Сказка русского лица. Икона Богоматери в русской литературе

Праздники Пресвятой Богородицы

Богородичный круг икон начинается с поцелуя на фоне храма: «Зачатие Богоматери», «Св. праведные Иоаким и Анна». И это знаменательно.

Поцелуй выражает сердечное чувство человека. Бог есть любовь. Родители Марии Иоаким и Анна долго были бездетны и очень страдали от этого. Иоаким идет в храм, чтобы принести дары свои Господу. Но его жертва отвергнута, т.к. он бездетен. И встал перед ним Рувим, говоря: «Не подобает тебе прежде нас приносить даров твоих, яко чад не имаши». Иоахим удалился в пустыню и долго постился: «Не приступлю ни к пище, ни к питию, пока не воззрит на меня Господь Бог мой».

В его отсутствие Анна также двойным плачем плакала и двумя стенаниями стенала о вдовстве своем и бесчадии. Пришел праздник, а она предавалась печали. Служанка убедила ее снять одежды печальные и надеть праздничные. И сложила Анна одежды печальные, обрядила свою голову, надела одежды обручальные и около часу девятого вошла в сад свой прохладиться, села под деревом и начала молиться: « Господи Саваофе, услыши молитву мою, благослови ложесна мои…» И узрела Анна гнездо птичье на древе и возопила, со слезами взывая: « Горе мне! Кому уподобилась я окаянная! Птицам ли? Но и птицы небесные плодовиты перед тобою, Господи! О, горе мне! Кому я подобна! Зверям ли? Но и звери земные плодовиты перед Тобою».

Во время молитвы предстал ей ангел и объявил, что услышал Бог молитву ее. То же было с Иоакимом. Встретившись у златых ворот храма, Иоаким и Анна обнялись и поцеловались. Икона запечатлевает этот момент. В центре ее Иоаким и Анна в момент исполнения их молитв о даровании потомства, в верхних углах иконы, в полукружиях, они изображены молящимися. Он- в пустыне, она- в цветущем саду, где все говорит о желании единения с великой тайной жизни, роднящей человека со всей природой: и с птицами небесными, и с зверями лесными, которые созидают жизнь на земле.

Миг зачатия таинственен и божественно непостижим. Он знаменует собой торжество жизни. В мир идет новый человек! Как долго его ждали, как молились о его появлении. Как чист и нежен поцелуй супругов, ощутивших себя РОДИТЕЛЯМИ, созидателями храма жизни. И как обделен человек, не могущий себя назвать родителем. Но никогда не надо терять надежды на избавление от этого наказания. Праздник Зачатия христианская церковь отмечает церквами Зачатия, Зачатьевская, Аннозачатьевская, иконой «Зачатие Богоматери». Христианство освящает и поэтизирует зачатие не в блуде, грехе, не как результат похоти или случайной связи – в чистоте, браке, любви, жарком молении о даровании потомства.

В стихотворении М. Кузмина (1872 – 1936) «Рождество Богородицы» бездетные люди уподобляются грешникам в притворе, которые ютятся у входа, не допускаемые в храм. Каждый входящий вправе смотреть на них с упреком, как на «нечистых», лишенных святости. На первый план выдвинуто душевное излияние – плач и моление Анны. «Анна плакала в пустыне». Пустыня не географическое понятие, а воплощение полноты скорби и одиночества. Лирическое «я» в плаче («Мне же, бедной, никогда Не свивать себе гнезда») смешивается с «мы», которое включает не только супруга, но всех страдающих от бесплодия. Анна «двойным плачем плачет и двойным стенанием стенает» о себе и о людях, лишенных права быть родителями. Горькое слово «неплодная» выделено в звуковом отношении глубоким ассонансом, эхом звучит в окружающих словах: О, неплодная утроба! Кто проводит к двери гроба?»

Для своей баллады автор выбирает четырехстопный хорей с парными рифмами. «Тихий, женственный, певучий, с угасанием созвучий, с беззащитностью своей», этот размер в русской поэзии несет отчетливый ореол «народного» стиха. Пушкин, добиваясь национального звучания, выбирает его для «Салтана» и «Мертвой царевны».

Вторая часть баллады – долгое ожидание, моление к Богу, надежда на чудо, убеждение в милосердии Божьем:

И, наконец, – венец, апофеоз – рождение дочери Марии, Девы девам, носившей Спаса мира, моление поэта к Богородице: «Пусть и мне подастся сила Песни свято довести и себя Тобой спасти».

«Рождество Богородицы» входит в цикл стихов Кузмина «Праздники Пресвятой Богородицы» (1909г.), который написан под впечатлением северных икон, путешествия по северу России, посещения олонецких и поволжских монашеских скитов. Он является частью более широкого раздела лирики поэта «Всходила Пречистая на гору высокую», где представлены духовные стихи, в частности «Хождение Богородицы по мукам»

Этот цикл составляют семь стихотворений. Во «Вступлении» поэт, обращаясь к Святой Деве, молит простить «неопытную руку» и «грешный язык» слагающего «набожно простые строки». Далее следуют баллады «Рождество Богородицы»; «Введение», говорящее о празднике Введение Богородицы в храм; «Благовещение»; «Успение»; «Покров». «Заключение» – кантата с широкой девятистишной строфой и рефреном – обращением к Водительнице Одигитрии, Которая в море движет корабли к пристани, воинство ведет на бой, охраняет царя и простого смертного. В стихотворениях, посвященных праздникам Пресвятой Богородицы, Кузмин использует новозаветные апокрифы, известные в России с Х1века людям в основном «книжным», т.е. читавшим книги, а также духовные стихи, которые сочиняли на основе тех же апокрифов и пели «калики перехожие». В отличие от народных, поэт придает своим стихам более регулярный ритм, упорядочивает строфу, расширяет словарь.

У Иоакима и Анны родилась дочь, названная по указанию ангела Марией, что значит «Госпожа», «Надежда», «Душа». Рождение ребенка – великая надежда, потому что в нем родители обретают бессмертие. Он смотрит на мир их глазами, он похож на них. Когда они умрут, то будут смотреть на мир его глазами, говорить его голосом, думать его мыслями. Рождение ребенка – это и тревога за жизнь матери, за жизнь ребенка, и труд, и мука – в мучениях рождается человек, и великий праздник, торжество. Этими чувствами проникнута икона Рождество Богоматери.

Истомленная муками Анна на одре лежит, девушка поддерживает ее под плечи. В дом пришли женщины с подарками, иные держат свечи, солнечник, другие угощение. Счастливый Иоаким зрит из верхней палаты. Баба святую Богородицу омывает в купели до пояса, девица льет воду в купель из сосуда

Таков канон, по которому пишется икона. В ней много алого цвета – торжества, тревоги, страданий и нежности. Алое одеяние Анны; красное (красивое, торжественное) одеяние пришедших женщин; алый покров в вышине – человек пришел в мир, полный тревоги, испытаний. Пурпур имеет также сакральную символику – прядение младенца из крови матери.

