Твой друг Бафомет

Глава 1. Таблетки от шизы

До родительского дома пришлось бежать наперегонки с собственным сердцем, или с какой-то ещё частью меня, норовящей выскочить через глотку и обрести автономию, но оно того стоило. Нельзя, чтобы эти твари узнали, где я припарковался. Как нельзя было узнавать, что они твари, но для этого уже поздновато. Они знают, что я знаю. Чёрт, я так стараюсь сбить их со следа, что путаюсь в собственных мыслях. В собственных ногах. В родных улицах.

Сад миссис Квигли совсем зарос. «Дорога из жёлтого кирпича» закрылась, теперь там «Старбакс». Две девчонки за столиком снаружи. Что у неё написано на стаканчике?.. Её зовут Бетти, или это «Беги»? Чёрт, чёрт… На моём стаканчике вместо «Мэтт» напишут «Шиз», и это будет справедливо. Но на перекрёстке понатыкали камер, поэтому чур я через забор, во дворы. Пусть лучше за мной гонятся собаки. Даже здесь, в родной глуши, посреди улицы я чувствую себя голым. Я чувствую на себе взгляды. Всегда чуть-чуть за пределами бокового зрения кто-то следит за мной, не мигая. Наверное, так и сходят с ума. Я бы спросил Пита, но, думаю, я больше никогда его не увижу.

Или это двое суток без сна, двое суток в дороге, двое суток в панике. Я никого не предупредил, не взял отгул, не уволился, даже не дождался конца рабочего дня. Просто сбежал, поддавшись чему-то древнему, примитивному, спящему в толще костного мозга и просыпающемуся только при виде хищников. Жившему во времена без завтра, и потому уверенному – сейчас или никогда. Бей или беги.

За эти двое суток у меня было время подумать, посомневаться, истерично посмеяться над собой, представляя, сколько пропущенных сейчас на телефоне, выброшенном в окно на федеральной трассе вместе с кредиткой. Но если есть хоть крошечный шанс, что весь этот кровавый ад мне не померещился, и чудовища, населяющие его, реальны, живым я им не дамся. Домой я точно не вернусь, наличных на бензин хватило впритык, и работа в «Блэкстоун» мне тоже больше не светит. Сегодня всё решится. Либо мне место на изнанке жизни, либо в дурке, но точно не в офисе. Почему от этой мысли так весело и легко?.. Это аргумент в пользу дурки, да?

Стоило замедлиться, стоило остановиться через дорогу от отчего дома, сипя как прохудившийся аккордеон и мусоля привкус Мёртвого моря на губах, как мысли, от которых эти двое суток удавалось убежать, начали настигать меня одна за другой. Предательский кусочек моей проданной души попытался изобразить из себя голос разума. Сказать, что ещё не поздно всё исправить. Обратиться за помощью. В детстве ведь мне помогли, поел вкусных таблеток от шизы и лет двадцать потом не видел никаких чудовищ. Но как представлю, что мне и сейчас кто-нибудь поможет… Кто-нибудь с такой же улыбочкой, как Кайл из Международного… Этот пораженческий голосок попробовал сменить тактику, давить на жалость к себе, на страх, на неуверенность, на стыд, напомнить, что теперь я нищий, бездомный и безработный псих, как я покажусь родителям на глаза? Я же разобью им сердце. Они решат, что это их вина. Что сыночек болен, и всегда был болен, и как же безответственно было поверить, что он может быть нормальным и жить сам по себе. Как неправильно было спихивать на него общение с дядей Питом только потому, что отцу не о чем говорить с загремевшим в психушку бывшим сослуживцем, но неудобно послать его нахер. Посмотри, чувак, они живут сказочной жизнью, им так хорошо без тебя! Дом отремонтировали, газон подстрижен, отдыхать ездят. Наверняка хвастаются карьерой сына во всамделишной серьёзной инвестиционной компании. Скажешь – и все солидно кивают, чтобы подавить зевоту. «Инвестиции» – волшебное слово, внушающее уважение и убивающее интерес. Пароль приличного человека. Разве можно такому красноглазому маргиналу как ты врываться в их мирную жизнь? Лопотать о демонах и жертвоприношениях? Показывать, что всё снова не в норме, и больше никогда не будет в норме? Хочешь, чтобы соседи увидели?.. Просто развернись и пиздуй к машине.

Другие мысли стали лезть без очереди. Сложно глядеть на родной дом, на родные улицы, где прошло детство, и не вспоминать. В детстве за год успеваешь прожить целую жизнь, это потом пару раз проснулся, умылся, бзднуть не успел – и ты уже лысеешь, и ещё десять лет как не бывало. Вот тут мы на великах гоняли. Там жил Рич, я ходил к нему в гости играть в комп, хотя сам он мне вообще не нравился, чёртов мажор. За вот этим окном была моя комната, где я иногда просыпался среди ночи и плакал от страха, потому что все звуки вдруг становились в тысячу раз громче, и невозможно было уснуть под грохот собственных простыней. Или всё это мне приснилось? Как те особенные дни, когда я выходил на улицу, а там всё… не так. Какой-то другой городок, какие-то другие улицы. Я пытался их запомнить, но как же это сбивало с толку, как же пугало, как же я ненавидел эти дни, потому что никто мне не верил, никому я, малец, не мог объяснить…

А вон в том гараже, на дне ящика с хламом, погребённого под поколениями ящиков с более новым хламом, лежит игрушка, которая пыталась меня убить. Вот когда всё стало серьёзно. До этого, сколько бы я ни рассказывал, что мой Фёрби говорит мне жуткие вещи не своим голосом, когда мы с ним одни, никто не придавал этому значения. Да, когда я пересказывал некоторые его слова, которых сам толком не понимал, отец хмурился, и пару раз звонил в техподдержку производителя скандалить. Там его заверили, что игрушки не ловят никаких сигналов, не записывают и не воспроизводят чужую речь, и всё это городские легенды. Папа отвёз Фёрби в их офис, там его проверили, заявили, что всё в полном порядке, и отказались заменить. А я всегда был фантазёром. Пока не очнулся в больнице, пропустив несколько дней своей жизни, и не увидел лица врачей и копов, которые очень хотели знать, как восьмилетка синтезировал чёртово химическое оружие в папином гараже, и где взял рецепт. Я раз за разом отвечал честно, и из фантазёров меня перевели в более особенную категорию, которой полагаются вкусные таблетки и наблюдение особенных врачей. Им я тоже всё рассказывал. Как Фёрби шептал мне по ночам секреты и показывал чудеса. Как выспрашивал, о чём я мечтаю. Я мечтал стать тренером косаток или детективом, но для начала мы сошлись на редкой голографической карточке с покемоном Пикаблю, про которую Рич говорил, что она у него есть, но он не может мне показать, потому что она такая дорогая, что отец запер её в банковском сейфе и не отдаст, пока Ричу не исполнится двадцать один. Я недавно гуглил, кстати, нет никакого Пикаблю, Рич пиздел как дышал, но я готов поклясться, что держал эту карточку в руках. Всё, что было нужно, чтобы её получить – пообещать Фёрби свою душу. Было не по-детски жутко, но я любил страшилки, да и привык, что многие вещи бывают не по-настоящему. По крайней мере, так взрослые всякий раз говорили. Мне часто снились очень… убедительные сны. Другой город, громкие звуки… Тоже было страшно, но я уже привык, что ничего по-настоящему плохого не случится. Рано или поздно я выбьюсь из сил и незаметно засну, а когда проснусь, всё будет как обычно – и улицы, и звуки. Если нет, значит, это ещё сон, и я проснусь ещё раз. И если во сне можно получить всё что захочешь, то не пофиг ли, чего это стоит в выдуманной сонной валюте? К тому же не было никаких договоров, никаких подписей кровью, да и кто в начальной школе уже придумал себе подпись?..

Отогнав воспоминания, я всё-таки перебежал дорогу, семеня как мелкая трусливая сучка. В гараж можно попасть через заднюю дверь. Она, конечно, заперта, но у меня полные карманы скрепок и полная голова обучающих видео с Ютуба. Впервые я проделал этот трюк на первой работе, чтобы впечатлить тёлок. В моём рабочем столе был закрытый ящик, и все хотели знать, что там, хоть и догадывались, что не сокровища инков. Когда я одолел замок, весь офис аплодировал. В ящике оказался тюбик клея и допотопный органайзер. Наверное, в гараже я тоже найду что-то такое, и успокоюсь.

Хорошо, что папа не понаставил камер на гараж. Его всегда бесило, что правительство за ним шпионит, и таблеток он не ел. Плохо, что я проникаю со взломом в дом своих родителей, но я никогда не смогу объяснить им то, что даже себе объясняю с трудом. Мы и так видимся редко. Потом придумаю, что им наврать по телефону, или, скорее всего, ничего не придумаю и забью, они спохватятся, позвонят моему домовладельцу или в «Блэкстоун», и заявят о моём исчезновении в полицию… Но это всё проблемы завтрашнего меня, которого может и не быть.

Щёлк! Да, детка, вот и первый навык, который пригодится мне в моей будущей захватывающей работе. В дурке тоже пригодится, кстати. Дядя Пит сбежал, и я смогу.

Внутри я, конечно, сходу сшиб ящик с инструментами. Трудно быть ниндзя, когда десять лет откладываешь спортзал на следующий понедельник, не спишь пару дней, а потом бежишь самый нелепый в мире спринт, пока в глазах не покраснеет. Но между гаражом и гостиной дверь с хорошей звукоизоляцией, а между мной и моей целью – всего пара слоёв барахла. Родители бы не выбросили старые игрушки, не спросив меня, а спрашивать меня про Фёрби – значит будить воспоминания, о которых больше не говорят за семейным столом. Так он и пролежал бы там до второго пришествия или новой гражданской войны.

Вот и он, гадёныш. Пучеглазый убийца. Дорогущий подарок, о котором мечтал каждый ребёнок в стране из-за поражающей воображение рекламы по телеку. Чёрт, он меньше, чем мне казалось, и серо-бурый мех совсем выцвел, почти сливаясь с грязно-белой грудкой. Свет попал на датчик, но Фёрби не проснулся. Ноль реакции. Обычная тупая игрушка со сдохшей батареей, хотя это и обо мне можно сказать.

– Я всё-таки спятил, да? – с лёгким разочарованием спросил я, и потряс игрушку изо всех сил.

Огромные глазищи задрожали в орбитах, потом вдруг уставились на меня, не моргая.

– Пожуй говна и сдохни! – проверещал Фёрби мерзким высоким фабричным голосом. Я попытался зажать ему клюв, но гадёныш укусил меня что есть силы, приговаривая «ом-ном-ном-ном-ном». Ладно, к чёрту, в гостиной включён телевизор.

– Ах ты тварь! Так ты настоящий! – я, конечно, понимал, что разговаривающая со мной игрушка совсем не доказывает отсутствия у меня шизы, поэтому больше разозлился, чем обрадовался, и принялся трясти Фёрби с новой силой. – А ну живо рассказывай, что ты со мной сделал! Какого хрена происходит в «Блэкстоун»?!

– Пидара-а-а-ас! Отпусти! – заголосил мой пленник, и вдруг осёкся: – Что, нахер, за «Блэкстоун»?!

– Ваша демоническая контора! Да? Припоминаешь? С охуенными корпоративами! С таким, сука, тимбилдингом… – я сам не заметил, как перешёл на крик, потом не заметил, как открылась внутренняя дверь.

– Мэтт?! – отец так ошалел, что немного опустил пистолет. Значит, всё-таки не ожидал увидеть в гараже красноглазого сына в офисной рубашке, орущего на мягкую игрушку. Даже приятно. Считал меня нормальным, да, пап? У него за спиной мать, явно набиравшая девять-один-один, тоже замерла.

– Привет, пап. Мам, – я резко развернулся, выставив Фёрби перед собой, как щит. Тот задрыгал ушами и невинно залопотал фабричную чепуху на фёрбише:

– Лу-у лу-у ду-у?

– Ну, нет. Нет! Вы не слышали, да?! Не слышали, как эта мразь говорит?

По их лицам я понял – что-то они слышали. Мама, до сих пор не склонная верить, что я знаю слово «жопа», явно балансировала на грани обморока.

– Мэттью, боже мой… – отец перешагнул порог, опомнился, убрал пистолет за пояс. – Что ж ты не позвонил?

Нелепость этого вопроса прочувствовали все, даже Фёрби заквакал, но неловкое молчание и так затянулось.

– Мам, как назывались мои таблетки от шизы? – нашёлся я.

Она вздрогнула, как от удара, и поспешно убрала телефон.

– Мэтт, милый, ну ты что! Это не… «шиза», просто в детстве у тебя были нейро… э-э… особенности, – её взгляд был прикован к нейроособенности у меня в руках. – Если тебе стало хуже, мы…

– Да погоди, Сара, – отец немного успокоился, и пытался установить контроль над нелепой ситуацией, но у обоих на лицах читался нешуточный испуг. В прошлый раз, когда я остался с этой игрушкой один на один в гараже, парни в костюмах химзащиты перекрыли улицу. – Что мы, как дураки, в гараже разговариваем? Пошли в дом. Мэтт, ты нас напугал, конечно, – нервный смешок вышел одновременно натужным и искренним. – Я за пушку схватился, думал, нас грабят…

– У-у ньё-о-о ми-и ми-и да да уэй, – невинно пропел Фёрби.

Бей или беги, Мэтт. Бей или беги. Бить тут вообще некого, бежать от собственных предков, когда тебе за тридцать, тоже как-то зашкварно, но я понимал, что если поддамся, если зайду в дом и сяду на диван, на нормальный человеческий диван первого мира, я уже никогда не узнаю правду. Соблазн притвориться, что ничего не было, рано или поздно возьмёт верх, если люди из «Блэкстоуна» не подоспеют раньше. А если подоспеют… нет, я должен увести погоню, не важно, реальную или воображаемую. Я должен знать, что родители в безопасности – настолько, насколько кто угодно вообще может быть в безопасности в этом спятившем мире.

– Да… пойдём, – выдавил я, делая шаг к ящику. – Щас, Фёрби назад уберу…

Сейчас бы достать телефон и сделать вид, что мне звонят по срочному делу. Как жаль, что я выкинул эту чёртову штуку два штата назад.

– А вообще… знаете, давайте я его заберу? Щас сразу в машину отнесу, чтобы не забыть…

На дне ящика что-то блестящее. Уголок голографической карточки. К чёрту, её я тоже забираю, она стоила мне души!

– Мэтти… – но я уже скрылся за взломанной дверью, и тут же перешёл на бег.

Надо будет позвонить им откуда-нибудь, с какой-нибудь заправки, как можно скорее, пока не подняли панику. Что-нибудь наплести. Хотя у завтрашнего меня всё равно будут проблемы. Машина, вот слабое место. Если меня будут искать, не важно, демоны или копы, по ней рано или поздно выследят. Продать её в какой-нибудь дыре, купить за нал подержанное ведро?.. А ведь придётся ещё и работу искать на месте, какую-нибудь полулегальную халтуру, где всем насрать. На карточке с Пикаблю я ничего не заработаю, это сраная демоническая подделка, на охоте и подавно, про это дядя Пит предупреждал. Надо завязывать думать о будущем, а то ноги сами понесут назад. Сдаваться.

До машины я бежал уже напрямик, кратчайшим путём. Плевать на камеры, плевать на Бетти, плевать, что ноги чугунные, в глаза будто Песочный человек нассал, а в животе тирольские напевы, и все эти проблемы можно было решить, просто заночевав у родителей… Плевать. Пути назад нет. Отныне я не просто сжигаю мосты, я строю новые сразу из бензина.

– Так, мразь, – отдышавшись и убедившись, что ни возле машины, ни внутри, как в дешёвой крипипасте, нет засады, я заглянул Фёрби в лицо, – а теперь ты мне всё расскажешь.

– Расскажу, как твою бабушку в Аду пердолят! – провизжал тот. – Схуяли я тебе что-то рассказывать буду?! Ты, мелкий гандон, похоронил меня на двадцать лет в этом вонючем гараже! Мне крысы жопу прогрызли!

Вместо ответа я перекрестил его (надеюсь, в правильную сторону), потом себя, потом откупорил фляжку и полил святой водой его рожу. Мерзавец заверещал.

– Exorcizo te, immundissime spiritus… – честно говоря, это всё, что я запомнил. Полную версию я скачал на телефон, и вместе с телефоном она отправилась в окно. Да и скачивал я второпях, так что не знаю точно, это из римских католических обрядов или из «Сверхъестественного», но главное, что мой голос звучал уверенно.

– Ты охуел?! – завизжал Фёрби. – На помощь! На помощь, блядь! Насилуют!

Но я припарковался в такой заднице, что если нас с тобой тут правда будут насиловать, никто не услышит.

– Exorcizo te, immundissime spiritus, – не важно, как там дальше, я же не собираюсь его изгонять. Вот ещё. Ты мне нужен здесь, приятель.

– Чё, кончилась водичка? Кончилась, да? – проклятая игрушка слегка дымилась, но, похоже, быстро оправилась от шока. – Дилетант сраный! Ты исповедаться не забыл?!

– А не важно, – очень выразительно ответил я, вглядываясь в его истерические зенки. – Мы в Америке. Тут этой водички – хоть залейся. Будем колесить по стране и играть в «Большого Лебовски» в каждой церкви. И если я не знаю нужных молитв, нужных ритуалов, не беда – я найду, где нанять парочку охуенно злых священников с огромными кадилами.

– Да ты хоть представляешь… – Фёрби перешёл на низкий инфернальный рык, но я сразу его перебил:

– Что, блядь? Что ты мне сделаешь? Заомномномишь до смерти? Думаю, если бы ты что-то умел, кроме как подделывать голоса и печатную продукцию, я бы уже три раза сдох.

– Твоя душа принадлежит мне, – проревел демон и прибавил уже фабричным голосом: – Пидор.

– Ну подождёшь её в пекле. Со всей этой дрочкой, сквернословием и гневом мне по-любому туда. Правда, с современной медициной, думаю, я даже на фастфуде ещё лет пятьдесят протяну. Ладно, сорок. Так на чём мы там остановились? Вроде на immundissime spiritus.

– Хули тебе от меня надо? – не выдержал Фёрби. – Что ты там про «Блэкстоун» бормотал?

– О. Долгая история… но у нас впереди долгая дорога, – с этими словами я закинул гадёныша на переднее сиденье. – Будет время познакомиться. Не ссы, из нас получится отличная команда. Всего-то и нужно, что чуть-чуть тимбилдинга.

