Орхидеи для кукловода

ЭТО НЕ Я

Григорий лежал передо мной с аккуратной дыркой во лбу. Крови не было, она как будто куда-то делась, наверное, осталась в черепе – в той самой голове, что строила грандиозные планы по расширению производства, той, что руководила «Kuklovod Incorporated», той, где родилась однажды мысль сделать меня его женой.

Григорий лежал с аккуратной дыркой во лбу, тяжелым телом примяв шерстяной ворс дорогого ковра (я пыталась убедить его, что такие ковры – это уже не модно, да разве же он слушал, Григорий никого не слушал), а я стояла рядом с револьвером в руках – окаменевшая, беспомощная, потерявшая дар речи и способность соображать.

Самое главное – я не помнила, как сделала роковой выстрел.

Я вообще не знала, как сюда попала.

Последнее, что сохранила моя память – это ужин в «Арене». Мы с Григорием сидели за отдельным столиком на балконе, а внизу, на усыпанном соломой полу сражались механический лев и мантикора. Никакого личного интереса у мужа в этом деле не было, механическими животными он совсем не занимался, но видно было, что происходящее ему интересно.

– Ася, ты совсем ничего не ешь, – сказал он тогда.

Я ела, вернее сказать, вяло ковырялась в тарелке, но с точки зрения Григория это была, разумеется, не еда. И от него ничего не укрывалось – конечно же.

Он всегда говорил, что мелочей не существует. Он стремился предусмотреть все – и ему до поры до времени это удавалось.

До той поры, когда он оказался распростертым на вышедшем из моды ковре с аккуратной дыркой во лбу.

В тот вечер Григорий был особенно внимателен. Вероятно даже, у него закралось подозрение, что отсутствие аппетита объясняется тем, что я снова беременна – не удивлюсь, если так. Но я вовсе не была беременна, а есть не хотела, потому что Мариса была особенно старательна в тот день на кухне. Она тестировала новую программу, включающую блюда южной кулинарной традиции. Все, что подавали на обед в тот день, было остро, пряно – и необычайно питательно. Так что сил на ужин уже не осталось…

Но Григорий мог предположить… боги, какая разница, что там подумал Григорий?

Какая разница, какая мысль влетела ему в голову, если несколько минут назад в эту голову влетела пуля?

И главное – в моих руках револьвер, из которого только что стреляли.

И я абсолютно не помню, как это сделала.

И внезапно, словно айсберг, навалившийся на океанский лайнер, на меня накатывает понимание чудовищности произошедшего.

Понимание всего ужаса случившегося – и неизбежных и жутких последствий.

И тогда я кричу. Визжу изо всей силы и бросаю револьвер себе под ноги.

И топчу его ногами – вот тебе, вот тебе.

Вот тебе за то, что ты сделал.

Потому что это не я.

Не я.

Я не могла.

Это кто-то другой, а я – я маленькая и глупенькая девочка, которая не умеет обращаться с огнестрельным оружием. Совсем.

ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?

– Да уймите же кто-нибудь эту истеричку!

Громкий голос, который мне слишком хорошо знаком, разрезает тишину, наступившую после того, как я решила перевести дух.

– Невозможно же слушать, как она орет! Просто уши закладывает! Отведите ее куда-нибудь. Желательно в палату с хорошей звукоизоляцией – чтобы она больше никому не мешала.

– Ну а как она может еще себя вести, сама подумай, – возражает другой, более мягкий, но в то же время более снисходительный голос. – Не может же она остаться равнодушна… Орать – это ее задача.

Это разговаривают девочки Григория. Его старшие дочери. Покойный папенька их, видимо, не смущает, да и правда, чего уж там. Григорий не ладил со своими выросшими детьми и не считал нужным это скрывать.

А дети меня дружно ненавидели – и их можно было понять. Кому захочется терпеть рядом с собой мачеху, которая младше самого юного из отпрысков от первого брака? Наверняка они поражались тому, как это Григорий вообще посмел жениться – тем более после стольких лет безбрачия. Все уже привыкли к его вдовству и были уверены, что это навсегда, что ничего не изменится до самой его смерти – в глубоко преклонном возрасте, в окружении постаревших детей и внуков.

Может быть, он и сам так думал. Но он встретил меня – и все эти планы рухнули в одночасье.

А теперь я стояла с брошенным у ног револьвером, из которого, судя по всему, был совершен смертельный выстрел.

Этого, наверное, Григорий не мог предвидеть.

– Отведите ее в спальню, – командует Алиса, старшая из моих падчериц. – Да заприте на засов – вдруг сбежит.

Я мило улыбаюсь. Просто по привычке. Нет, сбежать я никуда не сбегу – по той простой причине, что идти мне совершенно некуда.

Если только в работный дом или просить подаяние на улице, но и то, и другое выглядит как плохая идея.

– Пойдем, Ася, – говорит Александра, младшая из моих падчериц. Она старше меня всего на два года. – Оставь это здесь… Не трогай больше.

«Это» – значит оружие. Я и не трогаю его. Револьвер лежит рядом с телом Григория на полу. Смертельно опасная, холодная игрушка. Мои пинки ей, как и следовало ожидать, нисколько не навредили.

Должно быть, Алиса права, и я действительно истеричка.

Я покорно иду вслед за Александрой, даже не пытаясь возражать. Да и какой смысл – в дверях кабинета толпится ошарашенная челядь. Мариса, Игнат, Аграфена – все они здесь, таращат глаза на свою негодную хозяйку. У меня не было друзей среди слуг, впрочем, наверное, и не должно было быть.

«У тебя вообще плохо с друзьями, верно, Ася?» – шепчет внутри ехидный голосок. Но я мотаю головой – уймись, безжалостное внутреннее «я». Не сейчас.

Мы выходим из кабинета и поднимаемся на лифте на третий этаж. Лифт – гордость Григория и одна из его последних причуд. Его установили всего полгода назад. Реальной необходимости в нем практически не было – члены семьи десятилетиями спускались и поднимались по широкой лестнице, украшенной резными перилами, и всех это вполне устраивало.

Но отец-основатель «Кукловод Ink» любил комфорт. И технические новинки – что было вполне ожидаемо, конечно.

Телефоны в каждой комнате, робот-повар на кухне, электрический самовар и сигнализация последней модели – Григорий ни на чем не экономил. Ему нравилось окружать себя техникой, и у него все работало. А если даже что-то ломалось, практически все он умел починить. Но ломалось редко – Григорий ладил с вещами.

Мы поднимаемся на лифте на третий этаж и проходим в мою спальню. Да, только мою – муж всегда спал отдельно, всегда говорил, что у него чуткий сон, и ему не нравится, когда по ночам кто-то сопит.

Впрочем, наши комнаты разделяла лишь тонкая дверь, которая никогда не закрывалась на ключ.

Моя спальня – небольшое помещение в лилово-розовых тонах. Когда-то здесь жила Виктория, первая жена, великая и ужасная, та, чей парадный портрет до сих пор украшал гостиную. После ее смерти комната была закрыта на долгие годы. Перед свадьбой Григорий сделал здесь ремонт – отделав помещение так, чтобы оно, по его мнению, подходило девушке, только вышедшей из классной комнаты. Розовые с блестками обои, лиловое постельное белье с сердечками, туалетный столик светлого дерева с овальным зеркалом и миниатюрный табурет, обитый розовой кожей.

Григорий не знал, что я ненавидела розовый.

