Низковольтовые руны высокого напряжения

Вроде ещё не Рио, но точно уже не Канзас

Пока что ещё маловразумительная авторская аннотация

В середине 20 века один англосаксонский))) учёный свёл всё существующее многообразие параллельных миров к единой системе физических констант и математических уравнений, из которых вывел четырёхуровневую классификацию этих миров.

К первому уровню он отнёс миры с привычными законами, ко второму – миры с другими физическими константами, к третьему – возникающие в рамках многомировой квантовой интерпретации, а к четвёртому – миры с иными законами бытия.

Предлагаемый вниманию читателя мир образовался ещё в петровскую эпоху как результат пересечения миров третьего и четвёртого уровней, когда в слегка отличный от нашего мир пришла во всех смыслах невероятная вероятностная магия.

С тех пор здесь проявляются и эффекты «намоленности» изображений, включая не только лики местного бога подозрительного происхождения, но и руны или, к примеру, условные

изображения электрических элементов, чем пользуются попавшие сюда друзья – простой советский электрик и недоучившийся инженер электронной техники…

Несколько вразумляющий пояснительный фрагмент из четвёртой главы

– Намоленность, говорите? – лихорадочно бормотал Марк, зачем-то просматривая лист со схемой на просвет и переворачивая его так и сяк, – Миллионы инженеров, студентов и учащихся по всему миру, не говоря уже об учёных, преподавателях и простых любителях! Да только в нашем НЭТИ было более десятка тысяч студентов и преподавателей, часть из которых ежегодно пополняла многомиллионную армию этих замоленных специалистов!

А перед внутренним взором проносились годы детского увлечения в технических кружках и секциях, разницу между которыми он так до сих пор и не осознал, бессонные ночи перед экзаменами и зачётами в институте, постоянно перемежаемые работой на кафедре родных электронных приборов, и, наконец, организованный неугомонным Виталием бесконечный конвейер принимаемой им на ремонт бытовой и производственной аппаратуры.

Но самое главное – схемы, схемы и ещё раз электрические принципиальные схемы, такие же бесконечные, как и тот доставший конвейер. Сотни и тысячи принципиальных схем из учебников, техсправочников и техпаспортов, журналов и радиолюбительской литературы.

И всего лишь пара-другая десятков условных обозначений для наиболее употребительных элементов на всех этих принципиальных электрических схемах: сопротивление, которое к тому же ещё и резистор; конденсатор, именуемый технарями просто кондёром; катушки, с сердечниками или без; всякие ионно-электронные лампы и транзисторы вместе с прочими полупроводниками, а также куча прочих акустических и коммутационных приблуд…

А с учётом схожести условных обозначений таковых элементов во всём оставленном мире и многочисленности армии его как уже подготовленных, так и готовящихся специалистов, равно как и просто любителей электронной техники, намоленность условных обозначений на этих схемах, «равная общей сумме отдельных произведений среднего времени моления каждого верующего, помноженного на такую же усреднённую интенсивность его молений и Всеобщую Единую постоянную», должна тогда просто неимоверно зашкаливать!

В общем, просто дух захватывало от разворачивавшихся в тренированном фантастической макулатурой воображении технических, а если быть точным, то конечно, технологических перспектив, поскольку ни волшебную палочку, ни сопоставимый с гиперболоидом Гарина мощный углекислотный лазер одними лишь гостовскими обозначениями не нарисуешь…

Самое распоследнее авторское предупреждение

Всё изложенное в этом произведении является фантазией автора, все образы действующих лиц являются собирательными, все их личные данные являются вымышленными, а любые найденные совпадения автор намерен считать непреднамеренными и случайными.

При этом, автор оставляет за собой право разделять или не разделять мнения персонажей, включая высказанные от первого лица, а их высказывания могут содержать неодобряемую автором ненормативную лексику (но конечно не мат) на любых языках.

Автор произведения имеет башкирское происхождение, его постоянный идейный соавтор считает себя русским, друзья и родные обоих находят в себе корни самых разных народов, а все они вместе относятся друг к другу с искренним уважением и просят других не искать в произведении признаков какой бы то ни было национальной дискриминации.

Всё имеющее хоть какое-то отношение к религии, религиозным верованиям и воззрениям, описанным в рамках данного произведения, относится исключительно к альтернативному миру и не имеет отношения к вполне уважаемым автором верованиям нашего мира.

Потребление алкогольных напитков, табачных изделий и наркотических веществ, которое может упоминаться в отдельных эпизодах данного произведения, не является пропагандой этих вредных для здоровья привычек, поскольку обусловлено лишь особенностями образа действующих лиц, общей логикой повествования и также осуждается автором.

