В поисках золотого зерна

Перевод – это вдохновение и мастерство

Выход в свет книги переводчика Альбины Борисовой «В поисках золотого зерна…» – общественно значимое событие. Как и публикация в 2018 году книги переводов «Мой илин кэбисэр» Аиты Шапошниковой. Перевод художественных произведений – важный элемент литературного процесса и это, можно сказать, особая тема. Перевод как часть национальной литературы и духовной деятельности является важной составляющей процесса национального самоутверждения. Мы гордимся тем, что произведения наших выдающихся писателей читают в разных странах благодаря переводу на русский язык.

Каждый из писателей и поэтов, представленных в книге – это особая Вселенная, и переводчик сохранил своеобразие подлинника, истинно то, что Альбина Андриановна повторила неповторяемое, сохранила душу произведений, то неуловимое, что есть в каждом творчестве, будь то поэтический текст или прозаическое произведение. Этому способствует ее знание языкового и культурного мира. Поэтому эти произведения, прозвучавшие на русском языке, также неотделимы от родного языка и литературы, звучат также естественно и свободно, как оригинальные произведения, при этом сохраняя национальные особенности образов и мотивов.

Говорят, что переводы создают новую классику. Возможно, ведь произведение выходит на большой простор и становится достоянием широкого круга читателей, владеющих русским языком во всех концах мира. И очень важно писателю, пишущему на своем родном языке, найти переводчика, который сможет не просто передать поэтику, но и самое главное – сохранить узнаваемость почерка и стиля.

Если заглянуть в историю художественного перевода произведений якутских писателей на русский язык, то она ведет свой отсчет с начала ХХ века. Первым признанным переводом считается пьеса «Манчары» Василия Никифорова-Кюлюмнюра, переведенная учительницей Марией Николаевой. Важно заметить, носителем языка. В 1913 году Василий Васильевич этот перевод прочитал в арт-кафе Серебряного века «Бродячая собака» в Петербурге. Так начиналось это культурно-литературное общение якутского и русского слова, и русский язык стал для якутских писателей дорогой, приводящей в большой читательский мир.

Расцвет перевода якутской художественной литературы на русский язык начинается с 1930-х годов и особенно в 1960—1970—1980-е годы. Среди переводчиков якутских авторов – именитые, выдающиеся русские писатели. Советские образцы перевода с подстрочника были, как правило, переводами высокого качества. Произведения классиков Алексея Кулаковского-Ексекюлях, Анемподиста Софронова-Алампа, Платона Ойунского, Семена и Софрона Даниловых, Леонида Попова и других обрели своего всесоюзного читателя. Мы можем даже сказать, что эти произведения становились фактором русской литературы. Лучшие переводы включались в золотой фонд русской литературы.

В советский период Москва с Литературным институтом имени А.М. Горького была настоящим центром притяжения для писателей со всех концов страны, и конечно же якутских писателей. Важное значение имела учеба в Литературном институте группы якутских переводчиков. Бесспорно, советская художественная переводческая школа являлась уникальным явлением. Из тех, кому довелось учиться, Альбина Андриановна, Аита Ефимовна Шапошникова, Мария Егоровна Алексеева посвятили себя служению литературе. Их сегодня мы по праву называем не только ведущими, но и мастерами перевода.

Художественный перевод обогащает и укрепляет литературные связи, предопределяет взаимовлияние литератур. Сегодня русский язык остается тем мостиком для якутской литературы, который открывает новые горизонты сотрудничества, в том числе и на всем евразийском пространстве. Национальная литература не может существовать без контакта с другими национальными литературами. И выход этой книги, так поэтически названной, важный шаг в этом процессе.

Олег Сидоров,Председатель Ассоциации «Писатели Якутии»,к.ф.н., доцент

Платон Ойунский

Александр Македонский

В далекие времена, давние дни-годы в краю, где никогда не было студеной зимы, а царило вечное благодатное лето, под высокой горой на берегу теплого моря жил, говорят, прославленный, именитый Александр Македонский – ликом хорош, умом силен; огонь, война и кровь были спутниками государя того.

Прежде чем сесть на золотой трон отца своего и держать совет с господами-госпожами, Александр Македонский облачился в воинские доспехи. Надел золотую кольчугу, золотой шлем со сверкающей звездой из огромного драгоценного камня, с развевающимся высоким султаном; в одной руке сжал остроконечную булаву, другой оперся на направленный острием вниз верный свой обоюдоострый меч. Над собой велел водрузить пылающее алой зарей полотнище-стяг. Тотчас принял он подобающий воину грозный облик. Загорелась звезда на шлеме, засверкали глаза, враз заполыхали кровавым отсветом и трон, и сам государь.

После чего велел созвать он господ с госпожами, устроить великое угощение: лучшие из лучших яств, отборные из отборных вин были поданы им. Все предались веселью. Лишь великий из философов старец Аристотель был угрюм и мрачен, лишь он один не отверзал уста, сидел, понурив голову.

– О, почтенный учитель мой, отчего ты невесел, отчего не обронишь хоть одно нужное, бессмертное слово свое? Завтра ты вернешься к себе, я же отправляюсь сражаться за новую победу, добывать новую славу… Ты прославишь имя свое высоким, могучим умом на века, великое учение твое откроет широкий путь всему человечеству, станет яркой путеводной звездой, освещающей грядущее… Мое же имя, если и будет прославлено, то не от того, что обладаю я умом великим, а множеством пролитой крови, одержимостью кровавой бойней, – так сказывал, говорят, Александр Македонский.

– Потому не обмолвился я и словом… Путь твой – залит кровью, путь мой – постижение вершин ума, торжество знания, просвещения. Не в моих силах благословить тебя на пролитие крови, на погибель людскую, на уничтожение рода человеческого – этим ты жаждешь прославить имя свое? Сколько безвестных еще умов недюжинных погубишь? Сколько не родившихся еще умов могучих, философов великих во чреве матерей сгубишь? На века остановишь ты процветание, грядущее всего человечества… Нет, нет, мне радоваться нечему. Нам с тобой не по пути, прости! Я ухожу, – сказал Аристотель, трижды поклонился и вышел вон…

– Солнцеподобный государь, великий властитель наш, да прославится имя твое высоко, да слышно будет оно далеко! Уничтожь врагов своих и возвеличь торжество свое! Срази соперников-ровесников своих и приумножь удачу свою! В этом мире для великих властителей нет большего счастья, чем высокое имя и громкая слава! Нет выше счастья, чем счастье победы! Не ржавеет меч, омытый кровью, не смеет поднять взор на победителя поверженный враг… Губит – успех и счастье победы, бесславит имя – любовь женщины, разделившей с тобой ложе… Завтра твой меч изойдет алой кровью, острое копье обагрится свежей кровью – на весь мир, на века прославишь, обессмертишь ты имя свое! – такую здравицу в честь солнцеподобного государя своего произнес господин главный воитель и, трижды поклонясь, поднял вверх золотой кубок с вином. После чего все господа и все госпожи вскочили на ноги, склонились в низком поклоне: «Слава! Слава! Слава! Да восторжествует верховный властитель наш, Александр Македонский, да знаменито будет имя его во всем мире!» – так, говорят, прославляли они его, вздымая золотые кубки.

Вся Мидия превратилась в один огромный, полыхающий жарким пламенем костер, солнечный свет застили клубы черного дыма пожарищ. Обезумевшие от людской крови солдаты, не разбирая, ребенок то или старец, насаживали людей на копья и сбрасывали в самое пекло огня. Всепожирающее пламя, взметая искры, с треском взмывало ввысь, еще живые люди судорожно корчились в смертельных муках – видя это, солдаты Александра Македонского громко хохотали.

