История римских императоров от Августа до Константина. Том 8. Кризис III века

§ III. Максим и Бальбин

Трон, никогда не бывший предметом зависти для слабых, вполне мог внушить ужас Максиму и Бальбину, когда они взошли на него. У ворот Италии они видели грозного врага, страшного как своей силой, так и жестокостью, против которого предстояло вести войну не на жизнь, а на смерть – без надежды на мир, без иного выбора, кроме как убить или погибнуть. В самом Риме – недисциплинированное войско, беспокойный народ, всегда готовый к мятежу. Добавьте к этому неизбежную ревность между двумя соправителями и противоположность характеров, усугубляющую противоречие интересов. Столь пагубное стечение обстоятельств предвещало им бедствия, которые вскоре и обрушились на них.

Исполнив первый долг, наложенный на них приличиями, – добившись от сената указа о причислении обоих Гордианов к лику богов, – а также назначив двух высших сановников: префекта города (им стал Сабин, по-видимому, тот самый, кто предложил избрать их императорами) и префекта претория (эту должность получил Пиндарий Валент, дядя Максима), – они разделили между собой государственные заботы. Максим, как более воинственный, взял на себя командование войсками против врага; Бальбин остался в городе, чтобы поддерживать порядок.

Какой бы неотложной ни была угроза со стороны Максимина, римляне оставались столь преданными любителями зрелищ, что Максиму пришлось устроить для них перед отъездом театральные представления, скачки в цирке и бои гладиаторов. По поводу последних Капитолин сообщает любопытный анекдот, который не стоит упускать. Он утверждает, что существовал обычай, по которому императоры давали гладиаторские игры перед тем, как отправиться на войну. Историк приводит две причины этого обычая. Первая – суеверие: римляне верили, что пролитая в городе кровь умилостивляет злобных божеств, заранее давая им возмещение за кровь солдат, которую те пощадят. Вторая причина была менее нелепой: по словам цитируемого автора, этим хотели воодушевить воинов примером мужества гладиаторов и приучить их глаза к виду крови.

Как бы то ни было, независимо от мудрости этого обычая и его объяснений, едва Максим покинул Рим, как в городе вспыхнул страшный мятеж [1], поставивший его на грань гибели, – что ясно показало и дурные настроения умов, и неспособность Бальбина.

Максим оставил в Риме значительную часть преторианцев, главным образом старых солдат. Некоторые из них вместе с толпой простых граждан собрались у дверей сената, где как раз шло обсуждение государственных дел; двое или трое, движимые любопытством, даже проникли в зал заседаний и, чтобы лучше слышать, разместились у алтаря Победы. Они были в мирной одежде и без оружия, тогда как все сенаторы были вооружены – из-за тревожной обстановки, всеобщего волнения, охватившего город и всю империю; они каждую минуту ждали внезапной опасности и считали благоразумным принять меры предосторожности.

Галликан, лицо консульского звания, и Меценат, бывший претор, – люди горячие и порывистые, – заметив упомянутых солдат, заподозрили недоброе и с безрассудной жестокостью набросились на них с кинжалами, которые выхватили из-под тог, и сразили насмерть у подножия алтаря Победы. Остальные преторианцы, испуганные гибелью товарищей и не имея при себе оружия для защиты, бросились бежать к своему лагерю. Галликан вышел из курии с окровавленным кинжалом в руке, крича, что только что убил двух шпионов Максима; он обвинил всех преторианцев в измене и призвал народ преследовать их. Его призыв был услышан слишком хорошо: преторианцы, гонимые огромной толпой, нашли спасение лишь в своем лагере, где заперлись и приготовились к обороне.

Безумная дерзость Галликана на этом не остановилась. Он все больше распалял чернь и убеждал её штурмовать лагерь. Для этого он велел открыть арсеналы и вооружил народ; многие схватили первое попавшееся оружие; к толпе присоединились гладиаторы, содержавшиеся в школах для тренировок. И тогда Галликан во главе этого беспорядочного и буйного сборища повел штурм на лагерь преторианцев.

Те, будучи хорошо вооружены и обучены всем военным упражнениям, не имели труда сделать подобную атаку бесполезной. В конце концов народ устал, и к вечеру каждый подумал о возвращении домой. Преторианцы, увидев, что их противники повернули спину и шли небрежно, как будто им нечего было [P] бояться, вышли на них, учинили великую резню и затем вернулись в свой лагерь, от которого они позаботились не отходить слишком далеко.

С этого момента в Риме началась гражданская война. Сенат встал на сторону народа и приказал провести набор войск. Преторианцы со своей стороны, хотя их было мало по сравнению с бесчисленной толпой, защищались со всем преимуществом, которое давали им их военный опыт и хорошо укреплённая позиция: и народ так и не смог пробить брешь в их лагере.

Мне кажется удивительным, что в столь ужасном движении не упоминается ни префект города, ни префект преторианских когорт. Возможно, мы должны винить в этом небрежность историков. Сам Бальбин здесь не выглядит достойно. Запертый в своём дворце, он издавал эдикты, призывая народ к миру; он обещал амнистию солдатам, которые, однако, не казались самыми виновными, и ни одна из сторон его не слушала: их взаимная ярость разгоралась из-за препятствий.

Вожди народа придумали способ сломить упорство преторианцев и перерезали каналы, поставлявшие воду в их лагерь. Преторианцы, в отчаянии, совершили вылазку; завязался бой, долгое время остававшийся нерешённым, но в итоге народ потерпел поражение и обратился в бегство. Победители преследовали их, вонзая мечи в спины, и ворвались в город: но там на них обрушился град камней и черепицы, которые бросали с крыш домов. Они не замедлили поджечь их. Пожар стал яростным: он уничтожил целый квартал, превосходивший размерами и богатством величайшие и самые процветающие города империи.

Кажется, что сила бедствия заставила Бальбина выйти из бездействия. Он появился, желая использовать свою власть для усмирения беспорядков. Его презрели, и он даже был ранен – одни говорят, камнем, брошенным в него, другие – ударом дубины. Единственным средством оказалось показать мятежникам юного Цезаря Гордиана, которого оба партии одинаково обожали. Имя, которое он носил, и почтение к памяти его деда и дяди делали его бесконечно дорогим и народу, и солдатам. Его вынесли на плечах человека самого высокого роста, и как только он появился в императорской пурпуре, страсти утихли, и смятение прекратилось.

Таким образом, сенат насладился некоторым спокойствием и мог полностью посвятить себя заботам о войне, для которой были приняты самые разумные меры. Нужно было предотвратить вступление Максимина в Италию. Сенат отправил во все города, которые могли оказаться на его пути, знатных людей, имевших опыт в военном деле, и дал им полномочия восстанавливать укрепления, набирать войска, короче говоря, делать всё необходимое для приведения своих мест в оборонительное состояние. Он приказал оставить все незащищённые места, а жителям удалиться в города со своим зерном, скотом и всем имуществом, чтобы даже если враг проникнет в страну, он не нашёл ничего для пропитания своей армии. Во все провинции были разосланы запреты поставлять Максимину какие-либо припасы – будь то военные или продовольственные – под угрозой объявления врагом народа любого, кто окажет ему помощь. Наконец, предосторожности зашли так далеко, что были выставлены охраны во всех портах и гаванях Италии, а все большие дороги и даже проселочные были перекрыты баррикадами, чтобы ничто не могло пройти без досмотра, и чтобы враг народа не получал ни вестей, ни помощи каким бы то ни было путём. Максим, который должен был руководить исполнением этих различных приказов, отправился в Равенну, чтобы быть ближе к врагу, приближавшемуся через Паннонские Альпы.