Этот цвет всегда вызывал у меня ассоциации с белокурыми куклами с пустыми глазами в подарочных коробках из картона и целлофана, с ежегодными весенними балами в школе, где розовый был одним из немногих допустимых цветов для нарядов; розовый, белый, голубой – почти все выбирали розовый, лишь немногие были готовы щеголять в платьях цвета незабудок… Я была одной из этих немногих, и мои наряды были на несколько тонов темнее рекомендованного, цвета морской волны, цвета вечернего неба – главное было договориться с кастеляншей, за мзду в несколько хрустящих «красненьких» она готова была творить чудеса. У нее были свои запасы – и свои секреты, проверенные временем способы обойти строгий устав.

Конечно же, Григорий ничего этого не знал и не мог знать, он искренне хотел сделать мне приятно, и не его вина, что стрела пролетела мимо цели. Он промахнулся с дизайном – и будем честны, только ли с ним?

Приводя в дом восемнадцатилетнюю девушку, мужчина в возрасте с большой семьей автоматически обрекает себя на неприятности.

Но уж, конечно, столь радикального решения проблем никто не ждал.

– Посиди пока здесь, – говорит Александра, оглядывая мою комнату. – Может, ты хочешь пить?

Какая забота.

На туалетном столике стоит графин с водой и стакан.

Я отрицательно качаю головой.

– Спасибо, нет.

Я и сама могу о себе позаботиться.

– У меня нет ключей, – нерешительно говорит Александра. – Ты ведь не сбежишь? Скоро приедет полиция. Алиса, наверное, уже сообщила в участок…

– Да куда мне идти.

– Вот и я так думаю. Знаешь, я хочу только одно у тебя спросить… Отец, конечно, был не подарок. Но зачем ты это сделала?

Я смотрю падчерице прямо в глаза и чеканю каждое слово:

– Я. Не делала. Этого. Я. Его. Не. Убивала. Запомни это. Раз и навсегда.

Но губы Александры дергаются в недоверчивой ухмылке, и я понимаю – бесполезно. Что бы я ни говорила, как бы ни отпиралась, мне никто не поверит. Никогда.

НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ

Александра скрывается за дверью, а я подхожу к окну. Тяжелые шторы до самого пола, чисто вымытые стекла, двойная деревянная рама…

И улица там, внизу.

Из окон моей спальни открывался вид на магазин готового платья напротив. Выставленные в его витринах наряды манили к себе не менее яркой вывески, а вход украшали две чахлые пальмы, не способные приспособиться к местному климату. Я часто думала, зачем их поставили, каким оптимистом надо быть, чтобы предполагать, что южные растения будут комфортно чувствовать себя в наших краях, но быть может, тому, кто это сделал, хотелось просто побыстрее избавиться от надоевшей флоры в громоздких глиняных кадках? Не удивлюсь, если это так.

Направо от модной лавки находилась едальня, где подавали блюда восточной кухни (совсем восточной, настолько, что вилок и ножей там не было вовсе, а вместо них полагалось использовать какие-то непонятные крючочки), а налево – дом госпожи Криппен, про которую говорили, что она сошла с ума после того, как ее бросил у венца жених, и сидит с тех пор целыми днями перед зеркалом, примеряя свадебные украшения и пожелтевшую от времени фату – со дня несостоявшейся свадьбы прошло без малого пятьдесят лет, и свет, наверное, еще не видал столь безобразной невесты.

А по вымощенной булыжником мостовой сновали разносчики, мальчишки-газетчики, домохозяйки с покупками в перевязанных бечевой пакетах и фланирующие франты в пенсне и белоснежных перчатках – уважающий себя человек никогда не выйдет из дома с обнаженными руками, в иных кругах это старинное убеждение еще имело вес… Ездили редкие автомобили и мотоциклы; это была не самая оживленная улица, а кроме того, личный транспорт могли себе позволить немногие.

Я смотрю на булыжник мостовой и думаю о том, что, приземлившись на столь твердую поверхность, непременно сломаешь ногу или руку, или еще что-нибудь, что там можно сломать.

А потом вспоминаю о том, что скоро прибудет полиция, которую вызвала Алиса. И я окажусь в тюрьме, холодной, сырой и страшной. А затем меня повесят – потому что как же иначе? Кто же поверит, что я не стреляла из этого револьвера?

И тогда я решительно открываю окно. Меня обдает холодный ветер. Северное лето сурово. Тут страдают не только пальмы.

Я быстро сдираю с кровати розовые подушки и одеяло. Выкидываю туда, наружу. Прохожие таращат глаза, но мне наплевать.

Я вскарабкиваюсь на подоконник и смотрю вниз.

У меня кружится голова, но этого же так мало… Расстояние до земли совсем не большое…

Ну же, Ася!

– Девушка, что вы задумали?! – кричит какой-то господин в узком черном пальто с другой стороны улицы.

Поздно.

Я делаю шаг.

И лечу вниз.

Короткий миг падения – как будто из сна, такие часто снились мне раньше, в детстве – и жестокий удар о землю… смягченный моими розовыми подушками и одеялом, но все же удар…

Как больно.

Всегда так больно, когда я увлекаюсь и не думаю о последствиях…

Но, кажется, я ничего не сломала.

И я поднимаюсь на ноги, и, пошатываясь, иду. Зрение расфокусировывается, но какими-то пятнами в сознании остаются ошарашенные лица прохожих. Полная дама в шляпе размером с трехэтажный дом, чьи губы складываются в изумленное «о», господин в черном пальто, строго взирающий на происходящее сквозь очки в тонкой серебристой оправе, высохшая старушонка в вылинявшем капоре, нервно прижимающая ладони к лицу. Меня не останавливают, должно быть, мое поведение вышло за рамки допустимого настолько, что с точки зрения общественности корректировать его бесполезно.

Нужно торопиться. У меня мало времени.

Я подхожу к дому госпожи Криппен и решительно стучу дверным молотком. Здесь определенно не доверяют электричеству.

– Кто там? – раздается спустя минуту скрипучий голос.

– Это Ася… Ася Терновая… Откройте, пожалуйста.

Видимо, госпожа Криппен не принадлежит к числу маниакально подозрительных пожилых леди, потому что я слышу звяканье цепочек, и дверь открывается. Передо мной предстает дама в наброшенном на плечи сером платке, с небрежно стянутыми в узел седыми волосами, и горящими от любопытства глазами.

В них нет безумия. Что бы ни говорили соседи. Госпожа Криппен выглядит абсолютно нормальной.

– Раньше вы не радовали меня своими визитами, милочка…

– Я сожалею. Вот решила исправить это досадное упущение.

Я быстро оглядываюсь. Холл выглядит старомодно, но вполне прилично. Заметно, что денег на обновление меблировки у хозяйки нет (или она просто подвержена старческому консерватизму и не желает ничего менять), однако полы натерты до блеска, и коврик у двери аккуратно вычищен.

– Чашечку чая?

– Благодарю. Однако будет лучше, если вы просто…

– Что просто?

– Просто выпустите меня через черный ход. Я хочу уйти.

– Как, уже?

– Да. Обещаю, я еще навещу вас, и мы побеседуем… полноценно. И выпьем столько чая, сколько вы захотите.

– За вами кто-то гонится?

– Еще нет, но думаю, вот-вот начнут.

Помедлив две секунды, госпожа Криппен кивает.

– Хорошо. Не смею вас задерживать.

– Спасибо. Это лучшее, что вы можете для меня сделать.

Я иду к двери на задний двор, но Криппен останавливает меня.

– Одну минуту, милочка. Кажется, я могу сделать для вас еще что-то.

– Что же? – от нетерпения я почти подпрыгиваю.

