я. – Пора мне.
– А чего приходил тогда? – изменилась она в лице.
Стала вдруг жалкой, несчастной, сникла на глазах.
– Да сам не знаю, – нахмурился я. – Ладно, пойдём. Попьём чайку.
Сумку с барахлом я поставил у порога и пошёл вслед за Женей. После дела наступал отходняк. И чего мне точно не хотелось – это тупых разговоров про любишь и не любишь, особенно после того, как я видел её с тем чуваком. Бабу мне надо было сейчас, а не розовые сопли. Но она так расстроилась, что я её пожалел. А теперь жалел, что поддался.
Квартира была однокомнатной. Комната казались небольшой, но высокие потолки давали ощущение пространства. Не то, что у нас с бабушкой.
– Ты не против, что на кухне? – спросила Женя, – А то таскать неохота.
– Не против, конечно. Я ведь ненадолго. Скоро пойду.
– Ну ты почему всё уйти пытаешься? Сиди, раз пришёл, когда тебя ещё заманишь?
На столе появилась вазочка с шоколадными конфетами, пряники, печенье и пузатый керамический чайник серого цвета с большими белыми горошинами. Обстановка была не новой, но уютной.
– Бабушка заждалась уже, – пожал я плечами.
– Это да, – вздохнула, погрустнев, Женя. – С бабушкой хорошо, её беречь надо. А у меня от бабушки только вот это и осталось.
Она снова вздохнула и провела рукой, как бы обводя «всё это». Понятно. Я кивнул.
– Помнишь, наш последний разговор? – спросил я.
– Да, – напряглась она, налила мне чай, поставила чайник и села, уставившись мне в глаза.
– Я думаю, ты была права, слишком долго длилась вся эта неопределённость.
Она нахмурилась.
– Поэтому, думаю, будет справедливо прямо казать, что ждать меня не надо. Не жди, Жень, живи полной жизнью без оглядки на меня.
– Почему? – едва слышно прошептала она.
Брови у неё взметнулись, складываясь в скорбный домик, а на глаза навернулись слёзы. Блин. Я нахмурился, пытаясь понять, что за хрень здесь творится.
– Как почему, Женя?
– Да, почему? – часто закивала она головой. – Мы же со школы… ну… Ты всегда… любил меня… Мы…
Она пожала плечами, развела руками, замотала головой и на лице её отразилось смятение.
– Мы же прекрасная пара. Ты отработаешь свои три года и вернёшься, я защищусь, жить нам есть где, сначала здесь можем, потом с бабушкой съедемся, она старенькая уже будет… что не так, Саша? Ты же сам хотел. Ты мне сколько раз говорил, что у нас идеальный брак будет. Раньше…
Дурак был, раз говорил так. Ничего идеального в принципе не бывает, а уж браков-то – тем более.
– В прошлый раз ты другое говорила, насколько я помню, – пожал я плечами.
– Саш, я устала ждать, когда ты уже скажешь. Те самые слова…
А почему же не сказал-то, действительно, если так всё хорошо и взаимность такая?
– Слушай, Жень, я тебя не понимаю, – пожал я плечами. – Я ведь несколько дней назад к тебе приходил уже. Вернее, хотел прийти. Ждал тебя у метро после работы.
– Когда? – удивилась она.
– Но, как выяснилось, не я один тебя ждал. Молодой автолюбитель с гвоздиками меня опередил.
– Колобок? – округлила она глаза. – Ты видел Колобка? А почему не подошёл?
– Странный вопрос, – усмехнулся я. – Ты от счастья светилась, в уста сахарные его лобызала. А мешать счастливым людям я не привык.
– Ну, Саш, ты чего, как маленький? Опять ты старую песню заводишь. Ну это же просто приятельская встреча была!
Честно говоря, в этот момент я почувствовал себя ревнивым дураком. Чисто приятельская встреча, как-никак, а я…
– Да? Приятельская? А куда вы пошли?
– Пошли? – она замялась.
– Да ладно, я знаю, куда. Домой к тебе.
– Ну и что! Ты же сейчас тоже здесь, но при этом ничего такого мы не делаем!
– Так у вас свет не горел, – брякнул я, не задумываясь, просто, как в небо пальцем.
– Ты что говоришь! – она резко покраснела. – Нет, Саша, всё ведь не так. Да он же… ну, ты сам знаешь… С Колобовым… Да разве с ним можно жизнь строить? Это же полный бред!
Колобов! Точно! Я вдруг ясно вспомнил фотографию, вложенную в альбом. Девятый «а» класс. Игорь Колобов. Я ещё подумал, такой тощий парень с такой круглой фамилией. Вот оно что. Это был мой одноклассник. Жени, кстати, на той фотке не было…
– А что с ним можно, если не жизнь строить?
– Ну-у-у… Да ничего, собственно… Поболтать или…
– Ладно, Жень, я пойду. Спасибо за угощение. Я вот видишь, в этот раз с пустыми руками. Ты уж прости.
– Саш, ну погоди ещё. Позвони бабушке, что задерживаешься, какие проблемы? Ты можешь… вообще не уходить…
Она снова покраснела. А на меня навалилась усталость. Я прямо почувствовал, что сейчас усну. И мне точно стало не до этих мутных разборок.
– Жень, я сегодня устал, правда. День был тяжёлый. Пойду. Потом созвонимся, хорошо?
Мы прошли в прихожую. Я обулся и накинул куртку.
– Постой-ка… – она прищурилась. – А это не ты случайно?!
– Ты про что сейчас?
– Это не ты у Колобка машину угнал?
Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Блин! Ну надо же, какая, мисс Марпл вискалась. Это было неприятно. Залёт, можно сказать. И вообще, честно говоря, мысль взять именно эту машину была дурацкой. Но ничего не поделаешь, что сделано, то сделано. Наверное, гормоны молодые сыграли дурную службу.
– Что? – как бы удивлённо спросил я. – Машину угнал? Ты серьёзно?
– Саша…
Я покачал головой и засмеялся:
– Это, наверное, кара небесная.
Я подмигнул и вышел за дверь. Настроение вдруг поднялось. Правда, смешно стало. Я представил, как этот Колобок метался в поисках своей тачки и ухмыльнулся. Спустился по лестнице и медленно пошёл в сторону метро. Весна радовала, а в груди бурлило что-то ребяческое, давно забытое и от этого такое приятное. Универмаг и вся та кровавая баня стали казаться далёкими и произошедшими не со мной.
Я бросил в щель турникета пятачок и сим-сим послушно открылся, впуская меня в пахнущее горячим металлом подземелье. Я двинулся за толпой, встал на ребристую ступеньку эскалатора и совершенно бездумно смотрел на проезжающие мимо полукруглые чаши светильников. Они крепились на чёрных длинных ножках и должны были, по всей видимости, изображать факелы.
Впереди было много дел, сложных и простых, опасных и не очень опасных. Нужно было…
– Саня! – раздалось сзади и меня хлопнули по плечу. – Саня, Жаров!