Бережность, нежность, благоговение ощущается во всем: бережно поддерживает Анну девушка; другая длинными перстами легко касается воды в купели – не горяча ли; осторожны, торжественно нежны движения пришедших женщин; полон благоговейного внимания Иоаким. Здесь господствует ребенок (Госпожа, Надежда) – хрупкое беззащитное существо, которое нужно оберегать; он на время, пока беззащитен, становится господином, и все у окружающих подчинено ему, его защите. Иногда рожденный младенец показан не только в сцене омовения, но и на ложе матери, и на руках счастливых родителей, и спеленутый в колыбелке, где его качают и забавляют маленькие дети.

Рождество Богородицы – 21 сентября (8 сентября ст. ст.) – в России совпало с днем Куликовской битвы. Победа в ней русских стала знаком особого покровительства Богородицы, правого дела, права на защиту жен, матерей, детей от глумлений над ними. В России много храмов Рождества Богородицы, соответственно аналогичных икон. Назовем некоторые их храмов. Вологодская область, Ферапонтов монастырь ХУ-ХУ11 в.в.

Здесь, в соборе Рождества Богородицы в 1500—1503 г.г. иконописец Дионисий с сыновьями создали один из самых замечательных фресковых циклов, в полном объеме сохранившихся до наших дней. Звенигород, Саввино-Сторожевой монастырь, основанный в конце Х1У веке Саввой, учеником и последователем Сергия Радонежского. В соборе Рождества Богородицы (начало ХУ) – фрески знаменитого Андрея Рублева. Среди нещадно сокрушенных памятников «пережитков проклятого прошлого» была и церковь Рождества Богородицы в Московском Кремле. Храм построен супругой Дмитрия Донского Евдокией в честь праздника на день Куликовской битвы. Церковь Рождества Богородицы в Старом Симонове, где погребены герои Куликовской битвы Пересвет и Ослябя.

Акт рождения ребенка в русской литературе полон торжественности. Как «таинство, торжественнейшее в мире», описывает рождение ребенка Л. Толстой в «Войне и мире» в той сцене, где князь Андрей Болконский, тяжело раненный в Аустерлицком сражении и чудом избежавший смерти, возвращается домой в момент родов жены. Изображение иконописно. Скупы, многозначительны, тщательно выверены как на иконе каждый жест, движение, линия. «В доме видна была одна какая-то общая забота, смягченность сердца и сознание чего-то великого, непостижимого, совершающегося в эту минуту». И вновь повторено: «Прошел вечер, наступила ночь. И чувство ожидания и смягчения сердечного перед непостижимым не падало, а возвышалось»

Одна из русских икон Богоматери называется « Умягчение злых сердец» – то, к чему призывает православная церковь. Какое самое жестокое сердце не смягчается при рождении человека, акте, при котором люди объединяются в общей заботе, отбросив все мелочное, желая помочь, не навредить, сохранить жизнь.

«Превосходная должность – быть на земле человеком, сколько видишь чудесного, как мучительно сладко волнуется сердце в тихом восхищении перед красотою! Ну да – порою бывает трудно, вся грудь нальется жгучей ненавистью, и тоска жадно сосет кровь сердца, но это – не навсегда дано, да ведь и солнцу, часто, очень грустно смотреть на людей: так много потрудилось оно для них, а не удались людишки…» – так думает герой рассказа М. Горького «Рождение человека», молодой парень, работавший вместе с голодающими орловскими возле Сухума, где строили шоссе.

Он рассчитался и ушел пораньше, в ночь, чтобы встретить восход солнца на берегу моря. «Осенью на Кавказе – точно в богатом соборе, который построили великие мудрецы… Я вижу, как длиннобородые седые великаны, с огромными глазами веселых детей, спускаясь с гор, украшают землю, всюду щедро сея разноцветные сокровища, покрывают горные вершины толстыми пластами серебра, а уступы их – живою тканью многообразных деревьев, и – безумно красивым становится под их руками этот кусок благодатной земли».

Таков фон действия – море, солнце, уходящая вдаль дорога, благодатная земля, подобная богато украшенному собору. Юноша слышит тихий стон в кустах – «человечий стон, всегда родственно встряхивающий душу». Он находит здесь рожающую женщину и принимает у нее роды. Сцена родов, написанная с натурализмом и анатомическими подробностями, сменяется иной, полной света, тепла, любви. Юноша и плачет и смеется, держа на руках ребенка. Сердце его наполнено любовью, вся природа полна любви, и ручей журчит, «точно девушка рассказывает подруге о возлюбленном своем». А мать улыбается, и на лице ее «удивительно расцветают, горят ее бездонные глаза синим огнем». Она прикладывает ребенка к груди, истомленная родами замирает, потом юноша видит, как «снова открылись эти донельзя прекрасные глаза – святые глаза родительницы, синие, они смотрят в синее небо, в них горит и тает благодарная, радостная улыбка; подняв тяжелую руку, мать медленно крестит себя и ребенка». Мать молится Богородице, благодарит Ее, собираясь в путь, уверена, что Богородица «пособит» ей. Они пускаются в путь, неся на руках ребенка. Юноша видит снова глаза матери, выражение которых пытались передать иконописцы всех времен, обращаясь к образу Богородицы, Общей Матери всего живущего: «Шли тихонько, иногда мать останавливалась, глубоко вздыхая, вскидывала голову вверх, оглядывалась по сторонам, на море, на лес и горы, и потом заглядывала в лицо сына – глаза ее, насквозь промытые слезами страданий, снова были изумительно ясны, снова цвели и горели синим огнем неисчерпаемой любви. Однажды, остановясь, она сказала: «Господи, Боженька! Хорошо – то как, хорошо! И так бы все – шла, все бы шла, до самого аж до краю света, а он бы, сынок, – роc да все бы рос на приволье, коло матерней груди, родимушка моя».

Так заканчивается рассказ о рождении человека, который пришел в мир – храм с его солнцем, морем, горами, растениями. Сейчас его несут на руках, но созреет его разум, и он своими ногами войдет в этот храм, и мы не знаем, осквернит или освятит он его своим пребыванием в нем.

Введение во храм Богородицы – следующий по порядку праздник церковного православного календаря, посвященный Деве Марии, который празднуется четвертого декабря. Когда Ей исполнилось два года, Иоаким сказал: «Отведем Ее в храм Господен, чтобы исполнить обет». И сказала Анна: «Дождемся третьего года Ее». В сопровождении своих сродников и знакомых, с веселием торжественно ввели Пречистую Дщерь свою в храм воспитатися божественною благодатию пред Господом. Хотя Пресвятая Дева трилетствовала телом, Она уже многолетствовала духом, была совершенна душою. Она вошла в храм торжествующей и радующейся, так как смотрела на храм как на райскую обитель, как на вожделеннейшее место. Первосвященник Захария встретил Деву и ввел ее в Святая святых, куда имел право входить только он сам, да и то лишь раз в году.