На оставшихся в живых мужчин надели кандалы, превратили в рабов. Женщины, девушки стали жертвами грязных утех победителей-насильников… Пролилась кровь убиенных, изошли слезами глаза живых; с оковами на ногах, с путами на шее, испуская тяжкие стоны, были кинуты они в жизнь, полную проклятий, страданий и мук.

Один прекрасный дворец заполыхал, объятый пламенем. Клубы густого дыма взметнулись высоко к небу. У дверей дворца три солдата с трех сторон воткнули копья в седовласого почтенного старца, подняли вверх и стали раскачивать, выпуская из него кровь. Увидев это, подбежали с криками сын и дочь бедного старика, кинулись в ноги солдатам с мольбами: «Будьте солнцем и луной! Сжальтесь над ним! Не предавайте позору доброе имя отца нашего, не срамите тело его старое!.. Мы упокоим золотые кости его, схороним серебряные кости его, похороним как подобает, достойно… Сжальтесь, снизойдите, отдайте его нам!» Услышав это, три солдата сбросили старика лицом вниз и затоптали несчастного в грязь. Затем схватили парня и живым бросили в огонь… Потом накинулись на девушку, сорвали одежду. «Моя!» – «Нет, моя!» – повздорив меж собой, солдаты затеяли драку. Двое поддели на копья третьего и кинули в огонь. После чего принялись друг за друга. В это время девушка выхватила копье убитого солдата и вонзила в спину одного из дерущихся: «Отец! Брат! Кровь за кровь! Вы отмщены!.. Этот дворец был моей золотой колыбелью… Теперь же он стал золотой могилой моих дорогих родителей и единственного брата!» – пронзительно вскрикнула она и снова схватила копье. Вскинув его высоко над головой, девушка стала пятиться, приближаясь к огню. Оставшийся в живых солдат двинулся за ней в надежде схватить.

– Остановись! Живой не дамся! Теперь мой суженый – жаркий огонь!.. Солнце ласковое, прости! Свет мой белый, прости!.. Пусть не достанется тело мое на поругание проклятому врагу, пусть не пляшет он на прахе нашем! – крикнула девушка, кидая копье в солдата, и пронзила ему шею. Солдат захрипел, размахивая руками, выгнулся назад и медленно осел… Девушка вскинула руки, готовая взлететь от радости: «Кровь за кровь!», но тут обрушился дворец, заклубился густой, черный дым, взметнулось красное пламя.

Так, сказывают, не покорясь ворогам, покидали этот мир те, кто не пожелал позорить имя доброе свое, не захотел видеть, как топчут ногами проклятые чужеземцы родную землю, смешивают с грязью прах дорогих им людей… Так, говорят, не боящиеся смерти орлы, не страшащиеся схваток смельчаки, отважные храбрецы обрели честь и хвалу, бессмертную славу свою…

На исходе дня, когда облака вспыхнули пурпуром вечерней зари, когда красные угли догоравших пожарищ покрылись серым налетом пепла, и едкий дым от которых потянулся прочь, уносимый ветром, – на высокий холм вихрем взлетели девять коней, запряженных в золотую колесницу, на которой восседал Александр Македонский. В клубах дыма, в лучах алого заката золотые доспехи его полыхали кровавым отсветом. Вскинув голову со сверкавшей звездой на шлеме, он оперся на свой острый меч и устремил вниз горящий неукротимым огнем взгляд свой… Под холмом он узрел царя Мидии, искусного оратора, мыслителя, старца Солона – поверженного, обесславленного, пригвожденного к позорному столбу. Каким еще быть побежденному?! Он сидел, свесив голову на грудь… Светлый лик его был залит кровью, царская корона слетела, обнажив седовласую голову. Холодный ветер безучастно трепал белые пряди, опаленные огнем…

У победителя же облик был другим… Беспощадно подвергнув огню, дотла разрушив множество городов и крепостей, пролив моря крови и тем став именитым, тем став знаменитым, приумножившим славу свою, сверкая грозными, свирепыми очами, собрав неисчислимое войско свое, так сказывал, говорят, Александр Македонский: «Торжество наше возвысилось! Честь наша возросла! Слава – победителям! Всем – моя благодарность!» На что войско его неисчислимое, армия его именитая, грянуло что есть мочи, да так, что небо раскололось, земля задрожала, колыхнулись клубы густого дыма, взметнулся серым вихрем пепел: «Александру, властителю великому, победителю – слава! Слава! Слава!»

– Победителю – счастье, побежденному – горе! – с этими словами главный воитель положил к ногам Александра Македонского, восседающего на троне из бивня морского быка, украшенного золотом и драгоценными каменьями, сверкающую золотую корону царя Солона, затем принес и положил по обе стороны посох и меч старца Солона. После чего, высоко подняв над головой окровавленное копье, воскликнул: «Да здравствует великий властитель счастливой Мидии, солнцеподобный государь Александр Македонский! Слава ему!» На что неисчислимое войско, именитая армия, трижды пророкотало: «Слава! Слава! Слава! Да здравствует Александр Македонский!» Громоподобная здравица вспугнула воронье, слетевшееся к кровавым останкам несчастных убиенных. Раздалось многоголосое карканье, шум крыльев тяжело поднявшихся и закруживших в небе сытых птиц. Раздираемый переполнявшими его чувствами, Александр Македонский вскочил с трона – его окровавленное оружие вонзилось у самых ног старца Солона и эхом разнеслось: «Что это?» Дрожь проняла поверженного царя, вздрогнул, встрепенулся он. Умолкли голоса людей. Воцарилась тишина. Сверкнув глазами, загремев кандалами, промолвил, наконец, старец Солон: «Это?.. Это – счастье сильного, горе – умного!»

Кровь отлила от лица Македонского, вспомнил он слова учителя своего Аристотеля. «Верно говорит старец. Прославлюсь я не умом, а кровавым оружием», – и умолк в раздумьи… Вдруг, с удивлением подумал: «А ведь он… даже побежденный, низвергнутый… силой ума обессмертит себя… Я же обесславлю, покрою позором имя свое, коль убью его», – и, обращаясь к Солону, решительно произнес: «Ты прав! Да восторжествует правда!» – и велел отвязать от позорного столба старца, снять с него кандалы и усадить рядом с собой…

Победители предались радости-ликованию, трапезе-пиршеству. В полночь разожгли множество костров, сожгли тысячи пропитанных смолой факелов. Заколыхались во тьме тени людей. Александр Македонский заметно захмелел, потому, может, обратился он с таким вопросом к старцу Солону: «А не боишься говорить правду?»

– О-о, правду говорить опасно. Из-за нее, порой, у одного – слетает голова, а у иного – возрастает слава, – отвечал старец Солон.

– Что ты знаешь об этом, расскажи, впредь наукой будет мне.