Я обернулся.
– Привет! – радостно улыбнулся мне старший лейтенант милиции в шинели и шапке.
Ещё с зимней формы не перешли…
– Привет, – кивнул я и тоже изобразил улыбку.
– Ты чё! – поднял он брови. – Головой стукнулся? Это же я, Мур!
Константин Муромов, точно. Он тоже был на той фотке. Прям вечер встречи одноклассников.
– Здорово, Костян, – подмигнул я и вложил в улыбку максимум сердечности.
Блин, пожалуй, в том что я жил теперь в Верхотомске было много хорошего. Например, не приходилось ждать, что из-под земли вырастет какой-нибудь друг детства, а я его не узнаю. Надо, кстати, получше рассмотреть фотки. И из института тоже.
– Ты тоже от Женьки что ли?
– В смысле? – нахмурился я.
– Да, я тут пару дней назад Колобка встретил. Он от неё шёл. Вы же с ним и с ней, ну… вечный треугольник, да? Кто лишний выясняли. Махались всегда. Ну, из-за Женькой Летуновой из а-класса.
– Да, помню я, блин, – отмахнулся я.
Он расплылся в улыбке и пихнул меня локтем.
– А я живу здесь, с работы еду. Тебя заметил, когда поднимался.
Мур показал рукой на эскалатор, движущийся навстречу.
– Дай, думаю, догоню, сто лет ведь тебя не видел. Ты, говорят, по распределению в дыру какую-то угодил? А не надо было с профессором ссориться.
– Да, не такая уж и дыра, – пожал я плечами. – Люди хорошие. Коллектив, всё такое.
–Ну-ну, – заржал он. – А как здесь оказался?
– В командировку приехал.
Спустившись, мы сошли с эскалатора.
– А у Колобка, представь, Сань, машину угнали! Он предложение Женьке приехал делать, выходит, а машины-то и нет. Там милиция, все дела. Хохма. Кто только позарился на старьё его?
– Какая тачка-то?
– Да ты чё, не помнишь? Москвичонок батин. Забыл, как он его угнал у отца и нас катал? А потом в столб ещё въехал.
– Как такое забудешь…
– Он ведь снова у бати машину увёл, не сказал ничего. Как в тот раз. И опять невезуха. Угнали!
Костя счастливо захохотал.
– Слушай, но если честно, – оборвал он смех, – я вообще не понимаю, как Женька согласилась за него замуж идти.
Лицо у него было очень живым. То весёлое, то насмешливое, то встревоженное, как сейчас. Небольшие масляные глазки суетливо бегали, губы то растягивались, то сжимались в куриную задницу.
– А она согласилась? – спросил я.
– О! – подмигнул он и расплылся в улыбке. – О! Вижу, мужик, вижу, старая любовь не умерла! Да я шучу-шучу. Ну, сказал, что согласилась. Только он ведь бухает по-чёрному.
Мур вдруг стал серьёзным и, быстро посмотрев по сторонам, наклонился ко мне и перешёл на шёпот:
– Он, я слышал, наркотиками балуется. Так что не понимаю, как она согласиться могла. Наркоманы, ты знаешь вообще, – это же страшное дело. Из Америки эту дрянь нам завезли, а разные нестойкие товарищи… Ну, ладно…
– Может, завязал, вот и решил жениться.
– Не, я по глазам понял. Не завязал он. Но, говорит, любовь у них, ничего не попишешь…
Стало неприятно. Нафига ты тут нарисовался, Костя Муромов? Хорошо же было, так нет, пришёл и всё испортил.
– А ты сам-то как, Костян? – спросил я. – Не женился?
– Я что дурак? Раньше тридцати жениться вообще нельзя. На Западе, например, надо сначала на ноги встать, а потом уже о семье думать.
– Так, то на Западе, – протянул я. – Нам-то что до них? А на службе как?
– Ну, как, – расправил он плечи и выпятил грудь. – Сам видишь. Кликуха детская в люди вывела. Я ведь в МУРе теперь служу. Не зря Муром величали, да?
Он снова рассмеялся и взял меня за плечи.
– Сань, ты когда уезжаешь, вообще? Может ребят свиснем, пивка попьём? Я тут в место козырное провести могу. На праздники не останешься?
– Нет, Кость, завтра улетаю. Нужно на демонстрацию идти. Праздники праздниками, а обязанности, хоть и приятные, никто не отменял.
– Ну, да, это точно, – вздохнул он. – Слушай, а ты часто приезжаешь?
– Не очень, но бывает. Чаще проездом, в другие города.
– Слушай, ну когда в следующий раз появишься, ты позвони, ладно? Телефон помнишь ещё?
– Ага, – кивнул я. – Два-два, три-три, два-два, два-два…
Мур снова засмеялся.
– Совсем ты не меняешься, Жар. Какой был балбес, такой и остался. Ладно, бывай, рад был тебя видеть. И смотри, чтобы в следующий раз позвонил обязательно! Понял?
– Так точно, товарищ страшный лейтенант.
В Верхотомск я прилетел вечером тридцатого. Перчатки и прочие улики были сожжены, брюки выстираны, обувь вымыта и начищена. Бабушка расстроилась, что на день рождения я улетаю в свою ссылку и тому, что с Женей я решил завязать. Правда самой Жене я, кажется, мысль не донёс и высказался не вполне определённо и чётко.
Бабушка никак не могла взять в толк, почему я такой дурак и чурбан стоеросовый, но рассказывать ей про Колобка я не стал. Всё разрешилось и хорошо. Были и другие дела, по-настоящему важные и ответственные. Тем не менее, в сердце оставалась заноза. Маленькая, практически неощутимая, но неприятная и саднящая.
Летел я вместе с Зиной. Мы сидели в разных салонах, но в аэропорт приехали вместе. Она была радостной, почти что светилась. Эдуард одумался и снова вошёл с ней в контакт. Более того, он сообщил, что в те дни, что они не виделись, он чувствовал себя скверно и даже практически гадко. Он просил его простить и был прощён.
На радостях Ткачиха решила подвезти меня до дому на служебной «Волге», приехавшей её встречать.
– Жаров, завтра без опозданий! – потребовала она на прощание. – Демонстрация – дело серьёзное, ясно тебе? И чтобы никакого алкоголя!
– Ладно, Зинаида Михайловна, – усмехнулся я. – Договорились.
Машина с моей начальницей покатила дальше, а я вошёл во двор. Темно было, хоть глаз коли. Ни в одном из окон не горел свет. Авария, наверное… Подойдя к подъезду, я поискал ключи и толкнул дверь. Внутри было темно и прохладно. Я щёлкнул выключателем, но ничего, естественно, не произошло. Свет не включился.
Выругавшись про себя, я медленно стал подниматься по лестнице. Через окна попадал тусклый свет луны, но его явно не хватало. Глаза, в конце концов, кое-как привыкли к темноте, и я, запнувшись всего один раз, благополучно добрался до квартиры. В тёмные времена живём, товарищи…
Выбрал на связке нужный ключ и, протянув руку, попытался попасть в скважину. Попытался и не попал. Ключ ткнулся мимо дырочки и упёрся в дверь. И дверь… подалась. Она скрипнула и чуть приоткрылась.