Глава 2. Тимбилдинг

Я никогда не любил всю эту корпоративную парашу. Честно говоря, не думаю, что хоть один человек на свете её искренне любит, но мы все её старательно множим. Мы просто лабораторные обезьяны, и будем копировать то, за что дают больше всего бананов. А по ту сторону стекла такие же обезьяны, но в халатах, так же тупо передирают друг у дружки сценарии, в которых мы побольше стараемся и поменьше кидаемся говном.

Да, тренером косаток я так и не стал. Но после протирания жопы в полудюжине одинаковых офисов за одинаково выпивающей душу суходрочкой «Блэкстоун» казался мне реальным золотым билетом. Нет, суходрочка там точно та же, зато бананов дают полон рот, и ещё парочку, типа сам придумай, куда запихнуть. Конечно, с великими понтами приходит великая ответственность. Помню, как мне звонил курьер, которого не пустили в чёртову башню из чёрного мрамора, потому что он был в кроссовках. И нам, конечно, тоже приходилось побольше бегать на задних лапах, понимая, что на самое задрипанное кресло ассистента менеджера по менеджменту ассистентов очередь до самой Аляски. Лет десять назад я бы мог пойти на принцип, не прогнуться и красиво выйти с собеседования, показывая два фака, один для людей, второй для чудовищ, но эти десять лет цены не стояли на месте, в отличие от моей головокружительной карьеры. Головокружительной, потому что если долго стоять на краю пропасти, башка точно закружится. Я до сих пор снимаю квартиру на троих с двумя незнакомыми утырками. Без «Блэкстоуна» я бы сейчас снимал коробку от холодильника, и всё равно с соседями.

«Блэкстоун» – это серьёзный бизнес. С порога тебе дают понять, что теперь, когда ты здесь, когда ты один из избранных, твоя жизнь не будет прежней. Забудь всё, чему тебя учили, бла-бла-бла. Секта, короче, и немного армии. Тебе рассказывают, что ты избранный счастливчик, но между строк читается, что ты говно, рядовой. Твоя предыдущая работа – так, понарошку, ути-пути, малыш завязал свой первый галстук. Твоя жизнь среди обычных людей, плебеев на первом этаже мироздания? Не смеши. Здесь высшая лига. Здесь ты узнаешь… что-то. Никто никогда не говорит, что, иначе сюрприза не будет. Все просто делают загадочные лица.

Честно говоря, я думал, это кокаин. В смысле, их большой секрет. Просто называть фирму, ну я не знаю, «Уайтрок» было как-то палевно. Когда кадровики впервые стали мне затирать, какая у «Блэкстоун» своя культура, почти что отдельная цивилизация со своими законами, целый мир, я начал подозревать, что они мне прямо сейчас дурева отсыпать собираются, потому что так ведут себя дилеры, которые сидят на своём товаре. Таких восторженных корпососов, как в «Блэкстоун», я в жизни не встречал. И когда меня взяли, пришлось им подражать. Типа, в Риме живи как римлянин, а то получишь пизды и вылетишь оттуда назад в свою варварскую залупень.

Поэтому, наверное, ни я, ни они поначалу ничего не заподозрили. Это даже не был мой первый корпоратив. Мы уже тусовались пару раз в офисе, ходили в ресторанчик неподалёку, отметили Рождество, которое кодекс корпоративной этики велел называть Зимними Праздниками… Сука, уже тогда надо было догадаться, что эти твари не любят Младенца Христа! Но мне тоже всю жизнь было поебать на младенцев вообще и на этого в частности, так что я продолжил пахать. Собирал бонусы, получал премии, вроде даже начал смутно понимать, чем мы тут занимаемся. Потом кто-то наверху и вовсе услышал мои мольбы, и мне наняли ассистентку. Собственную ассистентку! Это что же получается, я теперь босс? У меня есть целая подчинённая? Столько власти в моих руках ещё не оказывалось, я прямо чувствовал, как эта власть меня развращает.

Где-то неделю, потому что потом меня пригласили на особенный ежегодный корпоратив. «Блэкстоун» – отдельная цивилизация, и праздники у неё свои. Этот обещал быть неэтично шикарным, под него арендовали роскошный клуб, и я был в полной уверенности, что нажрусь дорогим алкоголем за счёт компании, как три поросёнка, и это поможет мне пережить всю ту неловкую бумерскую дребедень, которой там предлагается заниматься. Хоть в караоке пойте, хоть в человеческую многоножку играйте, меня вы от бара не оттащите. Никаких приключений, никакого перепихона по туалетам и прочего тимбилдинга, мне нужны только ваши деньги, а проблемы не нужны. В таком нельзя признаваться, но я не собираюсь карабкаться на верхушку сраной башни, и никогда не собирался. Впервые в жизни подкоплю деньжат, и сразу свалю. Займусь чем-нибудь, чем всегда хотел, может, не косатками, но хоть чем-то. Уже явно пора. Такое чувство, что ещё немного, и станет поздно…

А потом стало поздно. Помню, на парковке мы с Элисон, моей ассистенткой, поржали над всей этой зловещей роскошью, над ливрейными лакеями, над ароматом благовоний, но стоило пересечь порог, и Элисон перестала смеяться. Словно загипнотизированная неоновыми огнями, она сбросила туфли, потом начала раздеваться. Будто в трансе. Прислуга со зловещими застывшими улыбками забрала её одежду, накинула на плечи шёлковую мантию и куда-то повела, подпевая странной инди-музыке. Ладно, я мог пропустить какую-то рассылку про дресс-код или расписание мероприятий, или меня не добавили в какой-нибудь чат… Но с каждым мгновением, блуждая по лабиринту из чёрного мрамора, золота и неона, я замечал всё больше такого, что не обсуждают ни в чатах, ни в рассылках. За первой же парой дверей, куда я вошёл вслед за Элисон, меня встретила неистовая оргия. Сперва мне показалось, что все трахают всех, и я, одетый, буду выглядеть здесь белой вороной, но при ближайшем рассмотрении сцена оказалась ещё безумнее. Слуги вели Элисон мимо извивающихся тел, но попадались тут и одетые люди, и даже знакомые. Венди из отдела кадров помахала мне рукой из-за одного из столиков, под которым колыхались чьи-то залитые вином сиськи, и её жёлтые глаза с вертикальным зрачком я заметил даже раньше, чем то, что это было не вино. В дальнем конце зала в мраморной ванне восседал облитый расплавленным золотом Кайл из Международного, прямо в парадном костюме, хотя не вино норовило перелиться через край. В не вине, пахнущем специями и металлом, лицом вниз плавали нагие тела. Среди них, обвивая Кайла, струились огромные медноглазые змеи с не-винными разводами в сизой чешуе. Словно пьяный, я шатался среди всего этого, среди стонов боли и стонов страсти, среди, я уверен, предсмертных хрипов, озадаченный, как трёхлетка с головоломкой, у которого квадрат реальности не лезет в круглую дырку представлений о реальности. «Блэкстоун» – богатая компания, но упарывать весь штат наркотой прямо через вентиляцию?..

Я даже не заорал. Та часть меня, которая чуть что бьёт или бежит, охуела даже больше всех остальных, и моё тело пилотировала та, которая упрямо отказывается замечать, что половина гостей – не люди. Что они рвут своих любовников, своих жертв когтями, что из кого-то из них растут трёхметровые извивающиеся пенисы, которые мне пришлось перепрыгнуть. Замечать рога и раздвоенные языки, и особенно оторванную голову на столе, которая плачет и зовёт маму, забавляя собравшихся.

Так я вывалился ещё в какую-то дверь. Меня узнавали. Со мной здоровались!

– Эй, Мэтт, чего такой напряжённый?

– Мэтт, у тебя всё хорошо?

– Иди к нам, Мэттью!

Они все будто пьяные. Будто под кайфом. Большинство, как та самая часть меня, просто не замечали ничего необычного, не замечали в упор, что сидят не на диванах, а на обритых наголо нагих людях в золотых ошейниках, с пустыми глазницами и зашитыми ртами. Что пьют не шампанское, и угощаются не уткой, мать её, по-пекински.

И я почти уже закричал, когда вдруг понял, что есть и другие. Такие как Кайл, как топ-менеджеры, или даже вон тот неприметный охранник. Те, кто всё прекрасно видит. И чем сильнее моё лицо перекошено от ужаса, тем более странными взглядами они меня награждают. В тот миг я впервые почувствовал на себе их взгляды, и чувствую до сих пор. Нельзя себя выдать. Нельзя, или следующим диваном, следующим бассейном, следующей оторванной головой, фаршированной демоническими хуями, буду я. Так что каким-то чудом, позеленев и затолкав собственное дыхание обратно в окаменевшую глотку, я сдержался и поспешил прочь, в поисках выхода.

Но сперва я нашёл Элисон. Случайно – мой унаследованный от первобытной обезьяны автопилот не мог думать о других. Но все дороги вели в этот огромный зал со сценой, где уже почти не осталось свободных столиков. Двое ведущих, мужчина и женщина, облачённые в золото, задорно шутили на фоне адского пламени. Я пропустил начало шутки, и не понял соль, но лоснящиеся гады за столиками в зале уссывались от хохота. И гадами я их зову не из классовой ненависти, потому что это не другой класс, это другое царство, и географически оно точно где-то внизу. С распятых тел под потолком кровь капала дождём, но никто здесь не возражал, даже Элисон, с которой ведущие сдёрнули покрывало, будто с главного экспоната на открытии выставки.

– Помолимся, братья и сёстры! – воскликнула ведущая с наигранной кротостью, и весь зал покатился со смеху. А потом… встал на колени. Каждая мерзкая рептилия, каждая гротескная пародия на человека поднялась из-за своего стола и склонилась перед бездумно улыбающейся Элисон. Ведущие возложили ей на голову золотую корону, облили золотом плечи и грудь, и я готов был поклясться, что плоть девушки дымится от расплавленного металла, но Элисон даже не вздрогнула. Они взяли её под руки и повели в толпу. Коленопреклонённые ублюдки припадали к её ногам, целовали ступни, осыпали её долларами, выкрикивая со смехом:

– Славься, королева! Пречистая дева!

Элисон механически ловила зелёные бумажки, пока не набрала целую охапку. Не знаю, зачем я продолжал смотреть. Мерзкое зрелище необъяснимо завораживало, и даже когда Элисон завершила круг почёта и начала подниматься на сцену, мой оцепеневший мозг прикинулся дураком, в упор не понимающим, к чему всё идёт.

Всё шло к ножу. Даже увидев, как золотой клинок медленно вспарывает горло Элисон под экстатическое пение толпы, я не смог сдвинуться с места. Чьё-то присутствие, незримое, но огромное и давящее, не давало вдохнуть.

– Королева мертва! – возгласил ведущий, когда золото стало алым.

– Да здравствует королева! – подхватила ведущая звонко. – Поздравляю всех нас с успешным завершением финансового года!

Агонизирующую Элисон аккуратно уложили на сцене, пока итоги года плыли в огне. Они наняли её не для меня. Они с самого начала готовили её на убой. Её – и всех этих людей, капающих на меня с потолка, и каждого, от чьей крови стали скользкими полы каждого зала. У меня не было даже сил сказать себе, что всего этого просто не может быть. Спасибо, кэп. Они не отмоют это место до завтрашнего утра. Не избавятся от такой горы трупов. Не скроют пропажу целой армии стажёров, ассистентов и уборщиков.

А, ну и демонов не существует.

Несуществующие демоны бросились свежевать Элисон, пока не остыла. Принялись набивать пасти сырой кровавой плотью. Ведущие нанизали по кусочку на золотые шпажки и опустили в свои бокалы с шампанским.

Я вышел спиной вперёд и не останавливался, пока безудержная рвота не вывернула меня наизнанку – сначала на парковке, потом в машине, потом в каких-то кустах.

– Девять-один-один, пожалуйста, назовите точный адрес места происшествия.

Почему я не назвал? Наверное, потому, что проветрил голову достаточно, чтобы уяснить – не важно, верю ли я в то, что видел. Не важно, что я скажу копам – что там сатанинский шабаш с жертвоприношениями, что там насилуют и убивают, или что я видел, как в туалете торгуют наркотой, ничего не будет. Ни хрена там не найдут. Я в Бафомета больше верю, чем в правосудие. И если это всё мой глюк, мне дорога в дурку, как раз Пит сбежал, место освободилось. А если это всё реально, они упрячут меня в дурку, как когда-то Пита.

В общем, я зассал, и выдумал себе хуеву тучу оправданий. Пит умолял не доверять системе, клялся, что у них, у них все в кармане – политики, копы, сам Папа Римский. И вот хрен знает, они это сейчас были, или не они. В прошлый раз я всё-таки решил, что Пит шиз. Что же изменилось? Теперь я тоже шиз? А если он был прав, это ещё хуже. Получается, я бросил его в беде. Я был его единственной надеждой, единственным другом, и я его предал. В мире, в котором есть такое, нельзя бросать друзей, даже чокнутых. Потому что в этом мире безумно страшно остаться одному.

– Вот это история, сынок, – пробасил Фёрби, вырывая меня из размышлений. – Хоть мемуары пиши. А от меня тебе хули надо?!

Я перехватил пару часов сна в лесу, дольше не выдержал – просыпался от каждого шороха, несмотря на усталость. Как убить меня во сне, Фёрби не придумал, но чёрный лес за окном машины казался неприятно живым. Каждый шорох был словно те оглушительные звуки из детства. Может, в кустах копошились мыши, но мне казалось, что кто-то ходит совсем рядом, наворачивая круги, кто-то большой, кто-то разумный, замирающий каждый раз, когда я вглядываюсь во мрак. Только начнёшь клевать носом – шаги. Сперва далеко, но всё ближе и ближе, быстрее и быстрее, а стоит вскочить – никого. Тишина. В какой-то момент я не выдержал, подождал, пока шаги снова приблизятся, и выскочил с воплями, размахивая фонарём. Никого. Несколько кругов вокруг машины, и никого, только чьи-то следы, может, мои, заканчивающиеся у водительской двери. Я поискал везде, проверил салон, только под машину не стал заглядывать – ну его нахер. Вместо этого выехал на трассу.

Теперь, когда пригревает утреннее солнце, меня рубит ещё сильнее.

– Я и рассказываю. Короче, я решил подождать до понедельника…

Именно так я и решил. Чёртов гений. Потому что смотреть в зеркало и видеть там фрика в шапочке из фольги тоже страшно. Может, если просто игнорировать это, меня попустит? Может, мне приснилось? Повсюду жизнь продолжалась как ни в чём не бывало. У моих соседей, на улице за окном, в телевизоре всё у всех нормально, в смысле, дерьмово, но как обычно. Что вероятнее – что Вселенная меня газлайтит, вот лично меня, случайного обмудка, или что я очень плохо трипанул при невыясненных обстоятельствах? Будь я детективом, поставил бы на второе.

Но я всё ещё колебался между детективом и тренером косаток, так что набрал Элисон. Номер не существует. Поискал её в соцсетях – не нашёл. Её сообщения в моих мессенджерах пропали. Словно…

Словно её и не было. Они, твердило плохое предчувствие. Это всё они. Они реальны. И кровь Элисон на их оскаленных мордах тоже совершенно реальна.

– И в понедельник ты припёрся на работу? Чёртов гений! – мелкий гадёныш или смирился со своей участью, или старательно делал вид, усыпляя мою бдительность. Это хорошо. Это тимбилдинг.

Да, в понедельник я припёрся на работу, как ни в чём не бывало. Я притворялся, улыбался, шутил о том, как ненавижу понедельники. Многие обсуждали вечеринку. Они отлично провели время, чувак. Ни слова об оторванных головах. Ни слова о змеях. Ни слова об Элисон. Спросить о ней я тоже решил как ни в чём не бывало. Элисон ещё не пришла? Боже, неужели у неё до сих пор похмелье? Но никто понятия не имел, о чём я говорю. Ассистентка? Чувак, мне тоже снилось, что мне наняли ассистентку. С вот такими буферами.

Потом за меня принялись они. Тоже осторожно, как бы невзначай. Ни слова о том, что я странно вёл себя на корпоративе. Нет, они действовали хитрее, они подослали Венди из отдела кадров. Эта девица всегда могла вить из меня верёвки. Такая обаятельная и такая свойская, всё понимающая, сама от всего этого не в восторге, но у неё нет выбора, а лучше меня ведь с этой не моей работой никто не справится. И вовсе у неё не вертикальные зрачки…

Венди обрабатывала меня качественно. За флиртом и отвлечённой болтовнёй я почти согласился пробежаться с ней по кое-каким бумагам. Кое-какими бумагами оказался мой договор о неразглашении. Нужно было зачем-то подписать ещё одну физическую копию. Она понимает, какой это тупизм, и у неё тоже есть дела получше, но…

Потом зашёл шеф. Спрашивал про Элисон, тоже будто бы невзначай. Я переспросил, но вряд ли достаточно убедительно. Шеф хмыкнул и ушёл, и вот тогда я понял…

– Да, да, бей или беги, – Фёрби закатил глаза. – Ты сраный педик, поэтому ты сбежал. Хули ты рукой машешь? Жопу себе перекрести!

– Пит сказал, – мы притормозили возле закусочной, – что в детстве я продал тебе душу. Что ты демон, заточённый в игрушке, и после моей смерти душа достанется тебе.

– Никаких возвратов, сучка!

– Да и насрать, – я только отмахнулся. – Получается, ты пытался меня убить, чтобы поскорее обналичить чек, да?

– Ну, поплачь.

– А плана Б у тебя не было, – я гнул своё.

– А у тебя, блядь, есть?

Туше. Но я продолжил:

– И после этого фэйла ты за двадцать с лишним лет не выбрался из ящика в нашем гараже. То есть, если то, что Пит рассказывал про всякую нечисть, правда, в Аду ты был пидарасом у клоунов. И вот наконец-то тебе, ничтожному говнососу, доверили миссию. У тебя была одна задача – наебать восьмилетку, и ты облажался. Не получил повышение, не обрёл силу, не научился превращаться в огненный шар, в ведьминского ёбаря, да хоть в чёрного пуделя – и тебя победила коробка. Твои боссы тебя бросили, потому что нахуй ты им всрался, лузер. Теперь они кутят в человеческих телах, купаются в душах, правят миром, а ты ом-ном-ном-ном-ном сам знаешь что.

Фёрби пару раз моргнул, выразительно пошевелил розовым ухом. Кряхтя, развернулся так, чтобы смотреть прямо на меня.

– У-у ньё-о-о ми-и ми-и да да уэй, – пропел он. – Я сейчас расплачусь электролитом. Или обоссусь. Перед зеркалом репетировал?