Максимин не проявлял особой поспешности. Ибо Гордианы были провозглашены императорами в Африке в мае 237 года от Р. Х., а его армия достигла границ Италии лишь в начале весны 238 года. Я уже упоминал главную причину этого промедления – а именно холодность, которую Максимин встретил в своих войсках к своим интересам. Ему потребовалось время, чтобы разжечь в их сердцах рвение, угасшее из-за его дурного поведения. Мы можем добавить, что решение вторгнуться в Италию с оружием было принято в результате внезапного и непредвиденного движения, и подготовка к такой операции неизбежно затянулась. Достоверно то, что эту задержку нельзя приписать характеру Максимина, который доводил активность до исступления и ярости.

Узнав о смерти Гордианов, он [Максимин] возымел некоторую надежду на добровольную покорность тех, кого называл мятежниками; но избрание императорами Максима и Бальбина доказало ему, что ненависть сената непримирима и что только сила оружия может смирить столь озлобленные сердца. Поэтому остаток года он употребил на грозные приготовления; и вот как он организовал свой поход, когда приблизился к Италии в указанное мною время.

Он шел из Сирмия; и когда оказался близ Эмоны [2], последнего города Паннонии у подножия Альп, то, принеся жертвы богам-покровителям страны, дабы они благословили его вступление в Италию, выстроил авангард из своих легионов, сформированных в квадратные батальоны, которые, однако, имели больше глубины, чем ширины. За ними следовал обоз. Сам он замыкал шествие с преторианской гвардией. На фланги он выдвинул всю свою конницу, частью закованную в железо, частью состоявшую из германцев; а также все легкие войска – мавританских метальщиков, орхоенских лучников. В таком порядке он прибыл в Эмону, строго соблюдая дисциплину на марше, дабы снискать расположение народа.

Его разведчики, шедшие впереди армии, донесли, что город Эмона покинут и в нем нет ни единого жителя: сначала это обрадовало его, ибо он подумал, что один лишь страх перед его оружием гонит врагов в бегство и с такой же легкостью отдаст ему все города Италии. Но когда он узнал, что это отступление произошло не в спешке и беспорядке, что в нем явно был расчет, что жители, уходя, забрали все свои богатства и припасы, а что не смогли унести – сожгли, так что в этом городе и окрестных землях он не найдет никаких средств к существованию ни для людей, ни для животных, его настроение переменилось; и даже его войска начали роптать, ибо, питая надежды, что Италия обеспечит их продовольствием в изобилии, они уже на первых подступах столкнулись с его нехваткой. Желая, в соответствии со своим нравом, подавить непокорность и мятеж солдат суровыми мерами, он лишь добился того, что они возненавидели его.

Он пересек Альпы, не встретив ни одного врага, который оспорил бы у него перевал, и воспринял это как доброе предзнаменование. Он вновь поверил, что народы Италии, не воспользовавшиеся преимуществами, которые давали им горные теснины, и не думают ему сопротивляться. Но вести из Аквилеи развеяли его заблуждение. Он узнал, что этот город, первый на его пути в Италии, закрыл ворота и показал готовность к упорной обороне; что паннонские войска, шедшие во главе его армии и пользовавшиеся его особым доверием, поскольку они первыми провозгласили его императором и всегда отличались рвением на его службе, приблизившись к городским стенам, обнаружили их усеянными вооруженными людьми и, попытавшись штурмовать город, были отбиты с потерями. Максимин, убежденный, что все должно склониться перед ним, приписал неудачу паннонцев их нерадивости и слабости и не сомневался, что город сдастся, как только он сам появится под его стенами с армией. Но и в этом он ошибался, как показали дальнейшие события.

Действительно, сенат избрал Аквилею своим опорным пунктом в войне против Максимина. Это был тогда многолюдный, богатый и процветающий благодаря торговле между Италией и Иллирией город, находившийся в их центре. Укрепления, некогда тщательно поддерживаемые, за несколько веков мира пришли в сильное запустение. Сенат велел их восстановить; в городе разместили сильный гарнизон, командование которым поручили двум консулярам – Менофилу и Криспину, людям достойным и рассудительным. Менофил три года с честью командовал войсками в Мезии при Александре; а Криспин, чьей прямой обязанностью, по-видимому, было управление внутренними делами города, отличался мягкостью, достоинством и даром красноречия. Эти два правителя крайне старательно снабдили город припасами, и к моменту прибытия Максимина там всего было в изобилии.

Узнав о положении дел, этот государь понял, что Аквилея не станет для него легкой добычей; и, гордец, каким он был, счел уместным попытаться уговорить защитников, прежде чем прибегать к силе. В его армии был трибун, уроженец самого города, вся семья которого теперь находилась за его стенами. Этот офицер, казавшийся ему подходящим, чтобы быть услышанным согражданами, подошел от его имени к стенам с несколькими центурионами и оттуда призвал жителей вернуться к долгу и покорности перед законным государем, с одной стороны, описывая ужасные бедствия, которым они себя подвергают, а с другой – обещая им прощение, в которое им тем легче было бы поверить, что они его заслуживали, ибо вина их заключалась лишь в том, что они позволили себя обмануть уловкам зачинщиков мятежа. Народ, толпившийся на стенах, не отказался слушать слова трибуна: сама мысль о мире всегда льстит. Но Криспин поспешил и разрушил одно впечатление другим. Он напомнил жителям об их обязательствах перед сенатом и римским народом; предостерег их от веры обещаниям жестокого и коварного тирана; указал им на славу, которую они стяжают, став спасителями Италии; заверил их в победе, предреченной как внутренностями жертвенных животных, так и прорицаниями их бога Аполлона Белена. Этот бог, которого мы уже упоминали ранее [3] как один из объектов религиозного почитания древних галлов, пользовался особым культом в Аквилее; и во время описываемых событий многие из осаждавших после неудачи своего предприятия утверждали, что видели его в небесах сражающимся за город – «было ли это видение истинным, – замечает Геродиан, – или же те, кто о нем рассказывал, выдумали его, чтобы прикрыть свой позор». Увещевания Криспина возымели действие; и Максимин окончательно убедился в необходимости вести правильную осаду города.

