Бессонница

© Sarah Pinborough 2022

© Николаева М., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

В книге присутствуют упоминания социальных сетей, относящихся к компании Meta, признанной в России экстремистской, и чья деятельность в России запрещена

* * *

Посвящается Джессике Бёрдетт – продюсеру, воплотителю грез и товарищу по борьбе с бессонницей. Огромное спасибо за все. С.П.

Пролог

Под моей кроватью

Монстров никогда не было,

Потому что все они

Жили у меня в голове.

Никита Гилл, «Монстры»

Травма – это путешественник во времени, уроборос, который тянется назад и пожирает все, что было раньше.

Джуно Диаз, «The New Yorker», апрель 2018

Другая машина возникает из ниоткуда.

Ни отчаянного визга тормозов, ни ненароком брошенного сквозь стекло удивленного взгляда, только жесткоеууумпф, когда на скорости металл встречается с металлом. Выплеск энергии, симфония катастрофы. Удар так силен, что стекло в мгновение ока рассыпается градом злых и острых льдинок. Рама сминается, машина взмывает высоко в воздух, словно самый страшный аттракцион, а затем тяжко опрокидывается в придорожную канаву.

А потом – ужасная тишина. Сначала затихающий скрип металла, а после – ничего. Радио больше не работает. Оживленная беседа стихла. За какие-то жалкие секунды меняется буквально все.

Слабое движение на пассажирском сиденье. Пойманное в ловушку, сломленное, разбитое, отчаянное. Крик, больше похожий на хрип.

Другая машина – гигант с приводом 4х4, стоит на дороге. Морда смята в хлам. Двигатель, на удивление, не заглох – заходится хриплым стариковским кашлем, но все же. На мгновение – чуть длиннее, чем то, которое понадобилось, чтобы уничтожить вселенную жизни в другой машине, – водитель, дрожа, замирает за рулем. Солнце висит на своем месте, и его лучи пробиваются сквозь ветви деревьев. Стоит прекрасное раннее утро, и шоссе все еще пустынно.

На дороге никого.

Никаких свидетелей.

Всего миля или чуть больше до дома.

Водитель другой машины решает оставить все на волю случая. На удачу. Подушка безопасности не раскрылась. Если авто на ходу, они уедут. И не станут оглядываться. Если же нет – они останутся, чтобы лицом к лицу встретиться с последствиями. Дрожащими руками, внезапно ощутив резкую боль, он переключает передачу и хватается за рулевое колесо. Полноприводный – не машина, а настоящая ломовая лошадь – приходит в движение и медленно, словно прихрамывая, разворачивается. Водитель все-таки бросает взгляд назад. Сделать ничего нельзя. Ладонь зажатого на пассажирском сиденье дергается кверху. Крик о помощи.

Водитель другой машины издает стон. Они позвонят в «неотложку». Из автомата. Вот только на этом коротком участке шоссе нет ни одного. Кто-нибудь, вероятно, будет проезжать мимо. К девяти эта дорога оживает. Кто-нибудь поможет. Вне всяких сомнений.

1

Двенадцать дней до дня рождения

В доме кто-то есть.

Это даже не законченная мысль, а что-то звериное, больше на уровне инстинкта. Мгновенно стряхнув сон, я сажусь в кровати. Мое сердце колотится так, будто хочет убежать. Цифры на часах перескакивают на 1.13, и я сижу очень тихо, напряженно прислушиваясь, в ожидании, что из прихожей послышится скрип или в темном углу комнаты возникнет жуткая тень. Но ничего не происходит. В звенящей ночной тишине только дождь барабанит по стеклам.

Я покрываюсь гусиной кожей. Что-то ведь разбудило меня. Это был не сон. Что-то другое.Что-то в доме. Я не в силах избавиться от этого ощущения, совсем как в детстве, когда кошмары и в самом деле возвращали меня в ту ночь, а приемная мать бегом мчалась ко мне в комнату, чтобы успокоить меня, пока я не перебудила всю семью.

Роберт крепко спит на своей половине кровати, повернувшись ко мне спиной. Я не решаюсь его разбудить. Возможно, все это просто ерунда, но тревога меня не отпускает.Дети.

Я знаю, что не смогу уснуть, пока не проверю их. Приходится спустить ноги на ковер. Поднимаясь от босых ступней, по всему телу пробегает дрожь. Я несмело выхожу на лестничную площадку.

Вглядываясь в темноту коридора, я ощущаю себя очень маленькой. В ночной мгле он кажется бесконечным – разинутая пасть монстра прямо передо мной. Я делаю шаг вперед –Я мать и жена. Успешная женщина. Это мой дом. Моя крепость. – Жалея, что не захватила мобильник – послужил бы вместо факела. Всматриваюсь в темноту за перилами лестницы. Внизу никакого движения – только темные тени. Ни взломщиков, волокущих в ночи свою добычу, ни иной угрозы.

Внезапный порыв ветра ударяет плетью дождя по высокому арочному окну, заставляя меня вздрогнуть. Я иду в конец коридора, туда, где стену дома прорезает арка абсолютной тьмы. Сложив ладони чашечками вокруг глаз, я прислоняю лицо к холодному стеклу, но все, что я могу различить снаружи – лишь неясные контуры деревьев. Никакого света. Никакого движения. Тем не менее по телу вновь пробегает дрожь, и я поворачиваю назад, чтобы свернуть за угол, к комнатам детей. Меня охватывает озноб – кто-то сейчас явно топчет мою могилу[1].

Едва приоткрыв дверь в комнату Уилла, я испытываю облегчение. Мой малыш. Пять лет, уже совсем большой – школьник. Уилл спит, раскинувшись на спине, сбросив с себя одеяло с динозавриками. Его темные волосы, так похожие на мои, слиплись от пота. Может быть, у него тоже выдалась не лучшая ночь. Я осторожно накрываю его одеялом, так нежно, как только могу, но Уилл принимается ерзать и открывает глаза.

– Мамочка? – Он растерянно щурится, но стоит мне улыбнуться ему, как Уилл улыбается в ответ и поворачивается на бочок. Заметив, что из-под подушки у сына торчит альбом для рисования, я вытягиваю его за уголок.

– Неудивительно, что ты проснулся, – шепчу я, – ты лежал прямо на нем.

Альбом раскрыт на странице с последним творением, над которым увлеченно работал Уилл. В темноте я принимаюсь вертеть карандашный рисунок так и эдак, силясь отгадать, что же там изображено. По правде говоря, больше всего это похоже на собаку, которую переехала машина. Дважды.