Кровью изошедшей, пеплом покрывшейся, пылью всклубившейся Мидии бывший властитель, великий царь-государь старец Солон поведал тогда, говорят, такой сказ о правде…

В прошлые дни-годы один из правителей Персии, собрав вельможных господ-госпожей своих, философов почтенных, искусных мастеровых своих, корону на голову возложив, мантию на плечи накинув, обоюдоострый меч прислонив к трону, опершись на посох, означавший высокий чин его, вопрошал в смятении великом: «Кровью клялись вы, что будете праведны, справедливы… Настало время услышать мне от вас правду… Кто скажет правду – восславит имя свое, удостоится награды; кто солжет – тот погибнет от руки палача на кровавой плахе…. Какова участь моя? Каков удел мой? Суждено ли мне счастье? Уготовано ль горе? Каково будущее мое?» – так вопрошал он, грозно сверкая взором…

Все, кто слышал его, умолкли, не смея проронить и звука. Не нашлось никого, кто посмел бы обронить хоть слово. Снизошла глухая тишина. Еще более раздосадовался государь, взыграла кровь его, зажегся недобрый огонь в глазах. Взгляд его становился угрюмей и тяжелее, рука все чаще сжимала рукоять обоюдоострого меча. Так сидел он, наливаясь гневом, не отводя горящего взора с подданных своих. И вдруг раздалось: «Я!» – необычайно гулкий, трубный глас, будто исходящий из самого чрева земли, пронизал людей до самых пят. Удивленным, испуганным взорам предстал могучий старец с долгими, белоснежными власами до самых плеч, с горящими очами, с бородой, ниспадающей на грудь – одной рукой опирался он на посох, другую вытянул встречь государю, чтобы молвить слово… Находившиеся во дворце господа-госпожи вздохнули с облегчением и замерли в ожидании. Государь их солнцеподобный оторопел от неожиданности, вскочил на ноги, затем, обернувшись в сторону искусных, великих мастеровых своих, произнес: «Говори!» – одной рукой оперся на обоюдоострый меч свой, другой рукой уперся в бок и впился горящим взглядом в старца…

– Не убоявшись всевышнего, спросил ты о своем предназначении-часе… Слушай же! В этом мире, под этим солнцем нет никого, кому бы выпала столь мрачная, беспросветная доля, ущербная участь… Вся родова твоя могучая, потомство твое многочисленное изведется на корню, останешься ты один как перст, как пень обгоревший, обуглившийся посреди леса, выжженного дотла огнем. Лишившись всего, ослепнув от горя, будешь омываться кровавыми слезами. Соседний правитель порушит государство твое, погубит великий народ твой, накинув петлю на шею, привяжет он тебя как собаку к хвосту своего коня, – такие страшные, обжигающие душу, помрачающие ум слова изрек старец.

– О-о, несчастный, подвергнув черному проклятию счастливую судьбу мою, возвысил ты торжество врагов моих, видят—не видят ли, какую участь накаркал ты мне?!! Слышат—не слышат ли?!! За то, что на радость врагам моим подверг ты меня уничижению невыносимому, за тяжкий проступок твой в том – да отрубят тебе голову на кровавой плахе, – так, во гневе великом вскричал, говорят, солнцеподобный государь, великий властитель.

Отрубили старцу голову, подвесили за шейный позвонок к шесту и воткнули тот шест на кровавую плаху у позорного столба, как голову предателя, продавшегося врагу.

Еще более разгневался, еще более разъярился правитель. Господа-госпожи его в испуге великом подумали: «Чей черед наступает, чьей крови суждено пролиться в этот раз? О, изыди-изыди, нечистая сила! Доведется ли нам увидеть солнце завтрашнего дня?» – в такие тяжкие, черные думы погружены были они.

Три долгих месяца в муках и страданиях провел солнцеподобный их государь, затем созвал вельможных, именитых господ-госпожей, великих философов почтенных, искусных мастеровых своих и спросил у них: «Кто может рассказать о будущем моем?» Едва успел он выговорить, как открылись двери дворца, и вошел старец с налитыми кровью глазами, с белоснежными власами до пояса, с бородой, ниспадающей ниже колен. Будто звук сломавшейся в морозном воздухе ветки, неожиданно звонок и пронзителен был голос его. От страха у людей мурашки побежали по телу, волосы встали дыбом: «О-о, изыди-изыди, нечистая сила! Снова слетит чья-то голова, снова прольется кровь!» – и сидели они, онемев от ужаса, ни живы, ни мертвы.

– Солнцеподобный государь, великий властитель, дошла до нас весть, что пожелал ты узнать о будущем своем и от того испытал муки мученические, впал в раздумья тяжкие… И вот, послали меня к тебе. Так внемли! И знай! В этом мире, под этим солнцем среди могучей родовы твоей, среди многочисленного люда твоего не будет человека столь долгого, счастливого века, чем ты. Кто бы и как бы сильно ни возжелал сесть на высокий трон твой, возложить на себя величавую корону твою и стать властителем вместо тебя – не доживет до твоих лет, не переживет тебя. Кто бы из детей твоих ни возжаждал скорой смерти твоей, чтобы стать вместо тебя царем-государем, сколько бы ни лелеял в себе черную мысль – никогда не суждено ей сбыться. Как бы ни ждали нынешние соседи-правители, многочисленные враги смерти твоей, не доставишь ты им такой радости – умереть прежде них… Суждено тебе прожить долгие годы, завоевать множество государств под власть свою и прославить себя на весь мир! Такова судьба-участь твоя по указанию, по предначертанию свыше. Возрадуйся! Воздымайся! Слава тебе навеки, солнцеподобный государь! – так сказывал старец, трижды кланяясь правителю.

Бывшие при этом господа-госпожи с великим облегчением, с радостью сердечной, с сияющими глазами вскочили как один на ноги, воздавая почести государю своему: «Слава!!! Слава!!! Слава!!!» Великий властитель их вспыхнул от радости, прочь прогнавшей черные думы его, просветлел ликом, поднялся с трона и сказал, обращаясь к старцу, передавшему указание-предначертание свыше: «Благодарю тебя за слова добрые о моем будущем!» – и, поклонясь, щедро одарил его богатыми подарками, усадил на почетное место, оказал всяческие почести…» – так закончил, говорят, старец Солон свой сказ о правде…

Александр Македонский был сильно поражен тем сказом: «Ну и ну! Первый, бедняга, не нашел нужных слов, дошедших бы до сердца, оказался слишком прям. Второй же сумел сказать правду, тем приумножил и славу, и богатство свое… Если подумать… выходит, что они оба говорили ведь об одном и том же!»

– С чем можно сравнить силу радости этого правителя? – спросил Александр Македонский. Старец Солон ответил: «Наверно, можно сравнить с каплями живительной влаги, упавшими на иссушенную зноем пустыню». Услышав это, Александр Македонский подумал: «Ну и ну! Глубок смысл слов его… И моя радость теперь подобна каплям живительной влаги, упавшим на иссушенную зноем пустыню. Может статься, завтра объявится другой великий воитель и не оставит от добытой победы моей даже обгорелой головешки, порушит, обратит в прах мое великое государство и будет строить свое, новое государство, по своему разумению… Мое счастье – счастье кровавого оружия, в чем же умысел счастья того? В чем польза его?» – подумал он, но не произнес этого вслух… Постепенно утихла острота обуявшей его радости, притупилось ощущение торжества и значения одержанной им победы, на глазах улетучились они, превращаясь в дым, обращаясь в туман, пока совсем не исчезли… Горько досадуя, оперся на кровавое оружие свое Александр Македонский: «Знание правды – стало моим проклятием… Предавая беспощадному огню государства этого мира, подвергая их безжалостному разрушению, проливая кровь людей, изводя на корню их родову, я взберусь на вершину мира, воткну, торжествуя, острием вниз верный меч свой, оставив за собой кровавый, полный проклятий след… В том – мое счастье!» – так подумал он и принял это как свое проклятье, незабываемое в веках, и затаил в сердце незаживающую рану… Не вынеся боли от раны той, умер он в совсем молодые годы… Так сказывают с далеких-давних времен люди.

1925 г. Пер. 2002 г.