Река Лизонцо задержала его на три дня. Собственно говоря, это всего лишь горный поток; но теперь, разбухший от талых снегов, он стремительно нес свои бурные воды; а красивый каменный мост, построенный здесь в древности императорами, был только что разрушен жителями Аквилеи, находившейся всего в четырех или пяти лье [примечание: 1 лье ≈ 4,5 км]. Переправиться через эту реку без моста для армии было невозможно; несколько германских всадников, попытавшихся сделать это вплавь, так как в своей стране они привыкли переправляться через самые большие реки, были унесены стремительным течением и погибли вместе с лошадьми. Максимин, не имевший лодок, вынужден был соорудить мост из связанных между собой бочек, покрытых хворостом и землей; и вся его армия перешла по этому мосту.

Подойдя к городу, Максимин сначала сжег и разорил предместья, хорошо украшенные, застроенные добротными домами и полные садов, которые жители, по естественной привязанности к своей собственности, пощадили. Враги вырвали виноградные лозы, срубили деревья и использовали их, как и дерево из разрушенных домов, для постройки осадных машин.

После дня отдыха они начали яростные атаки. Осажденные встретили их стойко и оказали такое же упорное сопротивление. В городе все стали солдатами. Даже женщины отдавали свои волосы для изготовления метательных машин. Они широко использовали в своей защите кипящую смолу и вар, которые выли на атакующих целыми бочками. Произошло несколько схваток, в которых войска Максимина понесли большие потери, так и не сумев пробить брешь в стене. Успех придавал осажденным мужества, тогда как осаждающие, обескураженные бесплодностью своих усилий, теряли веру в дело, ненавидимое всей империей и не приносящее удачи. К этому добавилась крайняя нехватка провизии, так как они не получали подвоза из всей страны перед ними и имели сообщение только с Паннонией, которую уже опустошили; между тем город, обильно снабженный, без труда кормил своих жителей, так что армия Максимина казалась скорее осажденной, чем осаждающей. Жестокость князя довершила недовольство и отчаяние солдат. Этот варвар, привыкший всегда побеждать, приходил в ярость при виде сопротивления, которое не мог сломить. Его еще больше раздражали оскорбления, которыми осажденные осыпали его и его сына. Ненависть к нему превратилась в презрение, как только они перестали его бояться; и когда он приближался к стенам, они осыпали его самыми язвительными и оскорбительными упреками. Максимин, вне себя от ярости, терял самообладание. Он изливал свой гнев на войска, обвиняя их в трусости и малодушии; казнил офицеров смертью и позором. Так, ненавидимый всем миром, он еще позаботился о том, чтобы вызвать ненависть у тех, кто был его единственной опорой и защитой.

Наиболее склонны к бунту оказались преторианцы, чьи жены и дети находились в Риме. Они подстрекали друг друга, делясь жалобами на тяготы долгой и кровопролитной осады, конца которой не было видно; на горькую необходимость воевать против Италии ради тирана, ненавидимого богами и людьми. От жалоб они легко перешли к решению избавиться от Максимина: оставалось лишь найти подходящий момент. Они воспользовались днем, предоставленным войскам для отдыха; и пока остальные солдаты, рассеянные по лагерю или спокойно отдыхающие в палатках, думали только об отдыхе, преторианцы в полном вооружении направились к императорской палатке в полдень. Те, кто в тот момент нес караул, без колебаний присоединились к своим товарищам, и они сорвали со своих знамен изображения того, кого больше не признавали императором. Максимин, услышав шум, вышел к ним, пытаясь внушить им страх своим бесстрашием. Они не стали слушать его речей, убили его вместе с сыном и, отрубив им головы, оставили тела на растерзание стервятникам и хищным зверям. Так Максимин искупил убийство Александра, своего господина и благодетеля, катастрофой, в точности похожей на ту, которую устроил ему. Его префект претория Анулин и те, кто считались его ближайшими друзьями, были убиты вместе с ним. Г-н де Тиллемон относит это событие к концу марта 238 года от Р. Х. Максимину было около пятидесяти пяти лет.

Его сын, который был Цезарем, как мы уже говорили, и даже, по мнению некоторых, Августом, имел всего двадцать один год: молодой принц, увлеченный несчастьем своего отца, и от которого история сохранила лишь воспоминание о его красивой внешности. Друзья Гордианов крайне порицали его нравы; но их свидетельство подозрительно. Капитолин упрекает его в тщательной заботе о том, чтобы подчеркнуть нарядом блеск своей привлекательности. Он также обвиняет его в гордости и высокомерии. Говорит, что в то время как Максимин-отец, несмотря на свою варварскую надменность, тем не менее вставал, чтобы оказать почтение знатным лицам, приближавшимся к нему, сын оставался сидеть и даже доходил до такой наглости, что часто заставлял целовать себе ноги. В другом месте тот же писатель, напротив, сожалеет о судьбе молодого Максимина, как недостойной доброты его характера; и он ссылается на автора, который писал, что римляне были почти так же опечалены его трагическим концом, как они радовались смерти его отца. Видно, что достоверные сведения о Максимине-младшем сводятся к очень немногому.

Правление Максимина длилось три года и несколько дней, вплоть до его смерти. Я уже говорил, что ненависть, которую он питал к памяти Александра, побудила его преследовать христиан, которых тот император покровительствовал. Это гонение касалось только епископов и священников; и Орозий [4] утверждает, что Максимин лично желал смерти Оригену, который, однако, избежал его ярости и пережил его. В этом же гонении были разрушены христианские церкви; и г-н де Тиллемон замечает, что это самое древнее прямое свидетельство о зданиях, публично посвященных христианами для богослужения и известных язычникам как таковые. Мы видели связанный с этим эпизод в правление Александра Севера; и, возможно, именно покровительство этого императора дало христианам возможность смело строить церкви вместо тайных молелен, которые они прежде устраивали внутри домов.

Смерть Максимина сначала вызвала некоторое смятение в армии. Паннонцы, фракийцы и другие отряды варварских войск, которые в основном способствовали его возвышению, сохраняли к нему привязанность и скорбели о нем. Но в конце концов его не стало: большинство одобряло его смерть и радовалось ей. Слабейшим пришлось уступить и подчиниться общему решению. Максиминов больше не называли иначе как тиранами: останки их тел были брошены в реку, а их головы отправлены к Максиму, находившемуся в Равенне.

Тогда вся армия единодушно предстала перед стенами Аквилеи, уже не как враги, но без оружия и с мирными намерениями, объявляя о смерти Максимина и требуя, чтобы городские ворота были открыты и чтобы тех, кто перестал быть врагами, больше не считали таковыми. Начальники города не спешили верить этим словам. Они проявили разумное недоверие и начали с того, что предложили армии воздать почести изображениям двух Августов – Максима и Бальбина – и Гордиана Цезаря. Армия без возражений принесла им дань уважения как своим законным правителям, и между городом и лагерем был восстановлен мир, но не полная свобода торговли. Ворота Аквилеи оставались закрытыми: только со стен доставляли офицерам и солдатам провизию и все необходимое для подкрепления сил. И они поняли как никогда, насколько долгой и неопределенной по успеху была бы для них осада столь хорошо снабженного города. Дела оставались в этом промежуточном состоянии, сохранявшем следы разногласий, пока не были получены приказы от Максима.