В глубине коридора я услышал шаги, черноту разрезал луч фонаря, и приглушённый голос отчётливо произнёс ругательство.
2. Утро красит нежным светом
Гостей я не ждал. Особенно, тех, кто шастает по дому с фонариком в моё отсутствие. Так что ситуация мне явно не нравилась, просто абсолютно. Шаги приближались и луч сверкнул уже ближе ко мне.
– Какого хера! – пробормотал незнакомец.
Я тихо, совершенно неслышно сделал шаг в сторону и приготовился. Послышался глухой звук, будто чувак налетел на дверь.
– Сука! – прошипел он, с силой оттолкнул дверь и вышел на площадку.
Злодей, повернулся, в глаза мне ударил свет фонаря и в тот же самый миг ударил я сам. Бац! Локтем куда-то в район головы. Чтобы в любом случае зацепить ночного татя. Хрясь, коленом и ещё кулаком, основанием, как кувалдой по чему-то твёрдому и тупому, похожему на голову.
Звуки получились, как в китайском фильме – сочные, звучные и усиленные колодцем подъезда.
– Э-ы-ы-ы… – завыл мой противник и с грохотом рухнул на пол.
И в тот же миг, будто по волшебству, или, как если бы мы находились в голливудском блокбастере, причём, комедийном, скорее всего, вспыхнул свет. В подъезде, в квартире и во всём доме. У моих ног лежал поверженный тать и стонал, держась за повреждённый нос. Это был Вадим Андреевич Радько, хозяин квартиры.
– Жаров! Твою мать! Су-у-у-ка! Блеать!
Он выл и злобно вращал глазами, полными гнева, обиды и боли.
– Вадим Андреевич!
Я наклонился и протянул ему руку.
– Отвянь от меня! – по-детски воскликнул он.
– Вставайте, вставайте, – не сдавался я и приподнял его за плечи, помогая встать. – Я думал тут домушники шарят, а это вы. Простите. Но это было рискованно, конечно, очень даже рискованно. Разве ж можно так вламываться?
– Это моя квартира! – прохрипел он. – Прихожу, когда сочту нужным!
Послышался звук открываемого замка. Похоже, наше побоище привлекло внимание. Не дожидаясь, пока откроется соседская дверь, Радько, вскочил на ноги и скользнул в свою квартиру, увлекая за собой и меня.
– Скорее! – зло прошептал он. – Не хватало только, чтобы соседи увидели!
Мы зашли внутрь и я закрыл дверь.
– Что вы здесь делаете, Вадим Андреевич? – спросил я.
Он подошёл к зеркалу и попытался стереть ладонью кровь, сочащуюся из носа. От этого лицо его, вся нижняя половина, окрасилась в красно-коричневый цвет.
– Что я здесь делаю? – зло переспросил он. – Вообще-то, это моя квартира. Что хочу, то здесь и делаю! Моя! Ясно тебе?
– Не совсем, – пожал я плечами. – Я же у вас её снял. Заплатил за три месяца вперёд, как вы и хотели. И это, при всём уважении, конечно, означает, что вы сюда не суётесь, а если хотите проверить, как я тут веду себя, договариваетесь о визите заранее. Таковы условия сделки.
– Хуелки! – зло ответил Радько, отворачиваясь от зеркала. – Какой нахер сделки? Моя квартира, что хочу, то и делаю.
– Государственная, во-первых, – улыбнулся я.
– Всё, собирай свои монатки и выметайся.
– Не получится, – покачал я головой. – Не получится, Вадим Андреевич. Деньги заплачены, так что минимально два месяца ещё буду жить здесь.
– Не будешь.
– А чего так? – добродушно спросил я. – Хотите денежки вернуть? Придётся ещё и неустойку выплатить. В двойном размере.
– Чего?! – гневно воскликнул он. – Будешь мне морду бить и ещё, чтоб я тебе платил за это? Я милицию вызову.
– Это вряд ли. Нетрудовые доходы, как-никак. Действительно хотите в эти тяжбы погрузиться?
– Послушай… ситуация изменилась. Так что… всё, забирай вещи и вали. Боксёр, бляха, твою мать!
Вот же сучонок Кофман. Наверняка от него приказ пришёл, гнать меня поганой метлой.
– Нет, Вадим Андреевич, не получится.
– Хер с тобой, – зло мотнул он головой и с кончика носа сорвалась тяжёлая капля практически чёрного цвета. –Верну я тебе деньги за неиспользованные дни.
– Не пойдёт, – усмехнулся я. – Можете милицию вызвать. Но я тогда поведаю миру о том, как вы наживаетесь на государственной недвижимости. Думаю, квартиру у вас заберут. А вы как думаете?
– Сука! – мотнул он головой. – Шантажист.
– Ничего подобного, – развёл я руками. – Элементарная самозащита. Но вы можете сообщить своему куратору, что я выселился и всё уже в порядке.
– Какому, нахрен, куратору! Я лучше ментам скажу, что ты на меня напал и избил. К тому же все, так сказать, доказательства налицо.
– Ладно, Вадим Андреич, идите умойтесь и ступайте себе с миром. На этом закончим.
Крыть, на самом деле, было нечем, и деньги возвращать не хотелось. Поэтому он умылся, вытерся полотенцем и, бросив несколько «проклятий» в космос, удалился, зло сверкая глазами. А я включил телевизор, с минуту последил за выступлением Вьетнамского государственного ансамбля песни и танца «Тхонг Лонг», а потом пошёл на кухню. Поставил чайник и кастрюльку с водой, отварил магазинные пельмени из синей пачки и съел, бросив на них кусочек сливочного масла.
Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля.
Просыпается с рассветом вся советская земля…
Радио, едва сдерживавшее хоры и их солистов ликовало. Да здравствует Первое мая, день международной солидарности трудящихся! Ура!
Ура-а-а-а!
Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Ура, товарищи!
Ур-а-а-а!
Нет, демонстрация ещё не началась, но настроение было праздничным и приподнятым уже с самого утра. Пока я умывался, чистил зубы, варил кофе и жарил яичницу волны позитива и праздника обрушивались на меня из репродуктора.
Кипучая, могучая, никем непобедимая
Страна моя, земля моя, ты самая любимая…
А ещё, если верить паспорту, сегодня был день моего рождения. Так что не исключены были подарки, поздравления и нетрезвые улыбки, от которых недалеко и до плотских утех. Я это предвидел. Предвидел, но готов не был. Холодильник был практически пустым. Собственно, возможно, никто и не вспомнит…
Я принял душ, оделся и вышел из дому. Встреча была назначена у проходной. Там уже формировалась колонна. По цехам и отделам. Красные флажки, прикалываемые булавками к груди, палки с привязанными к ним разноцветными воздушными шарами, транспаранты «Миру – мир!», портреты вождей, приклеенные на фанерки и тоже прибитые к палкам – всё это было частью атмосферы, ритуалом, вызывающим душевный подъём и всё такое.