Стихотворение М. Кузмина «Введение» из цикла «Праздники Пресвятой Богородицы» самим ритмом четырехстопных дактилей – плавным, волнообразным, с сильным подступом, повторами – подхватами в начале и конце строф воспроизводит это торжественное восхождение по ступеням храма.

На иконе Неопалимая Купина Мария изображается с лестницей в руке. Лестница – знак духовного восхождения к высотам знания о мире, совершенствования, понимания жизни и мироздания. Сейчас Она делает свои первые шаги по этим ступеням. Но как важны эти шаги, какой взволнованной торжественности и многозначительности исполнена икона «Введение во храм Пресвятой Богородицы». Она полна движения: Мария протягивает руки навстречу новой жизни, Захария благословляет Ее, Иоаким и Анна, глубоко сосредоточенные, ловят каждый шаг дочери, протягивают руки, стремясь поддержать, уберечь дочь.

В жесте рук Марии – полное доверие: иду с надеждой. «Принимаю с добром и открытостью», – отвечают Ей протянутые навстречу ладони Захарии. В иконе подчеркнуто единение людей, она вся как бы замкнутый круг, центр которого маленькая девочка, стоящая на пороге храма. Все присутствующие в невольном порыве наклонились к ней, стремясь разделить с ней этот миг. А наверху летящий ангел. Когда Мария будет жить в храме, он станет приносить ей пищу. Ангельская пища – духовная пища. На иконе Мария изображается дважды: встречаемая Захарией и в верхнем углу – сидящая на ступени и питаемая ангелом.

Икона Введение во храм Пресвятой Богородицы появляется в романе И. С. Тургенева как часть интерьера – убранства комнаты Глафиры Петровны, наводит на мысли о смысле жизни существа, введенного в храм жизни и отошедшего от него в мир иной с последним целованием и в полном одиночестве: «В спальне возвышалась узкая кровать под пологом из стародавней, весьма добротной полосатой материи; горка полинялых подушек и стеганое жидкое одеяльце лежали на кровати, а у изголовья висел образ Введение во храм Пресвятой Богородицы, тот самый образ, к которому старая девица, умирая одна и всеми забытая, в последний раз приложилась уже хладеющими губами». Но помещенное непосредственно за размышлениями Лаврецкого о Лизе Калитиной описание в сознании читателя невольно соединяется и с этой героиней романа: «Вот, – подумал он, – новое существо только что вступает в жизнь. Славная девушка, что то из нее выйдет. Она и собой хороша. Бледное, свежее лицо, глаза и губы такие серьезные, и взгляд честный и невинный… А впрочем, чего я размечтался. Побежит и она по той же дорожке, по какой все бегают». «По той же дорожке, по которой все бегают», в сознании Лаврецкого, – фальшь, обман, корысть, нечистота душевная, суетность, вечное жеманство, все, что воплощается для него в образе Варвары Павловны, Марьи Дмитриевны, лгуна и сплетника Гедеоновского, светского человека Паншина.

Образ Лизы Калитиной Тургенев изначально рисует как образ русской Марии. «Я помню вас хорошо; у вас уже тогда было такое лицо, которого не забываешь», – говорит ей Лаврецкий. Взволнованный вдохновением Лемма, «он стал думать о ней, и сердце в нем утихло». «Чистая девушка, – проговорил он вполголоса, – чистые звезды». Лемм, объясняя отношения Лизы и Паншина, замечает: «… но она его не любит. Она может любить одно прекрасное, а он не прекрасен, то есть душа его не прекрасна». Детство Лизы Калитиной, ее разговоры с няней кажутся списанными у Тургенева с иконы или картины Детство Марии. «Странно было видеть их вдвоем. Бывало, Агафья, вся в черном, с темным платком на голове, с похудевшим, как воск прозрачным, но все еще прекрасным и выразительным лицом, сидит прямо и вяжет чулок; у ног ее, на маленьком креслице, сидит Лиза и тоже трудится над какой-нибудь работой или, важно поднявши светлые глазки, слушает, что рассказывает ей Агафья; а Агафья рассказывает ей не сказки: мерным и ровным голосом рассказывает она житие Пречистой девы, житие отшельников, угодников божиих, святых мучениц; говорит она Лизе, как жили святые в пустынях, как спасались, голод терпели и нужду, – и царей не боялись, Христа исповедовали; как им птицы корм носили и звери их слушались; как на тех местах, где кровь их падала, цветы вырастали».

Лемм дарит Лизе сочиненную им духовную кантату с посвящением: «Только праведные правы». Размышляя над судьбой Лизы, мы шире понимаем Нагорную проповедь Христа о заповедях блаженства. «Блаженны» не столько значит им хорошо, они испытывают блаженство. Те люди, которых Христос называет солью земли, светом мира, зажженною свечою блаженны – значит, приносят благо, от них исходит тепло и свет. Они же сами смотрят на нас кроткими глазами, в которых сострадание и любовь, им вовсе не так уютно в миру, где часто господствуют насилие и фальшь.

Уход Лизы в монастырь, эпилог романа еще раз напоминают нам упомянутую в начале его икону Введение во храм Пресвятой Богородицы, но теперь она превращается во всеобъемлющий символ и лейтмотивный образ произведения о жизни, ее скоротечности, смене поколений, каждое из которых приходит со своей правдой и со своим желанием устроить мир справедливее, радостнее, достойнее, и почему праведным достается роль несчастливых (в кантате Лемма – два хора: счастливых и несчастливых), и будет ли когда-нибудь иначе, ведь только праведные правы. Каковы пути достижения общественного блага. В том ли, как говорит Михалевич, чтобы не быть мыслящим байбаком, который мог бы что-нибудь делать, и ничего не делает, лежит сытым брюхом кверху и говорит: так оно и следует, лежать-то, потому что все, что люди ни делают, – все вздор и ни к чему не ведущая чепуха. Или в том, как утверждает претендующий на роль государственного человека, дилетант во всем скороспелый Паншин, что Россия отстала от Европы, надо подогнать ее, у нас изобретательности нет, даже мышеловки не выдумали, следовательно, должны заимствовать у других, делаться европейцами, вводить хорошие учереждения; дело лучших людей, к которым Паншин причисляет и себя, пасти народы, как скот, потому что все они в сущности одинаковы, переделывать быт по воле государственных служащих, которые не задумаются разрушить все, если сочтут нужным.

Или прав Лаврецкий (ему с сочувствием внимает Лиза), говоря о невозможности скачков и надменных переделок, не оправданных ни знанием родной земли, ни действительной верой в идеал, хотя бы и отрицательный, требуя прежде всего народной правды и смирения перед нею – того смирения, без которого и смелость против лжи невозможна.

Паншин спрашивает:

– … вот вы вернулись в Россию – что же вы намерены делать?

– Пахать землю, – отвечал Лаврецкий, – и стараться как можно лучше ее пахать.