– У меня есть велосипед… Если для вас важна скорость…

– О, это отличная идея. Я буду вам бесконечно благодарна.

– Мне приятно сделать что-то для столь юной особы. Старики должны помогать молодым, у них все впереди.

Я порывисто обнимаю соседку.

– Пойдемте, дорогая. Не будем терять время.

На заднем дворе у Криппен разбит крошечный огород, а сложенное из серого камня строение, очевидно, используется как сарай. Оттуда она и выводит видавший виды велосипед – с большой корзиной для покупок на заднем сиденье и привязанным к рулю голубым бантом.

– Мой верный конь, Асенька. Надеюсь, он домчит вас, куда захотите.

– О, спасибо, спасибо вам еще раз. Я постараюсь вернуть его, как смогу.

– Не думайте об этом сейчас. Удачи.

Я киваю и сажусь на велосипед. Криппен открывает калитку. Мы больше не тратим время даром. Я выезжаю на соседнюю улицу – вернее, узкий проулок, предназначенный только для пешеходов да любителей велоспорта, что сейчас мне очень на руку.

И кручу педали. Вперед, Ася, вперед. Не оглядывайся.

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Спали мы в разных комнатах, но ночью он приходил ко мне. Я знала, что означает тихий звук открывающейся двери – Григорий никогда не стучал, не находил нужным.

В широкой кровати, на лиловых простынях с сердечками, под розовым одеялом, ждала я его – ждала и трепетала. Тело плавилось под шелковым постельным бельем, изнемогала в экстатическом ужасе душа.

Григорий обычно начинал без слов, скупо и формально целовал в губы, в шею, проверял внизу, готова ли я, а поняв, что готова, принимался за дело. Он не любил терять время зря, даже в этом. Задирал подол кружевной ночной рубашки, ложился сверху и начинал методично двигаться – ровно, аккуратно, механически точно, ускоряясь к концу.

А я, придавленная его тяжелым телом, вздыхала и без слов жаловалась, не в силах выразить то, что чувствовала. Ведь мой муж мне совсем не нравился. Он годился мне в отцы и совсем не походил на тех смущающихся, тонких и гибких мальчиков, с которыми приходилось танцевать на весеннем балу. Он был в годах и грузен, суров, придирчив и ревнив, он прожил длинную жизнь, в которой не было меня. В той жизни он обзавелся женой и детьми, в той жизни он создал известную на всю страну корпорацию, он стал тем, кого я знала – властным, бескомпромиссным, жестким человеком, главой большой семьи, хозяином успешного производства.

Но он выбрал меня.

Из всех.

Меня, выпускницу Эдвардианской школы для девочек, сироту и бесприданницу.

Не имеющую ни родственников, ни состояния – только небольшую сумму, положенную на расходы во время обучения. Деньги, доставшиеся от родителей, в основном шли на плату за школу, небольшая часть выдавалась мне на руки. Тратила я их на сласти, недорогие книги на серой бумаге да наряды – два, три платья в год. Всем учащимся выдавали форменную одежду для занятий в классных комнатах, серые пальто на подкладке для улицы и тупоносые башмаки, различающиеся лишь размером. Они были некрасивы, но долговечны; когда нога вырастала, их передавали ученицам младших классов.

Непонятная пытка длилась долго, порой мне казалось, проходил час, а то и больше, прежде чем все заканчивалось. Тогда я думала, что для своего возраста муж, вероятно, в прекрасной форме. Несмотря на лишний вес, он не пренебрегал физическими упражнениями, любил верховую езду, когда была возможность, всегда предпочитал пройтись пешком, а не ехать в автомобиле.

Под конец я обычно уже не понимала, кто я и как меня зовут. Не осознавала, что происходит, не могла опознать свои чувства… Любила ли я мужа? Или он просто замучивал меня до такой степени, что природа брала свое, и вызванная его действиями похоть заставляла забыть о первоначальном неприятии?

А бывали ночи, когда ничего не случалось. Отворялась дверь, муж ложился в постель, целовал меня в губы, шею и грудь, но дальше дело не шло. Я хотела продолжения, но ничего не происходило. Я чувствовала, что Григорий злится, но не знала, что с этим делать. В таких случаях муж обычно оставлял меня, уходя в свою спальню, а на следующий день не желал со мной говорить, и лучше было не просить о подарках.

Я мучилась от чувства вины, вопросительно смотрела ему в глаза за завтраком, но он избегал моего взгляда и был особенно строг со слугами. Понадобилось немного времени, чтобы я усвоила, что будет лучше побыстрее покончить с трапезой и сбежать в библиотеку или в сад – в зависимости от времени года. У нас было не принято сидеть днем в своей комнате, да по правде, мне вовсе и не хотелось лишний раз погружаться в это шелково-розовое безумие.

Спальня напоминала о похожих на контрастный душ ночных свиданиях – горячо-холодно, горячо-холодно, – непонимании, одиночестве и бессоннице, а также о моей предшественнице. Я не могла забыть о том, что здесь, в этих стенах, долгие годы жила другая женщина, та, которая знала Григория молодым, та, что родила ему детей. И точно так же по ночам открывалась дверь, и проседал матрас под тяжестью мужского тела, и, кажется, сам воздух пьянел от страсти.

Я не могла отделаться от ощущения, что занимаю чужое место.

Первая жена смотрела с портрета в гостиной – надменно, высокомерно, как будто даже презрительно. Мне она казалась похожей на злую королеву из сказки, ну ту, что обычно подсовывает намазанное ядом веретено, отправляет в лес за подснежниками посреди зимы и так далее. Статная брюнетка с темными, почти черными глазами, при жизни она наверняка привлекала взгляды. Разумеется, Григорий и не женился бы на некрасивой женщине, он окружал себя только тем, что радует взор. В его доме не было поломанных, ветхих, пыльных вещей, все содержалось в образцовом порядке. Он был рачительным и внимательным хозяином, не упускавшим никаких деталей. Точно так же он относился и к женщинам – рационально и практично. Во всяком случае такой вывод я сделала из опыта общения с ним. Не думаю, что с другими он вел себя иначе, чем со мной…

Моя старшая падчерица, Алиса, удалась в мать – те же темные, почти смоляные волосы, надменный, снисходительный взгляд – такой, будто все присутствующие не стоят и ее ногтя. Не знаю, что сделало ее такой, наследственность и воспитание, впрочем, может быть, сыграло роль и то, и то. Знаю только, что в Эдвардианской школе подобных девочек не любили – и улыбаясь в глаза, за спиной не упускали случая сделать какую-нибудь гадость. Их боялись, их окружал плотный хоровод припевал, но стоило только «королеве» сделать промах, не угодить учительнице, оплошать на балу, стройный круг поклонниц тут же редел, вчерашние подруги превращались в насмешливых врагов, и только некоторые, самые робкие и преданные, сохраняли верность своей госпоже.

Младшая падчерица, Александра, была другой. Пожалуй, она была единственной, кто испытывал ко мне хоть какую-то симпатию. Более мягкая и доброжелательная от природы, она не находила нужды самоутверждаться за счет окружающих. Подругами мы не были, но и явной вражды она ко мне, кажется, не питала. В ее отношении ко мне чувствовалась скрытая жалость… Но наше положение в доме не допускало близости. У падчерицы, как ни странно, было гораздо больше свободы, она выезжала одна или с сестрой, могла преспокойно остаться на уикенд у подруги в загородном доме. Да что говорить, для начала у нее эти подруги были – богатство, которым я не могла похвастаться. Я же выходила в свет почти исключительно в сопровождении супруга, да и знакомых в городе у меня практически не было. Где бы я могла ими обзавестись? Вопрос риторический…

Внешне Александра была не столь яркой, как сестра. Но и ее, стройную, грациозную шатенку с прелестными ямочками на щеках и располагающей улыбкой, даже самый придирчивый критик назвал бы миловидной. Ее манера держаться была проще и скромнее, чем у старшей сестры, что располагало окружающих. Думаю, и злопыхателей по той же причине у Александры было меньше. И если по числу поклонников Александра все же проигрывала Алисе, то представительницы слабого пола, конечно, относились к ней с большей симпатией.