Этот император, как я уже говорил, находился в Равенне, занятый сбором сил для войны, которую, по его словам, ему предстояло вести не против человека, а против циклопа. Вся цветущая молодежь Италии стекалась к нему; и он получил значительную помощь из Германии, которой некогда управлял справедливо и мудро и которая, помня об этом, горячо стремилась поддержать его как императора. Его план состоял в том, чтобы позволить Максимину истощить себя осадой Аквилеи, которая, как он знал, могла долго держаться, а затем, когда настанет момент, с легкими и свежими войсками напасть на уменьшившуюся числом и изнуренную тяготами армию.

Пока он готовил все для этого замысла, не без некоторого беспокойства о его успехе, прибыли всадники, доставившие ему головы обоих Максиминов. Можно представить, какова была радость от столь неожиданной победы, для которой ему даже не пришлось обнажать меч. Он немедленно принес богам благодарственные жертвы, и весть, мгновенно разнесшаяся по всей Равенне, заставила все алтари дымиться от крови жертв. Максим, отправив головы Максиминов в Рим теми же всадниками, которые привезли их ему, сам отправился в Аквилею.

При его приближении ворота открылись, и всякие признаки осады и войны исчезли. Нельзя сомневаться, что он похвалил и наградил верность и усердие жителей этого города, который был оплотом Италии и империи. Там он принял посольства из всех соседних городов, приславших своих магистратов в белых одеждах, увенчанных лаврами, с изображениями своих богов и всеми самыми драгоценными украшениями из храмов. Армия, осаждавшая Аквилею, также предстала перед ним, выстроенная в порядке и с ветвями лавра. Она признала его с согласия, казавшегося единодушным; но в умах уже произошли перемены. Пробуждалась ревность к правам войска; и многие солдаты в глубине души таили досаду на то, что император, обязанный им своим возвышением, был заменен преемниками, избранными сенатом.

Максим не был невеждой в этих настроениях и построил свою речь к ним на третий день после своего прибытия, учитывая их. Он собрал их на равнине и, взойдя на трибуну, сначала поздравил их с тем, что они вернулись к долгу и возобновили клятвенные обязательства, связывающие их с законными императорами. Он указал им, что сенат и народ воспользовались своим правом, назначив правителей империи. «Ибо, – добавил он, – империя не есть владение одного. Она принадлежит совместно сенату и народу, если вспомнить самые истоки: в городе Риме пребывает общественное благо, а мы делегированы, чтобы управлять делами государства с вашей помощью. Соблюдение доброй дисциплины и почтительное повиновение с вашей стороны тем, кто облечен командованием, обеспечат вам выгодные условия и счастливый покой во всей вселенной». Максим закончил свою речь, рассеяв все их опасения насчет прошлого, искренне пообещав амнистию и объявив, что день, в который он к ним обращался, должен считаться ими началом союза и залогом вечной доброжелательности и единства. Чтобы укрепить это единство, он добавил к нему тогда необходимую для солдат приманку, пообещав им великолепную раздачу денег.

Затем он принял мудрую меру, распустив эту армию. Он отправил легионы и другие войска в их гарнизоны и в провинции, откуда их вывели Максимин и Александр, и взял с собой в Рим только преторианцев, новых рекрутов, набранных Бальбином, и германцев, в преданности которых был полностью уверен.

В Риме все ликовали. Невозможно передать тот восторг, который вызвала весть о смерти Максиминов. Гонец, который проделал путь от Аквилеи всего за четыре дня, прибыл в то время, когда Бальбин вместе с юным Цезарем Гордианом присутствовал на играх, которые не прервались даже перед лицом столь близкой и грозной войны. Как только собравшиеся узнали, что привез гонец, зрелище было прервано. Поглощенные одной мыслью, сенаторы направились к месту своих заседаний, а народ устремился на форум. В сенате не умолкали ликующие возгласы и аплодисменты, перемежавшиеся яростными проклятиями в адрес памяти Максиминов. Императорам были назначены триумфальные статуи, а богам – торжественные благодарственные молебны. Народ опередил это постановление, поспешив заполнить все храмы. Туда стекались люди всех возрастов и обоих полов. Граждане в каком-то экстазе повторяли друг другу добрую весть, поздравляли друг друга, обнимались. Радость была всеобщей и безмерной. Но никто не ощущал её острее, чем Бальбин, от природы робкий, до сих пор охваченный таким страхом, что не мог слышать имя Максимина без содрогания. Тогда в сопровождении магистратов и всего сената он принёс гекатомбу [жертву из ста быков]; и усердие частных лиц было не менее велико. Каждый, чувствуя себя избавленным от занесённого над ним топора, угрожавшего его личности и жизни, стремился выразить свою благодарность богам жертвоприношениями.

Всеобщая радость возобновилась при виде голов Максиминов, доставленных в Рим всадниками, которые преподнесли их Максиму. Их выставили на обозрение и пронесли на пиках по всем улицам Рима; а толпа, в упоении от радости, оскорбляла их, издевалась над ними тысячей способов и в конце концов сожгла их на Марсовом поле.

Возвращение Максима в Рим стало подлинным триумфом. Ещё в Аквилею к нему была отправлена торжественная делегация из двадцати сенаторов – четверо консуляров, восемь бывших преторов и восемь бывших квесторов – чтобы поздравить его. Когда же он вернулся и приблизился к стенам столицы, Бальбин, его коллега, юный Цезарь, весь сенат и бесчисленная толпа народа вышли ему навстречу. Его встречали как освободителя, как спасителя. Хотя война была закончена без его участия, честь победы приписывали именно ему: и в самом деле, разумные распоряжения, которые он отдал, чтобы остановить и сделать тщетными усилия Максимина, стали её главной причиной.

В то время как все сословия ликовали, лишь солдаты казались печальными и недовольными. Ни речи Максима, ни дарованная и гарантированная амнистия, ни обещанные щедрые дары – ничто не могло утешить их от необходимости подчиняться императорам, которых они не избирали: а сенат усугубил это недовольство своими неосторожными возгласами. Среди аплодисментов, которыми сенаторы осыпали Максима и Бальбина, сравнивая их судьбу с судьбой Максимина, они воскликнули: «Так торжествуют императоры, избранные мудрым выбором! Так погибают те, кто возвысился благодаря благосклонности безрассудной толпы!» Солдаты без труда поняли, что этот упрёк адресован непосредственно им, и возмущение, которое они испытали, вскоре привело к самым печальным последствиям.

В течение краткого затишья, которым пользовались два императора, они дали благоприятное представление о своём правлении. Они выказывали глубокое уважение к сенату, лично вершили правосудие, издавали мудрые постановления, со всей бдительностью и активностью готовились к войне, которую намеревались вести против персов, с одной стороны, и против германских или скифских народов – с другой. Максим должен был выступить на Восток, а Бальбин – на Север.