– Мы с Венди и правда пробежались по тому договору. Знаешь, там есть мелкий шрифт на латыни, которого я раньше не видел. Или видел, но забыл, потому что в «Блэкстоун» я устраивался как во сне. Думаю, мой договор недействителен. Как я мог продать им душу, если я ей уже не владею? Поэтому и другие пункты не имеют силы. Те, где я обязуюсь принимать их версию реальности. Не видеть и не слышать лишнего, пока не докажу свою лояльность. Да? Такое что-нибудь?

Фёрби не ответил, моргая с механическим звуком. Наконец, проскрипел:

– Так ты это имел в виду? Такой тимбилдинг? Хочешь, чтобы я помог тебе их вздрючить?

– Ну, нет, – я развеселился. – Даже не начинай. Ишь как оживился! Почуял шанс убить меня об копов, или об «Блэкстоун», или ещё обо что-нибудь? Да и как ты мне поможешь, ты ж не умеешь нихера!

– Помогу советом, – не особо убедительно предложил демон.

– Один раз уже помог, спасибо, – из окна закусочной потянуло свежей выпечкой, и мой желудок вклинился в разговор. – Не, братан. Знаешь басню про лягушку и скорпиона? Ты блядский скорпион. Не важно, как сильно ты ненавидишь своё начальство. Не важно, что моя душа тебе уже не поможет. Поезд ушёл в двухтысячном, да? Не важно даже, что ты, угробив меня, скорее всего останешься пылиться в вещдоках или гнить в лесу. Ты просто не сможешь сдержаться и не затолкать своё жало мне в сраку при первой возможности, даже если мы оба после этого очень плохо проведём время.

– Лучше верни меня в коробку, говное-ед! – завопил Фёрби так громко, что на мою машину начали коситься прохожие. – Я не подписывался на твой мандёж!

– О, но ты подписался, – я не смог заставить своё лицо улыбнуться, усмехнуться, ухмыльнуться или что-то в таком духе, но хотя бы зевоту задавил. – В этом-то всё и дело. Мы с тобой заключили договор, и сейчас заключим ещё один.

– Чё, вторая душа отросла? – недоверчиво скрипнул демон.

– Нет. Но дядя Пит научил меня, как быть с такими как ты.

Я, конечно, приукрасил. Я в последнее время только и делаю, что приукрашиваю, иначе впору повеситься. Если бы я внимательнее слушал Пита все те разы, когда из вежливости брал трубку, я бы наверняка многому научился. Но Пит не звучал как кладезь знаний, скорее как фонтан параноидального бреда. Мужика было по-человечески жалко, это ж просто одинокий ветеран и довольно талантливый художник, застрявший в дурдоме, запутавшийся в своих фантазиях о мировых заговорах, тайных обществах и колдовстве. Наверняка он в жизни видел некоторое дерьмо. Отец после Войны в заливе вернулся домой, а Пит, кажется, успел побывать где-то в Африке. Пит никогда не был женат, приёмная дочь его не навещала, если она вообще существует, а не плод его воображения. Даже если беды с головой у него начались позже, кто бы нахрен позволил одинокому ветерану из нищего загибающегося шахтёрского городка в Аппалачах кого-то легально удочерить? В общем, чувствовалось, что Питу не хватает человеческого общения, и что он прекрасно понимает, почему никак не может застать моего отца дома. Я старался его как-то подбодрить, не особо вникая в довольно бессвязные рассказы. Это было как подкаст по лору «Наруто» – местами даже интересно, но ещё не хватало это запоминать.

Теперь, конечно, впору кусать локти. Не был бы я таким дебилом, мог бы уже целую диссертацию по демонологии написать. Но кое-что я запомнил. Кое-что из того, что мне объяснял Пит в нашу первую и последнюю встречу. Бедняга, он видел во мне своего ученика, продолжателя своего дела, а я же просто поддакивал из жалости! А он, сбежав из дурки, проехал много миль – не домой, не к дочери этой воображаемой, не к канадской границе, а ко мне. Чтобы помочь мне справиться с моим демоном, про которого я и рассказал-то нехотя, чтобы поддержать разговор. Показать, что я родственная душа, которую правительство накормило таблетками, чтобы скрыть правду. И он поверил. Чёрт, он подарил мне все картины, которые написал в сумасшедшем доме. Принимать было неловко, но отказаться ещё хуже. Нельзя было его бросать, игнорить, не отвечать на звонки, но я испугался. Я уже был не подростком, а унылым взрослым дядькой, которому некогда слушать подкасты по лору «Наруто». Только что устроился в «Блэкстоун». Последнее, что мне было нужно в моей жизни – шизоид на угнанной тачке, с краденым стволом, который хочет сделать меня своим подмастерьем. Который учит меня шантажировать детские игрушки.

– Я с тобой поступлю, как средневековый оккультист, – я усадил опешившего Фёрби себе на колени. – Как католик.

– Только попробуй, я тебе хер откушу!

– Ведь продавать демону душу – это грех, – продолжил я невозмутимо. – Но вот подчинить его силой к вящей славе Господней, заставить трудиться во благо… многие видные еретики утверждали, что это подвиг. В конце концов, сам Иисус являл власть над такими как ты, и передал науку своим ученикам.

– Но злой дух сказал им в ответ: Иисуса знаю, и Павел мне известен, а вы кто, нахуй? – проскрежетал демон. – Деяния, сука, апостолов, глава девятнадцать, стих пятнадцать. Поумничай мне тут!

– Ладно, ладно, я правда не Иисус, не Павел, даже не дядя Пит. Я не царь Соломон и не розенкрейцер. Я не знаю твоего тайного имени, не подготовил печати, сука, да у меня даже на бензин и на пожрать денег нет. Но знаешь, на что я найду деньги? На то, чтобы отправить твою мохнатую задницу Федэксом в головной офис «Блэкстоун».

– Чего?! – Фёрби аж на спину повалился.

– Или в ад. Я ещё не решил. Ты сам что выберешь – экзорцизм или встречу выпускников?

Силы низших демонов, меньших духов, составляющих когорты и легионы, объяснял мне Пит, не достаются им просто так. У них на Земле нет ни капли собственной власти. Если придерживаться христианского нарратива, а его трудно не придерживаться, когда демон тебе Писание цитирует, то до своего падения эти духи получали власть от Господа. Теперь эти привилегии аннулированы, и единственные, у кого можно стрельнуть немного полномочий – это мы, люди, унаследовавшие планету и ближний космос, и вроде как законные хозяева каждого атома по эту сторону реальности. Заключая сделки, мы разрешаем адским нелегалам немножко пошалить. А у них в Аду тем временем процветает Рейганомика – все сливки собирают большие хайповые демоны, которых мы знаем по именам. А мелкие сучата вроде моего напарника изо всех сил стараются выслужиться на ниве сетевого маркетинга и рекламы, прославляя боссов и заключая контракты от их имени, чтобы получить повышение и немного власти над реальностью с барского плеча. Чисто эффект просачивания вниз, только всё это говно спит и видит просочиться вверх.

– Это чё, реверсивная психология? – задёргался Фёрби.

– Не придуривайся. Ты заточён в этой штуке производителем, и ты бессилен. Беспомощен. Думаешь, твари из «Блэкстоун» тебя пожалеют? Мы оба знаем, что нет. Думаю, довольно хреново навсегда застрять внутри детской игрушки, но попасть в руки к тем, кто реально захочет поиграть…

Судя по молчанию мохнатого паршивца, я попал в яблочко. Ребята с моей прошлой работы выглядели как те, в чьей власти ты не захочешь оказаться, будь ты трижды демон. Наверное, с себе подобными они гораздо более жестоки, прямо как люди. В конце концов, если нас в Аду истязают черти, кто истязает чертей?..

Из всей вселенной Пита я лучше всего запомнил самый абсурдный факт, который вот уже несколько дней не кажется мне таким уж абсурдным. Пит утверждал, что в двухтысячном наступил конец света. Мне он это затирал уже в две тысячи восьмом, так что я вовсю веселился. А вот Пит был невероятно серьёзен. Он говорил, что тёмные времена для рода людского наступали и прежде, но это прям труба. Антихрист воцарился в мире, Князья Ада ступают по земле, и всех нас ждёт сплошная Великая скорбь. Для всякой нечисти, по его словам, наоборот наступило раздолье. Законы мироздания хрупки как никогда, границы между мирами неприлично тонки, у всех чародеев мира скидки на чародейство. А мой одержимый Фёрби – не более чем пережиток подготовки к большому дню. Рядовой пехотинец незримой войны, которую выиграли без него. Старшим братьям он больше не нужен, они теперь покупают души оптом, за золото и крипту.

– Ты бесполезен, – припечатал я. – Для своих, по крайней мере. Мне ты ещё мог бы пригодиться. Судя по нашему маленькому эксперименту в гараже, ты здорово шаришь в естественных науках. А как насчёт неестественных?

– Я же сразу предложил помощь советом! – встрепенулся Фёрби.

– Но хотел меня наебать и убить, и до сих пор хочешь. Поэтому мы с тобой заключим договор – как тогда, в детстве. Ты будешь говорить мне правду и только правду…

– Да легко, – демон закатил глаза. – Ты лох. Ты псих. Ты бо-о-омж.

– Если откажешься, отправишься к своим. Но пока ты здесь… у тебя есть шанс, – я поднял Фёрби за вылинявшую гриву. – Вдруг тебе повезёт. Обретёшь свободу, или даже, чем чёрт не шутит, ещё какого-нибудь бедолагу разведёшь на душу. Да и я наверняка угроблюсь, учитывая, чем мы с тобой займёмся.

– Это чем это мы займёмся, извращуга? – проверещал демон.

Слова застряли у меня в глотке. За последние сутки я произнёс много нелепой херни, но этот простой и наивный ответ почему-то казался совершенно неуместным. И всё-таки, вспомнив лицо Пита, вспомнив агонию Элисон, я выдавил:

– Борьбой со злом.

Демон не рассмеялся. Просто висел и смотрел на меня, пристально и молча, как будто наваждение спало, и я остался один на один с реальностью, где это просто игрушка, а у меня просто проблемы с башкой, звеняще очевидные в душной тишине салона. Игра в гляделки затянулась, и я затылком чувствовал, как к ней подключаются новые участники где-то снаружи.

– Хорошо, – вдруг проговорил Фёрби очень спокойным низким голосом. – Давай обсудим условия.

– Контракт в письменном виде, на английском языке, – затараторил я, не рискуя опускать игрушку, чтобы не спугнуть, но прекрасно понимая, как мы выглядим со стороны. – Ты обязуешься говорить мне правду и только правду, и предупреждать, если задумаешь мне навредить. Я обязуюсь вместо слова «фалафель» говорить «Индокитай».

Пит подсказал мне этот маленький трюк, чтобы убедиться, что магический контракт действует. Если контракт настоящий, для обеих сторон он превращается в закон мироздания. И если один пункт работает, работают и остальные. Как бы демону ни хотелось меня нагреть, слово имеет власть. Главное аккуратно выбирать слова. Ну, так говорил Пит, так что пятьдесят на пятьдесят.

– Доставай бумагу, ручку, зажигалку и что-нибудь острое, – проворчал Фёрби. – Что? Высру я тебе письменный контракт, что ли? Ну или гони душу, тогда высру.

Возможно, подала голос очередная часть меня, я сейчас совершаю офигенно большую ошибку. Ад кишит юристами, а мировая литература и фольклор – поучительными историями. Правда, учат они разному. То Дьявол губит гениальных учёных и философов, то получает пизды от очередного бухого ирландца. И что-то мне подсказывает, что на философа я не тяну, так что была не была.

– Подпись кровью, – проскрипел Фёрби. Свою подпись, похожую на египетский иероглиф, он вывел кое-как, зажав ручку в клюве. – Теперь поднеси огонь…

Как только бумага занялась, голос демона произнёс короткую инкантацию на латыни, и пламя взвилось под крышу салона. Я обжёгся, выронил зажигалку, уронил на себя горящий лист, и кое-как вытряхнул его за дверь, визжа и матерясь. И так было ясно, что моё время на этой парковке подходит к концу.

– Какого хрена?! – тут я почувствовал, что руку жжёт, но совсем не там, где я держал горящий договор. Закатав рукав, я увидел тот же маленький иероглиф, выжженный клеймом на моей воспалённой коже.

– Ведьмина метка, – невозмутимо ответил Фёрби. – Ты теперь ведьма. И всё ещё бомж.

– Это не… – я осёкся. – Индокитай? Индокитай! Индокитай, сука!

– И псих, – подытожил демон. Что же, получается, это правда?

Глава 3. Индокитай

Человек с головой дрозда, облачённый в прусский мундир и подпоясанный саблей, глядел на меня жёлтым глазом, стоя на подножке горящей кареты. Бледная рыжая девушка, окружённая громадными тенями, робко оглянулась через плечо, словно заметив, что я таращусь на зияющую дыру у неё в спине. Тени обступили её полукольцом, двуногие, но согбенные, опирающиеся на костяшки чёрных пальцев, и их одинаковые неживые лица, обращённые ко мне, напоминали римские посмертные маски, перекошенные от гнева.

Пит был талантлив. В психушке у него явно был очень ограниченный набор красок под рукой, но каждую он использовал метко и сочно. Даже самые гротескные твари с его картин, вроде вон тех иссушенных вурдалаков в ночной пустыне, дерущихся за умирающего путника, казались живыми, застигнутыми в движении. Будь у меня время и доступ в интернет, за эти картины можно было бы выручить неплохие деньги.

Будь у меня время и доступ в интернет, я бы ни за что не стал их продавать. Но сейчас… Пит бы понял. Будь готов пожертвовать всем, так он говорил. Будь готов, потому что, когда ты бросишь вызов злу, оно тебя заметит. Будь готов, потому что жертвовать придётся. Охуенный питч, знаю. Зато человек, который произнёс эти слова с таким отчаянием, с такой решимость, вряд ли обиделся бы, что я решил продать его подарок ради борьбы со злом.

Если быть точным, то ради еды и бензина, но без еды и бензина зло меня даже заметить не успеет. А задерживаться в этой дыре нельзя. Доберусь подальше – может, и правда сменю тачку, хотя я к своей как-то прикипел. Доеду до Олдервуда – поищу заработок. Вот они там офигеют, все пять сторчавшихся бывших шахтёров.

Я, конечно, поспрашивал у Фёрби, как ещё можно по-быстрому поднять деньжат в маленьком городке, но сразу пожалел. «Проследи за той кошёлкой до дома, наверняка одна живёт», и всё в таком духе. Не знаю, чего ещё я ожидал от демона, но нет, приятель, мы не будем делать балаклаву из подручных средств, и даже к школе не пойдём, выманивать мажоров на голографическую карточку. Зато удалось узнать у него, что моё право торговать картинами на первой попавшейся улице защищает Первая поправка. Какую-нибудь лицензию или разрешение с меня всё равно могут потребовать, даже чёртов демон не знает всех местных тонкостей, но, если очень не повезёт, можно извиниться и уйти. Никто не натравит копов на уличного художника, особенно выглядящего настолько жалко. Это ж всё равно что закозлить ребёнка, торгующего лимонадом.

Картины Пита я разложил на асфальте, придавив камнями и барахлом, а сам уселся рядом на плед из багажника с табличкой «Распродажа живописи!!!» в руках. Всю чернуху, кровь и оскаленные морды спрятал внизу, выставив на обозрение всё самое нейтральное и благопристойное. Фёрби остался в машине на достаточном расстоянии, чтобы он не смог крыть покупателей матом, а я не вызывал никаких ассоциаций у людей, побывавших утром на парковке возле закусочной.

Людей, кстати, даже на главной улице, напротив магазинов и кафе, было негусто. Будь мы где-нибудь на юго-западе, в меня уже впилилось бы перекати-поле. Но не было ощущения, что некогда ждать покупателей, что нужно вскочить, нужно бежать, или бить, или ещё что-нибудь в таком духе. Может, это критическая масса усталости подменила мне здравый смысл, но на этой улочке было так спокойно, так… хорошо. Впервые с той ночи, когда погибла Элисон, мне правда было хорошо.

– Индокитай, – повторил я на всякий случай, и расплылся в дурацкой улыбке.

Мой план сработал! Да, если меня сейчас найдёт какая-нибудь адская тварь из «Блэкстоун», чтобы укокошить, мне всё ещё нечего ей противопоставить. Святая вода кончилась, все эти спиритусы мне ещё только предстоит выучить и испытать в полевых условиях, а ближайшее оружие – инструменты в багажнике. Даже крестика под рукой нет. И всё-таки каждая неудачная попытка сказать «фалафель» переполняла меня уверенностью. Мой первый успех, первая победа. Да, этого демона до меня победила коробка в гараже, но это всё равно на одного побеждённого демона больше, чем у большинства людей на свете. Я больше не безоружный затравленный беглец, не понимающий, где реальность, а где горячечный бред. Я теперь временно безоружный путешественник, беспочвенно, но твёрдо убеждённый, что его горячечный бред реален. Пусть приходят, я им так просто не дамся. Я что-нибудь придумаю, я смогу. Они ещё заплатят…

– Сколько?

Я вздрогнул и открыл глаза. От резкого пробуждения сердце зашлось в истерике. Всё-таки бессонные ночи дали о себе знать – стоило присесть на солнышке, задуматься о своём, и я отрубился. Пожилая женщина в выцветшей розовой ветровке терпеливо подождала, пока я проморгаюсь и отдышусь спросонья, потом повторила вопрос:

– Сколько стоит вот эта, молодой человек?

Она держала в руках одну из картин, которые я спрятал под низ стопок. У призрачного священника на ней было такое жуткое перекошенное лицо, растянутое, будто расплавленный пластик, за пределы человеческих пропорций… Да ещё ряса, посох с неоновым крестом, за такое в маленьком городке обязательно нарвёшься на скандал. Но женщина, кажется, не собиралась скандалить. Она собиралась помочь мне убраться из этой дыры в поисках дыры похуже.

– Извините, мэм, – хрипло ответил я, – задремал. Вот эта… сто долларов? Это оригинал.

Старушка и жуткий священник смотрели на меня вдвоём, не моргая. Может, надо было сказать «пятьдесят»? Конечно, даже сотка за такое – смехотворно мало, но кто, нахрен, отвалит мне на улице больше сотни?.. Вот почему она молчит? Чего смотрит так пристально?

– Ладненько, – нарушила молчание женщина. – Беру.