Единственный сын Григория и его средний ребенок, Эмиль, как будто впитал черты обеих сестер. Внешне он больше походил на Алису, но ему не хватало ее уверенности и апломба. Пожалуй, его даже можно было назвать стеснительным и не умеющим держать себя молодым человеком. Впрочем, возможно, в этом было повинно воспитание: выросший в тени властного отца, небесталанный, но не столь нахрапистый и пробивной юноша не имел возможности как следует проявить себя. Мне всегда казалось, что он как-то разочаровывает Григория, что тот ждал от него большего, чем оказалось на деле… Но об этом я предпочитала благоразумно помалкивать, храня свои соображения при себе. Вовсе не все, о чем я догадывалась, стоило облекать в слова. Я хорошо знала, что муж не любит обсуждать со мной своих детей да и вообще говорить о чем-то серьезном. Все-таки он во многом относился ко мне как к ребенку, пусть и делил со мной ложе.

Внешне Эмиль был не менее красив, чем сестры, но более хрупок и грациозен, чем отец. От матери ему досталось худощавое телосложение, ни следа отцовской корпулентности. Наверное, это тоже раздражало Григория, ведь обычно родители любят тех детей, которые больше на них похожи, свои маленькие отражения. Эмиль не был отражением, и в этом заключалась его проблема.

Потомство первая жена Григория производила с завидной регулярностью, каждые два года. Алисе было двадцать шесть, Эмилю – двадцать четыре, Александре – двадцать два. В то время как сама я недавно перешагнула двадцатилетней рубеж…

Таким образом, наследниками Григорий был обеспечен – с лихвой. Передо мной не стояла задача рожать ему детей. Я была нужна для другого.

Муж вроде бы делал все для того, чтобы уберечь меня от тягот материнства.

А я забеременела.

Вот так.

Не спросив разрешения.

Понесла.

НАЧАЛО КОНЦА

Я была столь наивна и столь мало готова к жизни, что даже не поняла, что происходит. Просто стала ныть грудь, да завтрак, с любовью приготовленный Марисой, не лез в горло, а через некоторое время и вовсе стал вызывать тошноту и отвращение… Я чувствовала себя больной и разбитой, хотелось лежать в постели целыми днями, читать глупые дамские книги или слушать сказки старого Роберта, автоматона, приставленного ко мне Григорием.

У меня не было своей горничной, как у других жен богатых мужей. Вместо нее мне прислуживала железяка вышедшего из моды образца. Наверняка Григорий выдал мне его, чтобы поиздеваться, ведь он не мог не понимать, что мне хочется, чтобы рядом со мной была девушка моего возраста – симпатичная, лояльно настроенная компаньонка, с которой можно обсудить и наряды, и домочадцев (пусть шепотом и в закрытой на ключ комнате).

Нет же, в своей обычной манере он сделал все для того, чтобы меня позлить.

Но муж просчитался. Разнюнившись поначалу, вскоре я привыкла к некрасивому, древнему, но забавному и преданному, как пес, автоматону. Его руки, сверкающие в свете электрических огней, ловко разливали чай по чашкам, убирали на полки забытые по разным углам книги и даже штопали мои чулки. А еще у него был чудесный голос – низкий, гулкий, ни капельки ни скрипучий, почти человеческий. Иногда я плотно зашторивала окна, пряталась в постель и просила Роберта почитать – и он, включив настольную лампу, устроившись на жестком деревянном стуле, принимался за дело. Убаюканная сказками, я засыпала. Мне тогда все время хотелось спать.

Григорий, с его внимательностью, конечно, скоро понял, что происходит.

– Что это с тобой, дорогая? – спросил он. – Ты почти ничего не ешь, выглядишь какой-то бледной и разлюбила гулять.

– Не знаю. Аппетит пропал. Наверно, Мариса экспериментирует с пряностями на кухне. В последнее время она готовит ужасно острые блюда и пахнут они как-то странно…

– Разве? Не замечал… А не беспокоит ли тебя тошнота, дорогая?

– Случается. Должно быть, недобросовестный поставщик отправляет несвежие продукты. Ужасно. Тебе бы стоило разобраться с этим.

– Полагаю, причина совсем в другом.

И он оказался прав, конечно же.

Незамедлительно приглашенный семейный доктор, господин Кандинский, подтвердил догадки. Итак, я была в положении. Подумать только, я должна была стать мамой, у Александры, Алисы и Эмиля появился бы брат или сестра… Да, никто из старших детей не состоял в браке, но по возрасту они сами могли бы стать родителями…

С ума можно сойти!

Это не укладывалось в голове.

Я никак не могла поверить в происходящее.

– Нельзя лежать в постели целыми днями, дорогая, – сказал Григорий. – Тебе нужно двигаться. Дышать свежим воздухом, все в этом роде… Полноценно питаться. Жить нормальной жизнью.

Я раздраженно хлопнула по одеялу.

– Ты не понимаешь. Меня тошнит.

– Так и будет, если ты будешь лежать. Вставай.

Раздраженная жестокостью мужа, я отвернулась.

Но Григорий не отступал. Он никогда не мог оставить меня в покое. Не имея возможности отделаться от его притязаний, я стала выходить в сад. Солнце слепило глаза. Соловьи орали, заглушая шум улицы. Забившись в беседку подальше от домочадцев, я злилась и жалела себя. Новое состояние мне не нравилось. Я не хотела привыкать к тому, что происходило с моим телом. Я все время чувствовала себя больной. У меня не было прежних сил и энергии, хотелось спать и плакать. Обожаемые прежде сласти не радовали, от них тошнота усиливалась. По утрам в комнате приходилось ставить эмалированный тазик – не было уверенности, что я успею добежать до ванной.

К тому же мне было не с кем поделиться. Просто поговорить о том, что происходит. В этом огромном доме, полном народу, я была совсем одна.

По ночам Григорий все так же продолжал приходить ко мне, но эти встречи все меньше радовали. Я с ненавистью вслушивалась в скрип отворяющейся двери. Мне все больше хотелось, чтобы он отстал от меня и дал спокойно поспать. Я старалась не показывать, насколько неприятно стало мне общение с супругом, но он, видимо, понимал это, потому что и сам стал как-то сух и холоден и особенно раздражителен со слугами.

Я не представляла, что стану матерью. Мысль о ребенке вызывала страх и недоумение. Как будто тошнота, усталость и желание спать были с ним совершенно не связаны. Это все было просто какой-то странной новой болезнью, к которой я, обычно крепкая, была совсем не готова. Нужно было потерпеть, и все бы прошло. Но в моей жизни ничего бы не изменилось.

Так мне казалось. Так я чувствовала.

Но все пошло не так.

Ребенок не появился на свет, но и жизнь моя не стала прежней.

Все изменилось, раз и навсегда.