Соломон Мудрый

О, до чего ж ярко и лучисто светит весенним днем солнце, до чего ж хорошо! Неужто, от жаркого тепла, пронизывающего спину, не взыграет кровь, не забьется сердце? Тает снег, на воде играют яркие блики солнца, оживают деревья-травы, больше взмывающих в небо птиц, возвращаются с юга утки-гуси, звонко кукует кукушка, щебечут пташки – о, будто сам творец явился в этот мир… Для души якута-саха, для взора уранхайца – удивительное время: исполненный радости трепет деревьев-трав, их тихое перешептывание с ветром, лобзание с солнцем. Вода в озере, будто кокетливая девушка, взглянет украдкой из-под деревьев-трав на солнце, вспыхнет огнем и, словно смутившись, внезапно блекнет, туманится, чтобы затем вновь засверкать, заискриться.

С вышины сияющих небес с громким гомоном ринулся вниз бекас. Опустившись у края озера встал, важно выпятил светлую грудь, покачивая хвостом, и окинул окрестности цепким взором черных зорких глаз… Завидев на другом берегу озера задремавшую, свесив клюв, нежащуюся в сладостной истоме под теплыми лучами солнца самку, бекас радостно встрепенулся, издал пронзительный, призывный свист. Самка очнулась, вскинула крыльями, горделиво выгнула шею и затаилась в ожидании. Неужто, увидев эдакое, усидишь на месте?! Зазвучала песнь, полная страсти, в ней слышалось кипение крови, биение сердца; не переставая выводить трели, беспрестанно трепеща крыльями, бекас направился в сторону самки; как бы испрашивая согласия, едва заметно задрожали его крылья, нагнулась шея, потянулся клюв, смежились веки… О, уж невозможно унять бурлящую кровь, бешеный стук сердца: с дрожащими крыльями, с песней любви ринулся он в бушующее полымя страсти…

Вода в озерце засверкала, замерцала, вспыхивая в радостном сиянии. Зашумели ревниво кроны двух тальников.

* * *

Дед мой Уйбан Унаров, закончив обход вершей да силков, со словами: «Ну что, дружок, отдохнем?» – скинул на землю берестяную плетенку и сел, подставив теплым лучам солнца свою стариковскую спину. Так саха имеет обыкновение исцелять свои застарелые болячки. Мой старый дед, увидев, как любятся бекасы, лишь хмыкнул: «Хе-хе-хе… Ишь, заливается, как тот Соломон». «Какой такой Солома?» – вопрошаю я. – «Какой? Да тот самый, Соломон Мудрый… Давным-давно жил, говорят, в городе Иерусалиме славящийся своим умом царь Соломон Мудрый, у которого было три тысячи жен».

– Оксе, ну и ну! Так много жен? На скольких же его хватало?!

– Хе-хе-хе… Рассказывают так, дружок… Ну вот, однажды велел Соломон Мудрый отобрать из трех тысяч своих жен триста самых лучших, подобных стройным стерхам, похожих на величавых лебедей – много танцев они станцевали, много песен пропели, услаждая взор и слух его, хоть и стар уж был царь, да взыграла кровь, забилось сердце. Тут жена одного из его близких друзей – женщина неземной красоты – вышла из дому посмотреть на эти игры-забавы, лицо ее вспыхнуло от радости, она засмеялась так, что сорвавшиеся из ее уст звуки послышались чудеснее трелей любых сладкоголосых пташек, что уж тут говорить о песне стерха, звуке кырымпы?! Совершенно дивный голос…

Прямо в сердце пронзил тот голос Соломона Мудрого. Увидев лик женщины, царь был потрясен и замер в немом восхищении. «Среди трех тысяч моих жен не нашлось такой желанной! О, где мое счастье? Без нее – не найти мне его!.. О, всевышний творец, создатель мой! Зачем тобою дана мне кровь горячая, сердце живое?!. Коль сотворил ты меня на счастье великое, – бушующий огонь крови моей, неутолимый жар сердца моего, жгучую страсть души моей – всели в кровь и плоть этого чудного создания!.. Хоть единожды б обнять, словно выточенные из кости водяного быка, белые, дивные ножки ее! Сжать в ладонях вздымающиеся, подобно двум вершинам ливанских гор, прекрасные перси ее! Окунуться б в полыхающие темным пламенем, бездонные, словно ночное небо, глаза и утолить жар сердца моего! Испить бы поцелуй исходящих соком спелой ягоды рдеющих губ ее! Причесать бы струящиеся легкими волнами, словно под ласковым дуновением ветра, шелковистые власа ее! Погладить бы вспыхивающие алой зарей ланиты ее! О, спаси меня, творец! Призри сына своего грешного! Горит мое сердце, не держат ноги, померк свет белый в глазах, не мил он стал мне!!! Нет мне счастья без нее!» – так он пел, говорят, песнь страстной любви, песнь пламенной любви, сотрясая седой, спадающей на грудь, бородой, белоснежными, спадающими на плечи, власами, точь-в-точь как тот бекас дрожал, заливался он слезами и песнью любви… – смеясь сказал мой дед. – Царь, дошедши до того, не мог не добиться своего, на то он и царь, взял что хотел.

– Ну-у! И как это ему удалось? А муж у нее где был?

– Муж? Был муж… да царь ее все равно взял… От женщины той совсем потерял голову и совершил один черный грех. Отправил ее мужа на войну, где убили его, а женщину взял в жены.

Восседая на золотом троне в своем дворце, надев на голову усыпанную драгоценными каменьями сверкающую золотую корону, накинув на плечи подобную багровому облаку пунцовую мантию, разодев свою возлюбленную как богиню – устроил он пир с самыми лучшими яствами и с самым дорогим зельем хмельным. Тут явился к нему ангел Смерти.

– Ага! Так ему и надо! – радостно воскликнул я.

– Э, нет, дружок, не спеши! Соломон Мудрый не нам чета… Не тут-то было, не умер он, напротив, пуще прежнего прославился… Говорит ему ангел Смерти: «Ну, Соломон Мудрый, пробил твой час! Всевышний в сильной печали от свершенного тобой греха, послал за твоей душой, чтоб предстала она перед судом его… Говори, да побыстрей, слово-завещание свое, определи судьбу государства, прощайся с народом своим!»

– О, верные слова говоришь: как тут не опечалиться всевышнему?!! Благодарение за то, что терпел до сих пор! О, ангел Смерти, как же мне уйти без надлежащих на то приготовлений? Неужто зря я прозван Соломоном Мудрым? Не подобает мне помирать как простому смертному, душа не позволяет: этим вечером скажу я народу своему, как устроить судьбу государства, а наутро велю изготовить гроб, где до наступления последней тысячи будет покоиться мое грешное тело… Приходи завтра к вечеру, вспомню я все свои грешные деяния, повинюсь, облегчу душу… Коль не сделаю этого – с каким лицом явлюсь я перед взором всевышнего? – ответил Соломон Мудрый. Ангелу Смерти понравились слова его, с тем и ушел.

Соломон Мудрый велел выкопать под дворцом глубокую яму, пол которой выстелили гранитом, стены обложили мрамором, потолок украсили сапфиром да яхонтом, поставили железную лестницу с острыми выступами-ступенями. Затем царь велел изготовить гроб: внутри серебряный, снаружи обитый парчой золотистой да с крышкой из горного хрусталя… У четырех углов гроба велел поставить и зажечь лампады, воскурить ладан.