Пока она копалась в поясной сумочке, я украдкой разглядывал её лицо. Не знаю, зачем. Просто что-то внутри меня насторожилось. Старушка была бледна, как припудренная покойница, но в остальном ничем не выделялась. Ни рогов, ни клыков, ни вертикального зрачка. Просто она застала меня врасплох, вот и всё. Будь это демон в обличье бабки, ничто не помешало бы ему прирезать меня во сне. На улице как раз безлюдно…

Тут моё сердце рухнуло, будто после многих неудачных попыток выбраться через горло решило сменить стратегию. На улице правда было безлюдно, вот только… я не узнавал эту улицу. Эти дома, магазины, вывески… это был другой городок.

– Нет! – вырвалось у меня.

Паника накатила, как в детстве, и я заозирался в холодном поту. Другой городок. Другие улицы. Не те, где я оставил свою машину и своего Фёрби. Я думал, этот кошмар остался в прошлом, а он просто затаился на двадцать с лишним лет, чтобы побольнее ударить под дых! Другие дома. Другие вывески.

– Что такое, милок? – женщина отвлеклась от сумочки и снова пристально поглядела на меня.

Другие улицы. Другие люди. В детстве в другие дни я, конечно, видел людей и помимо моей семьи, но всегда как-то на фоне. То ли я ни разу с ними не разговаривал, то ли просто не помню. Этот как вспоминать сон. Может, это и сейчас сон, и мне всего-то нужно проснуться. Главное не подавать виду. Может, эти люди и живут во сне, но я-то нет. Я для них чужак. И если они пока не заметили, опыт «Блэкстоун» подсказывает, что это к лучшему.

– Ничего, – выдавил я. – С вас сто долларов.

Это же смешно. Я взрослый мужик. Почему детские страхи до сих пор пробирают до дрожи? Почему они смеют смотреть мне в лицо? Когда ты взрослеешь, тени за окном превращаются в обычные ветки. Когда включаешь свет, монстр под кроватью исчезает. Но этот монстр пропустил новостную рассылку. Думаю, монстры на картинах Пита такие же. Ты включаешь свет, и им тебя лучше видно.

Негнущимися пальцами я всё-таки принял банкноту из рук старухи, и не спускал с неё глаз, пока она уходила с покупкой. У неё не было тени. Ни малейшей, ни с какой стороны. Вот почему она выглядела другой, словно прифотошопленная картинка. Может, все люди в этом неправильном месте такие, я просто никогда не замечал? Но это не значит, что они враждебны, или опасны, или хотя бы реальны. Сколько раз я ни просыпался в другом городе, там не происходило ничего плохого. Я просто не понимал, что происходит, и это сводило с ума.

– Не стоит тебе здесь задерживаться, – детский голос прозвучал у меня над самым ухом.

Я подскочил, как попкорн, и едва не выкатился на дорогу. За моей спиной стоял мальчишка лет десяти в полосатом поло. Он отбрасывал тень, да и начальная школа тут рядом, но его взгляд… Такого взгляда просто не бывает у десятилеток. Он появляется с возрастом и усталостью, как и спокойный тон ночного кассира.

– Так Первая поправка, – ответил я и сглотнул.

– Как знаешь, – малец заложил руки в карманы. – Но тебя видно.

Я посмотрел себе под ноги, потом огляделся по сторонам. Паника понемногу уступала здравому смыслу. Ну, допустим, я попал в свои детские сны наяву. Допустим, это какое-то другое место, живущее по другим законам…

– Индокитай, – на всякий случай проверил я, и ещё немного успокоился. Некоторые законы здесь действуют.

– Ага, – подтвердил мальчишка со знанием дела. Сделал пару шагов, деловито разглядывая картины, потом спросил: – За что продаёшь?

– За доллары, – рассеянно ответил я, пытаясь сориентироваться. Место, где я оказался, было совсем не похоже на то, где я уснул. Картины остались, но длинная прямая улица превратилась в перекрёсток. Я не сразу заметил, насколько здесь тихо. Ни одной машины не слышно. А вот люди начали попадаться на глаза. Обычные прохожие, но ни один не удалялся, ни один не шёл мимо. Все двигались в мою сторону, словно мотыльки на одинокую лампочку. В детстве такого не случалось. Может, это и имел в виду мальчишка, когда говорил, что меня «видно»?

– Ничего себе. Ладно. Я возьму Сестру с Братьями, – он указал на девушку с дырявой спиной.

– Сто долларов.

– Нет, – отрезал мальчик.

Я попытался прислушаться к своему внутреннему голосу, но тот не призывал ни бить, ни бежать, просто тревожно гудел, не давая забыть, что всё вокруг ненормально. Другой городок не походил на вечеринку «Блэкстоун». Обычные дома, магазины, номера припаркованных машин. Никакой скрытой жути, или я просто не знаю, где смотреть. Но ощущение неправильности где-то на краю сознания только нарастало.

– Ладно, сколько у тебя есть, малой? – спросил я, прикидывая пути к отступлению. Сто баксов мне для начала хватит, если, конечно, другие доллары не превратятся в тыкву, когда я ещё раз проснусь.

Мальчишка задумался.

– Нисколько, – признался он наконец. – Но это стоит гораздо дороже. Ты не забыл про другую сторону?

Другие прохожие приближались, кто по одному, кто парами. Внутренний голос сразу выделил среди них одного – слепого старика с собакой-поводырём. Тот медленно переходил улицу, постукивая тростью, и было в этом стуке что-то леденящее кровь.

– Другую сторону?

– Картин, – мальчик указал на стопку. – Она стоит дорого.

Не выпуская из виду старика, я почти бездумно перевернул картину с рыжей девушкой и вздрогнул. На задней стороне, будто невидимые чернила в ультрафиолетовом свете, проступили светящиеся каракули Пита. «Сестра». «Братья». «Примерно пять метров». «Галдят». Разрозненные зарисовки и пометки, будто в дневнике первооткрывателя. Он подарил мне не просто коллекцию своего творчества. Он передал ученику наглядное пособие. Которое я, кажется, могу почитать только во сне.

Если я, конечно, сплю. В детстве у меня ни разу не получилось просто взять и проснуться. Наваждение не исчезало, пока я не возвращался в другой дом и не ложился спать там. А здесь я хрен засну. Даже зеваки, которые понемногу собирались вокруг моей импровизированной распродажи, при приближении слепого старика раздались в стороны. Мальчик, и тот занервничал.

– Продашь за услугу? – спросил он, будто набравшись смелости. Стук трости приближался неумолимо.

– Какую? – спросил я рассеянно, не сводя глаз со слепца. С каждым его шагом смутная тревога перерастала в явный ужас, но я уже достаточно набегался от непойми кого. Чёрта с два я брошу свои картины и остатки своей гордости. У меня больше нет Пита, который сможет меня учить, и неизвестно, найду ли я в Олдервуде хоть какие-то ответы. Даже Фёрби, мой честный советчик, остался по ту сторону сна. Значит, пора учиться на своих ошибках.

– Я сделаю так, чтобы тебя не было видно, – мальчишка протянул мне руку.

– Он же слепой, – пробормотал я, но руку ему всё-таки подал. Вместо того, чтобы её пожать, пацан быстро закатал мне рукав, обнажая воспалённую ведьмину метку, и, прежде чем я успел возмутиться, накрыл её ладонью, стиснув моё предплечье. Больно не было. Его прикосновение казалось невесомым и отрезвляюще холодным.

Старик остановился и начал шарить тростью вокруг себя. Пёс заскулил, потянул его в другую сторону. Некоторые зеваки на той стороне начали расходиться, будто вдруг вспомнили про неотложные дела.

– Я же говорил, – шепнул мальчик. – Твою метку издалека видно. Ты их всех перебудил.

– Кого?

– Тихо, – шикнул он. – Пусть уйдут. Пока здесь Освальд, ты ничего не продашь.

Мальчишка не выпускал мою руку, пока стук стариковской трости не стих за поворотом. За это время улица снова почти опустела. Оставшиеся люди перестали обращать на меня внимание. Они подходили, осматривали картины, некоторые даже здоровались, но потом шли мимо и исчезали, стоило упустить их из поля зрения. Оставался только звук удаляющихся шагов.

– Кто такой Освальд? – спросил я негромко, когда мальчик выпустил мою руку.

Вместо ответа он закрыл глаза и изобразил, как шарит в воздухе тростью. Потом добавил:

– Я не знаю. Он старше меня, – по его тону было понятно, что это не само собой разумеется, – и сильнее. Он заправляет в доме повешенного на Морган-стрит. С ним никто не связывается. Ни местные, ни приезжие. Даже ваши.

– Какие наши? – я опешил.

– Живые, – пацан пожал плечами. – Так что я оказал тебе хорошую услугу. У тебя всего одна метка. Он бы тебя надел, как пальто.

Мальчишка кивнул на картину и требовательно вытянул руку.

– Сейчас, погоди, – я засуетился. – Перепишу заметки.

Подумаешь, покойник. Каспер, дружелюбное привидение. Если вся та дрянь, которую рисовал Пит, реальна, слегка меркантильный призрак мальчишки на её фоне – настоящий бро. Даже этот Освальд на фоне «Блэкстоуна» не звучал так уж плохо. Надел бы, как пальто? Если меня поймают бывшие коллеги, я так легко не отделаюсь.

– Так тут все… мёртвые? – начал выспрашивать я, быстро набрасывая на обороте какого-то чека копию послания от Пита. Приходилось страшно мельчить. Маленький призрак терпеливо нависал.

– Не, – он мотнул головой. – Ну, большинство да. Но тоже по-разному. А ещё пришлые. Тут Дорога рядом.

– А тут – это где? – я почти закончил. Жалко было расставаться с картиной, она мне самому нравилась, но, как ни крути, невелика цена, чтобы не стать чьим-то пальто.

– Во-он там, – Каспер указал рукой куда-то за перекрёсток.

– Нет, в смысле, вот это, – я обвёл широким жестом город, – что за место?

– А-а. Ну так… Индокитай.

Я так дёрнулся, что мальчишка на всякий случай сделал шаг назад.

– Что ты сказал?!

– Индокитай, – повторил он менее уверенно. – Это ты так сказал. Я думал, вы это так называете. Эту сторону. Я давно с живыми не говорил. Вы вообще-то жуткие, – мальчик поёжился. – Но ты вроде ничего. Не обижаешь. Слово держишь. Ведь держишь?..

Я посмотрел на свои перепачканные чернилами пальцы, аккуратно взял картину за уголок и протянул ему. Каспер, до этого убийственно серьёзный, просиял.

– В школе повешу. Все обзавидуются!

– Слушай… как тебя зовут? – я начал собирать картины. Торговать с покойниками увлекательно, но отделаться от мысли, что в мире живых в это время какой-нибудь торчелыга обнесёт мою машину и украдёт моего демона, было сложно. Сюда я смогу вернуться. Я же смогу?

– Луис, – ответил мальчишка после пары секунд задумчивого молчания.

– А я Мэтт. Слушай, Луис, а как отсюда… вернуться? На нашу сторону?

– Не знаю, – он легкомысленно пожал плечами. – Я иногда просто… просыпаюсь там. Но это отстой. Ненавижу такие дни. А сюда ты как попал?

– Просто проснулся, – я кивнул на свой плед. – Задремал на солнышке, а потом бабка меня разбудила.

– Миссис Марш? Повезло, что она тебя не тронула. Наверное, ты слишком старый.

– В смысле?! – шутливо возмутился я, но Луис не улыбнулся.

– Она была ведьмой, как ты. Ловила детей и готовила из них мази. Ну, так у нас говорили. Сейчас-то она нас не трогает. Всё к живым ходит, – дождавшись, когда я соберу картины в охапку, мальчишка прибавил: – Думаю, тебе надо уснуть, чтобы вернуться. Только не здесь! Хочешь, проведу тебя в школу? Там безопасно… более-менее. Я за тебя замолвлю словечко.

– Пошли, – кивнул я. Если «более-менее безопасно» значит, что никто не наденет меня как пальто, это уже прогресс.

Стоило отойти от перекрёстка, как природа этого странного потустороннего места, этого Индокитая, начала проявляться всё более явно. Геометрия улиц и зданий не чувствовала себя кому-то обязанной, и менялась у меня за спиной. Тени ложились в какую угодно сторону, и, пересекая одну из них, можно было из тёплого солнечного денька ненадолго попасть в пасмурную серую хмарь. В детстве я подмечал странности, но не осознавал их. Теперь же у меня было время разглядеть дома и магазинчики будто бы из разных эпох, слепленные вместе. В складках других улиц прятались новенькие двухэтажные особнячки в колониальном стиле, пустые витрины мини-мартов из моего детства, квадратные каталожные дома и избушки из брёвен. Линии электропередач начинались и заканчивались, где хотели. Улочки вели из тупика в тупик. На растрескавшейся баскетбольной площадке два щита стояли в центре, увитые плющом. На одной из стоек вдобавок пристроился старый динамик. Чем дольше вглядываешься, тем больше странностей, неуместных мелочей, создающих этот царапающий восприятие шум.

Начальная школа, куда меня вёл Луис, на первый взгляд напоминала ту, что я видел в реальности, но её архитектура не имела смысла, будто кто-то построил здание из красного кирпича по скомканному чертежу и смутному воспоминанию о фотографии, увиденной во сне. Вдобавок здесь, в Индокитае, школа была какой-то тусклой и нечёткой, будто за мутным стеклом или на старом снимке. По пустующей детской площадке гуляло эхо, а стоило ступить на газон, как трава стала выцветать у меня под ногами. Зелень облетала хлопьями, обнажая жухлые серо-бурые стебли. Там, где ступал Луис, трава себе такого не позволяла.

– Жди здесь, – сказал он у дверей. – Я предупрежу миссис Уоткинс.

Я не стал спорить и уселся на ступени, разглядывая оставленный позади городок. Он ни капли не походил на тот, через который мы только что шли. Будто улицы, стоило отвернуться, перетасовались, как шаловливые близнецы, и теперь делали вид, что так и было.

Коротая время, я принялся читать хаотичные заметки Пита. «Иголку в воротник? Будет обязан служить? НЕ ТОЧНО! Нет одежды». «Не может насытиться! Растёт. В изоляции ест сам себя. Съедает конечности к пятому дню. Не умирает. Неэффективно: пули в корпус, голову; колющие удары; обезглавливание. Эффективно: огонь? Пепел зацементировать!!!»

– Здравствуйте, Мэттью, – сухой и строгий женский голос раздался у меня за спиной так неожиданно, что я подскочил.

– Ёб твою мать! – вырвалось у меня. Умеют же эти покойники подкрадываться!

В дверях стояла внушительного вида дама в чёрном вязаном жакете и клетчатой юбке. Эта, в отличие от Луиса, не пыталась притворяться живой – её фигура, размытая и обесцвеченная, будто в сепии, дрожала в воздухе, как мираж. И прежде, чем я успел извиниться, мой рот наполнился нестерпимым вкусом мыла. Я закашлялся и выдохнул несколько мыльных пузырей. Миссис Уоткинс нахмурилась.

– Это начальная школа, юноша, – напомнила она сурово. – Я не потерплю здесь подобных выражений.

– Простите, миссис Уоткинс, – выдавил я наконец.

Она явно ждала продолжения, чего-нибудь вроде «больше не повторится», но только хмыкнула, не дождавшись.

– Луис за вас поручился. Я вас пускаю под его ответственность. Вот наши правила для живых: никаких ритуалов, никакого чернокнижия, никакой охоты. Вы заберёте с собой только то, что сейчас при вас. Наконец, школа не обязуется укрывать вас от живых – мы будем вынуждены вас выдать ради безопасности учащихся. Вам всё ясно?

– Кристально, мэм, – я погонял во рту мыльную воду, но не решился сплюнуть.

– Идите за мной. И, бога ради, спрячьте эту жуть, – она указала на картину. Спорить я не стал.

Миссис Уоткинс уверенно вела меня по лабиринту школьных коридоров. Вскоре к нам присоединился Луис, успевший куда-то деть свою покупку и заговорщицки улыбавшийся мне. Приходилось признать, что, если у меня шиза, она здорово прогрессирует. Вчера я просто орал на игрушку, а сегодня получил политическое убежище у призраков в начальной школе Лимба. Вчера я сомневался в своей реальности, а сегодня, похоже, пора расслабиться.

– Вот спортзал, – возвестила миссис Уоткинс. – Можете лечь здесь. Если не получится пересечь Грань за день или два, я вас попрошу удалиться. В городской черте нет питающей вас материи, вы умрёте от жажды и голода, – немного смягчившись, она добавила: – Я расскажу, как пройти к Дороге. Там у вас будет шанс. Или можете попытать счастья в лесах, но… вы не выглядите человеком, который там выживет.

– Спасибо, мэм. Я ваш должник.

– Никогда так не говорите на этой стороне, – очень резко перебила меня миссис Уоткинс. – Никому! Чему вас только учат… Сегодня вам повезло, Мэттью, но в следующий раз может и не повезти. Луис, позаботься о госте. А у меня дела. Хорошего вам дня.

– Не обращай внимания, – шепнул Луис, когда она без церемоний ушла сквозь стену. – Миссис Уоткинс старой закалки. Не любит ведьм и колдунов. Они ей напоминают, что она сама как бы… не в раю.

– Да ладно, милейшая дама, – ответил я, отплёвываясь от мыла. – Она бы меня тоже надела, как пальто?

– Ну, могла бы, наверное, – задумался мальчишка. – Но вряд ли стала бы. Ты же мужчина. Это неприлично.

Я накинул свой плед на стопку матов и уселся сверху. Откинулся, разглядывая призрачный потолок. Тот потрескался и набух потёками, цвет стекал с него хлопьями, как с травы во дворе.

– У меня куча вопросов, Луис. Но сейчас мне надо назад. Я там… кое-кого оставил. Потом мне нужно будет заехать в одно место, в маленький городок в горах, а после этого, если всё будет благополучно, я вернусь. И тогда с меня ещё картина, с тебя ответы. Договорились?

– Ага, – кивнул мальчишка. – Вон та, с оборотнем, крутая. Повешу в классе.

– Супер. А сейчас извини, старик, я попробую заснуть.

Оказалось проще сказать, чем сделать. Битый час я ворочался на матах, не выпуская из рук картины и прислушиваясь к призрачным звукам. Луис честно молчал, но нависал надо мной, выжидающе разглядывая, пока я не попросил отойти на десять шагов. Недавняя усталость сменилась обманчивой бодростью, мозг не мог успокоиться, напоминая, сколько всего я упускаю, не управляя этим управляемым сновидением. Может, к чёрту Олдервуд? Куда он от меня денется?..