ДЕРЬМО СЛУЧАЕТСЯ

– Доктор прописал тебе чай с мятой, – говорил Григорий, успокаивающе гладя меня по руке. – Ты должна быть разумнее, Ася. Побеспокойся о своем здоровье.

Я пила чай, морщась и едва удерживаясь от того, чтобы фыркнуть. Мне не нравился чай. Не нравился муж. Не нравилась моя жизнь.

Легкая и сладкая со стороны.

Но полная одиночества и печали, как казалось мне.

Возможно, ребенок помог бы мне примириться со своим положением, и со временем я почувствовала бы себя своей в доме Григория… Перестала бы с ненавистью и страхом разглядывать портрет первой жены в гостиной, сумела бы если уж не подружиться, то хотя бы не конфликтовать с падчерицами. Прекратила бы прятаться в спальне или в саду, выходила бы к столу без затаенного ужаса и готовности немедленно кусать и сражаться.

Но этого не случилось.

Однажды, проснувшись поутру на своих розовых простынях, я обнаружила между ног кровь. Болел живот, исторгая то, что должно было перевернуть с ног на голову мой мир. И душа, страдая от смешанного чувства потери и освобождения, изнемогала, не в силах выразить то, что происходило.

Почему это случилось со мной? Что я сделала не так, где допустила ошибку?

Я чувствовала раненым зверем, который стремится забиться в свою нору, чтобы там залезать раны. Вот только норой была спальня в розово-лиловых тонах – комната, которую я ненавидела…

Я ненавидела это место, место, где жила первая жена Григория, место, которое не отвечало моим вкусам и пристрастиям.

Место, где я потеряла первого ребенка.

Но я не могла к нему не привязываться. Ведь именно здесь я стала женщиной, здесь мне снились сны, здесь Роберт своим протяжно-гулким голосом читал сказки, спасая меня от пугающей реальности.

Это двоящееся, противоречивое в самом корне чувство тревожило и мучило меня.

Григорий воспринял новость с потрясающим спокойствием.

– Ты еще молода, Ася, – сказал он. – Такое бывает. Ты не в сказке живешь. Дерьмо случается. Давай, бери себя в руки. Хватит плакать.

Да, я плакала. Несмотря на то, что я не очень хотела ребенка, несмотря на раздражение и усталость от тошноты и прочих физических неудобств, потеря далась мне нелегко. Я всегда считала себя здоровой, хорошей девочкой. Да, конечно, у меня, как у всех, были свои недостатки, но я была хорошей в целом – во всяком случае для самой себя. И вдруг в моей жизни случилось что-то ненормальное, плохое, подлое, что ставило под сомнение саму ценность меня как женщины.

Я знала, что когда мы с Робертом идем за покупками, на нас оглядываются – и отнюдь не из-за вышедшего из моды автоматона. На весеннем балу мне не приходилось пропускать ни одного танца, напротив, из желающих пройтись в вальсе или кадрили выстраивалась очередь. Я была хорошенькой и, если в гостиной присутствовали лица сильного пола, никогда не оставалась без внимания. Я не была кокеткой и не любила любезничать (да это было бы и невозможно, когда я уже была в браке), но поболтать со мной редко кто отказывался.

И тут такое…

В своих собственных глазах из высшей категории я словно перешла в негодный, бракованный товар. Я не умела произвести на свет дитя от законного мужа. Кому нужна такая жена? Зачем она?

Что со мной не так? Где я совершила ошибку?

Ребенок не нужен был мне сам по себе. Но он стал словно доказательством моей нормальности, полноценности. Того, что я не хуже других. Что со мной все в порядке.

Не стоит беспокоиться.

Не знаю, как пошло бы дело дальше, возможно, родись он, я сдала бы его няньке в детскую и заглядывала туда на полчаса в день, а возможно, я стала бы сумасшедшей матерью, не дающей его никому в руки. Мне не случилось этого узнать.

Эта сказка оборвалась в самом начале…

Через полгода история повторилась.

Та же тошнота и сонливость, и усталость, и желание скрыться от людей, ни с кем не встречаться, вот только теперь я уже понимала, что происходит. И ждала это дитя с надеждой и холодной рассудительностью: оно должно было убедить меня в том, что все как полагается, все в порядке.

– Ты очень плохо ешь, Ася, – говорил Григорий, озабоченно хмуря седые брови. – Пей чай, как сказал доктор. Ты легкомысленно относишься к его рекомендациям, девочка моя.

Но я вовсе не была легкомысленна, напротив. Я в точности выполняла все предписания. Подолгу гуляла в саду и пила чай, стараясь не морщиться от раздражающе тягучего вкуса. Я очень старалась и делала все как надо.

Я была такой хорошей.

Но все опять пошло не так. Снова кровь между ног, резкая пульсирующая боль внизу живота, мои злые, полные ненависти к этому миру слезы.

Я плакала, колотя кулаками по розовым подушкам. Все было неправильно, ужасно, чудовищно несправедливо. Мое тело подставило меня. Моя судьба оказалась вовсе на такой, как мне мечталось в серых стенах Эдвардианской школы.

Все пошло наперекосяк.

А Григорий все не мог оставить меня в покое. Он дал мне неделю передышки, и снова отворилась дверь, и заскрипел матрас. Я скрежетала зубами от бессильной ярости: почему он не понимал, что мне нужно время, чтобы прийти в себя? Окрепнув, я бы встретила его в другом настроении.

Жизнь превратилась в постылый ад. Ласки, приносящие смятение и страх. Страх, что все повторится вновь, что мне опять придется пройти через это, пройти дорогой отчаяния и надежды. Ждать, каждый день ждать, мучиться, все потерять, а потом надеяться вновь… Каждый раз за трапезой встречаться глазами с сочувственно-равнодушными взглядами домочадцев. Чувствовать их недоброжелательность и презрительную жалость.

Я не справлялась. Я была не такой, как Виктория.

Она родила троих. Я не могла выносить и одного.

Я успокаивалась и проваливалась в этот чудовищный морок снова и снова.

Раз за разом.

Раз за разом.

Я не могла смотреть на падчериц и пасынка.

Искала в их лицах черты Григория и думала о том, какими бы были мои дети. Похожи ли они были бы на Александру и Алису? Эмиля?

Или только на меня?

Говорят, так бывает.

Они были бы как я.

Мои отражения.

Размноженные в вечность копии.

И Григорий был бы нам совсем не нужен.

Пусть он был бы отдельно, отдельно…

У себя в конторе, на фабрике, в своей спальне.

Где-нибудь подальше от меня.

А я была бы с детьми. Со своими детьми.

Не Виктории, не Григория. Только своими.

Мечта осталась мечтой.

Я стала комком злости и страдания. Словно съежилась в своем горе, свернулась клубочком, никого не подпуская. Алиса иногда пыталась задать какой-то дружелюбный вопрос – я отвечала холодно, вежливо подбирая ничего не значащие, пустые слова. С Александрой я старалась разговаривать как можно реже, зная и чувствуя, что она за словом в карман не полезет и не будет щадить мое оскорбленное самолюбие. Александра была жестока и горда, как отец, она считала себя неимоверно выше окружающих. Эмиль не вызывал у меня уважения, я вообще с ним не заговаривала.

Я старалась ни с кем не сближаться.

В доме, где и без того меня неласково приняли, я сделала все для того, чтобы окружить себя стеной молчаливого отчуждения.

И у меня получилось.

Меня никто не любил. Кроме мужа, конечно. Если то, что он испытывал ко мне, можно, разумеется, назвать любовью.

Я старалась не задаваться такими вопросами.

К этому времени я уже многое понимала. Куда больше, чем после выпуска.