* * *

На протяжении всей ночи, на протяжении всего дня с возлюбленной, единственной зеницей ока своего, с милой пташкой золотой своей веселился и предавался бесконечным любовным утехам он. Повиниться в грешных деяниях? Оставить завещание? Даже и не вспомнил об этом. В разгар потех-утех его, как и обещал, явился ангел Смерти наперевес с косой… Соломон Мудрый, обращаясь к возлюбленной, сказал: «О, друг мой драгоценный, друг нежданно найденный, милая пташка моя, прости! Видать, настал мой час… До встречи на том свете, прости!» – со словами такими он покрыл жену свою милую поцелуями. Затем велел открыть вход в укрытие: «А ну, ангел Смерти, входи, взгляни на мое ложе, где должен буду я почить на долгие годы! Взгляни на обитель мою, где проведу я оставшийся век свой, ну и как?» – воскликнул он. Ангел Смерти заглянул внутрь: «Оксе, до чего ж хорошо! Надо бы рассмотреть получше!» На что Соломон Мудрый говорит: «Никак нельзя допустить, чтобы твои ноги ступили на эту грешную землю, не то грязь пристанет. А ну, стань легче легкого, я сам, на закорках, спущу!»

Ангел Смерти обрадовался: «Умного сразу от других отличить можно: никто никогда не говорил, что, ступая на грешную землю, ангел может запачкать ноги, никто никогда не предлагал взять к себе на закорки», – подумал он и, став легче легкого, взобрался царю на закорки. Соломон Мудрый, спускаясь по железной лестнице, сделал вид, что поскользнулся и опрокинулся на спину. Ангел издал смертельный вопль, почернел весь, вот-вот испустит дух.

Соломон Мудрый: «О, вот, беда-то! Живо гроб открывайте – уложим поскорей в него ангела, пусть придет в себя». С этими словами, не давая ангелу опомниться, поднял, положил его в гроб, накрыл крышкой и запер… После чего вновь предался беззаботным утехам.

Всевышний встревожился: «Куда запропастился ангел Смерти? Вдруг соблазнился женой Соломона Мудрого – забыл про свою работу, про свои обязанности». Как было найтись запертому в гроб ангелу – так и не нашелся… Три года ждал всевышний – не дождался. Гроб Соломона оказался крепок, не выпустил то, что проглотил.

Всевышний послал гонца с вестью: «Непременно это дело рук Соломона Мудрого, ангел Смерти кроме него нигде не был… Пусть отпустит моего ангела, вместо него дарую царю три человеческих жизни». Соломон Мудрый велел освободить ангела, вынуть его из гроба. Бедный ангел Смерти, проведя в гробу целых три года, мог лишь едва подрагивать ресницами. С тех пор, имя Соломона Мудрого пуще прежнего знаменито стало, разнеслось-разлетелось оно по всему белу свету.

Слыша это, старик Сатана проворчал своим: «Ну и ну! Не думал я, что двуногий! смертный мира сего! будет так именит, будет так знаменит… Настала пора самому встретиться с этим Соломоном Мудрым».

* * *

Одним вечером вспомнил Соломон Мудрый, что он верующий – взял в руки песни отца своего, царя Давида – сел читать псалтырь. Читал и думал: «Видать, написанная мной «Песнь песней», воспевающая чувственную, плотскую страсть, еще более приумножит мои грехи-провинности!» – от внезапно обуявшего ужаса зашевелились волосы на голове царя, кинуло его в нестерпимый жар… Тут в темном углу взметнулось синее пламя, заклубился черный дым, после чего раздался треск огня и явился сам Сатана, отец мира нижнего.

В пунцовой, словно багровое облако, мантии, с изъеденной язвой ликом, в рогатой мохнатой шапке возник пред ним грозный Сатана. И разнесся, сотрясая своды дворца, его ужасный хохот… Злейший из всех злейших, нечестивый из всех нечестивых с горящим ликом, с носом, подобным клюву орла, с острой бородкой, с бездонным и алчным взором, вождь черной нечисти изрек: «Примите от нежданного гостя слова здравицы! Слова привета! Славная “Песнь песней” в моем царстве на хорошем счету. И в верхнем мире все ангелы украдкой почитывают ее, вздыхают, едва унимая биение сердца, жар крови – давно уж все об этом судачат», – прикрыв рот, отвернувшись в сторону, рассмеялся Сатана…

Соломон Мудрый отвечал: «Отец мира нижнего, вождь нечисти черной, преподобный Люцифер, достославный Сатана, привет и тебе! Такому, как ты, не пристало являться без надобности. Что привело тебя к бедному смертному – земляному червю?»

Люцифер же так поведал о своем намерении: «Что привело меня? Из всего племени двуногих, из племени человеческого… скажем так, из имеющих тающее дыхание и загнивающую плоть, из имеющих горящий негасимым огнем, неустанно бурлящий мозг лишь ты именит стал неимоверно, лишь ты знаменит стал чрезмерно, потому и явился к тебе знакомиться… Делами добрыми, ума недюжинной силой можешь ты вознестись вверх – с именем великим своим, с грехами многими можешь свергнуться вниз… Ты можешь быть нарасхват у нас. Потому пришел удостовериться сам».

На что Соломон Мудрый сказал: «Оксе! Отчего бы мне – бедному червю земному, быть нарасхват у вас?!! Напраслина, однако… Скажи между нами, в чем же ты желаешь удостовериться?»

Речь Сатаны была такова: «Одержишь умом своим верх надо мной – не стану посягать на твою душу, не велю скинуть в горящую смолу, но коль я возьму верх над тобой – завладею душой твоей безраздельно и будет в воле моей – скинуть ли тебя в кипящую смолу иль сделать господином».

«Оксе! Разве бедному двуногому дано уразуметь то, что незнамо вам? Ясно, что вы, бессмертные, одержите верх… Зная об этом, ты пришел сюда сам. Из почтения к тому, может, и соглашусь я… Приходи через три дня… Коль исполнишь все, что мной будет сказано – то и проигравши, мне не жаль будет отдать тебе свою душу», – согласился Соломон Мудрый.

* * *

На протяжении всех этих трех дней царь вел себя так, будто ничего не случилось, беззаботно и беспечно. Велел устроить игры-забавы, угощение-пиршество для всех трех тысяч жен своих. Упивался утехами с любимой женой.

Разве что… в память о жизни в срединном мире велел изготовить снаружи золотую, изнутри серебряную табакерку, украшенную драгоценными каменьями, и насыпать в две трети нее растертый в порошок табак.

Через три дня тут как тут явился Сатана: «Вождь двуногих, Соломон Мудрый, здравица-привет тебе! Велел придти мне, вот я и здесь».

– Отец мира нижнего, вождь силы нечистой, преподобный Люцифер, здравица-привет тебе! Знамо, не потому ты пришел, что я велел придти?!! Видать, со всеми добрыми, светлыми силами решил потягаться, вот и явился, – ответил ему Соломон Мудрый.

Услышав это, преподобный Люцифер прикрыл рот рукой и громко, раскатисто рассмеялся, затем сказал:

– Ну, что делать будем? Ты начнешь первым? Или я?

– Многочисленна ль рать твоя, велик ли народ твой? Под силу ли двуногому сосчитать их? – спросил царь Соломон.

– О, много… Одним словом, их больше, чем звезд в небе, больше чем песчинок в море … Сам не знаю точно, – был ему ответ.

– Говорят, древние философы сказывали, что простому смертному невозможно сосчитать, сколько всего белых ангелов, бессмертных душ… Сказывают еще, что светлое дыхание всех белых божеств необъятного мира сего может уместиться в один маленький наперсток… Так ли это?! У вас, говорят, есть самый маленький из вас Сатана: Кырбас – Ломоть, каков он? Смог бы весь твой люд-народ уместиться в этой табакерке? – спросил царь Соломон.

На что Сатана такую речь держал: «Вон тот – мой младшенький – на твоих глазах может вырасти до самых небес… И будет расти и расти еще выше и выше, бесконечно… Так же мои могут уменьшаться, ничуть не уступая в том белым ангелам. Можно сказать, что все мы можем стать такими маленькими, что и дна твоей табакерки не покроем».