Но самым прекрасным было чистое ярко-синее небо, редкие перистые облачка и радостные лица участников демонстрации. У нас это были, в основном, девчата, парни терялись в рядах швей и закройщиц. В управлении мужчин было больше и здесь раздавались взрывы смеха, звучали анекдоты и инструкции начальства.
– Жаров, держи! – моя соседка и будущая исполняющая обязанности начальника отдела протянула мне палку с портретом Воротникова.
– Так, товарищи! – подошла и Ткачиха. – Пожалуйста, без легкомыслия! Чтобы никакого алкоголя. Кого поймаю, тот пойдёт на «доску почёта» с выговором и с занесением…
– В грудную клетку, – подсказал я.
– Вот именно, – не задумываясь кивнула Зина и народ рассмеялся.
– Так! – тут же рассвирепела она. – Прекратите! Мероприятие ответственное! Мы перед обкомом партии от лица всей отечественной лёгкой промышленности сейчас выступаем! Так что давайте, не посрамите. Становитесь в колонну. Кошкин, отдай ты эти шарики! Вон, Крючковой отдай. А сам возьми серп и молот.
Серп и молот брать никто не хотел, потому что композиция из металла была тяжёлой.
– Кошкин!
Он сделал скорбное лицо и под всеобщий смех принял почётную ношу.
Все эти смешки, прибаутки, а также строгости и обременения были частью традиции и без них праздник бы не казался праздником.
– Кошкин, не надорви кокошки! – смеялись дамы.
– Думай головой, бл*ть! – поучал Артёмыч, добровольно обходящий колонну. – Выше поднимай!
Был он уже подшофе и на общественных началах пытался придать расслабленной и шевелящейся массе форму римского легиона.
– Так! За головную машину не выходить! Там ВЭМЗ идёт!
Головная машина представляла собой старый ГАЗ-151, превращённый в агитпоезд с громоздкой инсталляцией вместо кузова.
– Да здравствует день международной солидарности трудящихся! – закричал кто-то впереди.
– Ура-а-а! – откликнулись трудящиеся.
Колонна медленно двинулась, выкатилась на Дзержинского, бодро проползла метров сто и остановилась, уперевшись в хвост колонны ВЭМЗа. Подбежала Настя. Румяная, весёлая, в лёгком плащике.
– Александр Петрович! – громко воскликнула она. – Вы вернулись из командировки?
– Частично, – улыбнулся я.
– Ну, хоть так. Поздравляю вас с праздником, а ещё поздравляю вас с днём рождения! Я желаю вам больших трудовых успехов, здоровья, долгих лет и счастья в личной жизни!
– Жаров! – закричали окружающие. – День рождения зажал!
Настя протянула мне руку и крепко пожала.
– Давайте отойдём на минуточку, – весело кивнула она. – Пойдёмте-пойдёмте! Да ничего, вместе с товарищем Воротниковым. Товарищи, я его сейчас верну! Это по профсоюзной линии.
Зины не было, она ушла вперёд, туда, где тусовались руководители предприятия. Мои коллеги заржали, прекрасно понимая, что это за линия такая, профсоюзная. Я пошёл за Настей и мы забежали во двор ближайшего дома и увидели на лавочке у подъезда товарищей по профкому. Без руководства, конечно и одних девушек.
– А, Жаров! Давай к нам. Вечно нам мужиков на себе тащить приходится, да девушки-красавицы?
Настроение было приподнятое, по рукам ходила бутылка «трёх семёрок», к которой все прикладывались по очереди. Я тоже приложился, раз уж такое дело. С улицы нёсся гомон толпы, становилось теплее и теплее. Не от вина, просто весна вступала в права, солнце светило жёстко, практически по-летнему.
Ещё не было ни травы, ни листвы, но природа уже приготовилась, и люди, чувствуя эту готовность мира к новому обновлению тоже были готовы к цветению, к любви и радости.
Наша колонна шествовала по площади Советов мимо трибуны с областным начальством.
– Да здравствует марксизм-ленинизм – вечно живое революционное интернациональное учение! Ура!
– Ура-а-а!!!
– Братский привет коммунистическим и рабочим партиям всего мира! Ура!
– Ура-а-а!!!
– Братский привет народам социалистических стран! Ура!
– Ура-а-а!!!
– Да здравствуют единство, сотрудничество и сплочённость стран социалистического содружества, их непоколебимая решимость укреплять и защищать завоевания социализма, мир на земле! Ура, товарищи!
– Ура-а-а!!!
– Братский привет рабочему классу капиталистических стран!
– Ура-а-а!!!
– Пусть крепнет союз мирового социализма, международного пролетариата и национально-освободительного движения!
Блин, да пусть крепнет, конечно, не вопрос вообще. К концу шествия все стали добрыми и против союза мирового пролетариата ни с какими движениями уже ничего не имели.
Пройдя через площадь Советов и дальше мимо обкома по Советскому проспекту, колонна повернула на Красную и распалась. Рассеялась, как песчаная фигура.
– Ну что, Жаров, пошли праздновать! – насели на меня коллеги и даже ответственный семьянин Кошкин, практически придавленный серпом и молотом, выразил желание принять участие в празднике.
Ну, блин… На это я не рассчитывал. Алкоголя у меня не было вообще, а магазины были, естественно, наглухо закрыты. Да и еды было не густо. Не омлет же гостям подавать. Поэтому, когда мы дошли до фабрики, я отдал коллегам своего Воротникова и рванул в сторону вокзала, там было недалеко. Сегодня ехать никуда не надо было, сегодня была задача угостить гостей.
Таксисты моему вопросу слегка удивились, поскольку ночь ещё не наступила и беспомощно развели руками. Нихт шиссен. Ноу водка. Пришлось мне идти в привокзальный ресторан.
– На вынос ни-ни, – строго покачала головой дородная администраторша с сооружением из накрахмаленной марли на голове.
Мне пришлось приложить максимум усилий и билетов госбанка СССР, чтобы сломить её несгибаемость и назначить встречу у служебного входа. Но сломившись, она уже не знала тормозов и вынесла мне помимо двух Алиготе и «Пшеничных», ещё и четыре алюминиевых судка, где находился бефстроганов с картофельным пюре. Под обещание вернуть завтра и совершенно на это не надеясь, естественно.
Когда я приехал к дому на такси, народ уже стоял у подъезда.
– Жарик, мы уж думали, ты нас бортануть решил, – сочно выступил неизвестно откуда взявшийся Давид, которого на демонстрации вроде бы вообще не было.
– Да что вы, друзья мои, смотрите, я тут разжился угощением.
– Веди, веди, – торопливо кивнул Кошкин. – У людей ещё дела имеются. Быстро поздравим и всё.
– Веди, Будённый, нас смелее в бой! – пропела Настя.