А через полгода случился третий выкидыш.

И он уже не вызвал таких слез, как первые два.

К своему двадцатилетнему рубежу я подошла израненной и очерствевшей. Научившейся отдаляться и не доверять. Научившейся терпеть и пропускать мимо ушей ядовитые шпильки.

Истерзанной и окаменевшей, но так и не осознавшей значение слова «компромисс».

Я не желала находить общий язык с новыми родственниками, угождать и подстраиваться.

Я не желала иметь с ними ничего общего.

Я хотела быть отдельной.

ИСТОРИЯ ЗНАКОМСТВА

И конечно, у меня не получалось.

Да и ни у кого бы не получилось.

Мы жили одним домом. И как ни велик был этот дом, вынуждены были пересекаться – хотя бы за каждой трапезой, но и не только. В доме Григория было принято есть всем вместе, и муж очень не любил, когда кто-то пытался нарушить это негласное правило. Если Эмиль или девочки не спускались к трапезе, в столовой сгущались тучи. Хозяин хмурился, бросал едкие фразы, а после к провинившемуся непременно применялись санкции – девочек могли не пустить на званый вечер, Эмиль оставался без денег. Во всяком случае нарушение порядка не проходило безнаказанным. Глава семьи не выпускал вожжи из рук.

И раздражать отца попусту никто не хотел.

Так что заведенный порядок нарушался редко.

Все шло по наезженной колее.

За столом Григорий следил за тем, чтобы приличия соблюдались. Мне никто не грубил открыто, муж не позволил бы этого. Но я и без того знала, как относятся ко мне родственники. Недружелюбные взгляды и неприязнь скрыть трудно. Особенно ревнивы были девочки. Наверно, они привыкли к тому, что внимание отца целиком принадлежит им… Эмиль менее демонстрировал свое нерасположение, тем более что и сам не мог похвалиться большой любовью папеньки. Однако и он был, мягко говоря, не рад моему появлению в доме. Неравенство этого брака было очевидно…

Из всех одноклассниц я единственная вышла замуж со столь существенной разницей в возрасте…

Впрочем, о том, как сложилась жизнь других учениц Эдвардианской школы, я старалась не думать. Вдруг им повезло больше, чем мне.

Да, разумеется, за столом Григорий не допускал в мою сторону злобные выпады, но он все же не всегда был дома. Иногда муж обедал на фабрике, а порой ему случалось уезжать в длительные командировки… И тогда я оставалась наедине с семьей, вынужденная терпеть завуалированные насмешки и снисходительные замечания.

Если бы хоть кто-то из детей Григория был младше меня! Но все, все они были старше.

Я в этом доме была самой маленькой.

Самой неопытной.

Самой беззащитной.

Странность моего положения выматывала.

Как ни сложны были мои отношения с мужем, но все же отношения с его детьми были еще сложнее. И в том, что я оказалась в такой ситуации, винить было некого… Да, некого, кроме самой себя.

Я старалась не думать о том, что после выпуска у меня был выбор… Я могла бы пойти в гувернантки в уважаемое семейство, у директрисы на примете было местечко. Я всегда была на хорошем счету – достаточно умная, послушная, не склонная дерзить и вступать в дискуссии. Да и странно это было бы в моем положении.

Почти все, что оставили родители, ушло на оплату обучения…

Скорее всего, если бы Григорий не возник на моем пути, именно так все и было бы, и одной маленькой несчастной гувернанткой на свете стало бы больше. Чужой дом, чужое семейство, в котором твое положение чуть выше слуги, но все же никогда не сравняется с положением самой нелюбимой племянницы, заботы о чужих детях, рутина уроков и повседневных дел… Вышла ли я бы когда-то замуж, без приданого, без связей?

Кто бы взял такую невесту? Младший священник? Служка в церкви?

Или помощник приказчика в магазине…

Мое воображение с легкостью рисовало самые мрачные картины. Бедность, теснота, отсутствие своего угла, отсутствие уважения в обществе. Отсутствие малейшей перспективы вырваться, переменить свою судьбу.

Да, что ни говори, но я должна была быть благодарна Григорию. Он избавил меня от весьма печальной перспективы. Можно сказать, облагодетельствовал…

И дурно, очень дурно не ценить того, что он мне дал.

Как бы ни было тяжело, во всяком случае два года у меня была своя спальня… Свой угол… И даже свой автоматон…

Воспоминания уносят в тот день, когда мы познакомились.

Григорий входил в попечительский совет Эдвардианской школы. Позже я узнала, что эту должность он наследовал от покойной супруги. Я совершенно не помнила ее, если она и появлялась в школе, то я была слишком мала. Григорий же бывал раз или два в год – с проверкой или на выпускном балу. Для меня он в то время был не более чем одним из сановных статистов, внушающих трепет призраков, появлявшихся в моем мире в некие особые дни. Трепет – и инстинктивную неприязнь, как любое начальство. Когда намечался визит попечителей, нам полагалось особенно тщательно следить за своим внешним видом, надевать белые передники и убирать волосы в тугие косы с простым плетением – никаких экспериментов. Запрещались шумные игры и пение, мы должны были чинно гулять по саду по выложенным гравием дорожкам, повторять уроки в классной или заниматься рукоделием. Порой для попечителей устраивался концерт, и я, обладавшая недурным голосом, пела в хоре – изо всех сил тянула:

«На рассвете солнце взойдет,

На рассвете вспомянут меня.

Боль моя никуда не уйдет,

Такова уж доля моя»…

Конечно же, я не могла запомнить одного из тех, кто снисходительно взирал из зрительного зала на девочек в накрахмаленных передниках. И я, и он были друг для друга тогда только «одними из» – кто мог знать, что судьбы наши окажутся сплетены впоследствии.

По-настоящему мы познакомились на выпускном балу. Я успела пройтись в кадрили с юным корнетом – молодых людей из соседнего учебного заведения специально приглашали для участия в танцах, – прежде чем была приглашена высоким, статным господином в идеально отутюженном черном костюме, с кокетливой бабочкой на шее. Больше всего запомнилась золотая цепочка от часов, свисавшая из кармана его жилета, и чувство неловкости от прикосновения мужских рук… Мой партнер двигался уверенно, со знанием дела. Он умел танцевать, и это явно доставляло ему удовольствие. Я не могла сказать того же о предыдущем, мне кажется, он стеснялся не меньше меня.

Попечители приглашали выпускниц по традиции. Среди них нередко были их дочери или племянницы.

Меня и Григория ничего не связывало.

Он пригласил меня второй раз.

Голубое платье, в котором я была, веером разлеталось в вальсе.

А через неделю, когда я уже паковала вещи, чтобы навсегда покинуть школу, он появился, чтобы сделать мне предложение.

Место гувернантки в большом семействе выглядело малопривлекательным.

Собственных средств у меня практически не было.

Я вспомнила корнета с выпускного бала, вздохнула и согласилась.

КЛАССНАЯ ДАМА

А теперь, на велосипеде госпожи Криппен, я мчалась по городу, стремясь оказаться как можно дальше от того дома, где прожила два года… Мучительно-одиноких, полных страдания и страсти (почему эти слова так похожи?), внешнего благополучия и затаенного гнева.

По узким улочкам, мимо лавок с разноцветными вывесками, украшенными затейливой резьбой, мимо домов добропорядочных горожан, мирно жующих свой честно заработанный ужин, мимо пустых храмов – кто нынче приносит жертвы старым богам? – и переполненных синематографов: новое искусство собирает толпы поклонников.