Соломон ему в ответ: «Ну и ну… Хоть и духи, но уж чтобы так мало места занимать? Поверю только тогда, когда увижу собственными глазами, до того – ни за что!»

Сатана: «Хм, не веришь?.. Заставим поверить!» Сказал и призвал того самого Кырбаса – Ломтя Сатану: «А ну, покажись, вырасти-вытянись!» В тот же миг, изгибаясь-извиваясь, явился перед ним с вырывающимся из темени столбом света сын Сатаны, и стал расти ввысь.

Верх дворца растворился, словно его и не было, и показалось небо. На протяжении всей ночи Ломоть Сатана рос и рос, постепенно превратившись в светящуюся нить, которая не переставала тянуться вверх. Так он вытянулся до такой неоглядной выси, что глаз уже не мог видеть его.

Тогда Соломон сказал: «Оксе, да-а… высоко забрался… А ну, теперь покажите, насколько можете уменьшиться», – и откинул крышку табакерки. Тут началось! Бесовское племя, превратившись в едва заметные искорки, целых три дня и три ночи беспрерывно сыпалось в табакерку.

Через три дня послышался голос самого Сатаны: «Ну, теперь остался один я да дух огненной смолы старуха Уот Кюкюруйдан – Гудящее Пламя, но ей не до того, она не может отлучиться от горящей смолы. А я за моими последую сам, смотри!» – сказал он и, превратившись в сверкающую искру, упал на дно табакерки.

Соломон Мудрый встал, сделал вид, что заглядывает внутрь: «Ох! Что за диво?! Будто и нет никого… Бывает же такое», – остановившись на полуслове, быстро перекрестил крышку табакерки и поспешил захлопнуть ее, вырвал из псалтыря отца лист, и, со словами “Творец воскрес, враг сгинул!”, обернул им табакерку. Так все бесы вместе с Сатаной оказались в ловушке.

Соломон Мудрый велел доверху залить свинцом девяностодевятипудовую железную бочку, затем просверлить ее посередине, положить туда табакерку и залить сверху опять же свинцом. После чего повелел спустить ту бочку на дно морское.

Целый год старуха Уот Кюкюруйдан – Гудящее Пламя жгла смолу, ждала-ждала своих, да никого так и не дождалась. Безмятежность ее постепенно стала убывать, заменяясь беспокойством и смятением.

В верхнем мире случился другой переполох: ангелы и божества тоже пришли в великое смятение. Души усопших остались без призора: нет Ломтя Сатаны и некому взвешивать грехи-провинности, добродетели-заслуги. Круглый год восседал привратник, да так и не увидел ни одну новую душу, ни разу не привелось отворять ему врата в рай. Пришел он в великое смятение, обратился с докладом к всевышнему: «Племя бесовское вовсе исчезло, видать, сгинуло совсем, теперь может статься так, что пошатнется опора мироздания… Закрылся ад, и рай закрылся… не различить, где грех-вина, а где добродетель-заслуга. Всевышний! Надобно немедля что-то предпринять – плохи дела: нет бесов – отпала необходимость и в нас», – сказывал привратник и бил челом не меньше девяноста девяти раз. Всевышнему не доводилось прежде встречаться с такой бедой, почесывая в недоумении затылок, впал он в тяжелые думы… Да и он ничего путного выдумать не смог, лишь обронил: «Погоди, подождем еще немного».

В срединном мире случилась другая беда: неприкаянные души усопших не могли вознестись в верхний мир, не могли спуститься в нижний мир – все превратились в бродячих призраков, толпящихся темным сонмом, пугая и ввергая живых в муки и страдания. Настала острая потребность найти и вернуть бесов. Ангел Смерти сказал: «Это все Соломона Мудрого проделки, он даже меня – ангела Смерти провел, подверг мучительным испытаниям».

– «Э-э! Может быть, оно и так…» – радостно встрепенулись ангелы-божества… Отправили самого проворного ангела Гаврилу к старухе Уот Кюкюруйдан – Гудящему Пламени расспросить-разузнать о том, о сем.

Среди клубящегося дыма великого, вечно и бесстрастно бушующего пламени огня старуха виднелась лишь смутной тенью. Ангел Гаврила: «Беда великая случилась, старая, тебе уж, наверное, ведомо про то, может знаешь-ведаешь, что стряслось? Ангел Смерти говорит – это все проделки Соломона Мудрого». Старуха в ответ зашлась в истошном вопле: «Фу-у! Правда что-о-о… Говорили, мол, вождь наш, высокочтимый Люцифер, знаменитый Сатана, желает встретиться с Соломоном, затеять с ним спор!»

Прослышав такое, расторопнейший из всех ангелов Гаврила медлить не стал. Горя желанием прослыть единственным спасителем и бесов, и божеств, и всего мироздания, несмотря на свою тучность, взмыл он ввысь и, резво рассекая воздух, полетел к Соломону Мудрому.

Царь решал в это время спор между двумя женщинами, которые обе настаивали на одном: «Тот, умерший, – ее ребенок! Этот, живой, – мой!» Волосы у них были растрепаны, одежда изорвана, руки и лицо расцарапаны в драке меж собой. Соломон Мудрый подозвал палача: «У них обеих нет свидетелей, так что сначала разруби этого, живого ребенка и отдай по половине его каждой из этих женщин. Потом разруби и отдай им по половине того, мертвого», – велел он. На что одна из женщин воскликнула: «Ну что ж, лучше умру, но не отдам живым ребенка этой стерве, скорей руки мои отсохнут… Пусть получит то, что хотела, посмотрим, как она обрадуется, живым он ей не достанется, пусть умрет!»

Как только палач взял в свои руки топор и схватил ребенка, раздался пронзительный крик второй женщины: «Дитя мое… дитя мое! Не убивайте его, пусть забирает!» – и упала в обморок.

Соломон сказывал такую речь: «Разве материнское сердце допустит, чтобы погибло ее дитя? Отдайте его матери, не позволившей убить ребенка. Ту же, которая пожелала умертвить его, выведите отсюда и отрубите ей голову». В тот же миг все вельможи-господа вскочили на ноги: «Слава Соломону Мудрому! Пусть трижды продлится век твой! Да возрастет слава твоя!» – так воздавали они ему хвалу-здравицу.

В этот миг тут как тут свалился с небес запыхавшийся ангел Гаврила: «Слава тебе, Соломон Мудрый! Всевышний велел передать – за то, что отпустишь бесов, подарит тебе три человеческих жизни. Грехи-провинности, добродетель-заслуга перестали представать на суд божий, закрылся ад, закрылись и двери рая, срединный мир переполнен душами усопших».

– Слово всевышнего для меня – закон! Великочтимый Люцифер сам повинен, хотел забрать мою душу, потому я и утопил в море все их племя бесовское, – сказал Соломон Мудрый.

Ангел Гаврила, на то и слывший проворным, не замедлил воскликнуть: «Явись бочка со дна морского!» – в тот же миг взмыла из глубин морская волна и выкатила на берег круглую тяжелую бочку. «Расколись, бочка, ровно посередине да тресни сверху!» – бочка послушно раскололась надвое посередине и треснула сверху. Из бочки выскочила завернутая в бумагу золотая табакерка и стукнулась о камень – обертка развернулась: и что тут началось, дружок! Три дня и три ночи кряду гудящая тьма бесов тянулась в нижний мир. Тут только заметили – золотая табакерка была пролизана нечистой силой насквозь, непреодолимой преградой оказалась лишь бумага со словами молитвы.