Тем не менее, за этой внешне безупречной деятельностью скрывалось пагубное и почти неизбежное зло – разлад между двумя соправителями, разделившими верховную власть. Казалось, они во всём действовали заодно, но в глубине души их разъедала зависть. Бальбин был уязвлён похвалами, которые достались Максиму за победу, одержанную, как он говорил, «без единого удара меча», в то время как он сам перенёс столько тягот и подвергался стольким опасностям, чтобы подавить мятеж, грозивший Риму гибелью. Кроме того, он презирал своего коллегу как человека менее знатного происхождения; а Максим, со своей стороны, пользовался преимуществом своего превосходства в военном деле и высмеивал робкую слабость Бальбина. Они смотрели друг на друга почти как соперники, и каждый, втайне стремясь стать единоличным правителем, угадывал в другом те же мысли, что таились в нём самом. Эти разногласия не проявлялись открыто, но просачивались явные признаки, которые огорчали добропорядочных граждан и вселяли в преторианцев надежду и уверенность в успехе их чёрного замысла против императоров.

Ибо это войско, всегда враждебное мудрости и добродетели своих повелителей, только и ждало момента, чтобы убить Максима и Бальбина. К уже названным мотивам ненависти добавлялись страх и недоверие. Они помнили, что Север, мстя за смерть Пертинакса, распустил весь преторианский корпус. Они опасались такого же обращения со стороны нынешних императоров; а германцы, которых Максим привёл с собой и которые, как я уже говорил, были к нему особенно привязаны, казались им готовыми преемниками, которые их заменят.

Примечание: Гекатомба – у древних греков и римян торжественное жертвоприношение из ста быков или других животных. В переносном смысле – огромные жертвы, приносимые ради чего-либо.

Марсово поле (лат. Campus Martius) – равнина в Риме, посвящённая богу войны Марсу, где проходили военные учения, народные собрания и различные церемонии.

Консуляры, преторы, квесторы – высшие должностные лица в Древнем Риме. Консуляры – бывшие консулы, занимавшие высшую государственную должность; преторы – судебные магистраты; квесторы – финансовые чиновники.

Преторианцы – личная охрана императора, обладавшая значительным политическим влиянием и нередко участвовавшая в заговорах и убийствах правителей.

Они нашли удобный случай для осуществления своих замыслов во время Капитолийских игр [лат. ludi Capitolini], которые привлекали весь город, так что императоры оставались почти одни во дворце. Преторианцы взбунтовались и, вооружившись, двинулись совершить свое ужасное злодеяние. Максим был предупрежден об опасности и вызвал своих верных германцев. Если бы он успел собрать их вокруг себя, то легко мог бы отразить ярость убийц. Но Бальбин, по непонятному и пагубному ослеплению, отдал противоположные приказы, вообразив, что Максим намерен использовать германцев, чтобы единолично захватить верховную власть и избавиться от неугодного соправителя. Он не извлек из этих неуместных подозрений иной пользы, кроме собственной гибели и гибели Максима.

Преторианцы, не встретив никакого сопротивления, ворвались во дворец и завладели особами обоих императоров. Им было мало лишить их жизни: их ярость дошла до того, что они пожелали опозорить и надругаться над столь достойными государями, почтенными по своему высочайшему сану, возрасту и добродетелям. Они обнажили их, поволокли по улицам Рима к своему лагерю, били по лицу, вырывали брови и волосы из бороды, тысячекратно смешивая насмешку с жестокостью, и с варварским удовольствием продлевали их мучения, глумясь над их императорским достоинством, дарованным сенатом. Наконец, узнав, что германцы спешат на защиту императоров, они прекратили их мучения, лишив жизни, и, изрубив тела, бросили их на улице, после чего вернулись в лагерь.

Германцы, чье рвение, видимо, не было особенно горячим, увидев, что те, кого они собирались спасти, уже мертвы, не сочли нужным сражаться за трупы, и спокойно удалились.

Такова была печальная участь двух императоров, которые своими различными талантами могли бы восстановить славу и величие Рима, если бы солдатская ярость позволила им это. Это событие столь ужасно, что даже в истории самых варварских народов не найти ничего более чудовищного. Горький, но неизбежный плод слабости и потворства, которыми правительство цезарей взращивало наглость войск.

Максим предвидел этот печальный конец с самого момента своего возведения на престол.

– Какой награды можем мы ожидать, – сказал он Бальбину, – если избавим человечество от чудовища, его угнетающего?

Бальбин ответил:

– Мы можем рассчитывать на признательность и любовь сената, римского народа и даже всего мира.

– Добавьте, – возразил Максим, – и на ненависть солдат, которая станет для нас роковой.

Его предсказание, как и слова Бальбина, сбылись в точности, ибо они погибли, искренне оплакиваемые. Сенат всегда их высоко ценил, Бальбин был любим народом, а сам Максим сумел завоевать расположение простых граждан, которые, хотя сначала, как мы видели, были встревожены его суровостью, затем смягчились, оценив важность оказанных им услуг и умеренность его правления.

Бальбин оставил потомство, которое процветало еще во времена Диоклетиана. История не упоминает о потомках Максима. Он положил начало величию своего дома, и с ним же этот дом пресекся.

Г-н де Тиллемон относит смерть этих двух императоров к 15 июля 238 года от Р. Х. Они правили немногим более года.

Примечания:

[1] Капитолин противоречит сам себе, и его различные рассказы об этом восстании полны путаницы. Я буду в основном следовать Геродиану. Капитолийские игры (лат. ludi Capitolini) – древнеримские празднества в честь Юпитера Капитолийского.

[2] Лаубах в Крайне. Преторианцы – императорская гвардия, нередко игравшая решающую роль в дворцовых переворотах.

[3] См. «Римскую историю», т. X, стр. 100. Германцы – здесь, вероятно, германские наемники или телохранители императора.

[4] ОРОЗИЙ, VII, 19. Г-н де Тиллемон – Луи-Себастьян Ле Нэн де Тиллемон (1637—1698), французский историк, автор трудов по истории Римской империи и раннего христианства.

§ IV. – Гордиан III

ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ГОРДИАНА III.

АННИЙ ПИЙ ИЛИ УЛЬПИЙ. – ….. ПОНТИАН.

ГОД Р. 989. ОТ Р. Х. 238.

Гордиан, тринадцатилетний, провозглашён Августом солдатами и признан сенатом и народом.

Сначала им управляют евнухи и алльные, коварные министры, злоупотребляющие своей властью.

М. АНТОНИЙ ГОРДИАН АВГУСТ. – ….. АВИОЛА.

ГОД Р. 990. ОТ Р. Х. 239.

….. САБИАН. – ….. ВЕНУСТ.

ГОД Р. 991. ОТ Р. Х. 240.

Мятеж Сабиниана в Африке, быстро подавленный.

М. АНТОНИЙ ГОРДИАН АВГУСТ II. – ….. ПОМПЕЯН.

ГОД Р. 992. ОТ Р. Х. 241.

Сапор, сын Артаксеркса, царя парфян, нападает на Римскую империю.

Гордиан женится на дочери Миссифея и назначает его префектом претория. С этого момента государство реформируется благодаря мудрому управлению Миссифея.

Землетрясение.