В России праздник Введения – удивительный день из хрусталя и света. Начало зимы; от этого поговорки, пословицы, приметы: «Введение пришло – зиму в хату привело»; «до Введения если снег выпадет, то растает»; «после Введения если снег пойдет, то зима ляжет». В этот день промокшая от осенних дождей земля при морозце вся покрывается голубоватым ледком, горит на солнце ледок неземным, переливчатым светом, как привет из хрустального рая.

В стихотворении «Введенье – обледенье» Дмитрия Семеновского, поэта, выросшего и сформировавшегося в Ивановском крае, стихи которого с сочувствием отмечал А. Блок (См.: А. Блок О Дмитрии Семеновском – Собр. Соч.: в 8-ми т. М.;Л., 1962. Т.6. С. 341—345), это и праздник Введения в русскую зиму, в русский зимний храм из хрусталя и света.

Мария жила в храме до совершеннолетия. Здесь она научилась ручным работам, которыми усердно занималась до конца дней. Какая-то благоговейная тихость отмечала Ее поведение. Она много молилась, много читала, много думала. Чтение священных книг открывало Ей историю народов, цивилизаций, правду и неправду, историю царей, героев, пророков. Уединение стало необходимым для нее состоянием. Ни одного неспокойного слова не сорвалось с Ее уст. Речь Ее была немногословна, приятна, и чувствовалась в этой речи высочайшая истина.

Самоуглубление, чистота, покой, размеренный порядок, постоянный труд физический и умственный, несуетность, потребность уединения – все это школа для человека, Ведь не случайно школу люди называют храмом науки, стремясь, чтобы в ней было соответствие сложившемуся идеалу.

Мария, достигшая совершеннолетия, была отдана на попечение старца Иосифа, так как родители Ее умерли. Она занимается домашними работами: ткет пряжу, ходит за водой к источнику. Здесь, в доме Иосифа, происходит событие, которое перевернуло всю Ее дальнейшую судьбу. В Евангелии от Луки об этом рассказывается: «…послан был ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу, именем Иосифу, имя же Деве: Мария. Ангел, вошед к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами. Она же, увидевши его, смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие. И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; и вот зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус; Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего… и Царству Его не будет конца. Мария же сказала Ангелу: как будет это, когда я мужа не знаю? Ангел сказал Ей в ответ: Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим. Тогда Мария сказала: се раба Господня; да будет Мне по слову твоему. И отошел от нее Ангел (Лк,!, 26 – 33).

Седьмое апреля (25 марта ст. ст.) – праздник Благовещения, светлый праздник весны. Земля после холодов очищается от зимнего снега, омывается дождем; как невеста, как юная девушка, убирается первыми цветами, готовится зачать и рождать плоды. Свежий ветер, кажется, несет откуда – то издалека добрую весть. Птицы прилетают и говорят на своем языке о радости жизни, мире и согласии. Настроение этого праздника чудесно сохраняется в течение многих дней. Как никогда, ощущается справедливость уподобления Богородица – мать сыра земля. У Достоевского в «Бесах»: «Шепни мне странница, Богородица что есть, мнишь? Мать – сыра земля. И в этом великое утешение человеку». Земля – мать. Принимаясь ее благоустраивать и украшать – пахать, сеять, убирать – крестьянин молился Богородице, чтобы благословила.

Раны, нанесенные земле – это раны, терзающие мать. А утешение человеку в том, что, ложась в землю, он возвращается в лоно матери, чтобы сызнова родиться.

На Благовещение отпускают на волю птиц, сидевших в клетках всю долгую зиму. В это время те, кто имеет средства, выкупают из тюрем попавших по ошибке, раскаявшихся, невинных должников: пусть им будет добрая весть.

Стихотворение Пушкина «Птичка» написано в южной ссылке, имеет автобиографический и политический подтекст: «в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал». Напечатанное в «Литературных листках», 1823г.,№2, имело примечание: «Сие относится к тем благодетелям человечества, которые употребляют свои достатки на выкуп из тюрьмы невинных должников»

С особым усердием на Благовещение творится «тихая милостыня», тайная, не выставленная напоказ, не унижающая того, кому ее подают. Повесть М. Горького «В людях» рассказывает, как бабушка Алеши Пешкова творит такую милостыню. Вот она будит Алешу около полуночи. Тот только вышел из больницы, где его лечили от ожогов рук:

«Пойдем, что ли? Потрудишься людям – руки-то скорее заживут. Взяла меня за руку и повела как слепого. Ночь была черная, сырая, непрерывно дул ветер, точно река быстро текла, холодный песок хватал за ноги. Бабушка осторожно подходила к темным окнам мещанских домишек, перекрестясь трижды, оставляла на подоконниках по пятаку и по три кренделя, снова крестилась, глядя на небо без звезд, и шептала:

– Пресвятая Царица небесная, помоги людям! Все грешники перед тобою, матушка!..“. Двенадцать раз подходила бабушка под окна, оставляя на подоконниках тихую милостыню. „Начало светать, из тьмы вырастали серые дома, поднималась белая, как сахар колокольня Напольной церкви; кирпичная ограда кладбища поредела, точно худая рогожа.

– Устала старуха, – говорила бабушка, – домой пора! Проснутся завтра бабы, а ребятишкам – то их припасла Богородица немножко! Когда всего не хватает, так и немножко годится! Охо-хо, Олеша, бедно живет народ, и никому нет о нем заботы!

Вот оно как! Жить надо – друг о дружке, а Бог – обо всех! Я рада, что ты опять со мной. Я тоже спокойно рад, смутно чувствуя, что приобщился чему-то, о чем не забуду никогда». Каждый раз, когда у нее скоплялось немножко денег от продажи грибов и орехов, она раскладывала их под окнами тихой милостыней, а сама даже в праздники ходила в отрепьях и заплатах.

– Хуже нищей ходишь, срамишь меня, – ворчал дед.

Писатель создает в повести тот образ Богородицы, который сложился у русского народа на протяжении веков. Она душа мира и мать всех людей. Как мать ее почитают и любят, стараются не огорчить и сделать для нее что-нибудь хорошее, чтобы порадовать. И она любит своих детей, всех без исключения, радеет за каждого, старается помочь. Даже если ребенок не совсем удался, его еще жальче. Она Заступница, неустанная труженица, Троеручица, помогает не двумя, а многими руками.

Может совершить и чудо, когда нет другого выхода и нельзя помочь естественным способом. Но человек не должен надеяться на чудо, быть терпелив, настойчив, сам обдумывать и отвечать за свои поступки, не пенять, что чудо не произошло, – значит, он сам не все сделал для достижения его или нужно еще подождать или вообще совершить его невозможно. Как мать она бывает и строга, перед ней стыдно за плохие поступки. Но никогда не жестока, не равнодушна.