– С тех пор Сатана не являлся больше в своем обличье в этом мире… После случившегося даже его пронял страх, – посмеиваясь под нос, произнес мой старый дед и постучал по своей табакерке. И в конце сказал:

– Вот почему Соломон Мудрый имел долгий век – жил, говорят, триста лет.

– Ну и ну!.. Долго жил, однако… Но ведь бесов каждый может обвести вокруг пальца? В якутском сказании-олонхо нет ни одной нечистой силы, которая бы не попалась на обман… Говорят, Ырыа Уйбан – Иван Песня перепел даже богиню войны, одержав тем верх над ней, – не остался без ответа я.

На что мой старый дед сказал:

– Хе-хе… “одержал верх”… говорят, Ырыа Уйбан пел целый день, да бесова дочь не отставала, повторяла за ним слово в слово… Но когда Ырыа Уйбан пропел “Ше-е-ек – вы-е-ек!”, Дева войны оторопела: «Окаянный… что это он говорит такое…» Тут Ырыа Уйбан воскликнул: «Ура, я победил!» Для бесов, сказывают, это греховные слова, потому они не могут даже произносить их.

– Нет, не так… Нечистая сила просто глупа… Говорят, что они даже не могут сосчитать, сколько дырочек в мутовке, – молвил я в ответ дедушке.

– Хе-хе… вот человек, бесову силу ни во что не ставишь, а собак боишься, – смеется надо мной дед.

– Э, конечно, боюсь. Собака, знамо, кусает, – сказал я в ответ.

– Пожалуй, расскажу о той мутовке. Очень красивая молодая женщина осталась летом одна, муж ушел косить сено. В это время наведался к ней то ли бес, то ли человек – никто об этом не ведает. Влетел к женщине и говорит: «Пришел забрать тебя в жены». На что женщина на такие слова в ответ сказывает: «Что за глупец такой явился! Поди, дырочек в мутовке сосчитать не может, а меня в жены забрать пожелал». Бес обиделся: «А вот и сосчитаю!»

– Считай! – женщина принялась вертеть руками мутовку, – Ну и сколько насчитал? – спросила она.

– Погоди-погоди… погоди… – бес старательно пытался сосчитать дырочки в вертящейся мутовке.

– Прочь, несчастный! Еще мужем моим хочешь стать, – с этими словами женщина ткнула мутовкой в бок беса.

– Раз ты такая замечательная женщина, сосчитай сама! – и бес, перехватив из ее рук мутовку, завертел ее что есть силы.

– Женщина стала считать: «Раз, два, три, четыре, пять, шесть!» Она каждый день пользовалась своей мутовкой и как же ей было не знать, сколько в ней дырочек. Бес был опозорен и больше не являлся к той женщине, – смеясь, завершил свой рассказ дед.

– Хе-хе, вот это женщина! Вылитый Соломон Мудрый! – сказал я.

– Так вот, дружок, не играй с женщиной: вот возьмешь себе жену, тогда и узнаешь по-настоящему, какова она, женщина! На дню раз сто тебя вокруг пальца обведет… Какой там Соломон Мудрый, самая премудрая душа – это она, женщина! – сказал дед, положил табакерку в карман, подобрал с земли плетенку и собрался идти.

Пер. 2002 г.

Кудангса Великий

Это сказание написал я по записям, подаренным мне Петром Вонифатиевичем Слепцовым. Потому выражаю огромную благодарность П.В. Слепцову за то, что он ознакомил нас всех с этим старинным народным преданием. Из сказания о Кудангсе Великом видно, что действие происходит в то время, когда только-только начинался распад феодально-родового строя, что сразу после гибели Кудангсы его материнский род раздробился на отдельные семьи.

И в случившемся богачи того времени обвиняли, оказывается, Кудангсу – мол, у него был слишком могучий дух, мощный ум, чем и смутил души, взбудоражил умы людей. Вот почему, мол, сломались устои жизни. Все это видно из слов-речей шамана Чачыгыра Тааса и из предания гласящего, что неприкаянная плоть Кудангсы, превратившись в кровожадный дух Илбис, бродит, одержимая сверхъестественной силой.

Кто из богатых говорили, что Кудангса принял такую смерть за свершенные им прегрешения, потому, мол, и вы не очень-то заговаривайтесь, не слишком зарывайтесь – так пугали они этим преданием смелых да отважных умом, пытаясь обуздать-усмирить их. Кто из бедных, кто желал изменения жизни – сильно приукрашивали Кудангсу, наделяя его невероятной силой, великим даром, могучим духом, мощным умом. Так разгорался и набирал силу их спор-раздор.

В этом предании сошлись в непримиримой схватке думы богатых и бедных людей.

Время, в котором жил Кудангса – должно быть, время до Петра Великого. Это сказание очень хорошо показывает жизнь саха (якута) того времени, когда, с каких пор она изменилась. Потому тем, кто занимается исследованием народа саха, это сказание должно дать много полезного.

ОЙУНСКИЙ

Круг первый

Задавались ли вы вопросом – когда, с каких пор имеющий облик человеческий, достославный саха впитал в свою алую, горячую кровь, в свой белый, бурлящий мозг неугасимое пламя спора-раздора между голодным и сытым, между рабом и господином и одержим тем неимоверно?!

Чтоб узнал не знавший, чтоб услышал не слышавший усопших предков наших, ушедших родичей наших сказание, из уст в уста передаваемое почтенными старцами с пожелтевшими власами, при которых много белых, искристых снегов сошло, много серых, обильных дождей прошло, пишу о ставшем у них притчей во языцех, о Кудангсе Великом.

На этой неподвижной, неподатливой, могучей тверди великой матери-земли, под ее высоким незыблемым небосводом с какими только удивительнейшими помыслами, дерзким торжествующим умом, с острыми, проницательными речами людей ни рождалось и ни умирало?!

В безвестной глуши необозримого пространства великой матушки-Сибири, на самых дальних ее берегах и долинах, с каким только могучим духом, несгибаемой волей, с пламенными, страстными речами людей ни рождалось и ни умирало?!

Были, были они, наверное. И такой могучий духом, дерзкий умом, безрассудно смелый человек жил, говорят, на вершине тех давних лет, на взлете былой той жизни и звали его Кудангса Великий. За что и поплатился он и предан был проклятию, отвержен. С душой его не совладал шаман, и тело его не приняла земля. Привидению, призраку подобно, одержимый сверхъестественной силой, превратившись в семя огненное, разжег он в горячей крови и в бурлящем мозгу рабов и господ незатухающий спор-раздор.

В давние те времена, в былой той далекой жизни жившие предки наши селились отдельными материнскими родами у поросших травой рек, утоляли жажду молоком-кумысом, наедались салом, объедались жиром. Щедро, обильно кормила земля их родная, в аласах тесно было от коров, на лугах тесно от лошадей, так много, видимо-невидимо живности было у них.

Согласно укладу той жизни, в каждом роде материнском главой был великий старец, и тот род материнский именем его нарекался, и по всем девяти путям-дорогам земным известно было оно.

Потомки этого рода материнского считали себя детьми одной матери и одного отца, родичами одной крови. Подобные журавлям, статные, крепкие парни приводили к себе равных подруг, достойных жен из другого рода материнского.

Подобных стерхам, стройных и светлоликих девушек этого рода брали в жены удалые молодцы другого рода и увозили их к себе.

В то бесхитростное время маленький черный люд под властью главы рода не познал еще себя рабом и не осознал, что живет под гнетом. Потому называл господина своего отцом, госпожу – матерью, видел в них отца-мать всего рода.