Первое упоминание франков в истории.

К. ВЕТТИЙ АВФИДИЙ АТТИК. – К. АЗИНИЙ ПРЕТЕКСТАТ.

ГОД Р. 993. ОТ Р. Х. 242.

Гордиан отправляется из Рима на войну с персами.

Он проходит через Мезию и Фракию, разбивает варваров, вероятно, сарматов и готов, рассеянных в этих землях, но терпит поражение от аланов.

Прибыв в Сирию, он изгоняет персов, преследует их в Месопотамии, разбивает Сапора под Ресенной, возвращает Карры и Нисибис.

Сенат присуждает Гордиану триумф: особые почести воздаются Миссифею.

….. АРРИАН. – ….. ПАП.

ГОД Р. 994. ОТ Р. Х. 243.

Часть событий, отнесённых к предыдущему году, может относиться к этому.

Смерть Миссифея, ускоренная преступлением Филиппа, который сменил его на посту префекта претория.

Говорили, что Филипп был христианином, но это не доказано.

….. ПЕРЕГРИН. – ….. ЭМИЛИАН.

ГОД Р. 995. ОТ Р. Х. 244.

Аргунт, царь скифов, опустошает соседние земли.

Филипп своими коварными действиями настраивает солдат против Гордиана, лишает его жизни в Заифе (Месопотамия) и провозглашает себя императором в начале марта.

Он лицемерно чтит память убитого им.

Гордиан был причислен к богам.

Гробница этого юного и несчастного принца находится близ Циркезия, города, построенного при слиянии Хабораса и Евфрата.

Цензорин и Геродиан писали при Гордиане.

Рим в описываемое время погрузился в настоящую анархию. Сила решала всё: законы и нравы ничего не значили. Не было преступления ужаснее убийства Максима и Бальбина, и даже не ставился вопрос о наказании виновных. Они обеспечили себе безнаказанность, провозгласив Августом юного Гордиана Цезаря.

Они поспешили взять его к себе и увезти в лагерь, выдавая своё чудовищное убийство за заслугу и крича потрясённым гражданам, что избавили их от неугодных правителей и дали им императора, которого они любили и уже удостоили титула Цезаря. Этого было достаточно, чтобы переменить настроения. Максим и Бальбин были забыты, как будто их никогда не существовало. Тринадцатилетний Гордиан был признан народом и сенатом со всеми возможными проявлениями радости и поздравлений.

Правда, этот юный принц, помимо известного имени, обладал всеми качествами, способными расположить к нему сердца: красивым лицом, весёлым, открытым нравом, мягкими манерами, лёгкостью в общении и любовью к наукам. Поэтому его горячо любили. Сенат, народ, солдаты называли его своим сыном: он был отрадой всего мира.

Наши источники, становящиеся всё более скудными (ведь даже Геродиан здесь не помогает), не сообщают, какие меры были приняты для управления империей при тринадцатилетнем императоре. До этого он воспитывался под крылом своей матери Меции Фаустины. Можно предположить, что эта принцесса, оказавшаяся в положении, схожем с положением Маммеи, претендовала на не меньшую власть, чем та. Но она далеко не последовала её примеру в воспитании сына и в выборе советников. Вместо того чтобы окружить его способными и верными людьми и оградить от дурного влияния, она отдала его на попечение евнухов и алчных придворных, которые заботились лишь о собственной выгоде, совершенно не думая о чести принца. Картину этих злоупотреблений мы находим в письме Миссифея, который их исправил, и я считаю уместным привести его здесь.

«Сыну моему, высокочтимому государю, августу, Мисифей, тесть и префект императора.

Для нас великая радость – стереть пятно тех печальных времен, когда при дворе все продавалось через евнухов и тех, кто называл себя вашими друзьями, будучи на самом деле вашими злейшими врагами. Но вершина моей радости в том, что реформы вам по душе, и теперь ясно, что ошибки прежних времен ни в коей мере не должны быть вменены вам.

Да, мой грозный государь и сын, вы помните: военные назначения делались по рекомендации дворцовых евнухов; заслуги оставались без награды; оправдания и осуждения, независимо от сути дел, определялись прихотью или деньгами; казна разграблялась и опустошалась мошенниками, которые сообща расставляли ловушки, чтобы уловить вас, и заранее сговаривались о роли, которую каждый должен был играть при вас. Этими ухищрениями они изгоняли достойных, ставили на их места порочных людей и, в конце концов, продавали вас, как продают товары на рынке.

Благодарение богам, что правление было преобразовано по вашей полной и совершенной воле. Мне отрадно быть тестем доброго государя, который стремится учиться и все знать сам и который удалил от себя тех, кто злоупотреблял его доверием.»

Гордиан в ответном письме подтвердил все изложенные факты. Он благодарил Мисифея за то, что тот открыл ему глаза, и закончил весьма трогательными для юного императора словами:

«Отец мой, позвольте мне сказать правду. Удел императора поистине жалок: от него скрывают истину. Он не может все видеть сам и вынужден полагаться на людей, которые сговариваются его обмануть.»

Прочитанное содержит почти все, что известно о первых годах правления Гордиана до того момента, когда он сделал Мисифея своим тестем и министром. Остальное сводится к зрелищам и играм, которые устраивались для завоевания народной любви, и к восстанию Сабиниана в Африке.

Наши источники не сообщают ни кто такой Сабиниан, ни что побудило его к мятежу, ни какие силы вселяли в него надежду на успех. В 240 году от Р. Х. он поднял волнения в Африке, стремясь стать императором; у него было сторонники, но их ряды быстро рассеялись, и сопротивление было легко подавлено. Сам он погиб в этом плохо организованном предприятии, а победа была милостива: мятежники, поспешившие вернуться к повиновению, получили прощение.

В том же или следующем году Гордиан, к счастью своему и всей империи, женился на дочери Мисифея. На монетах она именуется Фурия Сабина Транквиллина. Мы не знаем ни предков Мисифея, ни даже его происхождения, разве что его имя, а также имя Тимесикл, которое дает ему Зосим, указывают на греческие корни. Что касается его личности, Капитолин называет его человеком весьма ученым и красноречивым. Но его деяния доказывают куда более высокие достоинства и позволяют славить его как добродетельного министра и великого государственного мужа.

Гордиан, женившись на его дочери, назначил его префектом претория, дав возможность проявить свои таланты. Я уже не раз отмечал, сколь могущественной стала эта должность – и в гражданских, и в военных делах. Префект претория был тогда первым министром, генерал-лейтенантом государя. Мисифей использовал свою власть для исправления злоупотреблений, как видно из его письма. Он водворил правосудие и законность в советах принцепса, а двумя целями его политики были слава государя и благоденствие народа.

Что касается войск, он восстановил дисциплину, расшатанную беспорядками прежних времен. Служба у римлян была прибыльной, и многие, ради получения жалования, оставались в строю или поступали на службу либо слишком старыми, либо слишком юными, неспособными вынести тяготы. Он уволил тех, кто был слишком стар или слишком молод, и постановил, чтобы никто не получал платы от государства, не служа ему. Он вникал в мельчайшие детали, лично проверяя оружие солдат. Он умел внушать одновременно страх и любовь, и уважение к его добродетели и мудрому правлению предотвращало больше проступков, чем он мог бы наказать.