Царица Небесная ходит по земле в простой одежде, радуется ладу и миру, красоте земной. Плачет и печалится о неустройствах. Она мать самого Бога, у которого совсем не простой характер, и нужно по-женски примениться к обстоятельствам. Вот Алеша с бабушкой и дедом идут в лес за дровами и травами. Бабушка, кланяясь черной земле, пышно одетой в узорчатую ризу трав, говорит о том, как однажды Бог, во гневе на людей, залил землю водою и потопил все живое. А премилая мать его собрала заранее все семена в лукошко да и спрятала, а после просит солнышко: осуши землю из конца в конец, за то люди тебе славу споют! Солнышко землю высушило, а она ее спрятанным зерном и засеяла. Смотрит Господь: опять обрастает земля живым – и травами, и скотом, и людьми!.. Кто это, говорит, наделал против воли моей? Тут она ему и покаялась, а Господу-то уж и самому жалко было видеть землю пустой, и говорит он ей: это хорошо ты сделала!

Мне нравится ее рассказ, но я удивлен и пресерьезно говорю:

– Разве так было? Божья Матерь родилась долго спустя после потопа. Теперь бабушка удивлена:

– Это кто тебе сказал?

– В училище, в книжках написано…

Это ее успокаивает, она советует мне:

– А ты брось-ка, забудь это, книжки все; врут они, книжки-то! И смеется тихонько, весело.

– Придумали, дурачки! Бог – был, а матери у него не было, эко! От кого же он родился?

– Не знаю.

– Вот хорошо! До «не знаю» доучился!

– Поп говорил, что Божья Матерь родилась от Иоакима и Анны.

– Марья Якимовна, значит? Бабушка уже сердится, – стоит против меня и строго смотрит прямо в глаза мне:

– Если ты эдак будешь думать, я тебя так-то ли отшлепаю! Но через минуту объясняет мне:

– Богородица всегда была, раньше всего! От нее родился Бог, а потом…

– А Христос – как же?

Бабушка молчит, смущенно закрыв глаза, и бормочет:

А Христос… да, да, да?

Я вижу, что победил, запутал ее в тайнах Божьих, и это мне неприятно.

Кто же прав в данном случае? Бабушка, воспринимающая Богородицу как единое космическое животворящее начало, воплощающее доброту и справедливость, земным воплощением которого является Мария, или ее «высокообразованный» внук? Как ни странно, правы оба, при видимости спора здесь нет противоречия.

На Иконе Благовещения изображается тот момент, когда ангел приходит к Марии со своей вестью. Легок, невесом его шаг, он почти парит над землей, еще вьются от полета его одежды, еще напряжены крылья. Он так же юн, как и Мария; у Андрея Рублева – почти мальчик c прекрасным, полным мысли лицом, добротой и вниманием во взоре. Он не хочет испугать Марию своим внезапным появлением и обращается к ней с приветствием: «Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою». Но жест его решителен и властен, а взгляд полон энергии и воли: он вестник события, которое должно изменить мир и людей, и знает это. Жезл в его руке и посох странника, и знак власти, и привет из райского сада, венчанный цветком.

Линии всего облика Марии чисты, нежны, благородны. Невеста Неневестная, Честнейшая Херувим и славнейшая без сравнения Серафим, Пречистая Дева, Всенепорочная Звезда, рождающая Солнце, Светлое Благодати Познания, Заря Таинственного дня, как поется в молитвах Богородице. Она сама кажется существом из иного мира в Ее сдержанных темных одеждах, четко выделяющихся на золоте иконы, с нимбом над головой. Характерное отличие имеет Устюжское Благовещение: на груди Богородицы в круге изображен Младенец Иисус как объяснение сверхъестественного зачатия, воплощения божества. Фон иконы – храм с алой завесой, светит Вифлеемская звезда, в ее луче – голубь, символ святого духа. Она ведет нас к Рождеству Христову.

На некоторых иконах можно видеть еще девочку с прялкой, которая, обернувшись, с изумлением смотрит на чудесного вестника. Если в лице девочки однозначно только изумление, то в движении, позе, лице Марии – целая гамма чувств. Она только что была углублена в свою работу и в свои мысли. Глубокая сосредоточенность так и осталась в Ее взоре, выражающем одновременно и удивление, и вопрос, и раздумье, и величайшую кротость, покорность, смирение: «Се раба Господня; да будет мне по слову твоему».

Мария стоит или сидит с рукоделием в руках, ибо в это время готовила завесу для Иерусалимского храма. Среди распространенных вариантов есть также изображение Марии у колодца или с книгой в руках.

В Марии М. Кузмин особенно подчеркнул Ее детскость, непосредственность, впечатлительность. Она краснеет и смущается, быстро переходит от испуга к благовоспитанной доброжелательности, задумчивости, восторгу. И тем сильнее наше ощущение огромной ответственности за судьбы мира, которую так покорно, безропотно и с радостью принимает Она сейчас на свои детские плечи.

Тема Благовещения проходит через всю русскую культуру. Князь Владимир – креститель, воздвигнув Золотые ворота в Киеве, велел заложить надвратную церковь Благовещения. Пусть тот, кто прибывает в город, знает, что жители его приняли благодать на благодать. Они исходят из идеи добра и справедливости, и сами хотят видеть от приходящих того же. Первый митрополит из русских Иларион, воспитанный в дворцовой школе князя Владимира вместе с его сыновьями, произносит «Слово о Законе и Благодати», где подчеркивает особое значение этой церкви благовещения: закон лишь отблеск истины; истина – в благодати.

Основная и главная мысль всех писаний Достоевского может быть определена так: дело не в том, чтобы сформулировать закон о недопустимости убийства, насилия, жестокости, а в том, чтобы люди сами не захотели убивать, быть жестокими, т.е. имели благодать на благодать. Блок сильнее всего выразил Благовещение как тему ожидания человечеством и отдельным человеком доброй и чудесной вести, предчувствия ее, предзнания, тайные знаки ее на земле, которые он пытливо и напряженно искал и видел. Для Булгакова это идея, высказанная Иешуа, о том, что все люди добры, нужно только объяснить им это. Во всех случаях авторы исходят из мысли о необходимости проповедничества и христианского братства людей. Благодать непорочна в своем зачатии, ее не внедришь насилием и убийством, она явлена в Слове истины и благодати, словом и личным примером проповедуется. Иного пути нет, как бы долог он ни был.

В Евангелии от Иоанна тема Благовещения раскрывается так: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков; и свет во тьме светит, и тьма не объяла его… Был свет истинный, который просвещает всякого человека, приходящего в мир… А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими. Которые не от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родились. И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу как единородного от Отца… И от полноты Его все мы приняли и благодать на благодать; ибо закон дан чрез Моисея, благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа» (от Иоанна, 1 – 17).

Иоанн, любимый ученик Христа, стоявший при Его распятии, написавший Евангелие, по замечанию христианского историка Никифора Каллиста, «ничего не говорит о структуре, внешних формах и обрядах видимой церкви (даже само это слово не встречается в его Евангелии и Первом послании Иоанна), но уделяет гораздо больше внимания духовному состоянию церкви – единству верующих со Христом и братскому общению верующих между собой». Иоанн объясняет смысл понятия духовное рождение человека.