– Это динозавр, – поясняет Уилл, прыская со смеху, и сладко зевает – словно и сам знает, что изобразительное искусство – не его конек, но совершенно спокоен по этому поводу.

– Ну да, точно! – Я кладу альбом на прикроватный столик и целую сына на ночь. Он уже почти спит и утром, вероятно, всего этого не вспомнит.

Потом я иду в комнату Хлои. Она тоже потеряна для мира. Светлые волосы рассыпаны по подушке – прямо спящая красавица из сказки, хотя в свои семнадцать она уже убежденная феминистка и наверняка ответила бы мне, что сказки – всего лишь мизогинистская чушь. Я возвращаюсь в спальню, ругая себя за нелепые страхи.

Нырнув обратно в постель, незаметно для спящего Роберта я сворачиваюсь клубком. Сейчас только половина второго. Если я усну прямо сейчас, то у меня будет еще четыре часа до подъема. Сон должен прийти быстро – в моей напряженной, изматывающей, пульсирующей жизни иначе и не бывает. Поэтому я устраиваюсь поуютнее в ожидании. Сон, однако, так и не приходит.

В три часа ночи я начинаю проверять свою электронную почту – там полночные поздравления от Бакли по поводу моей вчерашней победы в суде, где проходило слушание дела об опеке в рамках бракоразводного процесса Стоквеллов. Потом просматриваю новостную ленту на мобильном. Потом иду в туалет. Роберт просыпается, но все ограничивается невнятным бормотанием. Когда я возвращаюсь из туалета, он поворачивается на другой бок и кладет на меня сверху свою тяжелую руку. Потом я просто лежу, мысленно пробегая свой график на стремительно приближающийся день, все сильнее досадуя на то, что вступить в этот день придется, так и не отдохнув. Мне нужно быть в офисе в половину восьмого, а домой я редко возвращаюсь раньше чем через двенадцать часов – и то когда удается улизнуть, избежав обязательных коктейлей. Я не могу позволить себе расслабиться. В особенности сейчас. Я на пути к тому, чтобы стать младшим партнером в фирме. Тем не менее я люблю свою работу, это правда.

Я делаю серию дыхательных упражнений из йоги, пытаясь расслабить каждую мышцу в теле и очистить разум. Это звучит совсем несложно, однако в мою голову обычно тут же лезут всякие глупости вроде «достаточно ли молока в холодильнике» или «а не сменить ли нам газовую компанию». Несмотря на то, что мой пульс становится ровнее, уснуть я все равно не могу.

День предстоит долгий.

2

Одиннадцать дней до дня рождения

На работе напряженно. К без четверти одиннадцать я успеваю провести две конференции, разобраться с некоторыми счетами и перезвонить трем клиентам. Приходится терпеливо объяснять им, что я не в силах ускорить работу судов и никак не могу влиять на скорость, с которой адвокаты их партнеров отвечают на запросы, насколько бы возмутительны ни были такие задержки, и что каждый мой звонок стоит денегим – моим клиентам. Люди всегда гораздо сильнее торопятся расторгнуть брак, чем связать себя его узами.

Проверяю мобильник. Три пропущенных с неизвестного номера, но кто бы это ни был, ему придется подождать. Прежде мне нужно уделить время кое-чему другому. Элисон.

Услышав стук в дверь, я набираю в легкие побольше воздуха. С Элисон никогда не бывает просто.

– Входите.

Элисон Кэнуик идет шестой десяток, при этом она искренне убеждена, что возраст сам по себе должен быть основанием для того, чтобы пользоваться авторитетом. Работая адвокатом гораздо дольше меня, Элисон напрочь игнорирует тот факт, что она – мой младший сотрудник. Если мне удастся еще и стать партнером в фирме, она, наверное, меня убьет.

– Отличная работа с экс-миссис Макгрегор. – Я с улыбкой указываю ей на кресло, но Элисон остается стоять. – Она должна быть довольна результатом.

– Насколько это возможно, когда муж после тридцати лет брака сваливает в закат с ровесницей старшей дочери.

Просто прими похвалу, хочется сказать мне. Конек Элисон – озлобленные, жаждущие мести жены. Я вовсе не уверена, что все они жаждут мести, но Элисон подстрекает их идти ва-банк, как поступила она сама десять лет назад, когда муж ушел от нее к другой. Возможно, если она перестанет подпитывать ярость в других женщинах, ее собственный источник иссякнет. Так или иначе, результат по делу Макгрегоров был хорош, однако не на сто процентов в пользу ее клиентки. Я сделала Элисон комплимент лишь для того, чтобы смягчить то, что собиралась сказать ей на самом деле.

– Да, вот еще. – Я продолжаю сидеть, невзирая на то, что Элисон все еще стоит. – Твои рабочие часы. – Лицо Элисон напрягается.Поехали. – В последние две недели ты отрабатывала меньше восьмидесяти процентов времени, и я решила, что стоит убедиться, что у тебя нет каких-то трудностей, о которых мы…

– Дурацкая программа наверняка что-то неправильно считает.

– Прошу, Элисон, позволь мне закончить. – Вот ее вторая фишка. Элисон никогда не может быть неправа. И никогда не может признаться в слабости. – Я не ставлю это тебе на вид, Элисон, – лгу я. – Всего лишь хочу убедиться, что с тобой все хорошо. Обычно ты прекрасно достигаешь поставленных целей.

Справедливости ради отмечу, что последнее на сто процентов верно по отношению к Элисон. В ней силен соревновательный дух, и даже если Элисон не всегда на вершине, ей уж точно известно, что мы обязаны отрабатывать не менее восьмидесяти процентов рабочего времени, чтобы получать зарплату.

– Я в порядке, – раздраженно бросает она. – Я прослежу за тем, чтобы ситуация исправилась.

– Я всегда готова помочь, что бы там ни было.

Едва эти слова вырываются из моего рта, я тут же осознаю, что выбрала неверную тактику. Элисон поджимает губы, в ее глазах ясно читается возмущение.

– Я учту это, – цедит она сквозь стиснутые зубы.

Очередной стук в дверь спасает нас обеих. Розмари, мой секретарь, тоже за пятьдесят, но из тех, кто излучает в этот мир тепло и радость, входит в кабинет, неся большую вазу с розами.

– Взгляни на них! – Розмари ставит букет на декоративный столик у окна. Они прекрасны – как минимум двадцать штук.

– Это для меня? – теряюсь я. Сегодня не какая-то особая дата, да Роберт и не купил бы мне розы. Он знает, что я предпочту получить в подарок живое растение, нежели заранее обреченное на смерть, даже если оно выглядит таким красивым.