На войне ничто не могло сравниться с его деятельностью и бдительностью. Где бы он ни стоял лагерем, он следил, чтобы тот всегда был окружен рвом. Он лично обходил караулы по ночам, проверяя посты и часовых. Он так обильно снабдил приграничные города припасами, что ни один из них не мог бы не прокормить императора с армией в течение пятнадцати дней, а крупнейшие – целый год.

Таков был Мисифей, а успехи, которых Гордиан добился с ним в войне против персов, показывают, что этот мудрый министр был также искусным полководцем.

Персы не испытывали на себе силу римского оружия со времен Александра Севера. Однако Арташир (Артаксеркс), восстановитель их имени и империи, в 237 году от Р.Х. предпринял несколько действий, которые грозили возобновить войну. Мы видели, что Максимин готовился выступить против персов, когда погиб. Его смерть и последовавшая вскоре кончина Арташира, по-видимому, отсрочили столкновение. Умирая, Арташир оставил сына и преемника Шапура, который в течение тридцати одного года своего правления был постоянным бичом римлян и причинял им невиданные бедствия. Он начал войну против них, едва взойдя на престол, и, полный той отваги, которую внушают молодость и желание ознаменовать начало нового правления, вторгся в Месопотамию, захватил Нисибис и Карры, и если не овладел Антиохией, то по крайней мере держал этот великий город в напряжении и тесно его осаждал. Его успехи были столь велики и стремительны, что его уже почти боялись в самой Италии, а он был достаточно честолюбив и высокомерен, чтобы распространять свои замыслы и угрозы даже туда.

Гордиан принял меры, чтобы отразить столь яростное нападение. Он провел огромные приготовления войск, военных припасов и денег. Я уже говорил, как заботился Мисифей о продовольствии. Когда все было готово, Гордиан открыл храм Януса, чтобы обозначить начало войны: и это последний раз, когда эта церемония упоминается в истории. Он выступил весной 242 года от Р.Х. и направился через Мёзию и Фракию. Там он разбил варваров, по-видимому, готов и сарматов [1], которые распространились по этим провинциям. Однако он потерпел некоторый урон, но, должно быть, незначительный, от аланов на равнинах Филиппополя. Оттуда, переправившись через пролив, он прибыл в Сирию и повел войну против персов с такой энергией и успехом, что покрыл себя славой. Ужас Шапура был так велик, что он поспешно покинул все захваченные земли и города, спеша вывести свои гарнизоны и вернуть города жителям без грабежа; а его солдаты, преследуемые победителями и переправившись через Евфрат, в радости от того, что избежали, как им казалось, опасности, целовали эту дружественную землю, которая давала им безопасность. Шапур так спешил бежать, что отдал жителям Эдессы все захваченные в Сирии деньги, чтобы купить у них свободный проход.

Гордиан, освободив Антиохию и изгнав врагов из Сирии, в свою очередь перешел Евфрат, разбил Шапура близ города Ресаена, отвоевал Карры и Нисибис, вернул всю Месопотамию; и к концу второй кампании он надеялся вступить на земли персов и дойти до царского города Ктесифона.

В таких выражениях он писал сенату: и в своем письме он с удивительной искренностью признавал, что своими успехами обязан Мисифею, и рекомендовал вознести благодарность сначала богам, а затем префекту претория. Сенат присудил императору триумф, и чтобы подчеркнуть победу над персами, постановил, что колесницу будут везти четыре слона. Мисифей был награжден честью триумфальной колесницы, запряженной четверкой лошадей, и надписью в его честь, которая сохранилась в Риме, по крайней мере частично, и в которой он назван отцом императора и опекуном республики.

Ему воздали должное: и события лишь слишком доказали, что благополучие императора зависело от него. Вскоре после описанного он умер, завещав все свое имущество Римской республике, или, точнее, городу Риму; и с ним погибли все счастье и слава Гордиана. Полагали, что его смерть не была естественной, и подозревали, что ее ускорил Филипп, который сменил его на посту префекта претория. Мисифей страдал от дизентерии, и говорили, что вместо лекарства, прописанного врачами, Филипп, подкупив его слуг, дал ему такое, которое усилило болезнь и погубило больного. Нет никаких оснований сомневаться в его виновности: тот, кто пожинал плоды этого преступления и венчал его другим, еще более тяжким.

Филипп, Марк Юлий Филипп, был арабом по происхождению, родился в Бостре, в маленькой области Трахонитида, низкого и даже презренного рода, если правда, как говорит «Эпитом» Виктора, что он был сыном разбойничьего главаря. Он продвинулся по службе настолько, что мог претендовать на должность префекта претория, на которую Гордиан действительно назначил его после смерти Мисифея. Говорили, что он был христианином. Но если это так, мне кажется весьма удивительным, что ни один из языческих авторов, писавших о нем, не отметил этого. Особенно Зосим, исполненный яда против христианства и с удовольствием клевещущий на Константина самыми гнусными измышлениями, нашел бы прекрасный материал для нападок в случае с Филиппом. Христианские писатели, на авторитете которых основано мнение о христианстве этого префекта претория, вскоре ставшего императором, несомненно, заслуживают уважения. Но их рассказы так запутаны, так переполнены обстоятельствами, несовместимыми друг с другом или опровергаемыми историей, что вес их свидетельства значительно ослабевает. Хотя г-н де Тиллемон склонен им верить, я не боюсь признать, что из написанного им по этому поводу у меня сложилось противоположное впечатление. Если Филипп и исповедовал нашу религию, то, несомненно, был плохим христианином. Лучше предположить, что, родившись близ страны, бывшей колыбелью христианства, он мог воспринять некоторые его идеи; и что он покровительствовал ему, как Александр Север, но не отказываясь от идолопоклоннических суеверий, которые он демонстрировал, будучи императором.

Должность префекта претория была для Филиппа лишь ступенью к трону, и ради этой цели он не останавливался перед преступлениями. Он задумал лишить Гордиана любви солдат и для этого вызвал голод в армии. Мисифей, как мы отмечали, принял мудрые меры, чтобы обеспечить постоянное изобилие. Филипп же повел армию через бесплодные земли Месопотамии, подальше от складов. Коварными приказами он отгонял суда с провизией. Голод начал давать о себе знать, и солдаты зароптали. Филипп воспользовался беспорядком, единственной причиной которого был он сам. Через своих агентов он нашептывал войскам, что неудивительно, если дела идут плохо под руководством принца, чей возраст требует, чтобы им самим руководили; что куда полезнее было бы передать командование тому, кто обладает способностями и опытом для этого. Он даже склонил на свою сторону нескольких видных офицеров, и в конце концов дело дошло до того, что вся армия провозгласила Филиппа императором. Гордиан и его друзья пытались противостоять мятежу. Но заговор был слишком силен: пришлось пойти на компромисс, и в результате солдаты постановили (это выражение историка), что Филипп будет соправителем Гордиана, его коллегой и опекуном.