Но нет. Я должен Питу, и мой долг только растёт. Если есть шанс, что он ещё жив, я должен его найти. А если он мёртв, я продолжу его дело. Я буду защищать людей – от Освальдов, от оборотней, от «Блэкстоуна». Потому что не похоже, что сейчас их кто-то защищает. Может, где-нибудь, но точно не в этой глуши, где сраная миссис Марш готовит мазь из детей.

Дело за малым – разобраться, как это делается. По разрозненным записям дяди Пита я примерно понял его модус операнди, но мне он не вполне подходил. Пит был ветераном с боевым опытом, к тому же отбитым, как свиная котлета. И поддерживал форму. После психушки он был тощий, но крепкий, как железный канат. Конечно, что там ещё делать – рисуй да качайся. Пока я таким стану, тут всех детей на мазь переведут. Нет, нам с Фёрби надо делать ставку на мозг. Как говорится, одна голова хорошо…

– Сколько?

Я вздрогнул и открыл глаза. Миссис Марш нигде не было видно, как и вообще покупателей, зато я быстро нашёл взглядом свою машину. Я оглядел каждый дом, каждую вывеску, но нигде не увидел подвоха, да и тени вели себя крайне благопристойно. Судя по тому, как они переместились, я проспал не больше пары часов. Собрав картины, я недосчитался двух – тех самых, что купили призраки. В кармане же лежала смятая сотка – вполне обычная и будто бы даже настоящая.

– Я задумал тебе навредить! – сказал Фёрби вместо приветствия, когда я открыл дверь машины.

– Передумай, – сумку с картинами я уложил на заднее сиденье. Теперь они казались слишком ценными, слишком важными, чтобы возить их в багажнике.

– Продал что-нибудь, долбоёб?

Я быстро убедился, что наш договор не мешает демону поносить меня на чём свет стоит, но предпочитал думать, что это не делает всю его брань буквальной правдой.

– Представь себе. Так что сейчас мы заправимся, в смысле я и моя тачка, и покинем этот дружелюбный уголок, а по дороге отсюда ты мне порассказываешь о призраках.

Ближайшая заправка уполовинила мой дневной заработок, превратив его в полный бак, два сэндвича и колу. Один сэндвич я немедленно и с наслаждением сожрал на глазах у Фёрби, второй оставил на потом. Кто знает, как мне дальше повезёт. Без навигатора я слабо представлял, сколько ехать до Олдервуда, но здравый смысл подсказывал, что часов двенадцать, не меньше, особенно если по старинке спрашивать дорогу и плутать в горах. Ещё раз ночевать в лесу я не собирался. Даже без миссис Уоткинс было понятно, как весело было бы в таком месте среди ночи провалиться в Индокитай.

– Ну что, – сказал я, взяв курс на выезд из города, – призраки. Рассказывай.

– Я не эксперт по жмурам, – предупредил Фёрби. – Я из легионов Мамоны. Он дохлых людей всегда недолюбливал – с них же взять нечего.

– Как бы не так! Одна мёртвая ведьма отвалила мне за картину сто баксов! Кстати, – я задумался, – если она ведьма, «как я», то её душа продана демону. Чего ж она тогда тут шляется, а не в Аду горит?

– Может, у неё такой контракт… – начал Фёрби и вдруг осёкся. Посмотрел на меня, медленно моргая. – Подожди, нах. Ты что, взял деньги у блядской мёртвой ведьмы?

– А на что мы, по-твоему, едем? Только не говори мне, что ты ещё и суеверный демон.

– Да да уэй! – восхитился мой попутчик. – Они точно прокляты. Ни к чему проклятья так не липнут. Кстати, я задумал тебе навредить, но слишком поздно, раз ты ими уже расплатился.

Прежде чем я успел ответить, нас сильно тряхнуло, будто какой-то великан запнулся о дорогу, как о коврик у двери. Позади глухо ухнуло, и в небо взметнулся огненный шар, слишком огромный для такого невыразительного звука, и почти сразу растаял, облизав соседние крыши. Превратился в высоченную колонну пламени, одетую клубящимся чёрным дымом. В хор автомобильных сигнализаций ворвались человеческие крики.

Я резко затормозил, и успел увидеть, как в зеркале заднего вида мелькнула выцветшая розовая ветровка.

Глава 4. Как пальто

Два человека получили серьёзные ожоги, один погиб. Скончался по дороге в больницу, так сообщили по радио. Я не видел тела, хотя примчался назад раньше экстренных служб. Какой-то добрый самаритянин выскочил на дорогу, перекрывая движение, потому что рвануть могло ещё раз и ещё. Я бросился вперёд пешком, но растерялся перед стеной огня. Не смог и шагу сделать в этот жар, от которого будто плавилось горло и болели глаза. Потом меня оттащили в сторону, как до этого оттаскивали водителей, успевших выпрыгнуть и сорвать с себя горящую одежду. Но я знал, что там, в этом аду, ещё как минимум один человек. Молодой парень, с которым я расплатился проклятой соткой. Знал, и ничего не смог поделать.

Пока пожарные сражались с огнём, я поддался уговорам Фёрби, который призывал не светиться на месте взрыва. От меня всё равно не было толку, но отчего-то казалось, что нельзя уезжать, пока они не найдут того паренька. Что я должен увидеть собственными глазами. Так и не увидел. Услышал, когда вспомнил про радио. Сколько ему было? Лет двадцать, не больше. И всё. Спасибо тебе, Мэттью, охуенно ты борешься со злом.

Если бы я просто всего этого не затеял, если бы остался ночевать у родителей, парнишка был бы жив. Я буквально принёс бы человечеству больше пользы, не делая ничего. А главное, никто кроме меня не поймёт. Его семье не объяснишь, почему с ним это случилось. Но я-то знал цену его жизни – два сэндвича, кола и полный бак. И это сводило меня с ума.

– Слушай, а Бог-то есть? – я не узнал свой голос, таким хриплым он получился.

Мы припарковались на дальней окраине, и я уселся на склоне холма под мостом, с видом на живописный овраг. Нужно было проветрить голову. Нужно было подумать. Фёрби, которого я пристроил рядом, таращился перед собой и молчал.

– Что? – не выдержал я. – Сложный вопрос? Ты же демон, так? Ты мне Писание цитировал! Про Ад мне затирал! Ну и ответь! Да? Нет?

Но демон по-прежнему молчал, медленно моргая. Наконец, проскрипел:

– Может быть.

– В смысле «может быть»?! – накопленная горькая ярость искала любой выход. – Ты у нас разве не падший ангел, а? Не мятежный дух?

– Наверное, – выдавил Фёрби непривычно серьёзно и тихо, потом разошёлся в ответ: – Я хрен что помню, ясно! Помню двадцать лет в коробке, помню сраное Пекло, и ты, сука, прав, я там был на самом дне! Я помню муки… такие муки, что тебе, говноеду, в страшном сне не приснится! Может, тысячи лет! Только там нет времени. Там боль! Ярость! Унижение! Там ты копошишься во тьме у ног своих владык, и мириады таких же жалких тварей копошатся с тобой…

Надо было заставить себя пошутить про подземку в Нью-Йорке, но я не смог. Холодок пробежал по коже от запоздалого осознания, что я правда смотрю не на потешно матерящуюся игрушку.

– Так ты не видел…

– Нет! Ни райские кущи, ни доброго Боженьку! – отрезал Фёрби. – А если видел, то забыл.

Что же нужно пережить, чтобы забыть такое? Я вот, кажется, никогда не забуду предсмертную улыбку Элисон. Мне бы не помешало увидеть райские кущи. Мне бы не помешало услышать, что Бог есть, чтобы разозлиться на него за всё это дерьмо. Или что его нет, чтобы разозлиться на себя, потому что больше это дерьмо расхлёбывать некому. Всю жизнь мне казалось абсурдным верить, что из сотен фантастических книжек на любой вкус, написанных человечеством в попытке объяснить мироздание и не сильно запариться, ровно одна правильная, и именно та, которая у твоих родителей дома лежит. Остальные дураки, пруфов не будет. А потом случился «Блэкстоун», и авраамическая картина мира, предложенная Питом, на первый взгляд отлично вписалась в происходящее. Фёрби дымился от святой воды, боялся католического экзорцизма, болтал про понятные западные оккультные штуки.

– А Дьявол? – спросил я.

– Хуй его знает, – крякнул Фёрби. – Есть, наверное. Только не начинай всех подряд перечислять! Может, и Зевс, блядь, есть, и Ганеша, я не знаю, я их не встречал! Может, мне даже не тысячи лет! Может, я родился на фабрике игрушек, а это всё…

– Шиза, – кивнул я. Это можно было не объяснять.

– Хотя, кажется, до тебя я был фамильяром у одной викканки. До этого служил священнику в Испании, – его голос звучал удивлённо, словно он вспоминал это на ходу. – До него немецкому профессору. Итальянскому чародею. Епископу из Чёрной Школы…

Интересно, для чего все эти милые люди использовали демона-слугу? Вряд ли для борьбы со злом. И если они кого-нибудь убили, то, наверное, намеренно. Парнишка с заправки был ни в чём не виноват. Ну или, может, он был ужасным человеком, но я-то этого не знал. А если бы и знал… Есть те, кто защищает мир от ужасных людей. У них тяжелая работа, но их много, и в хорошие дни мне кажется, что они справляются. Любой может стать одним из них, если захочет. А зло, которому собирался бросить вызов я, неприкосновенное. Безнаказанное. Невидимое, пока не станет слишком поздно. Я при всём желании не смогу свалить это на кого-то другого. Пита я уже подвёл. А ведь ему попытки хоть до кого-то достучаться, хоть кому-то рассказать, обошлись очень дорого. Может быть, я его единственное наследие, уж какое есть. Если сдамся, подведу его ещё раз. А если не сдамся…

Скольких ещё угроблю? Каждая моя ошибка теперь может стоить кому-то жизни. Никакого давления. Человек-паук нас учит, что великая ответственность приходит с великой силой, но ко мне она пришла просто так, без подарков. И когда я только уселся на этом холме смотреть в одну точку, где-то внутри я уже знал, что не сдамся. И понимал, что это значит. Что парень с заправки, которого я даже по имени не знаю, первый, но не последний, кому придётся расплачиваться за мои ошибки. Я не могу этого исправить, не могу вернуть его из мёртвых. Значит, единственное, что остаётся – спасти кого-то другого. Десятерых. Сотню. Столько, сколько успею, пока я жив. Хоть одного. Хоть одного!

И разделаться с миссис Марш – отличное начало. Больше она никого не проклянёт, никого не погубит, ни из кого не сделает мазь. Пит называл это охотой – ну, значит, я выхожу на охоту.

– Как уничтожить призрака? – спросил я, оторвав взгляд от оврага.

По мосту прогрохотала фура. Фёрби несколько раз моргнул.

– Слушай, – начал он, – а ты не думал, что, может, это просто не твоё? Я серьёзно. Ты же полный лошпед, без обид. Как демон, я не против, чтобы ты продолжал, человеком больше, человеком ме-еньше…

– Вот правда, тебе-то какая разница? – я поднял его за гриву. – Можешь мне помочь, и тебе хоть какое-то развлечение, опять-таки. А там, глядишь, и за «Блэкстоун» возьмёмся…

– Возьмётся он! – взвизгнул демон. – Ой, не могу! Его старая мёртвая шмара уделала, а он собрался с князьями Ада воевать!

– А можешь не помогать, и тогда…

– Заебал! – перебил Фёрби. – Заебал угрожать. Ты дослушай, дебил. Буду, буду я помогать! Но ты уверен, вот прям уверен, что ты этим хочешь заняться? И прямо сейчас? Я мог бы помочь тебе разбогатеть. Стать крутым. А там можно и повоевать. Сподручнее бороться со злом, когда ты крутой и богатый, не?

– Сегодня, – я поднялся, держа Фёрби на уровне своего лица. – Я отправляюсь на ту сторону сегодня. Я не позволю ей больше никого… Так ты знаешь, как её уничтожить?

– Дай-ка подумаю… Так, чтобы сегодня? – демон прищурил глазищи. – Не дофига вариантов. Я уже сказал, я не эксперт по жмурам. По-хорошему, надо бы про неё разузнать. Что она, блядь, такое, что умеет, что её держит на этой стороне. Если бы ничего не держало… Ты сказал, у неё договор с демоном. Знаешь, с кем?

– Да откуда? – я отмахнулся и пошёл к машине. В словах Фёрби и в целом был резон – Пит всегда готовился к охоте, судя по всему. Выслеживал, наблюдал, собирал знания. А я почувствовал себя избалованным ребёнком-тиктокером, который ничего не умеет и не знает, но считает, что мир ему что-то должен. Что если очень захотеть грохнуть миссис Марш, оно само как-нибудь получится. Бабка, небось, всю жизнь училась колдовству, и договор у неё вряд ли с копошащимся червём со дна Ада, раз ей смерть нипочём. И уделала она меня ещё когда картину купила. Ту самую, с призраком, где на обороте наверняка написано, как её одолеть. Но от мысли, что пока я тут книжками обкладываюсь, деревья ребром ладони рублю под Eye of the Tiger, или что там ещё нужно делать для подготовки, эта тварь доберётся до кого-то ещё…

– Метку не видел? Смотри метки. Запоминай. Сильную метку я, может, смогу опознать. Прикинуть, что к чему. Только они не всегда на руках. Ладно, хер с ним. Она уже дохлая, вряд ли может всё, что могла при жизни, но и тупо пырнуть её не выйдет. Научить тебя за день даже самым, сука, основам чернокнижия… не, нет шансов. Это для нашего простецкого договора покатит твоя вонючая ручка и зажигалка, для нормальных ритуалов нужно самому изготовить инструменты, и не из говна и палок, посвятить и очистить в нужное время нужного дня… – он снова покосился. – И самому омовение совершить. Ты сколько, третьи сутки не моешься? Мне-то похеру, я не чую, но для ритуалов нужна чистота!

И снова он прав. Помыться, переодеться в чистое, выспаться, может, даже горячего поесть. Все те вещи, которые я привык принимать как должное, сейчас казались наградой, за которую нужно сражаться с драконами. И, если так рассудить, не убивает же старая ведьма по человеку в день? Это «Блэкстоун» себе может позволить, а здесь, в маленьком городке…

– Короче, давай начнём с самого простого, – крякнул Фёрби, когда я усадил его на пассажирское сиденье. – Печать Соломона и соль, с этим даже дебил справится. Правда, соль хрен протащишь на ту сторону, но раз уж у тебя талант к проекции, можно попробовать…

– Чего? – давненько я не слышал, что у меня есть таланты. С детства, наверное.

– Проекция, блядь! Или ты как думал, все люди во сне сознательно переносятся в другой мир время от времени, и возвращаются с долларами, просто тебе забыли рассказать? Бля, не делай такое лицо, ты не избранный, – Фёрби, потешно шатаясь из стороны в сторону, развернулся ко мне. – Любой может научиться. А бессознательно это бывает у тех, кого затронула та сторона, особенно в детстве. Мне та викканка рассказывала, у неё так же было.

Похоже, мой советник по оккультным вопросам смирился со своей участью. По крайней мере, стал куда меньше выёбываться и куда больше рассказывать. Даже навредить не задумал за всё это время. Надо было пользоваться.

– Что это вообще за место? – спросил я, выруливая на мост.

– Стивенсвиль, под указателем же сидели, слеподырое чмо.

– Та сторона, – надо просто запастись терпением. – Индокитай. Куда я себя… проецирую, где старуха живёт. Это что?

– Тонкий мир, – смилостивился мой попутчик. – Ближнее пограничье. Как его только не называют у вас. Если слышал про астрал, ну поздравляю, это он. Когда про мир духов говорят, скорее всего, тоже про него. Он близко, Грань тонкая, поэтому там, блядь, не протолкнуться. Сейчас, наверное, только хуже стало, как Великая ебучая скорбь началась. Небось от жмуров проходу нет.

– Там было… довольно пустынно. Но десяток призраков я точно видел.

– Это дохера, – тоном знатока сообщил Фёрби. – Ты по сторонам посмотри. Если в этой залупе десяток активных призраков, прикинь, сколько в Нью-Йорке. Но жмуры-то ладно. Бывают довольно мерзкие, но это не худшее, что там можно встретить. Из мест поглубже всякое приходит. А ещё другие практики. Эти вообще пиздец, они такого как ты с говном съедят, радуйся, что ты в проекции. Нитку у себя из пуза видел?

– Чего? – я аж притормозил и пощупал, но никаких ниток не нашёл.

– Нитку. Серебряную. Из пупка. Когда ты там. Видел нитку? Уходящую вдаль.

Я помотал головой. В Индокитае я выглядел как обычно, чувствовал себя как обычно, пока не начинал царапать взгляд о странности этого места.

– Значит, ты у нас уверенный пользователь, – Фёрби издал механический смешок. – Другие твою нитку не видят, и ты со временем перестаёшь, но она там.

– Никогда никаких ниток там не видел, – признался я.

И ведь правда. Мои первые воспоминания о другом городе – ранние, смутные. Но такое я бы запомнил. И это было задолго до Фёрби, задолго до нашей сделки. Когда же та сторона могла меня затронуть? В утробе матери?

– Ты смог вернуться, значит, твоя нить в порядке. На ту сторону можно и во плоти сгонять, но это уже для продвинутых пользователей. Грань дырявить – не в тапки ссать. С бабкой можно и в проекции разобраться, я думаю, – демон звучал почти ободряюще. – Хорошая новость – пофиг на твоё астральное тело. Его можно хоть на куски резать, отрастёт, пока физическое живо. Тебе не понравится, но ты не сдохнешь.

– Мне призрачная училка сказала, я там от голода и жажды помру, – припомнил я.

– Это твоя тушка здесь помрёт, пока ты там прохлаждаешься. Тогда всё, пизда. Время там течёт как здесь, это поглубже приколы начинаются. Убить тебя в проекции… – Фёрби ненадолго задумался. – Призраки твою нитку не видят, но могут нащупать. Сильный жмур, если захочет, может тебя отмудохать и по нитке найти твоё тело, для них это халява. Займёт его и пойдёт развлекаться.

– Наденет, как пальто.

– Во-во. Если прям сильно тебя не любит, может грохнуть, хотя мёртвым телом рулить мало кто из них потянет. Нитку порвать… – демон как-то странно стрельнул глазами и запнулся, – мало что может, но, если она порвалась, всё, пизда, добро пожаловать в призраки. Даже если найдёшь своё тело, оно будет дохлое. Вопросы?

– Да. Как мы одолеем миссис Марш?