Элисон, охваченная любопытством, медлит, а я даже не беспокоюсь о том, чтобы ее выставить.

– Это принесли вместе с букетом, – Розмари вручает мне карточку. Боже мой, это Паркер Стоквелл.

Еще раз – спасибо. Если захочешь повторить тот ужин, только позвони. Паркер х

Из моего рта вырывается стон. Розмари вопросительно глядит на меня, а всезнающая Элисон ехидно бросает:

– Дай угадаю – мистер Стоквелл? – Затем она разворачивается и уходит прочь, так или иначе окутанная ореолом победы, что раздражает меня гораздо сильнее.

– Гад какой, – припечатываю я, глядя на букет. – Приглашает меня на ужин. Сдается мне, он рассчитывает на положительный ответ, несмотря на то, что я замужем.

– Сдается мне, ему нечасто отвечают отказом.

– Верно. Но он совершенно точно не мой тип. – Глубоко вздохнув, я вычеркиваю разговор с Элисон из списка сегодняшних дел. «Может, стоит познакомить его с Элисон? – Я улыбаюсь своим мыслям. – Зачем ей так убиваться на работе?»

– Она ревнует, и только, – говорит Розмари. – Ты моложе, успешнее, у тебя любящая семья, и… Ой, вспомнила – твоя сестра звонила. Сказала, что набирала тебя несколько раз. Просила перезвонить. Как можно скорее – так она сказала.

Фиби.

Цветы, Элисон, мой сумасшедший день и отсутствие сна внезапно отходят на второй план. Фиби звонила. Я просматриваю пропущенные с неизвестного номера на своем мобильном. Номер зарегистрирован в Британии. Фиби. Моя сестра. Она вернулась. И все, о чем я теперь могу думать, –почему сейчас? Накануне моего дня рождения?

3

Я в больнице. Палата 15. Тебе лучше приехать.

Вот и все, что сказала Фиби, прежде чем отключиться. Теперь, когда я здесь, причина мне ясна. Она обманом заманила меня сюда.

Это платная палата, вот только находится она в гериатрическом отделении. Проходя мимо приоткрытых дверей других палат, я, не в силах сдержать любопытства, заглядываю внутрь. В одной из них мужчина с ввалившимися щеками и редкими волосами плавно погружается в грядущее, чем бы оно ни было. В другой палате пациент на максимальной громкости смотрит по телевизору шоу «Дома под снос». У стены в последней палате я замечаю сложенное кресло-каталку. Какая-то женщина читает журнал старушке, а та – мать или тетка – слушает, аккуратно отпивая чай из чашки. Мгновения чужих жизней, запечатленные моментальной съемкой. Мне не хочется подходить к двери, за которой запечатлелось одно из мгновений моей собственной.

– Могу я вам помочь? – вопрос медсестры заставляет меня подскочить от неожиданности.

– Меня зовут Эмма Эверелл. То есть Бурнетт. Я ищу Фиби Бурнетт.

– Эмма? Младшая дочь Патрисии Бурнетт?

Ну, вот и приехали.

– Вы уже записывались?

Медсестра говорит так громко и раздраженно, что даже женщина, читающая своей матери журнал в соседней палате, умолкает и принимается оглядываться по сторонам. Я отступаю чуть дальше от двери.

– Простите, я…

– Эмма, сюда.

В коридоре, немного поодаль, стоит Фиби. Моя старшая сестра.

Волосы у нее сильно отросли и теперь рассыпаются по плечам. Глядя на ее тунику, черные джинсы-скинни и балетки, сложно поверить, что ей уже сорок два. Только это обманчивое впечатление. В Фиби нет и следа беспечности, и внимательный взгляд прочтет о ней совершенно другую историю. На лбу и по бокам рта у нее проступили морщины – уже не нити-паутинки, а глубокие, словно рыболовные крючки времени тянут ее кожу вниз.

– У меня чуть инфаркт не случился, Фибс. Я решила, ты больна.

Она долго меня разглядывает:

– Это невероятно.

– Что?

– Ты выглядишь точь-в-точь как она. Какой она былатогда.

Ну почему она никогда не может сказать что-нибудь милое?Привет Эмма, я по тебе скучала. Как работа? Я так тобой горжусь! Нет, ей нужно сразу проехаться по больному. Как будто ей неприятно меня любить. Временами – сейчас, например – я уверена, что так оно и есть.

– Я вовсе на нее не похожа.

– Просто ты не помнишь, – пожимает плечами Фиби, – но ты и в самом деле выглядишь точь-в-точь как она тогда. – Фиби хмурит брови. – То есть просто копия. Это настораживает.

Я не собираюсь заглатывать наживку.

– Я сорвалась с работы, потому что решила, что ты в беде. Если с тобой все в порядке, давай встретимся позже.Может, еще через пару лет.

– Ты бы не пришла, если бы я тебе сказала.

– Все дело в ней, верно?

Фиби права, я бы не пришла. И ничто не удержит меня здесь сейчас.

– Ты маму имеешь в виду? Она не Волан-де-Морт. Ты можешь называть ее мамой. – Фиби кивком указывает на закрытую дверь палаты. – Она там. Ночью разбила голову о зеркало. – Фиби на мгновение замолкает, и я невольно отступаю на шаг. – Намеренно разбила. У нее угрожающая жизни внутричерепная гематома. Я подумала, ты захочешь об этом узнать.

Нахмурившись, я озираюсь по сторонам:

– Где же охрана?

Не в силах сдержать смешок, Фиби удивляется:

– Она хрупкая семидесятипятилетняя женщина с серьезным мозговым кровотечением, которая десятилетиями только и могла, что шаркать ногами да неразборчиво бормотать. Едва ли она решит сбежать.

– Тем не менее они должны были кого-то послать сюда.

Я бы чувствовала себя увереннее, будь здесь охрана. Кто-то, кто следил бы за дверью. Детские страхи сидят глубоко в нас.

– Никому уже нет дела, Эмма, – привычно грубо отвечает Фиби, – до того, что она совершила. И содержится она в лечебнице для душевнобольных, а не в тюрьме.

Я иногда разглядываю это место с помощью гугл-карт. В последнее время я делала это чаще обычного. Не могу даже сказать почему – возможно, меня успокаивает тот факт, что помимо ментальных преград ее отделяют от мира еще и несколько охраняемых ворот. Хартвелл-Хаус, блок усиленного режима.Для пациентов из системы уголовного правосудия, представляющих значительную угрозу для общества… В каком-нибудь супергеройском фильме это учреждение назвали бы тюрьмой для сумасшедших преступников.