Не от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа люди становятся чадами божьими и братьями по духу (каковыми стали апостолы), но от света истины и благодати, который просвещает всякого человека, приходящего в мир, а верующим во имя его дает власть быть чадами Божьими и во тьме светит и тьма не объяла его. Он воплощается для Иоанна (Слово стало плотью) в любимом Учителе, Сыне Бога и Боге Слово Иисусе Христе.

Н. Гумилев вернулся на родину, когда многие старались ее побыстрее покинуть. 1918 год. Нашел страну, где даже вывески магазинов кажутся налитыми кровью, а капустные кочаны и брюква в зеленной лавке наводят на мысль об отрубленных головах, лежащих в скользком от крови ящике, как во времена французской гильотины («Заблудившийся трамвай»). Ощущение опасности не покидает героя этого стихотворения: и его голова, отрубленная палачом, уже оказывается в этом ящике.

Он утратил веру в реальность самостоятельных движений и в свободу воли. Его увлекает какая-то неведомая железная сила, и нельзя соскочить, попрощаться с близкими сердцу, близкие погибают. Его, как бедного Евгения из «Медного всадника», вот-вот потопчут копыта беспощадного коня. «Верной твердынею православья врезан Исакий в вышине», но там, уже мертвый, он будет служить панихиду о себе и молебен о здравии близких. Индия духа – идеи нравственного самоусовершенствования, совершенного человека, созвучие микрокосма с макрокосмом, соборное слияние творческих воль… Как неизмеримо далек и недосягаем вокзал, с которого можно купить туда билет.

Русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Пугачевщина. И не Машенька, а он, Петруша Гринев, человек чести, воин, русский офицер, должен овладеть собой, преодолеть этот холодный ужас, чтобы спасти тех, кто дорог.

Герой стихотворения «Молитва мастеров» – мастер, мэтр, (каким был уже Гумилев на родине) от которого ученики ждут каждодневных новых «откровений», пророчеств, высказываний без утайки, дурманят его беленой молвы хвалебной, льстивыми упреками в бездействии, « как карфагенского слона перед войной». А он не хочет быть ни тем слоном, которого заперли в клетке зоопарка и тычут ему в нос сигареты, ни тем, который, сломав клетку и вырвавшись на волю, давит всех подряд без разбора, как автобус на дороге (см. «Слоненок»).

Мастер в обстановке, где одни отрекаются, другие предают (» Петр отрекается и предает Иуда»), в атмосфере каждодневной слежки, находится в борении с собой, ища взвешенного слова. Как воин, он привык различать четко, где друг, а где враг («Нам нравится прямой и честный враг»). Но не может не понимать, что тех, против кого он должен выступить, радует его промедление, его борение с собой.

«Молитва мастеров» несет неявную, но отчетливо ощущаемую параллель с описанием состояния Христа в Гефсиманском саду, где плоть Его молила: «Господи, пронеси мимо меня эту чашу!», а дух укреплялся.

Укрепление духа, высота духа становится и темой стихотворения «Мои читатели». Своими читателями Гумилев видел людей «сильных, злых и веселых»: охотников, воинов, путешественников, мореплавателей, неутомимых открывателей неизведанных пространств. Таких людей мы видим и в его стихах. Это люди действия, поступка, с мужественно твердым и ясным взглядом на жизнь, со звериной жаждой жизни. Ловкостью, силой, умением приспособиться к обстановке, даже порой беспринципностью и холодной жестокостью они не уступают самому сильному, хитрому и ловкому зверю на планете, «сильной, злой и веселой». «Я не унижаю их неврастенией, не надоедаю многочисленными намеками на содержимое выеденного яйца», – пишет поэт, довольно скептически относившийся к поглощенности теософскими построениями своих непосредственных предшественников в поэзии, которая, выражаясь в туманных абстрактных символах, уводила поэзию от «прекрасной ясности» классических стихов и реальной жизни. «Но» … И вот это «но» весьма содержательно в стихотворении, написанном в России в разгар братоубийственной гражданской войны, «когда вокруг свищут пули, когда волны ломают борта». Акцент стихов Гумилева с апологии сильного человека – зверя перемещается в область высоты человеческого духа. Звериная плоть и божественный дух, отличающий человека от зверя, в момент опасности, в любви, в последний час, когда, представ перед ликом Бога, он ждет спокойно Его суда.

Стихотворения Гумилева 1918 – 1921 года составляют сборник «Огненный столп» (вышел в 1921году). Название связано с библейским образом. Моисей вел свой народ к земле обетованной за огненным столпом, видимым днем и ночью, в котором слышался голос Бога. В сборнике Гумилева «Колчан» звучал «как голос Господа в пустыне» («Я вежлив с жизнью современной»). В более широком смысле – по Евангелию от Иоанна – свет истины и благодати, который во тьме светит и тьма не объяла его.

Открывается сборник строчками стихотворения «Память»:

Легко заметить, что автор отталкивается от пифагорейцев – математиков, создавших религиозно-мистическое и философское учение о числе как основе мироздания, через число постигавших гармонию небесных сфер, положивших начало точных наук. Такое трудно определяемое в числе понятие, как «душа», пифагорейцы трактовали следующим образом: тело – оболочка души. Когда тело ветшает и умирает, бессмертная душа вселяется в новое тело, меняет его. По Гумилеву, в теле человека меняются в течение жизни разные люди, так что он может не узнавать себя в них, не любить, ему может и не нравиться предыдущий, живший в его теле. Память, «я» – то, что объединяет этих людей, поочередно живущих в одном теле. Первый – мальчик некрасив и тонок. Второй – поэт, который хотел стать богом и царем. Третий – избранник свободы, мореплаватель и стрелок, открыватель новых стран. Затем – воин, дважды отмеченный крестами Георгия. Все это черты биографии самого Гумилева.

«Мы меняем души», – говорит своим соотечественникам Гумилев. А ведь смена души в теле не только рост души, но и отказ прежних идеалов, нравственных ценностей, богов. Его герой делает свой выбор:

Стрелок и воин сменяется зодчим, строителем, созидателем веры и красоты с опаленным сердцем. В смерти он идет по Млечному пути, молясь о своей душе, за странником, скрывшим лицо, но узнаваемым по его спутникам. Орел и Лев – знаки евангелистов. «Бога не видел никто никогда, – пишет в Евангелии Иоанн. – Слово стало плотью и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу как единородного от Отца».

В Ветхом завете (3 Книга Царств, гл.7) упоминается зодчий Хирам, присланный к царю Соломону строить первый Иерусалимский храм. О восстановлении стен Нового Иерусалима взамен разрушенных говорится в ветхозаветной «Книге Неемии».