Все засмеялись. Мы поднялись наверх. У Насти в руках были большущие пакеты.
– Мы салаты же делали с девчонками, – улыбнулась она. – А тут вон повод какой.
Была пара человек из отдела, пара – из общаги, пара – из профкома. Всего девять. И я. Некоторых из своих гостей я видел первый раз в жизни. Возможно, Саня Жаров и видел и, может быть даже знал, но я – точно нет. Ну, ладно. Полагаю, агентов Зубатого и Ананьина здесь не было. И Кофмана тоже.
Атмосфера сложилась скорее студенческая, чем рабочая, но было весело и чистосердечно. Выпивали, и закусывали нехитрой закуской. На скорую руку, без основательности и фундаментальности. Кошкин принял на грудь, опустошил один из ресторанных судков и ушёл вдаль, сообщив, что его супруга ждёт.
Кто-то ещё ушёл, кто-то пришёл с бутылкой коньяка. Ещё одна, как выяснилось, была у Давида. Он пел Сулико и что-то ещё очень красивое и непереводимое. Настя, как настоящая хозяйка следила за столом и за гостями. Делала она это не нарочито, не пытаясь продемонстрировать, что претендует на эту роль по-настоящему.
Я сидел на диване, откинувшись на спинку и блаженно улыбался. Подарков не было, поскольку всё произошло спонтанно. Подарок только Настя сделала – небольшой металлический бюст Ленина. В общем, может, мне весь этот движ и нужен был – разрядка, лёгкость, дружеское воодушевление. По сути, я ведь всё время был один, а тут…
Раздался звонок в дверь. Девчонки пошли открывать. Я подумал, что это мог быть снова Радько, но нет, его бы мы сразу услышали. Думаю, он бы резко воспротивился подобному мероприятию на принадлежавшей ему территории.
– Кто там? – спросил Давид, вернувшихся из прихожей девчат.
– Невеста приехала, – засмеялись они.
– Чья? – обрадовался он. – Не моя случайно?
– Нет, – замахали они руками. – Это невеста именинника.
В комнату вошла Элла и удивлённо уставилась на празднество. Выглядела она неуверенно.
– Ты из профкома? – спросил мой сосед по общаге. – Заходи, не стой!
– Нет, – растеряно махнула она головой.
– Она из Москвы, – сказал я и сел на край дивана.
Вся моя безмятежность вмиг улетучилась.
– С праздником, – махнула она головой и длинные чёрные волосы упали на её лицо.
Элла поставила на пол небольшую дорожную сумку и откинула волосы назад. Лицо её из растерянного стало недовольным. В тот же момент к ней подошла Настя.
– Проходи, – улыбнулась она. – Мы тут Сашин день рождения отмечаем. Жениха твоего.
Элла метнула на меня быстрый удивлённый взгляд и кивнула. Разумеется, когда у меня днюха она не знала. Я поднялся с дивана.
– Знакомьтесь, друзья, – сказал я. – Это Элла, моя хорошая подруга из Москвы. Прошу любить и жаловать.
Такая аттестация ей, по-видимому, не понравилась, но она ничего не ответила и только слегка поджала губы. Её тут же усадили за стол, налили вина и дали еды.
– Я не голодная, – поначалу отказывалась она, но потом отбросила условности, ибо, как известно, голод совсем не тётка, и принялась за еду.
Вскоре вечеринка пошла на убыль. Не из-за Эллы, а потому что было уже пора. У всех оказывается, на сегодня были планы, кроме Насти. Вернее… у Насти, возможно, тоже были, связанные, например, с тем, чтобы подзадержаться здесь до утра, но теперь они должны были рассеяться, как дым.
Наконец, почти все разошлись и остались только Настя и Элла. Настя носилась по дому, убирая последствия сабантуя. Она уносила посуду, мыла её, расставляла стулья и всё такое. Я, разумеется, ей помогал, а невеста сидела на стуле, сложив руки на коленях и просто наблюдала за происходящим. Зашибись.
– Она что действительно ваша невеста? – шёпотом спросила Настя, когда мы были на кухне.
Спокойно спросила, как бы просто из любопытства, ну и, заодно, чтобы прозондировать почву.
– Нет пока, – усмехнулся я. – Но я её знаю.
– Уже неплохо, – хмыкнула Настя и больше к теме не возвращалась, подтверждая делом те слова, которые сказала мне в прошлый раз, когда ночевала у меня.
Когда всё было перемыто и расставлено, она засобиралась к себе в общагу. Неловко получилось, конечно. Я бы совсем не возражал разделить с ней свою постель. Честно говоря, я на это рассчитывал, и мне этого хотелось. Своим знакомым столичным штучкам сейчас я бы предпочёл именно её…
– Ну, ладно. Мне пора, – улыбнулась Настя. – Александр Петрович, ещё раз поздравляю вас с днём рождения и желаю всего самого наилучшего. Ну, и с Первым мая я вас тоже поздравляю. Всего хорошего. До свидания.
Проводив её до двери и неловко чмокнув в щёчку, я вернулся в гостиную. Сел на диван напротив Эллы. Она сидела в кресл напротив.
– Ну что, как долетела? – спросил я.
– Нормально. Я утром прибыла.
– Понятно. Гуляла по Верхотомску? Ну, и как тебе?
– Нормально, – махнула она рукой. – С милым же это… рай в шалаше.
– Точно. Представила себя декабристкой?
– Ага…
– Ну, не молчи, рассказывай.
– А чего рассказывать? – пожала она плечами. – Ушла из дома и прилетела к тебе.
– А родители знают? Отец знает, что ты ко мне прилетела?
– Знает, – нахмурилась она. – Наверное.
– Одобрил твой полёт? – хмыкнул я.
– Какая тебе разница? Ты с отцом моим жить собираешься или со мной?
Я улыбнулся, давая понять, что ни с кем из перечисленных людей.
– Хотя, – продолжила она, – у тебя здесь швеи все как на подбор. Целое стадо бурёнок.
– Думаю, надо ему позвонить. Вон телефон стоит в прихожей. Иди, закажи через ноль-семь.
– Не буду я звонить никому, – сердито сказала она. – Перебьётся.
– Скажи, что у тебя всё нормально, и что завтра домой полетишь. А то он там с ума сходит, думает, что тебя снова украли.
– Не думает он. Я звонила уже с главпочтамта. И никуда я не полечу. Я к тебе приехала. Честно говоря, думала, встреча будет другой немного.
– Неужели? И какой же, по-твоему, должна быть встреча?
– Романтичной…
– Понятно.
Я вышел из гостиной, зашёл в спальню, вытащил из шкафа одеяло, подушку и постельное бельё. Вернулся и положил всё на диван.
– Располагайся. Сегодня переночуешь здесь, а завтра я тебя отвезу в аэропорт. Как тебе такая романтика?
– Как это здесь? – искренне удивилась она. – А ты где будешь спать?