– Только потому, что для тюрьмы она была слишком безумна, – бросаю я. – До этого есть деломне. – Я снова обретаю решительность. – Не могу поверить, что ты заманила меня сюда. Я же всегда четко давала понять, что не желаю ее видеть, – продолжаю я. – Честно говоря, я не могу поверить, что ты здесь. – Внезапная мысль вспыхивает в моем мозгу. – Как ты вообще попала сюда? – Каким, черт побери, образом учреждение с ней связалось? Очевидно же, что из двух дочерей меня найти гораздо проще – Фиби даже не живет в стране.

Фиби пожимает плечами. Этакое фирменное, ни к чему не обязывающее, немного раздраженное подергивание, которое в случае Фиби обычно предваряет сброс бомбы.

– Я навещала ее.

Ну, вот и приехали. Я прислоняюсь к стене. Мне нужно быть в офисе. У меня расписан весь день. Всеэто мне не нужно.

– Что ты хочешь этим сказать? Когда?

– Не часто. В последние несколько месяцев.

– Погоди-ка… – Последнее, что мы слышали о Фиби – что она живет в Испании и работает на рынке недвижимости. – …так ты вернуласьнесколько месяцев назад? И только сейчас впервые выходишь на связь? Черт побери, Фиби!

Боже, как она меня бесит. У меня нет времени болтаться здесь, и ей стоило хорошенько подумать, прежде чем меня сюда заманивать. Резко развернувшись, я спешу прочь по длинному коридору. Медсестра за стойкой жестами дает мне понять, что нужно зарегистрироваться в журнале посетителей.

– Эмма, мать твою, Эверелл! – рявкаю я, пробегая мимо нее. Она и сама прекрасно сможет вписать меня в журнал.

Я стою, привалившись к своей машине. Ветерок остужает жар моего гнева. Должно быть, время посещения истекло, потому что мимо меня к своим авто устремляется самая разношерстная публика. Некоторые, вне всяких сомнений, приезжали повидать своих матерей. Я – худшая дочь на этой парковке. Худшая дочь худшей матери. Но не худшая сестра. Мне сложно облечь эмоции в слова. Настоящая подлянка от Фиби. Навещалаее? И даже не сказала мне, что вернулась?

– Эмма! – Фиби спешит ко мне. – Постой!

– Я не в силах с тобой разговаривать, Фиби, только не сейчас.

У меня не хватит энергии на публичный скандал с собственной сестрой посреди парковки.

– Я знала, что ты так отреагируешь.

– Не переводи стрелки. Я всегда тебе рада.Всегда. Это ты решила держаться на расстоянии.

– Продолжай убеждать себя в этом, если тебе так легче. – Теперь настает черед Фиби метнуть в меня грозный взгляд. – Я тебя тоже всегда поддерживала. До всего этого, – Фиби кивком указывает на мою новую машину.

– Что случилось в Испании? Что с твоей работой?

– Начальство предложило мне отпуск. Они считают, что время, проведенное с матерью, должно оказать на меня целительное воздействие.

– Но не со мной, – холодно бросаю я, и Фиби приходится защищаться.

– Мне кажется, я не обязана объясняться перед тобой, Эмма. Я знала, что ты придешь в бешенство от того, что я сней виделась. Так или иначе, она в основном была в том кататоническом состоянии, в каком пребывала с тех самых пор, и…

– Я ничего не хочу о ней знать. Мне нет до нее дела. – Я открываю дверь машины.Мне почти сорок – слишком много, чтобы бояться монстров. – Но ты, Фиби… Ты сделала мне больно.

– Ой, можно подумать тебе естьдо меня дело. Взгляни на себя. Новая машина. Новый дом. Насыщенная жизнь. Всегда занята. Я видела статью в газете. Восходящая звезда юриспруденции. Никто не делал тебе больно. Ты просто любишь все контролировать. – В ее голосе звучит горечь, но у меня нет возможности заново начинать наш старый спор. – Так или иначе, – Фиби отступает на шаг, – дела ее плохи. Возможно, свидание с ней принесло бы тебе пользу. Тебе нужно закрыть гештальт. Выпустить страхи наружу.

– Я ничего не боюсь, – бросая сумочку на пассажирское сиденье, говорю я и залезаю в машину.

– Ну да, ну да. – Фиби молниеносно успевает ухватиться за дверь. В ее темных глазах я различаю стальной блеск, а губы сестры трогает подобие улыбки. – Через неделю или около того тебе стукнет сорок. Этого ты всегда боялась.

– Счастливо тебе вернуться в Испанию, Фиби. – Я с силой дергаю дверь и, захлопнув ее, тут же завожу двигатель. В зеркале заднего вида я вижу, как она стоит, глядя мне вслед. Я почти уверена, что Фиби улыбается.

Как она могла так сказать про день моего рождения?

Сучка, ну и сучка.

4

Пристроившись в хвост очереди, ползущей к выезду с парковки, я смотрю вперед. Фиби всегда утверждала, что сорокалетний рубеж ее не волнует, однако незадолго до собственного сорокалетия она внезапно уволилась с постоянной работы и оборвала все контакты со мной – какими бы нерегулярными они прежде ни были. Впоследствии выяснилось, что Фиби отправилась в Восточную Европу на какой-то кулинарный ритрит, что было абсолютно не в ее стиле. Так что она может говорить что угодно – только проблема сорокалетия затронула и ее.

С тех самых пор, в общем-то, она и пропала. Во всяком случае, с моих радаров. И теперь, перед самым днем моего рождения, она почему-то ожидает, что после всех этих лет я внезапно возжелаю провести время с матерью. Это просто не укладывается у меня в голове.

Время обеда, так что поток машин медленно движется к объездной в режиме стоп-старт. Раздраженные, угрюмые водители страдают от удушливой жары. Я включаю кондиционер. Нужно взять себя в руки.

Она разбила голову о зеркало у себя в палате.

Я сворачиваю налево, и движение наконец оживает. Я пытаюсь сосредоточиться на ожидающей меня в офисе куче несделанных дел. А еще придется что-то соврать всем о причине моего визита в больницу – на работе все считают, что моя мать давно умерла. Придется сказать, что Фиби попала в аварию, или что-то типа того… Мысленно я все время возвращаюсь к ней. К нашей матери. Наши бородатые шутки– Чего ты боишься? – Что мне исполнится сорок. Что я превращусь в свою мать — для меня пугающе правдивы.