Образом Нового Иерусалима заканчивается Откровение Иоанна (Апокалипсис) в Новом завете. Свое пророчество о будущей истории человечества, страшном суде, разного рода катаклизмах Иоанн завершает светлым видением, где он, вознесенный на высокую гору, прозревает великий город: «И увидел я новое небо и новую землю. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба» (Ап,1 – 2). О жителях этого города сказано: «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерть не будет уже, ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (21,4) … «И принесут ему славу и честь народов. И не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи» (21, 26 – 27).

В «Памяти» рассказывается о мальчике, который был «колдовской ребенок, Словом останавливавший дождь». Кто не помнит, как в детстве прыгал по лужам под дождем, заклиная словом: «Дождик, дождик, перестань». И летний скоропреходящий дождь унимался. Строчка «Словом останавливавший дождь» задает ритм следующей за «Памятью» торжественной оде «Слово» (1919г.) Равно как содержание строф о Новом Иерусалиме является поводом к размышлению о материале, из которого могут строиться его стены.

Тема естественная для каждого поэта, ведь для поэта слово – «верный друг и враг коварный» (Брюсов), вековечное «царственное слово» (Ахматова), говорящее, когда «молчат гробницы, мумии и кости» (Бунин), остающееся «при звуках лиры и трубы» после того, как «река времен в своем стремленье уносит все дела людей и топит в пропасти забвенья народы, царства и царей» (Державин). Слово – материал творчества поэта и его божество, которому он верно служит.

Гумилев начинает стихотворение библейски широким образом: «В оный день, когда над миром новым Бог склонял свое лицо, тогда…», отсылая к начальным словам Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово». Внимание поэта обращено на сверхъестественную мощь слова. Числа – верные слуги человеческого разума («все оттенки смысла умное число передает»). Слову доступны не только «оттенки смысла», но человеческие чувства, эмоции, то, что объединено понятием «эстетическое». Но вершина мощи слова – его высокое духовное содержание, которое объединяет людей. Словом человек разговаривает с Богом, а Бог – с человеком. Определение «для низкой жизни были числа» противопоставлено высокой жизни человеческого духа. И в этом смысле слово запредельно, не подвластно «скудным пределам естества», свободно, космично.

В стихотворении присутствует мысль о созидательной и разрушительной силе слова, о слове грозном, наводящем ужас. Строки: «Солнце останавливали словом, Словом разрушали города», – отсылают нас к ветхозаветной Книге Иисуса Навина. Здесь описывается тот период в жизни еврейского народа, когда он переходил от жизни кочевой к оседлой. Иисус Навин – преемник Моисея, воин, предводитель. Выполняя задачу возвращения народа на землю праотцов, которую предстояло отвоевать в жестоких битвах, Навин более всего думал о духе народа. Жизнь гражданскую и политическую он поставил в полную зависимость от веры в духовное слово завета, непреложность завета, беспрекословное и буквальное послушание Богу, добиваясь тем самым целостности и единства народа.

Духовное слово в стихотворении Гумилева – тот « грозный судия, что недоступен звону злата, и мысли и дела он знает наперед», в присутствии которого царственно гордая, смелая птица орел, ставшая эмблемой многих властителей, поджимает крылья. Звезды жмутся в ужасе к луне, если, точно розовое пламя, слово проплывает в вышине. Слово «точно розовое пламя». Что в этом сравнении у Гумилева? Розовое облако, озаренное солнцем? Неопалимая Купина – тот огонь, который не опаляет, но кротко врачует? Знак того мира, к которому зовет Христос – светлый рай, что розовее самой розовой звезды» – в стихотворении Гумилева «Христос» (сборник «Жемчуга»)? Или та розовая заря «над холодеющими небесами, где тишина и неземной покой» («Шестое чувство»), что вызывает в человеке, как и бессмертные стихи, молитвенное бескорыстное чувство? Названия этому чувству человек не знает. Осязательной естественной пользы оно не приносит: «ни съесть, ни выпить, ни поцеловать». Человек лишь интуитивно ощущает его. Описывая такое ощущение в стихотворении «Шестое чувство», Гумилев дает два уподобления: так «мальчик, игры позабыв свои, следит порой за девичьим купаньем и, ничего не зная о любви, все ж мучится таинственным желаньем»; так «некогда в разросшихся хвощах ревела от сознания бессилья тварь скользкая, почуя на плечах еще не появившиеся крылья».

Чистая душа интуитивно ощущает томление плоти. Плоть (тварь скользкая) ревет от сознания бессилья, не умея взлететь, лишь предчувствуя дух полета. Что же это за чувство, в предощущении которого изнемогает плоть и кричит наш дух? Гармонии ли, эстетическое чувство, озарения, провидения, приближения к Богу и постижения тайн мироздания, духовности? Этот ряд можно продолжать и продолжать. Чувство не названо, однако оно так важно, что каждое мгновение, прожитое человечеством без него, кажется потерянным, приносит горе:

И это вызывает страстное моление: «Так век за веком – скоро ли, Господь? – Под скальпелем природы и искусства кричит наш дух, изнемогает плоть, рождая орган для шестого чувства». Вековечная «операция» (под скальпелем), описанная Гумилевым, имеет аналог в пушкинском «Пророке», восходящем в свою очередь к ветхозаветному пророчеству Исайи. Поэт говорит в нем о духовном рождении человека – поэта, пророка. А предощущение его определяет как духовную жажду, счастливо соединяя в метафоре томление духа и плоти. У Пушкина в стихотворении «я», у Гумилева – «мы», все человечество, вырабатывающее соборное чувство, которое является в слове.

Сравнивая в стихотворении «Слово» рациональный способ познания действительности (через число), свойственный науке, и эмоционально чувственный, духовный (через слово), Гумилев вовсе не склонен принижать значение числа. Числом пользуется и Библия. В стихотворении «Слово» возникает строфа о седом патриархе, который тростью на песке чертил число. Правда, эта «похвала числу» оказывается довольно сомнительной, если вдуматься, о каком патриархе идет речь и в какой момент он, «не решаясь обратиться к звуку», чертил число.

В «Апокалипсисе» Иоанн, напитавшийся книгой мудрости, которую ему принес ангел, – вкус ее был на устах сладок, а внутри горек – получает для измерения «трость, подобную жезлу». (Ап.11, 1). Стоя на песке морском, он видит выходящего из моря зверя: «И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные» (Ап.13,1). «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое: число его шестьсот шестьдесят шесть» (13, 18).

Человечество в своей истории не раз ощущало наряду со сладостью горечь познания истины без благодати. Открытия наук, употребленные во зло, не раз ставили его на грань гибели. Образом седого патриарха в оде намечается переход к Новому завету, Евангелию от Иоанна, тому его месту, где говорится о Благовещении.