– В спальне. Я буду спать в спальне, а ты вот здесь, на диване. Проголодаешься, можешь есть всё, что найдёшь. Вот полотенце. Ванная там, в конце коридора. Всё, спокойной ночи. Если хочешь, можешь посмотреть телек, а я пойду лягу. Устал сегодня.
Я действительно пошёл и лёг. Разделся и упал в постель. Спать хотелось, спасу не было. Только лёг и в тот же миг уснул. Спал без снов и даже не шевелясь. И проснулся я только тогда, когда кто-то забрался ко мне под одеяло.
– Двигайся, – прошептали мне в ухо. – Да подвинься уже.
Это была Элла. Она скользнула ко мне под одеяло, как маленькая холодная мышка. Прижалась и засопела.
– Что за дела, Эллина… – попробовал протестовать я, но она тут же прикрыла мне рот тонкими прохладными пальцами, пахнущими клубничным мылом.
– Тихо, не говори ничего.
Она вынырнула из-под одеяла и нависла надо мной. К этому моменту я уже окончательно проснулся и понял, что она была совершенно голой.
Она убрала руку и поцеловала меня.
– Ты меня уже любишь, – шепнула она, оторвавшись. – Просто, может быть, ещё этого не знаешь. Но сейчас ты всё поймёшь…
За окном стояла сибирская ночь, хоть и первомайская, но ещё холодная. В открытую форточку лился свежий ночной воздух. В окно заглядывала луна, посылая свои белые лучи, как лазутчиков. Она хотела всё знать и видеть. Я тоже. Я тоже хотел всё видеть, поэтому отбросил одеяло в сторону. Элла улыбнулась и тряхнула головой.
– Я же говорила, – шепнула она, раскидывая по плечам чёрные волосы. – А ты не верил. Тебе понравится. Я постараюсь.
Утром меня поднял звонок в дверь. Я посмотрел на часы. Ёлки… Семь утра. Кого там принесло? Я подобрал валяющееся на полу покрывало, завернулся в него и прошлёпал в прихожую.
– Кто там? – спросил я через дверь.
– Майор Закирова.
Ух-ты… Не ко времени, блин. Надеюсь, настроена она была не на нежности… Я открыл и отступил назад. Ирина была в форме, подтянутая и свежая.
– Ну и видок, – покачала она головой.
– Ты чего, – нахмурился я, – в ресторан меня пригласить хочешь?
Она осмотрела меня с ног до головы.
– Нет, не до ресторанов сейчас. У меня к тебе вопрос. Снова. И, признаюсь, это начинает раздражать. Ответь мне, Жаров. Где ты был двадцать девятого апреля около двадцати часов вечера по московскому времени?
Я пристально посмотрел на неё.
– Ну? Есть у тебя алиби? Только давай без таких глупостей, как в прошлый раз.
– Надо подумать, – почесал я в затылке.
– Думай скорее. Я ведь, можно сказать, неофициально у тебя здесь. Ты в Москве был?
– Да, в Москве.
– Ну, а где именно?
Я замолчал.
– Лучше не зли меня, Саня, – помотала она головой. – Лучше не зли…
3. Ветры перемен
Позади меня послышался тихий шелест. Я обернулся и увидел… ну разумеется, кого я там мог ещё увидеть? Я увидел Эллу. Она стояла в моей рубашке, надетой на голое тело, растрёпанная, босая, невыспавшаяся.
– Так, Жаров, даже не думай! – раздражённо бросила Ирина. – Даже не пытайся!
– Он со мной был весь вечер, – с вызовом сказала Элла.
Я глянул на Ирину и улыбнулся, даже руками развёл, мол, вот так, ничего не попишешь, дело молодое.
– Твою мать, Александр! А пооригинальнее ничего нельзя придумать?
– Так зачем придумывать?
– И родители могут подтвердить, – добавила моя «невеста». – Мама курочку запекала в честь Сашиного прихода.
– Пойдём-ка, – сурово, сказала Ирина и, схватив меня за покрывало потащила в сторону кухни.
– Кофе сварить? – спросил я, когда Ирина закрыла за собой кухонную дверь.
– Вари.
Готовить кофе, завернувшись в покрывало, было неудобно.
– Саня, это что за бред? Ты на каждое дело новую мокрощелку будешь подсовывать?
– Что значит, на каждое? – улыбнулся я. – Сколько ты думаешь у меня этих дел будет?
– Боюсь, что вот это может оказаться последним. И смешного здесь очень и очень мало. В Москве такой шухер подняли, просто пи**ец!
– Ого, ты сматерилась сейчас.
– Хватит паясничать! Нападение на инкассаторов! Это вообще расстрельная статья. За такое без разговоров к стенке ставят!
– А что, инкассаторов ограбили?
– Пытались, одного ранили. Ещё милиционера убили и гражданского одного, а ещё военного работника прокуратуры ранили.
– Неслабый замес. Но причём ты здесь? Это ж Москва! Ты ведь про город Москва рассказываешь, не про кинотеатр?
– Что-то не пойму я, почему ты весёлый-то такой? Тебя вообще не волнует, что прокурор по особо тяжким дал команду выяснить, где ты находился во время налёта? Из генеральной прокуратуры звонили в область, а они нам уже. Ты понимаешь, чем это пахнет? А тебе всё смехуёчки да пиздихаханьки, каждый день новую девку дерёшь и в ус не дуешь?
– Тише-тише, зачем напраслину возводишь? – я протянул ей чашку. – На вот, выпей кофейку и расскажи всё подробно. Что там за резня такая и почему на меня стрелки переводят? Съешь вот пирога кусочек, меня угостили вчера.
Собственно, это могло означать только одно – то, что Зубатый выжил и решил приплести к этому делу меня.
– Официально нам не довели. Просто есть распоряжение опросить тебя и всё. Но без задержания, без тяжёлой артиллерии.
– А неофициально? – кивнул я наливая кофе и себе. – Ты же разведала что-то?
– Не слишком много.
– Погоди, так это вчера вечером пришло распоряжение? Прямо в праздник?
– Да, а завтра я тебя опрошу по представлению прокуратуры. Ну, или поручу кому-нибудь другому.
– Так что ты узнала неофициально?
– Там Зубатый твой в передрягу попал. Он ранен и довольно серьёзно, насколько мне известно. И при нём нашли два ствола. Экспертиза ещё не закончилась, но, похоже, что из одного из его пистолетов убиты мент и бывший мент. Бывший прям в упор. Между глаз получил. Но вообще там очень тёмная история. У убитого мента был пистолет, и он из него выстрелил в инкассатора.
– Не убил?
– Нет, но ранил серьёзно. А у бывшего мента был обрез. А ещё там военный артиллерист находился с пробитой головой и несколькими бутылками с зажигательной смесью. Такое ощущение, что эти трое готовили налёт на инкассаторов, но им помешали. Есть два свидетеля, которые сидели в машине. По их словам составили фоторобот, но получилось два совершенно разных и даже не вполне человеческих лица.
Странно, наверное из-за моей кепки. Козырёк отбрасывал тень, скрывая лицо.