И наконец, будучи написанным в развлекательных целях, произведение не может являться учебным пособием по каким бы то ни было научно-техническим дисциплинам, а его автор оставляет за собою право на ляпы, замечания по коим им с благодарностью принимаются.

Все права на данное произведение и его отдельные части защищены законами Российской Империи об авторском праве и на основании соответствующих параграфов Гражданского Уложения от 1911 года принадлежат его автору или другим законным правообладателям.

Всяческое использование данного произведения либо же каких-либо его отдельных частей в коммерческих целях, равно как и некоммерческое распространение текста произведения либо его отдельных частей на любых носителях или в публичных сетях без выраженного в письменной форме согласия автора, категорически возбранено.

Рекомендовано для чтения особами обоего пола, из числа достигших 18-летнего возраста.

Крайне необходимое авторское предисловие

Путь в тысячу вёрст начинается «на посошок», а всякая непонятно кем и на кой наваянная книга в ещё большее количество знаков должна, по моему скромному мнению, начинаться с такого вот авторского предисловия, в котором автор, как честный человек, просто обязан принести свои извинения хотя бы той части обманутой в лучших ожиданиях читательской аудитории, которая не найдёт в этой книге то, что так долго и упорно искала.

Мысль изречённая есть ложь, как необыкновенно ёмко и точно для поэта отметил классик, и никакая короткая аннотация или, прости боже Единый, синопсис не дадут читателю того ясного понимания авторского замысла, каким его может представить читателю только сам автор вот такого вот, с позволения сказать, литературного произведения и только в рамках вот такого вот нудноватого авторского предисловия.

А потому спешу просить прощения читателя за всё то время, которое он, быть может даже напрасно, потратят на прочтение всей этой околонаучной, но несомненно фантастической галиматьи, во-первых, и объяснить для чего, почему и о чём вся эта галиматья, собственно говоря, была тогда мною написана, во-вторых.

Так вот, что касается этого «во-вторых», основным побудительным мотивом к написанию данной книги стала многолетняя и безотрадная тоска по любимой моей радиоэлектронике, которой мне пришлось наиподлым образом изменить в пользу маркетинговой аналитики и периодически поставляемой ею чечевичной похлёбки по тридцать сребреников за каждую миску после начала перестройки и «святых» девяностых в нашей стране.

Нет, в сравнении с многотысячной армией не изменивших своему призванию технических специалистов и научных работников, по причине ликвидации большинства отечественных промышленных предприятий и научных подразделений вынужденных осваивать смежные или же какие-то ещё другие, но достаточно близкие им профессии, по тем временам я жил вполне себе очень даже неплохо.

Я вкусно, разнообразно и досыта ел, хоть изредка и стеная от алкогольных интоксикаций; основательно расслаблялся, хотя, признаться, особо и не напрягался; поглощал сериями не менее излюбленную научно-фантастическую литературу; дисциплинированно выплачивал за квартиру по ипотеке в не мною построенном доме, да и ни одного дерева, правда, за эти годы, к сожалению, тоже не посадил, но зато породил сына и воспитал дочь…

– Чего ж тебе тогда ещё надобно, старче? – ожидаемо спросит меня пытливый читатель.

– Тяжек воздух нам земли! – отвечу я пытливому читателю в духе того же незабвенного Александра нашего Пушкина за всех тех, кто и спустя много-много лет до сих пор помнит тепло хорошо прогретого паяльника и хвойный запах дымящейся канифоли, фотокювету с хлорным железом и розовые дорожки протравленной текстолитовой платы, басовитый гул силовых трансформаторов и загадочные огоньки разгорающихся электронных ламп…

И тяжек нам воздух планеты вовсе даже не потому, что давит на нас его сотня не так уж и лёгких килопаскалей, а потому, что к этому в общем-то привычному грузу добавилась ещё и тяжкая ноша никем не востребованных специфичных знаний, нигде не использованного практического опыта, но, самое главное, так и не реализованного творческого потенциала.

– Так сделай это своим увлечением, что ли, – продолжит изгаляться пытливый читатель.

Ох уж этот кочующий из произведения в произведение какой-то среднестатистический, но анекдотически яркий читающий пытатель! Не понимает сей товарищ, что даже во времена того же исторического материализма семейному человеку было трудно разорваться между чтением журнала «Радио» и сказки ребёнку, поиском деталей по свалкам да барахолкам и копкой картохи на участке у тёщи долбёжкой дырочки в печатной плате и [ц е н з у р а]…

А уж в нынешние-то напряжённо-динамические времена, когда свободного времени у нас, работающих женатиков, нет, как говорится, от слова «совсем», а оставшегося времени нам едва ли хватает на самое необходимое; когда бытовая техника нередко обходится нам на иной распродаже дешевле использованных при изготовлении деталей, а наши гениальные технические задумки устаревают быстрее травления дорожек на той же печатной плате?