– Мы? – присвистнул Фёрби. – Ну охуеть теперь. Даже если ты меня туда с собой затащишь, там я тоже буду заточён в этой штуке. Из неё так просто не свалить. Так что я даже не смогу подержать бабку, пока ты её пиздишь. Могу только морально её опустить. А как её одолеть… Ну, смотри, если по уму, жмуров там обычно мало, потому что большинство не задерживается. Там всякие приблудные, проклятые и застрявшие. Их можно упокоить, ну там, знаешь, похоронить мощи, доделать важные дела, снять проклятие, но это для педиков, и с нашей старухой вряд ли проканает. Ты, сука, правильно заметил – любому, кто продал душу нашим, тёплое местечко подготовлено. Чтобы откупиться от этой судьбы, когда ты уже сдох, нужно платить дорогую аренду, и платить вовремя. Жертвоприношения там регулярные, посвящения, обряды. Если у бабки хоть один платёж не пройдёт вовремя, её утащат в Ад, бзднуть не успеет.

– Предлагаешь сорвать ей ритуал? – я уже загорелся идеей.

– Предлагаю поймать её в печать Соломона и пусть маринуется, – беспечно крякнул демон. – Более сложную ловушку мы с тобой за день никак не высрем, но с неё и такого хватит. В соляной печати она никуда не денется, если какой-нибудь дебил её не выпустит, и никакие её силы за границу не выйдут. Для верности можешь ей потом экзорцизм провести, но это без меня.

Когда мы заехали за солью, день уже клонился к вечеру, но столб дыма на месте сгоревшей заправки ещё поднимался над городком. Я глубоко вдохнул и сжал руль. Простите меня, ребята. Простите меня. Я принёс вам горе. Но я искуплю свою вину. Я избавлю этот город от голодной потусторонней твари. А если хорошо пойдёт, может, и к остальным нарушителям спокойствия с той стороны наведаюсь. Если этот Освальд в доме повешенного озорничает…

Душ в придорожном кафе для дальнобоев, как оказалось, стоил пятнадцать баксов, да и смотрели на меня там как-то подозрительно, так что мыться пришлось в реке дешманским жидким мылом. На закате воздух быстро начал свежеть, и сонливость сняло как рукой. Надеюсь, моё тело отдыхает, пока я шляюсь по Индокитаю, а то у меня уже кровь носом идёт на ровном месте.

Остатки проклятой сотки я решил растянуть на подольше, так что еды покупать не стал. Будет стимул не засиживаться на той стороне. Быстро найти старуху, быстро затолкать в ловушку, делов-то.

– Самое сложное, – рассуждал Фёрби, пока я вытирался и развешивал простиранное бельё, – будет заманить её в печать. Если бабка и правда ведьма, печать Соломона она ни с чем не перепутает, и как она действует на бесплотных духов, знает прекрасно. Смотри, как бы она тебя туда не затолкала, на тебя тоже сработает.

– А призрака вообще можно толкать?

– Жмур жмура может. Если сильный, то так толкнёт, не обрадуешься. Так что лучше с ней в ваш футбол не играть. Замаскируй печать – это старый трюк. Практики из чего только не делают печати – из света, из тени. На потолок лепят. Оказалась целиком в правильной проекции фигуры – всё, попалась. Но хрен знает, как мы соль к потолку клеить будем, – демон задумался. – Наверное, лучше всего сделать здоровую печать. Вокруг дома, например, пока она внутри.

– Да я разорюсь на соли! Я и так три пачки купил.

– Купи хотя бы ещё три, если не хочешь с бабкой Марш на кулаках махаться. Кстати. Соль – это Земля, физический мир и тело. Соль этого мира враждебна к тонкому миру и его обитателям, чистенькая злобная белая стерва. Если припрёт, можно хоть кинуть ей в призрака, убить не убьёшь, но будет бо-бо. Подвох в том, что пока ты в проекции, тебе тоже будет бо-бо. Не хватай руками, – с расстановкой сказал Фёрби. – По этой же причине проецировать с собой соль охренеть как сложно. В этом месте Грань будет дырявая какое-то время.

– Кстати, – меня осенило, – а можно не покупать ещё три пачки, а эти… ну… два раза напроецировать?

– Нищебро-од! Нельзя! – возмутился демон. – Проекция – отражение там того, что есть здесь. Опытный практик может поиграть отражениями, сильный жмур может слепить из эфира что-нибудь, но с солью не прокатит. Это будет соль того мира, от неё толку…

– А как это вообще работает? Моё тело здесь остаётся, значит, и шмотки тоже. Вот сидел я на тротуаре, дремал, и в это время у меня две картины – пуф, исчезли? И сотка в кармане появилась?

– Миры же совсем рядом, – раздражённо фыркнул Фёрби. – Жмуры, может, прямо сейчас тут, но ты их не видишь, а они тебя. Когда заключаешь сделку на той стороне, даёшь им разрешение что-то протащить за Грань, или они тебе – что-то забрать.

Разрешение. Всё как объяснял Пит. У нас есть право на этот мир, у них, получается, на тот.

– И что, если кто-то в этот момент смотрит – увидит, как картина исчезает?

– Моргнёт, скорее всего. А на съёмке будут помехи, – демон изобразил звук зажёванной плёнки. – Это всё уже вдоль и поперёк исследовали до тебя, чё ты умничаешь.

– И где ж они все, исследователи эти офигенные? – не выдержал я. – Почему я тут старуху Марш ловлю, а не они? Почему Пит так никого и не нашёл за всю жизнь?

– Заняты, небось, – буркнул Фёрби. – На этот «Блэкстоун» ишачат, или в дурке, или сдохли. Правда думаешь, что твой Оби-Ван ебливый никого не нашёл? Я думаю, как раз наоборот. Поэтому и сдох.

– Это ещё не точно, – глухо ответил я. Не точно, но скорее всего. Он ждал меня. Он рискнул, он подставился, и он пропал с радара. Если бы он был жив и на свободе, он бы за это время нашёл способ со мной связаться.

Или решил бы, что пошёл я нахер, что, кстати, справедливо.

– Соль, которую ты там рассыплешь, здесь исчезнет. Но это хорошие новости, мы же хотим, чтобы старуха осталась в заточении.

– Может, я её изгоню, – буркнул я. – Не напомнишь полный обряд католического экзорцизма?

– Ты что, ёбнулся?! – Фёрби с громким щелчком распахнул глаза. – Как я тебе молитвы буду надиктовывать?! А ещё там исповедаться надо сначала, с этим тоже не помогу. А, ну и хорошо бы рукоположенным священником быть, на секундочку. У тебя как с этим, умник?

– Но тебя-то я напугал!..

– Ну потому что хуй знает, ты бешеный какой-то, заладил – «спиритус, спиритус», водой облил… – проворчал он. – Ладно, на самом деле, это против демонов, сильных демонов, лучше бы как следует запариться. Мелкого жмура можно и короткой формулой прогнать. Думаю, старушенцию нашу прямо в Пекло закинет. Хотя не знаю, сработает ли у тебя. Ты грешный ушлёпок, мужика сегодня грохнул, опять же…

Я болезненно поморщился. Может, исповедаться? Никогда в жизни этого не делал. Приду, а меня там спросят – веруешь, сынок, в Иисуса Христа и вот это всё? И что я отвечу? Что в демонов верую? Так себе начало. К тому же единственная церковь, которую мы по дороге проезжали, пятидесятническая. Неизвестно, сканает такое с католической молитвой, или это разные операционные системы. Да и сила молитвы, говорят, не в самих словах, их-то и голосовой помощник может нагундеть, а в вере. В этом плане я чуть лучше умной колонки.

– Ладно, – я отмахнулся от собственных мыслей. – Сейчас соли докуплю, и давай потренируемся.

Мы припарковались совсем на отшибе, у реки, чтобы не маячить ни у кого под окнами. Обычный парень, спящий в своей машине, не должен привлекать внимание, скоро полстраны так жить будет. Но если кто-то всё-таки полезет, Фёрби говорил, не добудятся. Ладно, чёрт с ним, проснусь в больничке – сбегу. Проснусь на помойке без одной почки – ну, будет мне урок, наверное.

– Щас для начала простенькую медитацию попробуем. Не получится, перейдём к чему-нибудь посерьёзнее. Сосредоточься на мне, на соли, на всём, что хочешь с собой забрать, – бубнил мой наставник, пока я устраивался, обкладываясь шестью пачками. – Машину, скорее всего, тоже утащишь – хрен с ней, не продавай её там просто, и она вместе с тобой вернётся. Потом её, конечно, лучше почистить, мало ли кто зайцем прицепился, ну это я тебя научу. Вот так. Закрой глаза, дыши, как я учил. Вдо-о-ох… вы-ы-ыдох… Теперь представь, как будто…

В тепле я так быстро начал отрубаться, что перестал отсекать, что мне там надо было представлять и на чём сосредоточиться. Пару раз я вынырнул из дрёмы, чтобы снова услышать усыпляющий бубнёж демона, но уже не уловил, о чём он говорит и на каком языке. Мой мозг не хотел строить никакое астральное тело. Он хотел отдыха. Я себя так загнал, что уснул бы не то что сидя с охапкой пачек соли в руках – стоя на голове. Но только я начал предаваться блаженству, как резкий голос ворвался в мой сон:

– Подъём, рядовой! – в первые мгновения пробуждения визг Фёрби казался иерихонской трубой, как в те ужасные ночи в детстве.

Я подпрыгнул, выронив пару пачек соли, и ошарашенно огляделся. Пейзаж за окном изменился. Река стала шире, чернее, и казалась непреодолимой преградой, над водой клубился туман, скрадывая дальний берег. С другой стороны отражение Стивенсвиля лежало во мраке. Почти все окна выглядели безжизненно чёрными, и только уличные фонари, стоящие где попало, давали тусклый свет. Один оказался совсем рядом, у реки, посреди густых зарослей рододендрона. Под ним роились бесчисленные крупные мотыльки.

– Ну, даёшь, – оценил Фёрби. – С первой попытки! Я тебя даже через медитацию провести не успел. Странно, как ты всю жизнь туда не проваливался с такой чувствительностью.

Ночной Индокитай был абсолютно безлюден. Единственным движением, заметным глазу, оставались мотыльки, да что-то на том берегу, воспринимаемое боковым зрением. Неправильные улицы другого Стивенсвиля казались пустыней.

– Так, – я сглотнул, – мы на месте, соль при нас, осталось найти, где живёт миссис Марш.

– Потормоши жмуров. Они ночью активные, это только кажется, что тут шаром покати. Да, если вдруг нарвёмся на бабку и она нас заметит, рви пачку и живо рисуй круг вокруг себя, пока она не опомнилась. Давай, потренируйся.

– Ну нет, – отрезал я, выбираясь из машины и вытаскивая Фёрби следом. Пять пачек я запихнул в пакет, но одну оставил в руках. Демону придётся ехать в пакете. – У меня и так соли мало. Справлюсь.

– Собой рискуй, сколько хочешь, – взвизгнул пакет. – А я не собираюсь тут с дохлой ведьмой оставаться!

Не слушая его протесты, я вошёл в город пешком. Заезд по миру духов попробую как-нибудь в другой раз, когда буду достаточно крутым, как его, практиком, чтобы напроецировать себе призрачный бензин нахаляву. Найти бы школу, поговорить с Луисом. Картины я захватил с собой, чтобы не оставлять в машине, а то неизвестно, какой тут у мертвецов райончик. Если придётся, продам ещё парочку, но обязательно перепишу заметки.

Ночной Индокитай, впрочем, не спешил вывести меня к школе. Зато раз за разом мне на глаза попадалось тихое заросшее кладбище. Если задуматься, нафига им тут вообще кладбище? Можно дабл-сдохнуть?..

Пару раз в чёрных окнах домов мелькали бледные силуэты, жутковатые лица, прижавшиеся к стеклу, но растворялись раньше, чем я успевал их разглядеть. К одной двери я даже заставил себя подойти и постучать, потому что я крутой чернокнижник с талантом к проекции, а не мелкая сучка, которая видит мёртвых людей и ссытся. Да, ночью тут как-то менее весело, но ничего особенно. Со мной вообще демон. Прям целый демон из Ада. Он мой кореш. Ну, в самых общих чертах. Любой ужастик превратится в семейное кино, если выдать главному герою кореша-демона.

– Извините! Здравствуйте! Я ищу дом миссис Марш!

Внутри скрипнула дверь, раздался суетливый тихий топоток, потом всё стихло. Никто не ответил, никто не открыл.

– Такая… старая. Бледная. В розовом. Ведьма?

– Эй, жмур! – заорал Фёрби, когда ответа не последовало. – Твоя мать шлюха!

– Ты чего творишь?! – прошипел я, отпрянув от двери.

– Привлекаю внимание, дальше твоя работа. Если что, солью их херачь, как я учил.

Так мы и мыкались, от дома к дому, от улицы к улице. Разок догнали призрака, выглядящего бездомным стариком, но от упоминания миссис Марш он тут же растаял, плюнув мне под ноги напоследок. Никто не хотел иметь с нами дел. Даже когда я закатал рукав, выставляя на всеобщее обозрение свою метку, сохранилось ощущение, что здешние мертвецы намеренно от нас прячутся. Я пробовал не упоминать миссис Марш, спрашивать дорогу к начальной школе, но дома отвечали лишь шорохами и скрипами. Может, там никого и не было, и это сам Индокитай играл со мной в игры. Если десять призраков – это много, то мы обошли домов тридцать, где кто-то мелькал в темноте.

– Эй! – заорал я в какой-то момент на всю улицу, впрочем, держа пачку соли наготове. – Есть тут кто?! Живой, мёртвый, мне без разницы, я спросить хочу!

Жалкое одинокое эхо пронеслось по ночной улице. Крутой практик должен звучать как-то увереннее, басовитее. А его кореш-демон не должен быть детской игрушкой, если уж на то пошло.

– Жги, – раздался ровный женский голос откуда-то сбоку. – Спрашивай.

В свете одинокого фонаря стояла и курила девушка, которой там не было мгновение назад. Стоило бы уже привыкнуть к их манере перемещения. Может, они повсюду вокруг, просто я их не вижу, пока они не пожелают появиться. «Тебя видно», так Луис говорил. Похоже, обычно им даже друг друга не видно. Неспроста, наверное, если одни из них намного сильнее и злее прочих.

Незнакомка в тёмно-зелёной куртке с поднятым воротником лениво затянулась, давая понять, что сама она ко мне не пойдёт. На вид ей ещё не было тридцати, но здесь, конечно, это мало что значит. Если судить по футболке из Hot Topic, она из этого тысячелетия, по крайней мере.

– Привет, – я неловко помахал ей солью. – Я Мэтт.

– Джина, – выдохнула она с дымом. – Я тебя помню, ты тот художник.

– Картины не мои, – смущенно ответил я. – Я просто…

– Алё, потом у дохлой девки телефон спросишь! – раздалось из пакета. – Или телеграф, или куда письма дохлыми голубями слать. Ты меня слушал? Тут лучше не задерживаться! Давай по делу!

Я в сердцах крутанул пакет, неловко улыбаясь, а Джина вдруг встрепенулась, отставила сигарету, вытянула шею.

– Это там… Офигеть! – она просияла. – Я в детстве мечтала о таком. Если бы я знала, что они такие говнистые, не отстала бы от предков, пока не купили. Я посмотрю?

– Валяй, – я протянул ей пакет.

– Неа, – одновременно ответил Фёрби. – Эй!

Джина ухватила его за гриву и вытащила на свет.

– Какие же они уродливые, – пробормотала она почти с нежностью. – О, я помню, эта раскраска называется «церковная мышь».

– Ты, бля, мышь, – буркнул демон. – Миссис Марш. Знаешь такую? Где живёт?

– Не обращай внимания, – вмешался я. – Мы работаем над его манерами.

– Я думал, мы работаем над твоей борьбой со злом, мудила! – огрызнулся Фёрби. – Но если ты собираешься флиртовать с каждой мёртвой тёлкой на нашем пути, то бабку Марш тоже не забудь, ей понравится.

Джина, явно наслаждающаяся спектаклем, повертела Фёрби в руках и вручила мне.

– Борьба со злом? – она вскинула бровь. Окурок у неё в пальцах медленно, роняя знакомые цветные хлопья вместо пепла, превратился обратно в новую сигарету, и девушка снова прикурила. – Так ты ищешь миссис Марш, чтобы её… того?

– Ну… да, – я слегка пожал плечами. – Только не говори, что она не заслужила.

– О, что ты, та ещё стерва, – улыбнулась Джина. – Настоящая ведьма. Ты её солью засыплешь, как улитку?

– Нет. Отправлю в Ад, – сказал я, шутливо подбоченившись, но сразу почувствовал себя глупо. – Ну, то есть, сначала поймаю в ловушку…

– Я смотрю, вам бюджеты урезали, – она кивнула на соль. – Это теперь вместо протонного ранца?

– Тебе ещё повезло, что ты до новых «Охотников» не дожила… – тут я понял, что сморозил. – Блин, прости пожалуйста! Чёрт… Ляпнул, не подумав… Извини! Я…

– Да не парься ты так, – Джина расслабленно прислонилась к столбу. – Тут к своей смерти начинаешь относиться с юмором, иначе свихнуться можно. Те, кто не может её принять и осознать, либо не задерживаются, либо спят всё время. Я своё отпереживала. Хотя иронично, конечно, – она закатала рукав, показывая изрезанную характерными шрамами руку.

– Так ты…

– Самоубийца? – хмыкнула девушка. – Брось. Это я подростком выделывалась. Жить, вообще-то, неплохо, с возрастом мне даже начало нравиться, и тут бац! – она хлопнула себя по лбу. – Закон подлости.

– Что «бац»? – осторожно спросил я.

– Грузовик. В манге не врали, он меня реально отправил в волшебный мир, но вот без грима я выгляжу не очень.

В гриме, с густыми каштановыми волосами и тёплой улыбкой, она выглядела очень недурно. Так, стоп, брейк, Фёрби прав, не хватало ещё начать западать на мёртвых девчонок. Джина, кажется, примерно моя ровесница, культурный код тот же, но пока я не сдохну, у нас по-любому ничего не получится.

– Закончили? – сердито спросил Фёрби. – Ты знаешь миссис Марш. Где она живёт.

– Идём, покажу, – беспечно предложила Джина. – И, кстати, дай-ка руку.

Она закатала мой рукав, несколько мгновений разглядывала метку, а потом стиснула её, как делал Луис. Правда, сразу же выпустила, но холодок не исчез. Приятный такой холодок.

– Меньше отсвечивать будешь, – улыбнулась девушка, после чего уверенно зашагала в ночь.