– Короче, получается, что Зубатый наш грохнул бывшего мента, который, кстати, был в милицейской форме. А тот из обреза разворотил Зубатому брюхо. А ещё кто-то, если это был не Зубатый, подстрелил другого мента, вернее, единственного мента. И кто-то ещё грохнул военного.
– Ира, просто жуть. Как ты не запуталась в этой мешанине? И каким боком я-то к этому делу оказался прилеплен?
– А Зубатый заявил, что это ты всех перестрелял, потому что хотел украсть инкассаторские деньги.
– Один? Серьёзно? И сколько там денег было? Я бы их на себе поволок?
– Сколько было, я не знаю, но, наверное, немало, раз столько крови из-за них пролили. То есть, ты всех перестрелял, а он явился туда, поскольку давно за тобой следил и подозревал тебя в причастности к некоторым тяжким преступлениям.
– Зашибись. То есть он приехал в Москву за мной следить? Отлично. Он что, частный сыщик что ли?
– Ну, судя по всему, ему не особенно верят, поскольку смывы ясно показали, что он стрелял. Нужно подождать результаты баллистической экспертизы и тогда что-то станет ясно, наверное.
– Или наоборот, – задумчиво протянул я, – ещё больше запутается. Если ему не удастся выкрутиться, он может пытаться меня за собой тянуть, типа мы вдвоём это дело замутили, да? Как думаешь?
– Ну, – пожала она плечами, – всё возможно. То, что он уже всё переводит на тебя, это известно, а что дальше запоёт, я не знаю. Ты мне вот что скажи…
Она чуть помолчала, пристально вглядываясь мне в глаза.
– Ты там был?
– Что? – вытаращил я глаза. – Неужели ты веришь этому мудаку? Он же давно на меня зуб точит.
– А почему?
– Перешёл ему видать дорогу где-то, – пожал я плечами.
– Слушай, Саня, – покачала она головой. – Ты, конечно, можешь мне любую лапшу на уши вешать, но пойми простую вещь… Если я не буду ничего знать, я не смогу тебе помочь, понимаешь? А судя по тому, как часто ты попадаешь на заметку органам, помощь тебе может очень даже пригодиться.
– Ира, послушай…
Договорить я не успел, потому что в дверь зазвонили. Правильнее было сказать, бешено зазвонили, затрезвонили. Проходной двор какой-то. Всё ещё кутаясь в покрывало, я вышел в коридор, но дойти до двери не успел. Она с шумом распахнулась, и в прихожую ввалился Радько, правда тут же отлетел в сторону, и из-за него появился разъярённый Яков Михайлович Кофман.
– Ну-ка, где этот герой, бл*дь, любовник?! Иди сюда! Я тебе сейчас хер с корнем выдерну! Ё*арь-энтузиаст, сука! Князь, бл*дь, Курагин! Похититель невест, бля!
– Начитанный какой толстовец, – холодно сказала Ира, появившись из-за моей спины. – Документики покажите, гражданин. Вы кто такой?
– А вы кто? – сердито воскликнул Кофман, моментально сбавляя обороты. – Это наша квартира вообще-то. Вот его.
Он кивнул на Радько.
– Здравствуйте, Ирина Артуровна, – виновато улыбнулся тот.
– Я не поняла, Вадим Андреевич, – нахмурилась Ирина. – Вы что сдаёте квартиру в наем?
– Вы что?! – заволновался Вадим Андреевич. – Нет, конечно.
– Нетрудовые доходы получаете?
– Ирина Артуровна! Вы же знаете, мне это вообще не нужно, у меня должность высокая, оклад…
– Ну, это пока… – кивнула строгая майорша.
– Ирина Артуровна, какая же вы шутница, – перепугался Радько. – Здесь мой сын живёт. У него прописка и всё честь по чести. Вы ж меня знаете. Мы же с вами… Просто он в отъезде сейчас. И вот мой хороший товарищ попросил, чтобы Саша смог здесь немного пожить. Совершенно бесплатно, разумеется.
– Серьёзно? – Ирина повернулась ко мне. – Ты даром что ли здесь живёшь?
– Ну, – усмехнулся я, – по нынешним временам практически даром.
– А это значит родитель той нимфы, что прячется в твоей спальне? – продолжала наступать Ира.
– Я не прячусь, – снова появилась на пороге Элла.
– Что?!!! – задохнулся Кофман, увидев свою дочь. – Как ты выглядишь! А ну, прикрой срам! Немедленно переоденься! Ах, ты донжуан!
Это уже было адресовано мне.
– Да я в гостиной спала, – недовольно бросила Элла. – Вон, посмотри, диван застелен. Просто вот эта пришла, шум устроила, вот я и…
– Вы её отец? – перебив её, обратилась к Кофману Ирина.
– Да, – подтвердил он.
– Я уже совершеннолетняя! – горячо воскликнула Элла. – И мне для того, чтобы решить, где спать и в каком виде ходить, разрешение родителей не требуется!
– Так, можно на ваш паспорт посмотреть? – Ира протянула руку и Кофман, неохотно вынув из внутреннего кармана паспорт, отдал его ей.
– Так… Кофман Яков Михайлович… – она пролистнула несколько страниц в поисках прописки. – Москва… Вы в Москве проживаете?
– Да, – угрюмо ответил он. – А вообще, что здесь происходит? Вы свой-то документ покажите! По какому праву вы вообще здесь находитесь?
– По римскому! – отрезала Ирина. – Что вы делали двадцать девятого апреля, Яков Михайлович, с семи до девяти вечера?
– Дома был, – зло ответил он.
– А вот этого молодого человека вы видели в тот вечер?
– Я же сказала, он был в гостях у нас! – опередила отца Элла.
Он бросил на неё тяжёлый взгляд, перевёл на меня, потом на Ирину.
– Да. Моя дочь никогда не врёт… Обычно…
– Для протокола сможете подтвердить?
Он молча кивнул и так на меня глянул, что чуть не испепелил.
– Ладно, Жаров, – пожала плечами Закирова. – Раз так, я могу уходить. Вижу, дела у вас тут сугубо семейные, посторонние уши не нужны. Так что оставляю вас со спокойным сердцем. Придёшь ко мне в понедельник. Желательно с… родственниками. Впрочем, их могут и в Москве опросить. С праздником, товарищи. С днём международной солидарности трудящихся. А, забыла совсем. Жаров, тебя ещё и с днём рождения, ты уже не мальчик, так что давай, не вляпывайся больше никуда.
Она, протиснувшись мимо Кофмана и Радько вышла за дверь.
– Я с вашего разрешения накину на себя что-нибудь, – кивнул я. – Вы, товарищи, в кухню проходите. Там кофе, пирог. Угощайтесь пока.
– Я, пожалуй, тоже пойду, – заискивающе глянул на Кофмана Радько. – Звоните, когда освободитесь. В баньку съездим и… Ирина Артуровна, погодите, я вас подвезу…
– Позвоню, – кивнул Кофман. – Спасибо, Вадим Андреевич. Александр, пойдём, поговорим. А ты, оденься и сиди здесь, на кухню не заходи.