Я все время ожидала услышать звук полицейской машины сзади, но этого так и не случилась.

Спина намокла от пота, сердце билось часто и гулко.

Все происходящее казалось нереальным, как во сне.

Да я вообще не думала о том, что делаю.

Просто крутила педали да и все.

Все дальше удаляясь от дома, где жила два последних года.

Маленькая девочка с большими амбициями.

Несостоявшаяся гувернантка, бедная жена богатого человека.

Сначала я крутила педали бездумно, просто инстинктивно пытаясь оказаться как можно дальше от того места, где нахожусь. Но скоро я поняла, что это ни к чему не приведет. Нужно сообразить, куда ехать…

У меня не было ни родственников, ни друзей. Сбережения, которые я откладывала на черный день с тех денег, что давал муж «на булавки», остались дома. Во всем городе – да что там, во всем мире – я была совершенно одна.

И все же, и все же…

Что я видела в этой жизни, кроме дома Григория?

Только Эдвардианскую школу.

Кто был добр ко мне, кто оказывал помощь, когда это было нужно?

Госпожа Адаманте.

Классная дама, наставница, учившая нас завязывать шнурки на ботинках и крахмалить передники, шить и переписывать домашнее задание в тетрадь красивым почерком.

Мой был не слишком хорош, хотя я старалась. Втайне я завидовала ученицам с твердой рукой, выводившим аккуратные, каллиграфически правильные буквы. Я твердила, что такая точность делает девочек похожими на роботов.

Мы всегда стремимся унизить тех, кто в чем-то нас превосходит.

Впрочем, едва ли самый великолепный почерк мог бы мне сейчас помочь. Как и отличные оценки по естествознанию и словесности.

Все это больше не имело никакого значения.

А вот женщина из моего прошлого, женщина, которой я даже написала три или четыре письма за эти два года – имела. Госпожа Адаманте была ко мне очень добра когда-то… Она заботилась обо мне и, говоря откровенно, выделяла из числа других учениц. Она говорила, что я умная. Несмотря на плохой почерк, кривые стежки и не слишком тщательно вычищенные ботинки.

Возможно, настоящий ум проявляется вовсе не в этом.

У нее в комнате всегда могли найти приют те, кому было грустно и одиноко, кто тосковал в условиях закрытой школы. В жизни учениц редко происходило что-то новое, все одно и то же: уроки в классной, прогулки по саду, игры с подругами, приготовление уроков на завтра… Разве что балы да новогодние праздники вносили оживление в монотонную школьную рутину. Нас не выпускали в город. Посещения разрешались по воскресеньям. Девочки, у которых родные жили неподалеку, всегда отчаянно радовались возможности с ними увидеться, но были и такие, к кому никто не приходил, как ко мне. Моя судьба была в руках опекунов, которых я никогда не видела. Живых родственников я не имела, друзей, которым была бы интересно, что со мной, тоже.

В такой ситуации любой человек, проявивший хоть какое-то участие, становится дороже золота. А госпожа Адаманте была очень добра. Когда я как-то поранила руку на уроке домоводства, она привела меня в свою комнату, обработала порез и угостила чаем с намазанными маслом булочками. Она терпеливо выслушивала мои рассказы о прочитанных книгах и снисходительно относилась к нежеланию играть в салочки.

Я не любила шумные игры с большим числом участников. Мне вообще всегда было тяжело постоянно находится в кругу других девочек. Лучшими минутами дня были те, которые удавалось провести наедине с книгой или сбежав ото всех в дальнюю беседку сада. Нужно было улучить момент, когда там больше никого не будет…

Когда я только попала в школу, сад казался мне огромным, гигантским, как настоящий лес. Потом я выучила в нем каждую пядь, знала все тропинки, как свои пять пальцев. Но та, дальняя, увитая плющом беседка была дороже всего моему сердцу. С ней были связаны самые теплые, самые нежные воспоминания. Память о том времени, когда я была почти счастлива…

И как-то еще чудовищно, непредставимо невинна.

В доме Григория в самые лучшие минуты я уже не была такой. В доме Григория меня вечно что-то мучило. Его дети, косые взгляды слуг, он сам. И моя собственная раздвоенность, сладкий ужас перед тем моментом, когда откроется дверь в спальню, когда тяжелое мужское тело опустится на мое и заскрипит матрас…

Нет, в доме Григория я уже не была той маленькой, не ведающей греха Асей, чьи радости и горечи ограничивались школьным забором. Я уже познала другое – и нет, не уйти, никуда мне деться теперь от этого знания…

Я стала женщиной.

Словно змея, скинула шкурку. Одно живое существо погибло, но другое появилось на свет.

И в этом перерождении, этой трансформации неизбежны были потери.

Все свои детские сады, все мечты о какой-то другой жизни я утратила.

Жизнь началась – и она оказалась не такой, какой я ее себе представляла.

Впрочем, сохранить бы ее, любую.

Неважно, неважно.

Я крутила педали и летела вперед – к своей учительнице, наставнице, старшей подруге. Я летела вперед – к своему прошлому.

ШАЛЬ НА ПЛЕЧИ И ЧАШЕЧКА ЧАЮ

Сейчас лето, каникулы и нет занятий. Госпожа Адаманте должна быть у себя дома. Отпуск она проводила в коттедже, доставшемся в наследство от родителей. В учебное время он пустовал. Мне приходилось несколько раз бывать там – за год перед поступлением в выпускной класс мы ездили в театр, и на обратном пути госпожа Адаманте приглашала меня к себе. Уже в этом проявлялась особенность моего положения, наставницу навещала я одна. Со стороны директрисы, впрочем, не было нареканий – я была уже почти взрослой, госпожа Адаманте работала на своем месте много лет. Обычно отношения учениц и учительниц не выходили за пределы школы, но случались и исключения. Жизнь под одной крышей сплачивает, соединяя людей в подобие семьи.

Именно туда я собиралась направиться. На улицу Ржавого Генерала, что на западной окраине города.

Пока я ехала, погода испортилась. Полил дождь. Блузка и юбка, в которых я была, вымокли насквозь, хорошо, что я не пользовалась никакой косметикой – у меня не было возможности привести себя в порядок.

Хотя о каком порядке могла идти речь в такой ситуации… И все же мне не хотелось появляться перед глазами наставницы в непотребном виде.

Дорога заняла часа полтора. Я пересекла мост через Лимонную и вскоре оказалась на окраине города. Плотная застройка заканчивалась, дальше шли фермы и кленовые и ясеневые рощи. Дом госпожи Адаманте находился в самой что ни на есть глуши. Должно быть, ее родители не любили городскую суету.

Здесь было действительно тихо и спокойно. Небольшой одноэтажный коттедж, выкрашенный голубой краской, выглядел не слишком ухоженным, но уютным. К двери вела выложенная гравием дорожка, по обе стороны которой были разбиты клумбы с бархатцами и маргаритками. Веранду украшал старинный латунный фонарь, перед дверью лежал плетеный разноцветный коврик.

Если бы у меня был такой дом, я была бы очень этому рада.

Я оставила велосипед у крыльца и постучала. Электрического звонка тут не было, только старинный дверной молоток с головой загадочно прищурившегося кота.

Ждать мне пришлось недолго.

К счастью, госпожа Адаманте была дома. Она совсем не изменилась – все та же стройная, подтянутая блондинка средних лет с умными серыми глазами, одетая неброско, но со вкусом. На ней было аккуратное летнее платье темно-зеленого цвета и домашние туфли, плотно облегающие ногу.

– Ася? – конечно же, наставница удивилась. Еще бы.