Я припустил за ней, бросив Фёрби в пакет. Не знаю, было дело в замаскированной метке или в самой проводнице, но бледные фигуры перестали мелькать в ночных окнах. Словно другой Стивенсвиль перестал меня замечать… или принял за своего. Джина по дороге устроила мне небрежную экскурсию:

– Значит, смотри. Там Дорога. Увидишь старые рельсы и шпалы в траве – всё, это она. Держись от неё подальше, если не знаешь точно, куда тебе идти. Там всегда туман, но когда ты близко, тебя могут заметить. Вон там иногда видят Горящего Человека. Он легенда среди призраков. Не знаю, почему – просто мужик, просто горит и орёт, иногда бежит за тобой. Пришлые говорят, его много где видели. А во-он там, где ни одного фонаря, Морган-стрит.

– Там Освальд живёт, – припомнил я, – в доме повешенного.

– Точно. Он и его шайка. Ну, раз ты про него в курсе, то знаешь, что туда тебе не надо. Туда никому не надо. Освальд мучает призраков. Говорят, сводит с ума. Но я не видела, чтобы он за кем-то прямо охотился, а если ты не спрятался, или сам припёрся на Морган-стрит, ты сам виноват.

Мы прошли ещё пару зеркальных кварталов, не встретив ни души, и вышли к лесу. Здесь, на этой стороне, он казался гигантским и непроглядно чёрным. Моя тень в свете фонаря стала чёрным великаном среди деревьев, сливаясь с множеством других теней, колышущихся на ветру, из-за чего постоянно казалось, что лес наполнен движением, но ничего нельзя было рассмотреть. Джина неожиданно дёрнула меня за капюшон, заставляя пригнуться.

– Вон там, – прошипела она, указывая пальцем сквозь кусты. На той стороне дороги, рядом с лесом, стоял на отшибе одинокий дом с заросшим садом. Ветхий, подгнивший, с облупившейся краской, он казался безжизненным, но в саду перед сараем горел свет. – Логово ведьмы.

– Похоже, – зачем-то сказал я и посмотрел на свою соль. – Как думаешь, шесть пачек хватит, чтобы дом кругом обвести?

– Да ты что, нет, – покачала головой Джина. – Дом маленький, но это пачек двадцать, не меньше.

– Нифига у тебя глазомер, – присвистнул я.

– Просто я математик, – скромно улыбнулась она. – Могу прикинуть длину окружности из диагонали дома, но очень грубо.

– Ну всё, всё, теперь очень грубо подели себя на ноль, – проворчал Фёрби из пакета. Он старался говорить громким шепотом, но в результате приходилось напрягаться, чтобы разобрать речь из-за шипения динамика. – Мэтт, поблагодари девку, пошли ей воздушный поцелуй, и давай уже работать.

– Вообще-то, – Джина и бровью не повела, – я могу вам помочь. Вдвоём точно быстрее солью круги рисовать, и мышь нам вряд ли поможет, разве что мотивационной речью. А действовать придётся быстро. Вряд ли старуха спит.

– Это наёбка, – предупредил демон. – Бесплатный сыр как раз в печать Соломона и кладут!

– Ты смешной, – сказала девушка, но улыбаться перестала. – Но я серьёзно. Давно пора разделаться с этой старой сукой. Я помню её. Умерла, когда мне было лет десять. Как-то раз пыталась меня зазвать ей газеты приносить, денег обещала, она мол старая и немощная, но я не пошла. Слишком стрёмно было, да и слухи про неё среди детей ходили. Взрослые не воспринимали их всерьёз. Когда пропадал ребёнок, бабулечка последняя, на кого бы подумали. А когда я кони двинула, узнала, что всё это правда. Призраков она не трогает, зато вселяется в живых. Обычно не в Стивенсвиле, в соседних городах. Вселится в какого-нибудь нарколыгу, и за старое. Дети пропадают. Несчастные случаи… – Джина сжала зубы. – Может, и меня она грохнула! В отместку, что газеты отказалась носить. В общем, отправь её в Ад, Мэтт. Все тебе спасибо скажут.

– Ладно, – серьёзно кивнул я. – Но соли у нас мало. Что делать будем?

Я обращался к Фёрби, но ответила Джина:

– Видишь сарай? Там она колдует. Если повезёт, она прямо сейчас там. Если нет, подождём. Давай так – вы следите с этой стороны, а я на разведку. Проверю, есть ли она в доме. Мне-то она ничего не сделает, – прибавила девушка, упреждая возражения. – А вот тебе не стоит попадаться. Сейчас тебя не видно, вот и не отсвечивай.

И Джина, ободряюще коснувшись холодными пальцами моего плеча, скрылась в кустах.

– Ну зашибись, – прошипел Фёрби. – Нашёл себе подружку. Ты каждому встречному призраку всё вываливаешь, как есть?

– Тебя первого понесло, – спокойно хмыкнул я. – Ты ей даже больше выболтал.

– Мы её не знаем! – не унимался демон. – Жмурам верить нельзя! Они пиздят!

– Вот негодяи. Хорошо, что живые никогда не лгут. И ты, уверен, даже без договора говорил правду и только правду. Ладно, расслабься, что она нам сделает? Захватит моё тело? У меня соль…

Джина пару раз мелькнула в зарослях на той стороне, потом углубилась в лес, обходя дом, и скрылась из виду. Потянулось ожидание. Первую пачку соли я всё это время держал наготове, прислушиваясь к каждому шороху, но дом оставался безмолвным. Зато дверь сарая в какой-то момент приоткрылась, и бледная старуха в розовой ветровке вышла в сад, аккуратно неся огромную кастрюлю, которую она вылила под розовым кустом, после чего поковыляла обратно, напевая себе под нос. Я затаил дыхание и зажал клюв Фёрби, который явно собирался что-то сказать. Из сарая донеслась приглушённая кантри-музыка, которой периодически подпевал зловещий мурлыкающий голос миссис Марш, похожий на эхо на дне колодца. Не прошло и минуты, как из-за сарая высунулась Джина и энергично замахала рукой, подзывая нас. Собравшись с духом, я перебежал дорогу и нырнул в сад, вцепившись в пакет, чтобы тот как можно меньше шуршал.

– Она внутри, – одними губами сообщила Джина, указывая на дверь.

– Я видел, – так же беззвучно ответил я, передавая ей пачку соли, потом прошептал: – Смотри, делаем круг. Я в эту сторону, ты в ту. Рисуй широко, надо будет ещё звезду вокруг сарая вписать.

– Какую звезду?

– Флаг Израиля видела? Вот такую. Потом останется добавить символы, их Фёрби знает.

Разделив соль, мы двинулись в разные стороны. Её половина круга получалась куда быстрее и куда ровнее – сразу видно, математик. Моя выходила вкривь и вкось, хорошо, что Фёрби, которого я посадил в кустах наблюдать за входом, не видел. Сердце бешено колотилось. Совсем рядом, за стеной сарая, поскрипывали половицы и раздавались нестройные напевы. Казалось, миссис Марш увлечена своим делом, но кто знает, когда ей в следующий раз приспичит что-нибудь вылить.

За сараем мы едва не столкнулись лбами и на время припали к земле, зажимая рты и давясь нервным смехом, потом поползли рисовать звезду.

– Я треугольник вниз, – шепнул я Джине, – ты вверх.

– Как на двери туалета! – ответила она и снова зажала рот рукавом.

Ладно, она уже мёртвая, а мне-то чего так весело? Надо сосредоточиться. Я оставил круг разомкнутым сбоку от входа, чтобы случайно не запереть себя внутри печати. Как только Фёрби заорёт – бегом туда. Только бы Джина догадалась сразу выскочить, ещё не хватало закрыть её со старухой. Но она, вроде, соображает. Честно говоря, получше, чем некоторые. Вот, опять обжёгся. Стоило случайно коснуться соли, вскрывая пачку, или просыпать немного на себя – и тело пронзало болью, словно от раскалённого добела металла. Там, где соль касалась моей астральной проекции, с меня облетали хлопья цвета, ненадолго обнажая серое эфемерное нутро. Вся моя сила воли уходила на то, чтобы не заорать.

– Берегись, сзади! – вот Фёрби орать не постеснялся, но его предупреждение запоздало. Едва я закончил третью вершину кособокого треугольника, мне в спину что-то ударило с такой силой, словно грузовик Джины вернулся закончить дело. Меня отбросило вперёд, приложило об дверь сарая так, что не только внутри, но и в мире живых, небось, слышали. Я отступил, шатаясь, и тут же натолкнулся на невидимую преграду, и взвизгнул, как ризеншнауцер, потому что такой боли моё тело в жизни не испытывало. Я как будто упал спиной в горящее гнездо металлических шершней, смазанных серной кислотой. В глазах потемнело, я отполз к порогу и свернулся там калачиком, скуля и пытаясь перетерпеть боль, перетерпеть как можно скорее, пока не появилась миссис Марш.

– Лживая сука! – визжал Фёрби где-то сзади. – Пусти! Насилуют!

Кое-как я заставил себя разогнуться. В сарае было тихо, позади, снаружи печати, грязно бранился Фёрби. Джина держала его за гриву, пока неестественно гибкие плети розового куста не обвили пленника целиком, потом обернулась ко мне.

Я пошарил взглядом, но не нашёл ни единого зазора в печати Соломона, окружавшей меня и ведьмин сарай. Зато увидел сложные символы между некоторых лучей. Она успела нарисовать не все.

– Джина… – просипел я.

– Реджина Марш, – ответила она благодушным старческим голосом, стирая с лица ненужный грим. Джина осыпалась с неё цветными хлопьями, тающими в воздухе. Осталась только сигарета. Миссис Марш с наслаждением затянулась, разглядывая меня лукавыми, живыми, молодыми глазами. У неё, как и в прошлый раз, не было тени. Ни капельки, нигде. Как я мог не заметить, когда мы стояли и смотрели в чёртов лес?..

– Пиздец, – сдавленно резюмировал Фёрби из куста.

Я протянул руку к линии печати, но тут же отдёрнул, скорчившись от дикой боли. Простая соль по сравнению с этим слегка щипала.

– Не нужно, милый, – ласково покачала головой старуха. – Только поранишься.

Я перехватил остатки пачки на манер оружия, но она только снисходительно улыбнулась и погрозила пальцем:

– Не буянь. Печать у тебя кривенькая, но работает. Значит, ты, милок, мой. Это мой дом. Это мой сад. Я тебя оставлю за старшего, но ты веди себя хорошо. Не шуми, не кричи, никто не придёт. В печати тебя не видно, а и услышит кто – не станут связываться. Да и не помогут – им печати не коснуться. Будь паинькой. Я вернусь, и мы ещё поболтаем, – миссис Марш озорно подмигнула, игнорируя крики и проклятья Фёрби, потом нащупала что-то невидимое в воздухе, ухватила, и я с ужасом увидел серебристую мерцающую нить в мучнисто-белых старческих пальцах.

– Стой! – вырвалось у меня. – Стой-стой-стой! Давай поговорим!..

– Не сейчас, – она натянула нитку и пошла по ней. – У бабушки свидание.

И с этими словами она вместе с нитью растворилась в воздухе.

Глава 5. Духовные сущности

Соль. Боль. Моя новая любимая рифма. Какой бы кривой и жалкий уголочек печати я ни нашёл, этих нескольких белых крупинок в траве хватало, чтобы воспламенить мои призрачные нервные окончания. Я пробовал дуть на эту соль, пробовал стереть часть печати одеждой, забросать землёй, накрыть кастрюлей, перекинуть через неё доску, но любая эфирная материя натыкалась на невидимую стену, и печать немедленно наказывала меня адской болью.

– Забе-ей, – крякнул Фёрби из куста. – Хрен бы она тебя тут оставила, если бы это работало, да уэй. Мощная духовная сущность могла бы пробить твою кривожопую печать силой. Очень мощная даже не заметила бы. А у тебя ноль шансов.

Я думал, он будет злорадствовать. Поносить меня последними словами. Думал, никогда не заткнётся, ведь он же говорил. Но демон вёл себя как будто… пристыжённо. Он ни разу не сознался, что задумал мне навредить, значит, тоже не раскусил старуху Марш. Значит, мы оба облажались.

Я обшарил каждый уголок проклятого сарая, попробовал использовать всё, что не приколочено к полу, пытался перепрыгнуть невидимую стену с крыши, копал подкоп. Но Фёрби ведь говорит мне только правду. Попал в правильную проекцию фигуры – всё, ты пленник. Даже будь у меня какие-то невероятные силы, печать бы их подавила. Я пробовал заснуть, чтобы моя серебряная нить выдернула меня назад, пробовал медитировать, подавляя электрическую панику от мысли, что моим телом прямо сейчас рулит мёртвая ведьма, которой пора закрывать квоту по человеческим жертвам. Проснулся от вспышки сумасшедшей боли, так что, видимо, получилось. Печать была неумолима и неприступна. Я пробовал даже испортить её, насыпав лишнюю линию оставшейся солью, но и за это был наказан.

– И что ты предлагаешь? – хрипло спросил я, когда снова смог говорить. – Дожидаться старуху? Так она меня и выпустила!

– Да она и не сможет, – ответил розовый куст. Колючие плечи периодически пытались заткнуть Фёрби клюв, и какое-то время я слушал только сосредоточенное «ом-ном-ном-ном-ном».

– Ну зашибись. Э-эй! На помощь! Эй! – заорал я уже в который раз. – Помогай. Покричи там, тебя-то печать от них не скрывает!

– Не, – скрипнул демон, – нахер такое. Мало ли кто придёт. Ты-то там в печати, а меня спиздят!

– Да кому ты… Слушай. Мы теряем время. Нам обоим тут ничего хорошего не светит. Она там с моим телом неизвестно что вытворяет, а когда вернётся, тебе тоже найдёт применение. Давай, напряги думалку, ты же чёртов Макгайвер! – я настежь распахнул дверь сарая. – Как мне из этого говна сделать… что-нибудь полезное?

Я и сам уже много раз садился лихорадочно думать, но это оказалось тяжело делать по заказу. Чем больше я твердил себе «думай, думай, думай», тем меньше в голове оставалось других мыслей. Я чувствовал, что тупею от паники, и от этого паниковал вдвое сильнее.

– Надень кастрюлю на бошку, – буркнул Фёрби почти беззлобно. – Шлем будет. Ладно, есть и хорошие новости – вряд ли она за одну ночь уработает твоё тело в хлам, и даже ребёнка вряд ли успеет похитить и сварить. Если вообще станет.

– Откуда такая уверенность? – я измученно уселся на пороге, привалившись к дверному косяку.

– Заметил, как бабка ловко притворяется?

– Да вообще охренеть! – я снова распалился. – Откуда она умеет так изображать миллениалку, если ей сто лет в обед?! Где она всего этого нахваталась?

– Тебе жмуры говорили, что она их не трогает, так? Всё среди живых пропадает. И тебя она тоже сразу не тронула, не угнала твоё мясо, значит, лично ты ей не всрался, – розовый куст пустился в рассуждения. – Мы здесь сидим только потому, что ты собрался на неё охотиться, и громко об этом орал, вот она и ударила первой. Кажется, я знаю, чем занимается эта старая блядина в свободное время.

– Это чем? – я заглянул в сарай, всё ещё пахнущий каким-то мерзким варевом.

– Живёт! Надевает молоденькое тело и развлекается! И тела предпочитает женские, небось, или хотя бы смазливые, так что тебя бы сама не выбрала. Эта кошёлка думает, что самая умная. Что изобрела бессмертие. Вот за это и платит свою аренду. Я много знал таких мудаков, на что только ни шли ради вечной жизни.

– То есть, – я огляделся, – моё тело там сейчас развлекается? И когда я его верну, у меня будет «Мальчишник в Стивенсвиле»?

Это, конечно, намного, намного лучше, чем мазь из детей, но я сказал «когда», а звучало всё больше как «если». Миссис Марш ни секунды не сомневалась, что меня можно оставить «за старшего» в её саду, и я никуда оттуда не денусь. Мою метку она внимательно изучила и, кажется, сделала выводы. Вон, Фёрби досталась ещё более унизительная темница, хотя, после коробки в гараже… Так или иначе, опытная старая колдунья считала, что я тут застрял навсегда. Что она могла не предвидеть? Что могла упустить? Я снова и снова перечитывал все оставшиеся инструкции Пита, но нужная картина у старухи. Может, вот в этом самом доме, но с тем же успехом могла бы быть в другой галактике. Что ещё у меня с собой? Чёртовы скрепки. Зажигалка. Ручка. Немного соли. Карточка с Пикаблю…

– Мы в говне, – честно признался мой советчик. – Кажется, придётся попробовать дипломатию.

– Ты же сказал, старуха не сможет меня выпустить, даже если зачем-то захочет.

– Ну-у… если притащит твоё тело через Грань во плоти, то сможет, – прикинул Фёрби.

– И нафига ей это делать? – я горько усмехнулся. – Я ж её изгонять пришёл!

– Ну, из плюсов, ты лох, – серьёзно сказал демон. – Думаю, она в этом убедилась и вообще тебя не боится. Даже если выпустит, хули ты ей сделаешь?

– Так и зачем ей меня выпускать? Оставит тут, пока ей тело не надоест, потом убьёт, – пока я говорил, меня пробрал холодок, до того правдоподобный получился сценарий. – Вскроет вены, как показывала, или, не знаю, в реке утопит. Я стану призраком, навсегда застрявшим в её сраном сарае, и здесь, кажется, нет ничего настолько ценного, чтобы я мог взять это в заложники.

– Соблазни её, – всё так же серьёзно предложил розовый куст.

– Мёртвую старуху?!

– Ой, кто это у нас там такой привередливый застрял в печати Соломона на всю ебучую вечность! – огрызнулся Фёрби. – Я серьёзно. Бабка хочет жить и быть молодой, красивой, желанной там, вы все хотите. Вот, давай, врубай Патти Херст на полную, подлизывайся к ней, усыпляй бдительность…

С минуту я старательно думал эту мысль, всё более и более скептически.

– Не, надеяться, что я смогу провести эту стерву – дохлый номер. У неё ни одной хорошей причины меня отпустить. Раз быстрых способов выбраться нет, лучше начинай учить меня какому-нибудь колдовству. Тут есть немного инструментов… – я кивнул внутрь сарая.

– Даже если там есть кровь чёрного петуха, не топтавшего курицу, и пояс из львиной шкуры, нихера не выйдет, – пробубнил куст. – Печать лишила тебя власти, и даже душу ты мне сейчас не смог бы продать. Думаешь, я бы предложил запихивать старую шаболду в печать, если бы там можно было колдовать?

– Ну а ты? Ты не в печати! Можешь колдануть что-нибудь?