Сорокалетие всегда маячило словно призрак – больше передо мной, чем перед Фиби, потому что ее наша мать никогда не называла психопаткой. Это мне она иногда нашептывала, что я сойду с ума точно так же, как она. Шипела мне в лицо, до боли вцепившись своими пальцами в мои запястья, что во мне тоже течетдурная кровь. Она течет в жилах членов нашей семьи.

Все, что я могу вспомнить о той части детства, что я провела с матерью, – смутные обрывки, за исключением того последнего дня. Фиби помнит больше, но ей было восемь, а мне – всего пять. Тогда мы в гораздо большей степени были сестрами. Между нами была связь. А потом настала та ночь, которая разделила нас всех.

Лучше всего я помню утро. Последнее утро. Помню грубую материю ковра у себя под коленками – устроившись на полу, мы с Фиби мастерили открытку с большими цифрами 4–0. Фиби их очень аккуратно вывела, а я потом раскрашивала. Когда все было готово, Фиби крепко взяла меня за руку, и мы стали спускаться вниз по лестнице.

На мгновение я словно возвращаюсь туда, теряюсь в воспоминаниях, но резкий звук клаксона возвращает меня в настоящее. Работа. Мне нужно на работу. Но даже паркуя машину, я почти физически ощущаю, как призрак моей матери возникает из самых отдаленных уголков моего сознания, а Фиби, схватив за руку, тащит меня прочь, подальше от нее.

Ты выглядишь точь-в-точь как она.

Как бы мне хотелось послать к черту их обеих.

– Забавно, правда? Разрушить мою жизнь?

Припарковавшись, я как раз вылезаю из машины, чтобы возвращаться в офис, так что даже не сразу сообразила, что злобно выплюнутые слова предназначаются мне. Подняв голову, в преградившей мне дорогу нервной женщине я узнаю Миранду Стоквелл.

– Мисс Стоквелл, если у вас остались нерешенные вопросы, я бы посоветовала вам связаться с собственным адво…

– Ты помогла ему украсть моих детей!

На покрасневшем лице Миранды Стоквелл я отмечаю небрежный макияж. Она с силой опускает кулаки на капот моей машины. От неожиданности я вздрагиваю. Вокруг нас паркуются другие авто, так что у меня нет полной уверенности, что она намеревается на меня напасть, однако, избежав драки с Фиби на больничной парковке, у меня нет ни малейшего желания ввязываться в драку здесь, да еще и с бывшей женой клиента.

– Нет, Миранда. – Мой голос звучит мягко, но холодно. – Я этого не делала. Это сделали вы. Но все еще можно изменить. Если вы обратитесь за помощью, я уверена, что вы сможете подать на…

– О, так теперь тымне будешь давать советы? – ухмыляется Миранда. – Все считают меня психопаткой. Ты считаешь меня психопаткой. – Она разражается смехом пополам с икотой. – Он славно поработал, не так ли? Выставил меня сумасшедшей, а вы все на это повелись. «Недостаточно психически устойчива, чтобы заботиться о собственных детях!» Что за чертов бред!

Для одного утра довольно с меня умалишенных, и вообще это не мое дело. Больше не мое. Дело закрыто.

– Прошу прощения.

Все еще настороженная, я, тем не менее, не могу не испытывать к ней сочувствия. В бракоразводных процессах я всегда выступаю за совместную опеку над детьми, однако эксцентричное поведение этой женщины сделало такой вариант невозможным.

– Вам следует посоветоваться со своим адвокатом, если вы желаете оспорить судебное решение.

– А может, я решу взять закон в свои руки. – Слегка покачиваясь, Миранда поворачивается ко мне спиной, и до меня наконец доходит, что та все утро провела в компании бутылки. – Посмотрим, как тебе это понравится, ты,долбаная сучка!

Последние слова Миранда выкрикивает уже на ходу, и, наблюдая за тем, как она сворачивает за угол, я снова на мгновение устало прислоняюсь к своей машине. В висках пульсирует. Что ж, по крайней мере, этот день уже вряд ли станет хуже.

То, что день все-таки смог стать хуже, становится для меня очевидно много позже, вечером, когда мне удается ускользнуть без ритуальных пятничных посиделок в баре «У Гарри» под тем предлогом, что я должна проверить, как там вывихнутая лодыжка Фиби. Радостно предвкушая настоящий семейный вечер пятницы – я ведь направляюсь домой задолго до отхода Уилла ко сну, я подхожу к своей новой машине.Если хочешь стать партнером, Эмма, нужно соответствовать. Первое, что бросается мне в глаза – с одной стороны по всей длине тянется глубокая неровная царапина с зазубренными краями – ее очень хорошо видно на синем фоне. Потом мой взгляд падает на клочок бумаги, лежащий на ветровом стекле. Это листок, вырванный из спирального блокнота – мне казалось, люди давно такими не пользуются, в особенности такие люди, как Миранда Стоквелл. Шариковой ручкой, с такой злобной силой, что на оборотной стороне бумаги словно выступил шрифт Брайля, на листке нацарапано всего одно слово.

СУКА

Я стою, уставившись на него, а потом принимаюсь озираться по сторонам. Никаких признаков ее присутствия. Никаких камер. Я достаю мобильник и делаю фото своей машины на месте происшествия, прекрасно понимая, что ничего этим не докажу. Потом я залезаю внутрь и захлопываю дверь, забросив записку в подстаканник. Прекрасно. Просто восхитительно.

5

– Привет, а папа где?

– Понятия не имею. Очевидно, в своей берлоге. Твой брат уже готов ко сну? – откликаюсь я.

Добравшись, наконец, домой, я заворачиваю в кухню выпить стакан воды, а заодно прочесть вскрытую над чайником почту. Там оказывается какая-то новая страховка, которую оформил Роберт. Надо бы поинтересоваться у него, почему этот полис настолько дороже, чем все предыдущие, – без слез на эту сумму не взглянешь. Тут появляется Хлоя – маячит в дверном проеме с айпадом в руках. Она уже выше меня ростом, блондинка, очаровательна и уверена в себе. Дочь своего отца.

– Я зарегистрировала на Фейсбуке ту встречу, как он просил, – поясняет Хлоя. – Пришлось зафрендить несколько школьных мамаш и папаш, чтобы им можно было послать приглашения. Думаю, что сообщила всем.

– О какой встрече ты говоришь?

– Он не сказал тебе? Он же говорил, что… – Хлоя поворачивается ко мне спиной и кричит в сторону прихожей: – Папа! Пап! Ты что, маме не говорил?

– Не говорил мне о чем?

Три минуты спустя я уже стою в берлоге мужа, загораживая телевизор, на экране которого Лидс пробивает штрафной, или угловой, или что там они еще могут предпринять, чтобы получить шанс на победу.