Но этого было недостаточно для честолюбия Филиппа. Он возжелал править единолично: к тому же, зная, как любимо имя Гордиана было в Риме и в провинциях; опасаясь даже, что солдаты вновь проникнутся нежностью к этому юному императору, когда исчезнет причина, вызвавшая их недовольство; чувствуя, наконец, с каким невыгодным положением – будучи человеком низкого происхождения, достигшим верховной власти дурными путями – он будет бороться против законно избранного принца, племянника и внука императоров, он пришел к выводу, что не будет в безопасности, пока жив Гордиан, и приказал тайно умертвить его, по-видимому, посредством скрытых козней.

Капитолин приводит здесь малоправдоподобную сцену. Он говорит, что Гордиан, которого Филипп третировал с надменностью и высокомерием, попытался сбросить ненавистное ярмо и добиться смещения своего угнетателя солдатами. Для этого он взошел на трибуну в сопровождении своего родственника Меция Гордиана, занимавшего высокое положение в армии. Там он жаловался собравшимся офицерам и солдатам на неблагодарность и наглость Филиппа, но его жалобы были встречены с презрением и не возымели действия. Видя, что проигрывает своему противнику, он потребовал равенства с ним – и получил отказ. Тогда он предложил, чтобы ему хотя бы сохранили титул Цезаря, но и этого не добился. Он даже соглашался довольствоваться должностью префекта претория, но его мольбы не были услышаны. Наконец, он ограничился просьбой о сохранении ему жизни, и Филипп, который присутствовал при этом и до сих пор оставался немым зрителем, позволяя действовать и говорить своим сторонникам, сначала как будто согласился на эту унизительную и справедливую просьбу, но после минутного размышления изменил решение и приказал схватить Гордиана, увести и казнить: что и было исполнено, хотя не сразу, а после небольшой отсрочки.

Этот рассказ, представляющий Гордиана столь же жалким, сколь Филиппа – жестоким и tyrannical, содержит в себе плохо связанные и неубедительные обстоятельства: более того, если бы Филипп открыто приказал убить Гордиана, он не смог бы скрыть свое преступление, как это сделал, ни написать сенату, что молодой принц умер от болезни. Поэтому мы предположим, что он прибег к коварству, чтобы избавиться от него, и действовал тайно. Гордиан погиб, по мнению г-на де Тиллемона, в начале марта 244 года от Р. Х., процарствовав с титулом Августа пять лет и около восьми месяцев. Ему было около двадцати лет.

Филипп сделал вид, что чтит его память: он устроил ему пышные похороны и отправил его прах в Рим. Он разрешил солдатам воздвигнуть ему гробницу или кенотаф в Заифе, месте его смерти, близ Цирцезия, города, построенного при слиянии Хабора [2] и Евфрата. Он оставил нетронутыми его изображения, статуи, надписи, упоминавшие его с почестями; и когда этот несчастный принц был причислен сенатом к лику богов, Филипп не стыдился называть богом того, кого убил.

Смерть Гордиана была отомщена. Филипп, насладившись плодами своего преступления всего несколько лет, был лишен их Децием, который отнял у него империю вместе с жизнью: и его сын, которого он намеревался сделать своим наследником, разделил его печальную участь. Те девять человек, которые помогли ему убить Гордиана, лишившись поддержки принцев, единственных, кто мог гарантировать им безнаказанность, покончили с собой и, как говорят, теми же мечами, что были запятнаны кровью их императора.

Только после смерти Филиппа на гробнице Гордиана могла появиться эпитафия, приведенная Капитолином: «БОЖЕСТВЕННОМУ ГОРДИАНУ, ПОБЕДИТЕЛЮ ПЕРСОВ, ПОБЕДИТЕЛЮ ГОТОВ И САРМАТОВ, УСМИРИТЕЛЮ МЯТЕЖЕЙ, РАЗДИРАВШИХ РИМСКУЮ РЕСПУБЛИКУ, ПОБЕДИТЕЛЮ ГЕРМАНЦЕВ, НО НЕ ПОБЕДИТЕЛЮ ФИЛИППА». Последняя фраза имеет двойной смысл: она указывает на преступление убийцы Гордиана, но может быть истолкована и как намек на поражение, которое молодой император потерпел от рук Филиппа во время македонской кампании. Говорят, Лициний, правивший вместе с Константином и желавший считаться потомком императора Филиппа, приказал убрать эту эпитафию. Возможно, это всего лишь игра ума, которую Капитолин выдал за реальность.

Гордиан заслужил знаки привязанности и любви, которые были ему оказаны после смерти. История не упрекает его ни в одном пороке. Он правил хорошо, пока им руководил Мизифей. После того как он лишился этого мудрого наставника, его можно упрекнуть лишь в слабости: характер более располагающий, чем пригодный для власти, и более мягкий, чем талантливый.

Его семья, несомненно, продолжилась в боковых ветвях с тем же именем, и сенат даровал этому роду особую привилегию – освобождение от опекунства и от всех обременительных общественных и частных обязанностей. Дом, принадлежавший Гордианам, еще во времена Константина оставался одним из главных украшений Рима.

История не упоминает ни одного общественного сооружения, которым Гордиан украсил бы город. Правда, он начал строить большой портик на Марсовом поле и планировал присоединить к нему базилику и бани, но смерть помешала ему осуществить этот замысел. На одной медали можно увидеть указание на то, что он восстановил амфитеатр.

Здесь уместно упомянуть несколько отдельных событий. Перед тем как Гордиан отправился на войну с персами, произошли, если верить буквальному выражению историка, землетрясения по всему миру, столь сильные, что целые города погрузились в землю вместе с жителями. Были consulted Сивиллины книги; исполнили то, что, как казалось, они предписывали; и бедствие прекратилось, потому что должно было прекратиться.

Аргунтис, царь скифов, ободренный смертью Мизифея, совершал набеги на соседние земли. Г-н де Тиллемон сомневается, следует ли под именем скифов понимать здесь карпов, о которых пойдет речь при Филиппе, или готов.

Тот же г-н де Тильмон относит к правлению Гордиана и ко времени, когда этот государь готовился выступить против персов, первое упоминание о франках в истории. Мы узнаем от Вописка [3], что Аврелиан, впоследствии император, будучи еще трибуном легиона, сражался под Майнцем против франков, опустошавших всю Галлию; что он убил семьсот из них и взял в плен триста, которые были проданы; и что этот подвиг был воспет в военной песне, которую историк не пренебрег привести. Видно, что этот народ, ныне и в течение стольких веков столь могущественный и самый прославленный в Европе, имел тогда мало сил, раз столь незначительная неудача смогла его усмирить. Также видно, что он уже тогда обосновался в стране, которую занимал непрерывно с той поры до установления французской монархии в Галлиях: то есть вдоль правого берега Рейна, между этим рекой на западе, Майном на юге, Везером на востоке и морем на севере. От