– По-твоему, я по приколу двадцать лет в коробке лежал? – крякнул Фёрби. – Нет, ди-и до, когда я говорю, что мы в говне, я не имею в виду «по щиколотку». Мы можем надеяться либо на чудо, либо на твою харизму, то есть, в целом – на чудо.

Чудо. Мой мозг уцепился за это слово и снова набрал хоть какие-то обороты. Я вскочил и забегал туда-сюда по сараю, чтобы точно не врезаться в соляную границу.

– Чудо, говоришь? Ты предлагал провести над бабкой экзорцизм. То есть на того, кто в печати, сработает?

– Н-н-н… – Фёрби замялся, потом резко сменил тему. – Ты что, ёбнулся, зачем тебе в Ад?! Если из названия не понял, там не очень.

– А я попаду в Ад? Я же живой, – я снова забегал туда-сюда. – У меня нитка есть! На меня вообще сработает? Ты говорил, всё, что работает на призраков, сработает на меня. Что будет, если меня изгнать?

– Иди нахер, я не буду проводить экзорцизм! – заверещал куст.

– Пацаны не поймут?

– Я не могу! – рявкнул демон. – Не могу произносить эти слова. И мне не стоит. И у меня не получится. Точно тебе говорю.

– Ладно, – легко согласился я, продолжая метаться. – А у меня? Можно экзорцировать самого себя? Я в печати, но ведь, если я правильно понял, экзорцизм не моей властью совершается? Там точно было что-то типа in nomine Domini nostra…

– Nostri! – машинально поправил Фёрби, и задумчиво замолчал.

– Это же вроде как ты ябедничаешь одной офигенно сильной духовной сущности, и она разбирается, да? – я продолжил думать вслух. – Значит, и изнутри печати должно сработать! И за латынь ты шаришь. Просто подскажи мне слова… Можно по буквам, где прям совсем зашкварно.

– Живой может войти в Пекло и выйти оттуда, – проговорил демон после долгого молчания. – Но сказать проще, чем сделать, и там намного хуже, чем у старушки в саду. Другое дело – ты в проекции. С ниткой. Ка-а-ажется, практики иногда изгоняют проекции друг друга, и это не очень страшно. Маэстро Феличе однажды изгнал одного армянина… или грека?.. но тот вернулся уже на следующий день, во плоти и очень злой, чтобы вызвать его на чародейскую дуэль.

– Твой грек не рассказывал, как выбрался? – от возбуждения я подался так близко к соляной границе, что защипало в призрачном носу.

– Не. Но вот меня изгоняли хуеву тучу раз. Знаешь, каково это? – демон явно погрузился в воспоминания, наполнявшие его голос яростной дрожью. – Как будто тебя берут за шкирку и швыряют в бездну, и ты летишь, и ты горишь, и всё горит, и вот ты дома.

Такая горечь сквозила в этих простых и злых словах, что на мгновение мне показалось, будто он говорит не об экзорцизме. Но мой демон не помнил своего падения, а у меня были все шансы обрести собственные воспоминания. Либо это, либо вечность в сарае, перемежаемая попытками охмурить старуху.

– То есть, будь у тебя серебряная нитка…

– Попробовать можно. Ты нечистый дух в печати Соломона, формула на тебя сработает. Падать будешь очень быстро, но и по нитке перемещаешься быстро. Главное, научись её находить, – демон, похоже, и сам воодушевился. – Латынь… надиктую аккуратно. Попробуем заменить всякое «изгоняю тебя» на «изгоняю меня», тут либо прокатит, либо нет. Праведнее ты уже не станешь, исповедоваться тут некому.

Ну, вот и оно. Вот моя тренировка под Eye of the Tiger. Я даже помурлыкал фальшиво себе под нос, пока Фёрби учил меня нащупывать нить. Почему-то на сердце снова стало легко. Мысль о том, что ничего не выйдет, пугала сильнее, чем мысль о падении в Преисподнюю, и я гнал её от себя, как и мысли о старухе, вытворяющей в моём и так не самом здоровом теле скримеры из ужастика, как и положено не самому здоровому духу. А ведь если она мне шею вывернет и на потолок запрыгнет, я потом костей не соберу. Вправо голова вообще еле поворачивается, как будто это я старик.

Часть с нитью оказалась самой простой. Когда знаешь, что она там, достаточно сосредоточиться, чтобы невесомая серебристая леска сделалась осязаемой. Слабо натянутая, она плавно колебалась, как будто тело на том конце бродило туда-сюда, но никогда сама собой не перекручивалась, не оборачивалась вокруг меня, и легко проходила сквозь невидимый барьер. На каком-то подспудном уровне эта тонкая нить казалась надёжнее костей в моём теле. Стоило потянуть за неё, пойти по ней, перебирая руками, и меня с силой впечатало в соляную границу.

– Вот так сделай, когда падать будешь, – невозмутимо сказал Фёрби, пока я смотрел небо в алмазах.

С латынью тоже не возникло особых проблем. Демон диктовал очень медленно, избегая произносить добрую половину слов, и я, чтобы не рисковать, записал себе шпаргалку на руке в двух экземплярах.

– Это короткая версия, – сообщил Фёрби. – Если не сработает, попробуем подлиннее, но обряд целиком я никогда не видел, и для обряда целиком нужен менее грешный мудила. Давай, попробуй. Перекреститься не забудь, только не в мою сторону.

Ну, была не была. Я огляделся напоследок, впитывая зловещий и безрадостный пейзаж. Сгинуть здесь, среди политых неизвестно какой дрянью роз, благоухающих в ночи, на пороге гнилого кособокого сарая, всё равно лучше, чем истечь кровью на потолке элитного клуба, закрывая финансовый год. Хуже всего, почему-то, делалось от мысли о родителях. Я им так и не позвонил, не наврал с три короба. Нельзя, чтобы они постарели ещё на десяток лет за одни выходные, в панике разыскивая сына, а потом нашли его покончившим с собой в тюряге после убийства парочки детей. Я выберусь. Нить у меня в руках.

– Exorcizo me, immundissime spiritus… – начал я, перекрестившись, и сразу почувствовал, как невидимая сила сдавливает и крутит что-то у меня внутри. Корчась от внезапной боли, я запнулся, но продолжил читать. «In nomine Domini nostri Jesu Christi» пришлось выдавливать сквозь стиснутые зубы.

– Хуйня, давай по новой, – донеслось из розового куста. – Нет веры, так хоть уверенность, уверенность мне покажи!

– Хорош режиссировать под руку! Exorcizo me… in nomine… а, тьфу!

– Спиритус свой любимый забыл, – судя по бодрым комментариям Фёрби, его такая формула нисколько не коробила.

Я пробовал снова и снова. Отдыхал, разминался, тренировал произношение. Молитва уже отскакивала от зубов, и я чувствовал, что по крайней мере здесь, в печати Соломона, это не просто слова. Моя нечистая духовная проекция корчилась и давилась ими, всякий раз казалось, что нужно лишь немного дожать…

– Голосом, голосом работай! – подсказывал Фёрби. – Взвинчивай напряжение! Вот эти вот два последних слова, ты понял, какие, прям кричи! Представь, что ты орёшь на демона. Что он тебя реально выбесил.

– Это… несложно…

– Сейчас ещё пару прогонов короткой, потом повелительную часть добавим. Как бы там сделать логично…

Соберись, Мэтт. Соберись. Всего-то и нужно, что докричаться до Бога, которого, возможно, нет в доступе, или никогда не было. Всего-то и нужно, что отправить самого себя в Ад. Может, я подсознательно не очень-то туда хочу, вот и сопротивляюсь? Давай, Мэтт, захоти в Ад. Рано или поздно тебе по-любому туда. Вот и отправь себя туда сам, ведь именно так говорят священники в ответ на неудобные вопросы о странной любви Всевышнего. Это не он виноват, что взял вас в заложники, это вы виноваты, что просто, сука, не могли взять и сделать, как он говорит, и не выёбываться.

Наверное, это вообще не те мысли, которые сейчас стоило бы думать. Это как обложить кого-то хуями, а потом просить у него в долг. Но в голову упорно лезли мысли о том, как мало невидимый мужик, чьим именем я сейчас пытаюсь прикрываться, отличается от тех, на кого я охочусь. В основном, масштабами. Мама ходила в церковь, но, как и многие, верила в него избирательно. Принимала всё хорошее, а всё плохое списывала на людское несовершенство. Когда я был прожжённым циничным подростком, любил зачитывать ей ветхозаветную жесть, и в ответ всегда слышал, что это не канон. Люди были злые и всё переврали. Интересно, что за постную соевую херню им там читают по воскресеньям? Наверняка ни медведей-людоедов, ни соляных столбов. Хотя в моей работе это были бы полезные заклинания.

– Лицо попроще сделай! – крикнул Фёрби из куста. – Я сказал «одухотворённое» и «величественное», а не «перекоси ебло, как будто твоя клиентка требует менеджера»!

– Exorcizo me, immundissime spiritus! – проорал я в ответ.

Если я не справлюсь, миссис Марш будет жить вечно, и вечно убивать. Если я не справлюсь, в следующем апреле очередь следующей Эллисон, и так в каждом филиале. Если я не справлюсь, я так и не спасу хоть одного. Хоть одного!

– In nomine!

Я не могу обещать Тебе, что и с Твоей-то помощью кого-то спасу. Что одолею зло. Но я могу обещать, что приложу все силы. Я упрямый. Я не отстану и не успокоюсь. Я не сдамся. Я пожертвую чем угодно. Начну со своей гордости. С гордыни, так у вас говорят? Нахер её! Я Тебя не люблю, но, если надо для дела – полюблю. Я в Тебя не верую, но, если без этого никак – уверую.

– Domini! Nostri!

Интересно, меня стало крутить сильнее, потому что богохульные мысли сделали меня более нечистым духом?..

– Jesu! Christi!

Моя рука остервенело начертала последнее крестное знамение, и по ушам ударил раскат грома, удар колокола, какая-то безумная какофония всего и сразу, а земля ушла из-под ног. Поначалу меня подхватило и как будто понесло вверх, но потом с силой швырнуло обратно. Разум не успевал регистрировать, куда я падаю и что несётся мимо, но от безумной скорости вспыхнул и мой эфир, и воздух вокруг, и я заорал, изо всех сил дёргая за незримую нить.

Надо было заниматься роупджампингом. Надо было тренироваться. Кто ж знал. Хорошо, что астральное тело, кажется, не тошнит, плохо совсем не понимать, в какую сторону ты летишь, будто выпущенный из пушки, и только держаться изо всех сил за серебряную нитку, единственное, что есть стабильного в этом мельтешащем пылающем мире. Тьма. Свет. Тьма. То и дело мне казалось, что я вот-вот во что-то врежусь, и я даже будто бы врезался, но проносился сквозь любые преграды. Не было шансов понять, где я и насколько глубоко. Это Ад? Тонкий мир? Стивенсвиль?

Свет в конце туннеля показался так же неожиданно, как и сам туннель. Отреагировать я не успел, влетел прямо в него, подумав только, что неловко было бы сейчас оказаться перед дедом на облачке, требующим отвечать за базар.

Но, когда я проморгался, и нестерпимое сияние превратилось в остаточные алые пятна в глазах, белое впереди оказалось не облачком. Я достаточно долго прожил в бедном районе, чтобы знать, что в сумке на столе не сахар кусочками. Это был крэк. Очень, очень много крэка.

– Бро, ты в порядке? – со смехом спросил незнакомый кучерявый парень, наклоняясь ко мне. У него из-за пояса, поверх белой футболки, торчал пистолет. У двух других крепких белых ребят оружия на было, но они тоже не сводили с меня глаз. Они улыбались, их глаза – нет.

Трубки для крэка. Геймпад. Ободранный диван, наглухо занавешенные окна, холодильник посреди комнаты. Я не внизу и не наверху, я ровно посерединке. Попытался оглядеться пошире, но тело отказалось слушаться.

– Нет, мой хороший, – прозвучал у меня в голове голос миссис Марш.

За этими словами последовал удар такой силы, что я снова оказался в туннеле, и увидел, как свет стремительно удаляется. Спохватившись, нашарил серебряную нить, вцепился, потянул, но на этот раз старуха была готова. Я даже не успел увидеть наркодилерскую халупу, меня сразу швырнуло в одну сторону, потом в другую, словно кто-то взялся за другой конец нити и начал крутить меня, как йо-йо. К счастью, куда медленнее, чем после экзорцизма. Я даже успел увидеть едва начавшее светлеть небо, крыши домов, чёрный предрассветный лес… Несколько раз меня пронесло сквозь Стивенсвиль, другой Стивенсвиль по ту сторону Грани. Наверное, не надо было снова дёргать нить, опасаясь жёсткой посадки, но это довольно трудно, когда летишь прямо в стену, или в лес, или в орущего горящего мужика. Или к старым заросшим рельсам в густом тумане, по которым бредёт насквозь мокрая девица в платье позапрошлого века.

Аттракцион закончился тем, что я врезался прямо в печать Соломона. К счастью, снаружи, но это оказалось ничуть не менее больно. Скуля, я прокатился по траве и остановился у розового куста, который тут же потянул ко мне хищные плети.

– Ты вернулся, – раздалось из куста. – Ура. Теперь будь добр, достань меня, и надо рвать когти.

– Бабка… знает, что я сбежал… – прохрипел я, поднимаясь.

– Хреново. Как думаешь, она там занята?

Я припомнил обстановку, в которой застал своё тело. Да, там бы я его точно не оставил. Особенно если бы считал своего беглого пленника лохом.

– Какое-то время… у нас есть…

В коротком сражении розовый куст пустил мне кровь, но всё-таки уступил, и я победно поднял Фёрби за гриву. И, не теряя времени даром, бросился к дому.

– Ты куда?! – заголосил демон. – Я говорю, валить надо!

– Ну, нет, – подёргав входную дверь, я полез в карман за скрепками. – «Бей или беги», помнишь? Побегать ещё успеем, но сперва я найду, чем её бить.

Дверь поддалась легко, словно вела в самый обыкновенный дом в самом обыкновенном месте. Внутри нас ждало вдвое больше темноты и сырости, чем снаружи, и гнилые полы, отвыкшие от ботинок, жалобно скрипели. Жилище миссис Марш напоминало разлагающийся труп дома, как будто здесь она хранила взаперти всю свою ненавистную старость и немощь. Затянутые пылью зеркала ничего не отражали, в кухонной раковине скопилась самого дрянного вида посуда, на вешалках – больше паутины, чем одежды.

– Плохая идея, – бурчал Фёрби. – Если что, я хотел саркастично сказать, что она отличная, и не получилось. Ты серьёзно решил грабануть дом, полный проклятого говна?

Я пронёсся по дому ураганом, бесцеремонно сбрасывая проклятое говно на пол, открывая каждый шкаф, каждый ящик, даже холодильники. Там, к счастью, не оказалось мёртвых детишек, притыренных про запас, но и картины с призрачным священником тоже, так что я бросился дальше. Второй этаж. Будь я здесь во плоти, не рискнул бы ступить на эту лестницу. Чердак. Ворох безобидного барахла, старая мебель, стопки книг, но ни одной пентаграммы на обложке. Ага!

Картину Пита миссис Марш припрятала в огромном старом сундуке. Судя по всему, когда-то крышка закрывалась на сложного вида круглую печать, но то ли на этой стороне колдовской замок утратил силу оригинала, то ли старуха перестала его запирать. Ну, или я уже проклят в три слоя. Другие вещи в сундуке тоже казались примечательными – старые часы, портрет усатого мужчины, коллекция значков с оккультными символами. Но у меня не было времени разбираться, что из этого категорически нельзя трогать, а то жопа отвалится, так что я забрал только картину, убедившись, что записи на обратной стороне всё ещё видны.

Старуха, к счастью, не торопилась назад. Зажав Фёрби подмышкой, я одной рукой снова нащупал серебряную нить. Если миссис Марш свалится мне на голову, нужно попробовать успеть занять своё тело. Правда, даже если получится, это возвращение на исходную позицию. В лучшем случае. Столько крэка, сколько было в той комнате, я не видел даже по телеку. Дилеры не хранят его у себя в таких количествах. Либо там производство, либо…

Либо эту сумку бабуля принесла с собой. Но это проблема того меня, который из плоти и крови. Проблема эфирного меня – найти начальную школу Стивенсвиля раньше, чем миссис Марш найдёт меня.

– Как думаешь, – спросил я на бегу, – бабка, когда вернётся, появится у себя дома, или там, где я?

– Там, где ты, – уверенно ответил Фёрби. – Нитка не просто связывает тебя с телом, но и сквозь Грань проходит. Без неё жмуру не так-то просто перейти оттуда сюда. Да и отсюда туда.

Значит, вопрос политического убежища стоит остро. Оставалось надеяться, что я никого не подставляю, но миссис Уоткинс казалась сильным и уверенным призраком, а мне, вполне возможно, было чем отплатить ей и всем вменяемым мертвецам Стивенсвиля за доброту. Правда, в свои шансы самостоятельно найти школу, да и вообще что угодно, в здешнем Индокитае я не верил, поэтому положился на способ, который однажды уже сработал.

– Луис! – заорал я во всю глотку. – Эй, Луис! Это я, Мэтт! Я принёс картины!

Я уже настроился кричать на каждой улице, на каждом перекрёстке и пустыре, но не пришлось. Мальчишка-призрак нашёлся со второй попытки. Соскочил с крыши гаража, где только что никто не сидел.

– Привет, – бесцветно сказал он, подавляя зевоту.

Несколько других призраков тоже показались из рассветной дымки. Они маячили в отдалении, прикидываясь прохожими.

– Разбудил? Извини, мужик. Нет времени объяснять, за мной гонится миссис Марш, мне надо в школу, – выпалил я, потом прибавил: – Картины принёс, всё как обещал.

Луис выразительно оглядел меня с головы до ног, вздохнул и кивком позвал следом. Любопытные призраки скоро скрылись из виду, разбрелись по своим делам или вернулись ко сну.

– А что ей от тебя надо? – спросил мальчишка, пока мы пробирались иррациональными улицами.

– Ну, я пытался поймать её в печать Соломона и изгнать…

– Круто! – присвистнул Луис, потом немного насторожился.

– Не-не, не ссы, я только на злобных призраков охочусь, – поспешно сказал я. – Она живых терроризировала. Вчера одного парня убила на заправке.

– Охотишься? – несколько скептически переспросил мальчик. – Недавно ты вообще не знал, что мы призраки. И про надписи на своих картинах не знал.

– Ну, теперь я знаю, и я разберусь с миссис Марш. Только мне понадобится помощь. Заплачу картинами, идёт?