– Вечеринка по случаю дня рождения? – осведомляюсь я.

– Эмма! Ну отойди, я же ничего не вижу! – Роберт вытягивает шею, пытаясь разглядеть происходящее на экране за моей спиной. Я ни на дюйм не двигаюсь с места, так что в конце концов он ставит игру на паузу.

– Я же говорила, что не хочу никакой шумихи. Звучит грубо, но ничего не поделаешь.

– Это же твое сорокалетие. Ты должна как-то его отметить. К тому же это не вечеринка в полном смысле слова, просто встреча. Жизнь только начинается, и все в том же духе. – Роберт раздраженно морщит лоб. – Вообще-то это должен был быть милый сюрприз. Почему праздник так тебябеспокоит?

У меня нет ответа. Вернее сказать, онесть, но только для меня.

– Мам, ты должна устроить эту встречу.

Хлоя болтается наполовину в комнате, наполовину в коридоре. Я внезапно осознаю, что в последние дни она контактирует с нами исключительно в дверных проемах, не желая по-настоящему проводить с нами время, пребывая постоянно на низком старте, чтобы скрыться за дверью своей комнаты.

– Это все патриархат. Он заставляет женщин переживать из-за возраста. Но ты должна выжать максимум из своего. Пятый десяток станет временем твоего триумфа.

– Возможно, моим первым триумфом станет наложение вето на эту вечеринку?

– Мам, – Хлоя театрально хлопает себя по бедру, – да ну тебя!

– Не больше двадцати гостей, – добавляет Роберт. – Ничего экстраординарного.

– Отлично. – Я знаю, что потерпела фиаско, к тому же у Хлои в Фейсбуке уже есть два ответа. Если отменить все сейчас, это будет выглядеть странно. – Пусть будет так. Но вам следовало сначала спросить меня.

«Так и вижу, как эти двое закатывают глаза друг перед другом», – думаю я, выходя на поиски Уилла. Я знаю, что отреагировала неадекватно, но желудок словно скручивается в узел.

Сорок. Мне и в самом деле исполняется сорок. И я ничего не могу с этим поделать. «Это всего лишь цифры», – уговариваю я себя, когда по спине пробегает ледяная дрожь. Всего лишь цифры. Все закончится, а я и заметить не успею.

Уилл почти закончил чистить зубы – вокруг рта у него клоунская улыбка из пасты. Он оттягивает губу, чтобы рассмотреть нижние зубы, а затем повторяет то же с верхними.

– Пока никакой не шатается?

Не знаю, чего ему хочется больше – оказаться с дыркой во рту, как некоторые из его друзей, или чтобы к нему прилетела зубная фея. Что бы там ни выбрал для себя Уилл, пусть даже оба варианта, – его челюсти не выглядят хоть сколько-нибудь изменившимися.

Сын разочарованно качает головой:

– Я подумал, что раз у меня кружится голова, то и зубы в ней зашатаются.

Я трогаю его лоб. Он не горячий и не выглядит слишком бледным. Я заглядываю ему в глаза, но зрачки тоже в норме.

– У тебя болела голова?

– Немного кружилась.

– Уже прошло?

Может быть, он заболевает? Уилл давно не подхватывал никаких болячек – возможно, время пришло?

Он неопределенно пожимает плечами, и, расстроенный, идет в свою комнату.

Из стопки своих любимых книжек Уилл выбирает «Медвежонок Паддингтон попадает в больницу», и мы ложимся рядышком – он забирается под свое одеяло с динозаврами, а я устраиваюсь поверх. Для меня выбранный рассказ – ложка дегтя. Паддингтон там ранит голову бумерангом и поэтому вынужден ехать в больницу.Она разбила голову о зеркало.

Тельце Уилла очень теплое. Он устраивается у меня на груди, и как только я заканчиваю чтение, то передаю книжку ему, чтобы сын сам мог поразглядывать картинки и разобрать какие-то слова. Приятно немного побыть в тишине, прежде чем нужно будет спускаться вниз к ужину. Хлоя собирается на ночевку к подруге, так что ужинать будем только мы с Робертом. Он спросит, как прошел мой день, но что бы я ни ответила – это будет ложь. Я не могу рассказать ему правду о Фиби – ведь насколько ему известно, насколько ему когда-либо было известно, наша мать мертва. Я солгала ему при первой встрече, когда мне был двадцать один, и Фиби смирилась с этим. Я никогда не жалела о своем поступке. Понял бы Роберт, если бы я стала объяснять? Возможно. Только я не желаю, чтобы история моей матери была хоть крошечной частью моей жизни.

Я предложу посмотреть фильм. Он станет клевать носом, или я – что гораздо вероятнее. Чем бы мы ни решили заняться, я не желаю думать оней. И о Фиби. И вот, пожалуйста, именно этим я и занимаюсь – думаю о них обеих. Я снова погружаюсь в прошлое, в тот последний день. В моей голове шуршит страницами семейный альбом с вырезками.

– Мамочка? – Я до такой степени выпадаю из реальности, что не сразу слышу Уилла. – Мамочка, – повторяет он таким голосом, что я тут же прихожу в себя. Уилл изворачивается, чтобы высвободиться из моих рук. – Ты меня слишком сильно сжимаешь!

И это правда. Я вдруг ощущаю, насколько крепко вцепилась пальцами в его плечико. Они вонзаются слишком глубоко.

– О, прости меня, крошка. – Я тотчас же отпускаю его, потрясенная до глубины души. Никогда раньше он так на меня не смотрел – с растерянностью и тревогой. Мне это совсем не нравится. – Я просто задумалась. Хочешь, почитаем еще про Паддингтона?

Уилл улыбается – словно солнце выглядывает из-за туч, и я выбираю новую книжку. К тому моменту, как медвежонок завершает Большое путешествие, Уилл забывает о маминой странности и снова прижимается ко мне.Мамочкины странности. Даже думать об этом не хочу.

Мы с Робертом занимаемся сексом. Качественно и строго в определенной последовательности, будто раскрашивая картину по номерам, так что в финале оба испытываем удовлетворение. Эта рутина захватила нас уже много лет назад. Секса со временем стало меньше, еще меньше его стало после рождения Уилла, и как бы ужасно это ни прозвучало, когда мы заканчиваем, я мысленно вычеркиваю секс из своего списка дел на эту неделю.