Я откинула со лба мокрую прядь.

– Здравствуйте… Простите, что я вас беспокою, но мне больше не к кому пойти.

– Проходи, Ася. Дождь.

Мы прошли на веранду, а оттуда через длинный коридор в гостиную. Это было небольшое, очень старомодно обставленное помещение. Ждущий огня камин, кресла с вытертой обивкой, низкий кофейный столик, полки с книгами. Ковер на полу с геометрическим узором. Несколько картин по стенам – пейзажные акварели, не удивлюсь, если автором был кто-то из учителей Эдвардианской школы.

Я обессиленно опустилась в кресло.

– Госпожа Адаманте, простите… Простите, что я вас в это ввязываю. Вы имеете полное право позвонить в полицию.

– В полицию?

Классная дама замерла.

– Я думаю, ты не откажешься от чашечки чая, Ася?

– Конечно, спасибо. Но…

– Подожди минуту. Ты совсем вымокла. Сейчас я найду для тебя что-то.

Она вышла на минуту и вернулась с вязаной ажурной шалью.

– Вот, накинь. Я заварю чай. Успокойся пока. В полицию обратиться мы всегда успеем.

Госпожа Адаманте вновь вышла. Я закуталась в шаль и почувствовала, как начинает отпускать меня напряжение… Напряжение, которого я сама не замечала.

Все же на свете есть добрые женщины… Госпожа Адаманте, госпожа Криппен… Если бы не они, наверное, я была бы уже в участке.

Через пять минут наставница поставила на столик поднос с чашками, заварочным чайником, сахарницей, сливками и маленькими круглыми булочками. Они так напомнили мне те булочки, которыми госпожа Адаманте утешала меня после травмы на уроке домоводства, что слезы чуть не брызнули из глаз.

А впрочем, ведь я всего пару часов назад овдовела. Так что оно, быть может, и неудивительно.

– Мой муж убит, госпожа Адаманте.

Наставница заглянула мне глубоко в глаза.

– Убит? Что ты такое говоришь?

– Это не я… Клянусь, не я… Я не могла…

Я вдруг заплакала.

Все это было слишком. И даже этот дом, и любимая учительница, и ее сдержанное участие. Все было чересчур.

– Как это произошло?

– Не знаю… Я правда не знаю.

У меня не было времени обдумать произошедшее. Я действовала инстинктивно: сбежать, спрятаться, найти безопасное место. А что теперь?

– Я помню, как мы ужинали в «Арене»… Механический лев и мантикора сражались… Лев победил… Мантикору увели, израненную… Григорий был доволен… Хорошее представление, интересное… Хороший ужин… Оливки… Крабовое мясо… И вино… Потом – провал.

– Провал?..

– Не знаю. Не помню. Дальше… я стою с оружием в руках, в его кабинете… мужа… а он мертвый. Мертвый. Его застрелили.

Я замолчала.

– И… – поторопила меня госпожа Адаманте.

– И все. Девочки хотели вызвать полицию. Падчерицы. Я сбежала. Просто выпрыгнула в окно. Соседка одолжила велосипед. Может быть, это было глупо?.. Но я не хочу в тюрьму. Я не убивала его.

– Тогда кто это мог сделать?

– Не знаю! Я правда не знаю. Это все так… странно… Как во сне. Но я знаю, что не могла выстрелить. Я не умею… и… я… я не хотела.

– Не хотела убивать?

– Да. Хотя, может быть, иногда… иногда я желала его смерти… Такое желание появлялось, но убить… я не могла. Не могла даже подумать.

– Муж плохо обращался с тобой, Ася?

– Да, наверное… или… Я не знаю! Откуда мне знать? У меня не было другого мужа. Не с чем сравнивать.

– Наверное, ты и сама понимаешь… Многие удивлялись, когда ты вышла замуж сразу после выпуска.

– Конечно! Никто не удивлялся больше меня самой! Я была просто… просто в шоке… Мы были знакомы всего неделю, когда Григорий… когда он сделал предложение. Поженились через месяц. Кто мог подумать? Я сама не предполагала… совершенно…

– Никто не предполагал.

– Только что мне было делать? Вы, наверно, помните, мне предложили тогда место… Гувернантки… – я закрыла лицо руками. – Госпожа Адаманте… Я должна была согласиться?

Она быстро покачала головой.

– Это твоя жизнь, Ася. Никто не вправе советовать.

– Но все-таки! Вот вы… как бы вы поступили на моем месте? Что сделали бы вы?

Госпожа Адаманте встала, обняла меня за плечи.

– Все хорошо, Асенька. Все хорошо. Ты приняла решение. Все уже так как есть. Нет смысла говорить о том, что могло бы быть.

– Но ведь этого бы не случилось… Он бы не умер… Его бы не убили… Ах, госпожа Адаманте, да ведь я уже не та! Я уже совсем не та девочка…

Я снова заплакала.

– Пей чай, Ася. Мы подумаем, что можно сделать.

СТАРЫЕ СВЯЗИ

– Тебе нельзя здесь оставаться.

Тон госпожи Адаманте сух и деловит.

Она удивительно спокойна. Я не могу сказать того же самого о себе. Может быть, после того как я попала в относительно безопасное место, меня окончательно развезло. Хочется орать и биться в истерике.

– Тебя будут искать. Это совершенно точно. Круг твоих знакомых невелик. Будут проверять всех. У меня есть друзья в разных частях страны. Некоторые люди испытывают ко мне благодарность… Я когда-то работала в одном семействе, в молодости, там была непростая ситуация. Очень сложная девочка. Мы поддерживаем связь… Мы проведем там несколько дней, а потом решим что делать.

– А сейчас?..

– Отдохни пока. Ты хочешь есть?

Я мотаю головой.

– Нет, нисколько.

– Ну и хорошо. Отдохни. Я соберу вещи.

Госпожа Адаманте вновь меня покидает. Я сижу в кресле, тупо разглядываю пустую чашку.

Хорошо, когда у тебя есть друзья.

Учителя.

Хорошо, когда есть кто-то взрослый. Кто-то, кто знает, как правильно.

Кому известны ответы на все вопросы.

Госпожа Адаманте никогда не отличалась медлительностью. Она была не из тех, кто долго раскачивается. Вот и сейчас она быстро вернулась. На мой недоуменный взгляд объяснила:

– Я ведь не живу здесь постоянно. И вещей у меня не так много. Бывает, я и не распаковываю чемодан, так, беру оттуда что надо… А вот у тебя ведь совсем ничего нет.

– Мне было не до сборов.

Госпожа Адаманте покусала губы.

– Ничего. Я одолжу тебе что-то из своего платья. Велосипед оставим здесь. Садись в машину.

Госпожа Адаманте хорошо водит. Это я выяснила еще тогда, когда мы ездили в театр в последние годы учебы. Она водит ровно, аккуратно, с одной и той же скоростью, практически не ускоряясь и не замедляясь. Словно робот.

Впрочем, для педагогической деятельности подобные качества очень полезны. Способность к концентрации и равномерному распределению сил. Все по кругу, по кругу. Как лошадь на привязи.

Какое счастье, что я не учитель.

Тень карьеры гувернантки маячила передо мной, как призрак.

Впрочем, стоит ли зарекаться? Быть может, мне еще придется искать работу такого рода.

Я всерьез задумалась о том, кто возьмет к своим детям женщину, подозреваемую в убийстве.

– Ася, не спи! – сразу же вернула меня к реальности госпожа Адаманте. – Не время уходить в себя.

– Да-да, конечно… В