Конечно, несмотря на все эти, быть может только надуманные мною, трудности, и сегодня остаются ещё как у нас в стране, так и за её пределами, настоящие энтузиасты паяльника и печатной платы, которые наперекор неумолимому времени и жизненным обстоятельствам показывают со страниц интернета свои немудрёные самоделки из деталей от разобранных советско-буржуйских девайсов, а нам только и остаётся что грустно завидовать им.

Более того, естественным образом откликаясь на появившиеся потребности, со временем в мире развилась и целая индустрия по их удовлетворению: от продажи старых деталей и до травления печатных плат, намотки трансформаторов и всяких прочих им подобных услуг.

Но ведь опять же, как нам известно, все эти наидостойнейшие исключения только лишний раз подтверждают правило, с одной стороны, и, сказать откровенно, зачастую напоминают больше какую-то реконструкторскую субкультуру, с другой стороны.

В общем, вот так вот ворчливо брюзжа, болезненно ностальгируя и самоутешаясь, и жил я все эти не самые простые годы в истории моей жизни и нашей страны, пока наконец-то не наткнулся в сети на один из симуляторов электронных схем, позволяющий легко и быстро моделировать их работу в режиме реального времени, в результате чего и возникла у меня сумасбродная идея с написанием данной книги.

Перефразируя датского физика и философа Нильса Бора, буду надеяться, что идея эта моя оказалась достаточно сумасбродна, чтобы стать интересной и моему читателю, ведь ежели она не окажется таковой, то, по словам всё того же учёного, от неё тогда не будет и толку, А по словам англосаксонской женской писательницы-романистки Элизабет Гилберт, идея может оказаться и столь безумной, что, глядишь, вполне может и сработать.

Сама же идея, собственно говоря, заключается в существовании такого мира, для которого магия представляет собой всего лишь не нарушающий закона сохранения энергии процесс перераспределения вероятности случайных событий и использование свойств намоленных некими божествами или их многочисленными адептами изображений.

Причём «намоленными» в этом мире оказываются не только лики местного божка пока не совсем ясного происхождения, но и ниспосланные некогда сим божеством 256 магических рун, равно как и любые другие достаточно заряженные ментальной энергией изображения любого другого мира, в том числе, и условные графические изображения принципиальных электрических схем, чем всё более активно и более творчески пользуются попавшие сюда друзья – простой советский электрик и недоучившийся инженер электронной техники…

Ну а что, сформулировал же Артур Кларк в далёкие и весёлые семидесятые один из самых известных законов своего же имени, гласящий, что всякая достаточно развитая технология в принципе неотличима от магии? Да к тому же и другой закон Кларка призывает нас всех отважиться и сделать шаг в невозможное, чтобы только найти пределы возможного…

– Какая же это магия? – снова влезет пытливый читатель, – Это, как его, гиперболизм!

В моём предисловии я попросил бы не выражаться, ибо какое же это преувеличение, когда настоящая магия и есть?! Ведь «творчество» происходит от глагола «творить», то есть оно уподобляет нас богу не столько по образу и подобию, сколько по действию, и техническое творчество здесь завсегда было вне какой бы то ни было конкуренции!

Какие мои доказательства? – это я уже предвосхищаю вопрос всё того же читателя, коего так и не смог соблазнить кокаин… тьфу ты, канифолью и хорошо прогретым паяльником.

Согласен, ароматный дымок канифоли и жар хорошо прогретого паяльника, ощущаемый в вашей руке, а не в какой-то другой части тела – это конечно же ещё не магия, но разве не магией является сама передача электроэнергии на расстояние, её хранение и последующее преобразование в другие виды энергии? Да хотя бы и в ту же самую тепловую!

Ну а разве не чудесная магия превращает груду собранных по всяким там свалкам, то есть по сути техническим кладбищам, а потому и до того заведомо мёртвых радиоэлектронных внутренностей в оживающие на глазах артефакты: поющие разными голосами приёмники, говорящие голосами далёких друзей радиопередатчики, телевизоры с живыми картинками и даже способные на всё уже перечисленное компьютеры?

– И в самом деле, настоящая магия! – будет вынужден наконец согласиться со мною всё тот же пытливый читатель, не преминув добавить при этом с лёгкой ехидцей, – Правда, в крайних примерах магия ваша получается с откровенным душком некромантии, но так уж и быть, спишем это на особую специфику техномагического производства!