Это он дочери приказал.
– Я всё-таки брюки надену, – усмехнулся я. – А то вдруг вы действительно угрозы решите свои исполнить. Хоть какая-то защита.
– Ты дохохмишься у меня, – рыкнул он, скинул кожаную куртку, бросил на стул и двинул на кухню.
Не разуваясь, между прочим.
Я зашёл в спальню. Элла была как бы полна решимости, но и… дрожала, как осиновый лист. Боялась родителя.
– Не сознавайся, что мы… – прошептала она. – Ну… короче…
– Ладно, – улыбнулся я и легко поцеловал её.
Так, чтобы просто подбодрить. Она благодарно кивнула. Кажется, поддержка была сейчас не лишней.
Я вошёл на кухню. Налил кофе Кофману и подлил себе. Он сидел за столом и смотрел волком.
– Угощайтесь, – кивнул я.
– Я смотрю, ты так с ментами и крутишься? – хмуро бросил он и глянул исподлобья.
– Моя хорошая знакомая, помогала мне с тем делом. Подруга вашего Радько. Это же он нас свёл. Помните, я к вам обращался какое-то время назад?
Он мотнул головой, давая понять, что говорить хочет не об этом.
– И что ты наделал двадцать девятого апреля?
– Я? – пожал я плечами. – Ничего. Один негодяй оговорить пытается. Зубатый, тот самый. Это всё та же история тянется. Не уймётся никак. Хочет в камеру засадить, чтобы можно было выбить из меня ваш портфель с деньгами. Там ведь ему никто не помешает.
– Вот козёл, – покачал головой Кофман. – Уверен, что он с Ананьиным связан?
– Боюсь, другого разумного объяснения у меня нет.
– А то дело? С ограблением. Помнишь, ты спрашивал?
– Забудьте, – великодушно махнул я рукой. – Всё обошлось, уже ничего не надо.
– Кручёный ты мальчонка, – сощурился он. – Но дочь мою трогать нельзя было, ясно? Я тебе сказал исчезни, значит надо было исчезнуть.
Ну, вообще-то я и исчез. Мне они оба даром не были нужны… До сегодняшней ночи. Теперь уже просто так не отмахнуться, конечно…
– Она же девчонка совсем, ты что не видишь? – продолжил он. – Влюбилась дура в рыцаря на белом коне. Прилетел, спас, улетел. Да ещё смазливый. Ясно, у девки мозги набекрень съехали сразу. В глазах любовь одна. А на самом-то деле, ты ведь не подарок.
– Так я же вам сам говорил, что не подарок…
– Не перебивай! И баб у тебя, как грязи, я уверен. Не удивлюсь, если ты и эту Ирину дрючишь, иначе чего это она сюда проскакала?
– Восхищаюсь я вашей прозорливости, Яков Михайлович, – усмехнулся я.
– Не огрызайся, – хлопнул он ладонью по столу, давая понять, что гроза ещё не прошла. – Взять невинную девочку и уложить в койку – это знаешь ли, херовый подвиг. Не красит это тебя!
Ну, допустим, не такую уж и невинную, чай в Москве живёт, да ещё и в меде обучается. Да и в койку её не я затянул. Но говорить это я, разумеется, не стал.
– Только не надо мне заливать, что ничего у вас не было! Не нужно меня за идиота принимать, я жизнь-то получше твоего знаю.
– Рано нам жениться ещё, – спокойно сказал я.
– Что?! – взревел Кофман. – Это уж не ты решать будешь!
– Посудите сами, – пожал я плечами. – Первая влюблённость слетит, и увидит дочь ваша чужого человека, которого не очень хорошо знает. И, может быть, он ей не очень-то понравится. И что тогда? А если он к тому времени уже и в бизнес семейный интегрирован, а у неё под сердцем ребёночек шевелится? Что делать? Вдруг разочаруется?
Он сжал челюсти и снова стукнул по столу, на этот раз кулаком. Кофе из чашки выплеснулся и я поднялся, чтобы взять тряпку и протереть стол. Дверь в этот момент резко распахнулась, стукнулась о стену и кухню наполнило дребезжание стекла.
– Не разочаруется! – настырно и твёрдо воскликнула Элла. – Не разочаруется!
Она была в джинсах и футболке. Отец обернулся и внимательно посмотрел на неё. Она взгляд его выдержала и глаз своих не прятала.
– Папа, я за него замуж хочу!
Я чуть не рассмеялся. Нет, момент был, в каком-то смысле, трогательными из-за этой практически детской непосредственности, но и забавным тоже.
– Значит так, – повернулся ко мне Кофман. – Испортил девку – женись. Правило простое.
Элла взглянула на меня с испугом, опасаясь, что я начну раскрывать родителю глаза на современные столичные нравы, но я не начал. Дух джентльменства ещё никто не отменял.
– Умей ответ держать. Люби её и заботься о ней, ясно? Ну и, разумеется, в этой дыре тебе оставаться нельзя. Я помогу перебраться обратно в Москву. Сколько ты уже отработал?
– Меньше года.
– Ну… Ничего, решим. Ты кто по диплому, инженер?
– Инженер, – улыбнулся я.
– Инженер… – задумчиво повторил он. – Думаю, смогу тебя в Моспродторг пристроить.
Да-да, как раз туда, где головы скоро полетят. Относительно скоро, конечно…
– Жить будете на «Белорусской», там где ты меня искал, помнишь? Что ещё? Машину сделаем… Ну, а всё остальное в твоих собственных руках. Работай, не будь дураком, и всё у тебя будет хорошо. Главное, чтобы дочь моя счастлива была и радостна. Вопросы?
– Есть, – кивнул я.
– Ну, вот и молодец.
– Нет, в смысле, есть вопросы.
– Ну?
– Сразу жениться не будем. Во-первых, это неосмотрительно, если развод – придётся делить совместно нажитое, а зачем вам со мной делиться?
– А во-вторых?
– А, во-вторых, пусть посмотрит на меня, понаблюдает. Притереться надо. Сейчас многие так делают. Прежде, чем к алтарю идти, живут вместе привыкают друг к другу, чувства проверяют и всё такое. Это практический подход.
– Сразу и не получится. Сначала нужно будет тебя перевести обратно, а на это с месячишко уйдёт, не меньше. Будете письма писать друг дружке, чувства проверять. А потом уже распишетесь. Ясно?
– Я православный, мне венчаться надо.
– Какой ты православный? Ты же комсомолец!
– Одно другому не мешает.
– Так, всё! По существу вопросы есть? Нет! Если что, я тебя лично кастрирую и сдам мусорам. Ещё и статью придумаю поинтереснее.
Вопросы, конечно, были, как не быть? Но сейчас я решил воздержаться. Вся эта история выглядела довольно потешно, казалась неправдоподобной, словно была вытянута со страниц старинных романов про папеньку с