Роберт идет в туалет вслед за мной, и в свете ночника я вижу, что в спальне не прибрано, а корзина для грязного белья переполнена. Внизу ситуация не слишком отличается. Этот факт, и то, с каким раздражением Роберт отреагировал, когда я напомнила ему постирать физкультурную форму Уилла, и общая атмосфера обиженной отстраненности, которая окутала нас, заставляют меня задуматься о том, настолько ли Роберт счастлив, пребывая в роли домохозяина во второй раз, насколько был счастлив в первый. Но этот договор мы с ним заключили много лет назад. Он мечтал об этом большом доме, но позволить себе его покупку мы смогли только благодаря моей работе. Возможно, нам стоит подумать о том, чтобы нанять уборщика, но это выльется в дополнительные расходы.

В последние дни между нами постоянно какие-то трения, и я не могу с уверенностью сказать, когда это началось. Но сейчас я тоже чувствую раздражение по отношению к нему. Я сделаю уборку утром. Что угодно, лишь бы закрыть эту тему. Хотя меня не отпускает вопрос – почему именно женщина всегда должна приводить дом в порядок. Но сейчас мне нужно отоспаться за весь этот безумный день.

6

Десять дней до дня рождения

Я не спала. К половине пятого я все еще не сомкнула глаз, а когда забрезжил рассвет, забылась на пару часов, пока в семь утра домашний шум не выдернул меня из кровати. Поэтому в три часа дня, когда мы собираемся к соседям на барбекю, я уже основательно измотана.

– Эмма, ты выглядишь усталой! – вместо приветствия произносит Мишель, открывая перед нами дверь, и мне очень хочется ткнуть чем-нибудь в ее сияющие, безупречно накрашенные глаза.

– Непростая выдалась неделька, – отвечаю я, – и со сном не очень.

– А ты пробовала ромашковый чай?

– Нужно попробовать, – вежливо киваю я. Мишель – одна из тех женщин, у которых полно советов по любому поводу, и по большей части эти советы совершенно бесполезны. Надеюсь, не придется и в самом деле прибегать к этому средству.

Мишель проводит нас через кухню, двойные двери которой распахнуты прямо в их красивый сад.

– На мой взгляд, чай помогает, – оглядывается на меня Мишель. – Если плеснуть туда немного водки.

Я пропускаю Роберта вперед – мы выходим в сад, чтобы присоединиться к остальным гостям. Школьная банда. Больше друзья Роберта, нежели мои, хотя как он любит подчеркивать, «девочки» всегда зовут меня на коктейли и на ужины и предлагают сходить в театр, но со своим десяти-двенадцатичасовым рабочим днем я редко когда могу принять подобное приглашение.

– Мэтью прыгает на батуте. – Мишель заботливо кладет руку на плечо Уилла, и мне приходит в голову, насколько тесно они все здесь спаяны. Вместе водят детей по кружкам после школы, подменяют друг дружку, когда визит к парикмахеру мешает вовремя забрать ребенка, и все в подобном духе. Об этой стороне жизни Роберта я знаю совсем немного.

– А в том холодильнике у теннисного стола – «Фрут-Шуты»[2].

– Хитро придумано, – говорит Роберт.

– Мы достаточно возимся с ними в течение недели, разве нет? – ухмыляется Мишель, вручая ему бутылку пива.

– И то верно. Как вы справились с последним заданием по орфографии?

– Да ладно, это был всего лишь небольшой косяк! На этой неделе я была отличницей!

Они весело смеются, и мне тоже приходится натянуть улыбку, притворяясь частью группы. Уилл послушно бредет в противоположную часть сада, где уже играют дети. Младший сын Мишель – Мэтью – один из лучших друзей Уилла, а вот по поводу семилетнего Бена у меня гораздо меньше энтузиазма. Это здоровяк-задира и очень любит командовать. Впрочем, сегодня здесь две дочки Бетти. Ее старшенькой десять, и она настоящая красотка, так что Бен будет делать что она ему велит. У детей есть батут, настольный теннис и надувной бассейн, хоть сегодня и нет особой жары.

Что до взрослых – здесь только мы с Робертом, гламурные и привлекательные хозяева – Мишель и Джулиан, а еще Бетти с Аланом – новенькие в нашей компании, недавно переехали из Шотландии. Все они, по крайней мере, женщины, – участники созданной Робертом школьной беседы в Ватсапе. Быть может, нужно попросить одну изних напомнить ему, что нужно постирать физкультурную форму Уилла?

– Вина, Эмма? Может, джин-тоник? – Джулиан соорудил импровизированный бар рядом с большим газовым мангалом. Там уже стояли блюда с готовыми угощениями. Я вижу шампуры, унизанные креветками, сате из цыпленка, рыбные палочки. Искренне надеюсь, что у них найдутся сосиски или что-то еще подходящее для детей.

– У вас не найдется диетической колы?

– Да ладно тебе, выпей немного. Отпразднуй! – Джулиан наливает мне бокал белого вина.

– А что я праздную?

– Развод Паркера Стоквелла, разумеется. Местная газетенка уже тиснула статейку об этом.

– В самом деле?

Вот это сюрприз. Партнеры будут довольны бесплатной рекламой. И для моей карьеры тоже плюс.

– Моя компания занимается кое-каким строительством для мистера Стоквелла, – продолжает Джулиан, поднимая свой бокал. – С такими лучше не шутить. Так что отлично сработано!

– Благодарю.

Я немного удивлена – обычно мужчины не заговаривают со мной о своей работе, или о гольфе, или о чем еще они могут говорить, а обсуждать школу с женщинами я не могу, поэтому выходит ни то ни се. Так что нынешняя ситуация – приятное исключение. Я бросаю взгляд в сторону детского бассейна.

– Хлоя, не могла бы ты пойти приглядеть немного за Уиллом вместо меня? – Дочь стоит рядом со мной и, судя по виду, ощущает себя явно не в своей тарелке.

– Вообще-то я гостья, а не бесплатная рабочая сила, – отвечает она, покосившись на бокал в моей руке. – Хотя, судя по всему, мне придется поработать еще и водителем.

– Ха, туше! – хохочет Джулиан. – Давайте же, я хочу сыграть партию в пинг-понг. Кому-то из родителей придется присмотреть за этими чертовыми монстрами. – Оглянувшись через плечо, он добавляет: – По поводу твоей будущей вечеринки, Эмма. Надеюсь, дети на нее не приглашены?

При упоминании надвигающегося дня икс я вымученно улыбаюсь, глядя, как моя дочь толкает Джулиана локтем.

– Так и быть, старик, давай сыграем, – дразнит она. Вероятно, подростковая грубость моей дочери предназначается исключительно мне.