Поскольку житье-бытье шло таким образом, одни из мужчин и зимой и летом смотрели только за лошадьми, другие только за коровами; кто-то был охотником, кто-то дровосеком, а кто-то косцом. Женщины так же: одни готовили пищу из жеребятины, а другие еду из говядины. Так, от матери к дочери, от отца к сыну из века в век передавалось их занятие.

Даже малая работа не вызывала шума-суеты, в добром мире и согласии радостно, припеваючи справлялись они со своей работой.

«Такой-сякой-растакой, столько-то жен у тебя, столько мужей, столько любовниц», – ни одного подобного слова никто никогда не произнес, никому не плюнул в лицо, не сунул под нос кукиш, не затеял драки, ничего такого и в помине не было.

Былые госпожи, подобно нынешним, не кутались в шуршащие шелка, разгорячившись, вспотев от танцев, не обмахивались легким лебяжьим пухом, а кутались в теплые собольи меха, выступали важно в нарядных дохах с бобровой опушкой и махалкой из жеребячьего хвоста отпугивали мошку.

Былые мужи славные, не то что нынешние франты, не облачались в тонкий сатин и сукно, не щеголяли в блестящих черных сапогах, похожих на только что вынутую печень коровы, а кутались в волчьи меха, одевались в грубую ровдугу, надевали торбаса из жесткой замши; кто крепок был и силен – тот боролся, кто быстрый на ноги был – тот бегал; так играли они, веселились.

Молодежь играла в джеренкей, кулун кулурусун анньа берде, харах симсии, атах тэпсии, чохчоохой. Девочки играли костяными куклами, вырезанными из дерева коровками; мальчики седлали коней из тальниковых прутьев и бегали вокруг очага, noднимая изрядный шум. Девушки проворно щелкали ножницами, юноши забавлялись, стреляя из лука. Раскачивались, играя в берес тэбии, испытывали ловкость рук, играя в хабылык, состязались, седлая норовистого халбас хара1; чтобы не проходило впустую время, рассказывали о привидениях, загадывали загадки, слушали олонхо. Так весело-играючи проводили они юные годы свои.

* * *

Почитающий себя людского роду-племени, имеющий поводья за спиной, из солнечного рода, имеющий облик человеческий бедный, сирый саха в те далекие- давние времена и подумать не мог, что небо и земля, все видимое-невидимое на этом свете сотворено лишь за шесть дней. Ни сном, ни духом не ведал он о том, что, свершив грех, попадет в ад, свершив добро – вознесется в рай. «Коль прегрешения-проступки возрастут, то взыщут не только с меня, но и с отпрыска моего, а не будет потомства, то не выдержит земля тело мое, не совладает шаман с духом моим, призраком став, измучу-изведу людей – земляков своих», – так думал саха и жил тихо, безропотно. Нем как рыба, глух как камень.

Высоко в трехъярусном небе обитает, мол, породивший народ саха старец в высокой, мягкой шапке из рыси и соболя, с дыханием глубоким, жарким, оставляющий след, подобный непокрывающемуся пеной молочному озеру, – Юрюнг Аар Тойон, Пресветлый Господин – так думал каждый саха.

На девяти белых небесах, на их волнующейся поверхности: на юге, в колыхающейся гортани высокого неба, дышащего вихрем, в полощущемся желудке его, родился отпирающийся от очевидного, сомневающийся в явном, ненасытный и алчный старец Великий Суорун – так вещал шаман, так сказывалось в олонхо, так пелось в тойуке и все тому очень верили.

Когда кровожадного неба, рода бесовского нечисть разойдется-разлетится по свету, то имеющий облик человеческий, от самого темени до пупа охваченный болезнью тяжкой, валится с ног и взывает к шаманам, чтоб исцелили его от недуга, избавили от напасти.

В бедственном нижнем мире, где ущербны месяц и солнце, и небо печально-грустно, на самом мутном, застывшем дне его, у самого края мрачной бездны – назначенный быть господином Буор Мангалай, Луогайар Луо Хаан, старец Арсан Дуолай есть, говорят, и тоже очень верят тому.

Когда из самой глубины необозримой пропасти, из ненасытной, алчной пасти его, коварные исчадия смерти всколыхнут гибельную вражду, то имеющий облик человеческий, бедный саха, от зияющего пупа до самых пят охваченный болезнью-недугом, исцеления ждет от шаманов, удаганок, от их камланий-заклинаний.

В такие дни, в такие годы знаменитый из всех людей, дерзкий в поступках, смелый умом, могучий духом Кудангса Великий жил, говорят, в досточтимом среднем мире.

* * *

«И в каком это благословенном крае, сердцевине земли, в каком цветущем шелковистым разнотравьем аласе, благодатном, щедром земном раю жил этот Кудангса Великий», – спросите вы. – На берегу озера Майы Баалы, заплетающего восьмицветнудею косу из яркой, нависающей дугой радуги. К западу от матушки Таатты: где в ветреную погоду игривые волны серебряной мишурой сверкают на солнце; тальниковые берега, подобные золотым пластинам, шелковистые луга приметили певчие птицы, облюбовали звонкоголосые жаворонки, свили гнезда желтогрудые пташки; где солнце обласкало золотистыми лучами холм посреди цветущей равнины, – здесь, говорят, и жил достославный Кудангса Великий.

Материнский род его прославился более чем остальные материнские роды. Табуны долгогривых лошадей рода развелись в великом множестве, заполонили все девять верховьев рек, тучным стадам коров тесно было в обширных аласах, развелось их несметно по всем восьми верховьям рек; Кудангса Великий потерял счет пугливым белым скакунам своим, необъезженным черным скакунам своим. Такое большое богатство, громадное состояние, несметная живность были у него.

Какое бы великое пиршество-угощение ни устраивали иные материнские роды, какое бы изобилие яств ни выставляли на них – люди Кудангсы превосходили всех во всем; их громкая слава, подобно звонкому ржанию быстроногого иноходца, разнеслась, разлетелась по всем девяти путям-дорогам земным, молва о них подобно торжествующему реву быка-шестилетки, разошлась по всем девяти путям-дорогам земным. Быстрые, ловкие, сноровистые, стройные бегуны – обладатели сильных рук, крепких ног, гибкого стана, широких плеч, длинных и цепких пальцев, мускулистые, рослые, лучшие из саха, – рождались и жили, оказывается, только в роду Кудангсы Великого.

Потому соседи дальние и ближние, даже богатые роды, все как один были напуганы, изумлены чрезвычайно, боялись переступить, перейти ненароком дорогу Кудангсе Великому – стоило ему поднять глаза, они опускали взгляд долу, никто не смел слова перечить, так и жили.

Привыкнув к бесспорному превосходству, всегда и во всем будучи первыми, люди Кудангсы возомнили о себе высоко. «Родится ли еще в среднем мире равный нам!» – говорили они, и стар и млад возгордились необычайно, заважничали. Представьте, если даже дети-прислуга думали о себе такое, насколько могуч духом, силен умом был их глава достославный Кудангса Великий!

«В этом освещенном солнцем, светлом, восьмистороннем, полном спора-раздора мире, видно, предназначен быть главой всех саха по велению Одун Хаана, по указанию Джылга Тойона, по назначению Чингис Хаана – я, Кудангса Великий», – подумал он о себе и крепко поверил в это.

Ужель он оробеет-струсит перед кем, ужель его в смущенье можно ввергнуть?! Привык он исполнять сказанное, привык он претворять задуманное.

* * *

Долго ли, коротко жил он во славе такой, да только грянуло страшное бедствие-несчастье.

Пожирая ледяным дыханием теплый воздух, хрипя и изрыгая вихри снега, нагрянула госпожа-зима: яр