«Осиянно» (несет свет и само свет) только слово истины и благодати, духовное слово, слово Бога, обретшее плоть в Иисусе Христе. В отсутствии его («забыли мы») мертвеют и «дурно пахнут» все другие слова, а выводы наук приводят к числу зверя. В стихотворении важную роль играет сравнение «как пчелы в улье опустелом». Пчелиный улей – содержательный символ православного христианства, хорошо знакомый русскому читателю. На монастырских огородах можно увидеть улей в виде маленького собора. Трудолюбивые пчелы несут в него только целебную сладость жизни – мед. Они вольны в своем полете за нектаром, но неизменно возвращаются в улей, внутри которого из восковых сот, как из маленьких кирпичиков, имеющих строгую геометрическую форму, тщательно обработанных, строится их маленький душистый собор. Запах восковых свечей в христианском соборе подобен запаху меда. Гибель одной пчелы не нарушает этого неустанного созидания. На ее место становится другая, и строительство продолжается. Пчел много, но они не убивают, не «грызут» друг друга. В улье царит порядок, и каждая пчела сама знает, что ей нужно делать. Они действуют в силу какого – то важного соборного чувства, которое не всегда доступно человеку. Но вот разрушен улей. Умерли пчелы, и вместо запаха душистого меда – запах смерти и разложения. Запустелому улью уподобляет поэт страну, лишенную благодати.

По воспоминаниям И. Одоевцевой, «проходя мимо церкви, Гумилев всегда останавливался, снимал свою оленью шапку и истово осенял себя широким крестным знамением „на страх врагам“. Именно „осенял себя крестным знамением“, а не просто крестился. Но чтобы в те дни решиться так резко подчеркивать свою приверженность к гонимому „культу“, надо было обладать гражданским мужеством».

Величайший христианский праздник Рождество Христово (7 января – 25 декабря ст. ст.) связан со многими знамениями и событиями. Икона Рождества Христова воспроизводит их. Она представляет собой подробное повествование в красках, отдельные эпизоды не заключаются в «клейма», а, перетекая один в другой, свободным венком окружают центральное изображение. При этом сама икона большого размера, а заполняющие ее поле фигуры миниатюрны, написаны с тонкостью, изяществом и тщательностью миниатюрного письма. По ней можно долго зрительно «путешествовать», не уставая и открывая все новые подробности.

Священный вертеп – пещера в Вифлееме, где помещался загон для скота, где за неимением мест в гостинице принуждены были остановиться Иосиф и Мария, где родился Иисус Христос. Вол и мул склонились над яслями, своим теплым дыханием согревая Младенца. Мария возлежит возле Младенца, но взор ее устремлен на Иосифа, искушаемого бесом в одежде пастуха. Тот протягивает ему сухую ветку, как бы говоря: от сухого дерева может ли родиться зеленый побег. Иосиф погружен в глубокое раздумье. Сейчас он принимает важнейшее для себя решение. Он должен или поверить в чудо непорочного зачатия и чистоту Марии, или по законам древних иудеев отдать Ее на растерзание толпы, побивающей камнями. Что победит в нем: закон или благодать: даже не поверив в чудо, явит ли он сам чудо милосердия и понимания? Или по-прежнему будет торжествовать на земле жестокосердие, будут литься потоки кровавых слез? Иосиф молится и ведет беседу с Богом. Иван Бунин в стихотворении «Новый Завет» воспроизводит этот момент.

В небе поют ангелы, славя рождение Христа, и спускаются на землю, склоняются над яслями. Сходят с гор пастухи, играя на пастушьих дудках. Женщины омывают младенца и пеленают его. В небе горит Вифлеемская звезда, как очи Бога Отца, взирающего на своего Сына. А где-то уже скачут за звездой волхвы со своими дарами.

Изображение Рождества в стихотворении Иосифа Бродского «Рождественская звезда» очищено от деталей, аскетично. Мария одна с Младенцем в темной пещере. Его первые ощущения – тепло материнской груди и взгляд Отца, то, что человек несет через всю свою жизнь. Но Его отец – Бог, и Он, Сын, должен выполнить здесь, на земле, свою миссию. Многозначительно скрещение их взглядов, как две точки в мировом пространстве, соединенные одной прямой; взгляд Отца – поддержка, понимание, напоминание.

О волах говорит желтый пар из ноздрей в холодной пещере. По апокрифу «Протоевангелие Иакова» Христос рождается в пещере, в пустынном месте. Рождение Иисуса – это рождение света, который наполняет всю пещеру. Пещера – символ тьмы, незнания, которую озаряет свет – Христос. И волхвы, перечисленные по именам, что придает документальность изображению чуда. Они первые узнали о рождении Христа, их привела звезда. Втащили подарки Младенцу, родившемуся в пещере, чтоб мир спасти. Как будут потом втаскивать елку на Рождество, развешивать блестящие игрушки, раскладывать подарки. Но это первое празднование Рождества Христова.

В стихотворении можно предположить автобиографический подтекст.

Оно написано уже за границей, и так неизмеримо отдален теперь временем и пространством от автора его любимый Васильевский остров, где остались отец, мать, детство, рождественские подарки, запах мандаринов и халвы, что кажется, находится он где-то на другом конце Вселенной.

Рождественская тема для Бродского очень значима. Много лет подряд он регулярно обращается к ней, создавая все новые стихотворения, в названиях или в обозначении дат написания которых неизменно стоят рождественские дни. Похоже, поэт испытывал в это зимнее время особый прилив вдохновения, желание творчества, как Пушкин осенью: «Рождественский романс» – 28 декабря 1961г.; «1 января 1965 года» («Волхвы забудут адрес твой»); «Речь о пролитом молоке» («Я пришел к Рождеству с пустым карманом» – январь 1967; «Аппо Домiпi» («Провинция справляет Рождество») – январь 1968, Паланга; «Новое Рождество на берегу» – 1971, Ялта; «24 декабря 1971 года» («В Рождество все немного волхвы» – 1972; «Рождественская звезда» – 24 декабря 1987г.; «Бегство в Египет» – 25 дек. 1988г. Это запись текущей эпохи, основанная на вычисленном римским игуменом Дионисием Малым года рождения Христа из Назарета (Аппо Домi пi), ощущение бега времени, повременная запись настроений, переживаний, размышлений, подведение итогов разных лет.

Стихотворение «24 декабря 1971 года» переносит нас в Россию начала 70-х годов, готовящуюся праздновать Рождество Христово. Поэт хорошо передает особую атмосферу этого праздника: ожидание чуда, хлопоты о подарках, запахи хвои, мандаринов, корицы. Все сказочно. Даже трубы домов не дымят, а трубят, как ангелы на иконе Рождества. В церквах поют: «Се грядет…» Сдвигаются столы для общего торжества. Настроение особое – духовное, и в то же время ощущаешь себя ребенком в ожидании подарков и сказки.

Поколение, воспитанное на учебниках по научному атеизму, уже, казалось, совсем забыло тропу в Вифлеем в заснеженной стране, занятой насущными заботами. Но оно же, пережившее очередной пик «разоблачений» религии в хрущевское время, когда с особой страстью и рвением заставляли самих священников отрекаться от в