– Вызов принят. – Джулиан обводит глазами остальных. – Алан? Не мог бы ты приготовить детям бургеры с цыпленком?

Хлоя удаляется, смеясь над чем-то, что говорит ей Джулиан, и хлопает его по руке, прежде чем каждый из них занимает свое место у противоположных концов стола. Даже она чувствует себя среди этих людей более непринужденно, чем я. Правда, в определенный момент Хлое приходилось присматривать практически за всеми присутствующими детьми – такая вот расплата за то, что оказалась незапланированным ребенком моей юности – так что, по правде говоря, я просто радуюсь, что она еще не отказывается от семейных выходов.

Как бы там ни было, когда бургеры с цыпленком готовы и дети, расположившиеся на пледе, готовы их уплетать, я ощущаю довольство. Вино придало мне приятной легкости. У Бетти своеобразный шотландский юмор – весьма грубый. Мне кажется, в другой компании ее шутки показались бы мерзкими, но провести с ней вечер было бы забавно. Она безжалостно передразнивает некоторых школьных мамаш, а я, хоть и знаю их только по именам, смеюсь в голос – все благодаря ее комическому дарованию. Может быть, если бы я постаралась получше, я смогла бы подружиться с этими женщинами? Добавлю это в свой бесконечный список дел.Стараться лучше с мамашами. Возможно, стоит пригласить их к нам. Или позвать куда-нибудь на ужин – так будет проще.

– У тебя же был такой, верно, Роберт? – кричит Мишель куда-то вдаль, и Бетти немедленно прерывается. – Потрепанный старый «Ленд-Ровер»? Уже давненько? Они сейчас в тренде! – Мишель говорит очень громко. Она что, начала пить вино еще до того, как все собрались?

– Да и правда.

Я уже успела позабыть об этой мужской игрушке. Я подарила ему эту машину на тридцатипятилетие, когда меня назначили старшим юристом в фирме.

– На этом «Ленд-Ровере» было проклятие.

– Он был у меня всего полгода. – Роберт допивает свое пиво. – Так что вы все уже отписались в Фейсбуке по поводу Эмминого сорока…

– Что за проклятие?

– Да я шучу, конечно, – со смехом отвечаю я. – Машина была старой и дешевой, если честно. Но с ней вечно что-то случалось, а потом Роберт решил ее утилизировать. Непосредственно перед тем, как мы решили переехать, так ведь? Я была в отъезде, на семинаре, а вернувшись, обнаружила своего мужа в синяках. А «Ленд-Ровер» был продан на металлолом.

Как я могла об этом забыть?

– Я не справился с управлением и въехал в дерево.

– Хорошо, что мы от нее избавились, – говорю я, искоса поглядывая на дочь. – В ином случае это могла бы быть твоя первая машина, Хло! Маленькая лохматка для универа. Подарок на восемнадцатый день рождения.

Хлоя явно не впечатлена:

– Вообще-то я думала о годичном отпуске.

Для меня это новость, но настроение у Хлои меняется непредсказуемо. Так что пока остальные наперебой выспрашивают у нее почему или вспоминают, как колесили по Европе или проводили лето в Тайланде, или что там еще им посчастливилось испытать, я просто спускаю все на тормозах.

– По крайней мере, у тебя есть еще год, прежде чем придется взвинтить расценки, – говорит Алан.

– Это самое типично шотландское, что можно было придумать, – отзывается Бетти. – Так грубо! Простите.

– Мы же говорим об Эмме, – вступает Роберт. – Вопрос денег давно не стоит. На свою первую машину она накопила уже к четырнадцати годам, разнося газеты и работая по выходным, – со смешком заканчивает он, и это меня бесит, словно желание обеспечить себе лучшую жизнь делает меня ханжой.

– Наверное, здорово иметь жену, которая умеет копить. – Джулиан наклоняется, чтобы наполнить свой бокал заново. – И насколько же здорово, наверное, иметь жену, которая умеет зарабатывать. Как же тебе повезло, Роберт!

Джулиан поднимает бокал:

– За Эмму!

Мишель выглядит оглушенной. На долю секунды, которая нужна ей, чтобы взять себя в руки, в ее глазах отражается неподдельная боль.

– Ну спасибо, дорогой, – ледяным тоном произносит Мишель. – Я как раз вспомнила, что в понедельник собиралась купить новую пару туфель.

– Мишель усердно трудится, – подаю я голос, – как и Роберт. Готова поспорить, что вы заняты ничуть не меньше моего, а я бы никогда не смогла столько времени посвящать делу, будь у Роберта стоящая работа. – Едва договорив, я замечаю, что теперь пришел черед Роберта возмущаться:

– Вообще-то, Эм…

Вопль прерывает все разговоры, и я вскакиваю на ноги за долю секунды, сердце колотится в груди. Это мой ребенок. Мать всегда знает. Батут.

– Он должен был прыгнуть! Но не стал! – Бен стоит на батуте, уперев руки в бока. Уилл рыдает, сидя на траве. – Я хотел помочь!

– Ты что, толкнул его? – Вокруг батута есть страховочная сетка, но она провисает и явно нуждается в замене. – Толкнул? – Уставившись на Бена, я наскоро осматриваю Уилла. Крови нет. Ничего не сломано. Слезы потихоньку высыхают, и я с облегчением понимаю, что он не пострадал, просто напуган. Я снова поворачиваюсь к Бену. Другие дети затихают. – Подойди сюда и извинись! Ты сделал это намеренно. Все могло закончиться плохо.

– Это была чертова случайность! – Между мной и своим старшим сыном внезапно возникает Мишель. – И не кричи на моего сына.

Она слегка покачивается. Мы обмениваемся оценивающими взглядами. Мы обе сдерживаемся. Мы обе знаем, как близки сейчас к тому, чтобы наговорить таких слов, которые не вернешь обратно и о которых мы, вероятно, нет – определенно – будем сожалеть.

Она пьяна, а я измотана. Пора домой.

7

– Вот сучка. – Хлоя взбешена поведением Мишель даже больше, чем я.

– Я повела бы себя так же, накричи она на Уилла. – Мы вместе с притихшим Уиллом устроились на заднем сиденье – с ним все в порядке, он смотрит в окно. Моя дочь за рулем – такая странная смена ролей! – И тебе не следует называть ее сучкой. Куда подевалась женская солидарность?

– Женская солидарность состоит в том, чтобы позволить женщинам быть теми, кем они сами решили быть. Выбор Мишель – быть сучкой. – Хлоя бросает взгляд в зеркало заднего вида. – Вступаться за свою мать – тоже женская солидарность.

Она разбила голову о зеркало у себя в палате.