Что же, вот тут-то как раз я с читателем спорить даже не собираюсь, поскольку нынешний наш не в меру пытливый диванный читатель разбирается в магии вообще и в некромантии в частности гораздо лучше и намного глубже, чем какой-то бывший инженер электронной техники в электричестве вообще и в своей электронике в частности. Главное, что по этому поводу разногласий у нас теперь, вроде, нет.

Вполне предсказуемые коллизии у нас могли бы возникнуть при обсуждении допущений с теорией вероятностей и эффектом так называемой намоленности культовых изображений, однако этого весьма сомнительного удовольствия придётся лишить даже самых пытливых читателей, ибо в этой теории вероятностей часто путались и самые известные математики, а так называемая намоленность официально не признана даже самой Церковью…

Ладно, коль скоро с главными идеями повествования мы понемногу разобрались, хотелось бы тут добавить ещё и несколько слов о его главных героях, реальными прототипами коих стали два друга детства: собственно, автор представленного произведения – электронщик по первому образованию и его друг, товарищ и разве что только не брат – электромонтёр по жизни и один из доблестных участников строительства Крымско-Керченскогого моста.

Впрочем, по поводу того, что он мне не брат, несмотря на все наши внешние и внутренние различия, включая разрез наших глаз, меня уж давно и прочно терзают смутные сомнения,

связанные с нашим поистине мистическим жизненным сходством, издревле наблюдаемым разве что у разлучённых повивальными бабками однояйцевых близнецов.

Начать хотя бы с того, что оба, пусть даже и очень ревниво следуя друг за другом, прошли одни и те же детские увлечения, начиная с чтения вдохновившей обоих на все следующие жизненные шаги научной фантастики и заканчивая, но не ограничиваясь, прочей прозой и лирикой, физикой и химией, астрономией и электроникой, фотографией и…

Что? Порнографией? Нет, всякой эротикой вообще и её самыми крайними проявлениями в виде порнографии в частности каждый из нас в пубертатный период, ясное дело, как и все прочие пацаны интересовался, но как-то постольку-поскольку, не делая из этого какого бы то ни было патологически постоянного увлечения.

Однако, если даже и практически одновременные мальчишечьи опыты с самыми первыми затяжечками вредной, как говорили сами курящие взрослые, сигареты, не менее вредными первыми глотками вина из бутылки и первыми поцелуями вредных девчонок на дискотеке ещё как-то могли сойти за последствия общей компании, возраста и мест проживания, то следующие годы на удалении без сведений о товарище только усилили это сходство.

Оба, как оказалось при встрече, независимо друг от друга покинули казахстанскую целину и, хотя и в разное время, но всё ж вернулись в Россию, причём оба выбрали для поселения Рязанскую область, где у обоих уже проживали их непутёвые шуряки, то есть братья жён, причём у обоих уже от второго и, дай боже Единый, последнего брака.

У обоих, и так к сожаленью бывает, с первыми жёнами остались их сыновья, а со вторыми появились дочки с именами, начинающимися на две одинаковые первые буквы, в то время как жёны во вторых браках насчитывают одинаковую численность букв в своих именах, и обе (хотя и по разным причинам) остались на своих девичьих фамилиях.

Ко всем перечисленным совпадениям можно добавить и то, что прототипы обоих главных героев в настоящее время проживают со своими одинаково молодыми жёнами в квартирах с одинаковым количеством комнат, оба, но опять же, по совершенно различным причинам не имеют сейчас личных автомобилей, но зато и практически не имеют вредных привычек вроде курения, крайней степени алкоголизма и явно выраженного старческого маразма…

– Куда ж ты завёл нас, рязанский старик? – вновь разволнуется наш пытливый читатель.

Куда, куда… Куда надо, туда и завёл. А завёл я вас в это болото словесное исключительно ради того, чтобы максимально правдоподобно обосновать правомерность одновременного переноса личностно-информационных матриц главных героев в непутёвые головы чем-то схожих с ними разнояйцевых близнецов. Ну пожалел я их переносить в, гм, однояйцевых!

Здесь, пожалуй, было бы совсем не лишним заметить, что в этом параллельном переносе в параллельный же мир невольно просматриваются и чёткие непреднамеренные параллели с реально сложившимися жизненными ситуациями прототипов этих главных героев, потому как не бытие определяет у них сознание, а сознание определяет их бытие.

Будучи типичным интровертом и ежечасно рефлексирующим техническим интеллигентом довольно родовитых башкирских корней, первый герой, которого до описываемых в книге событий все звали Маликом (с ударением на первом слоге), после квантового переноса его сознания в параллельную вселенную поневоле становится Марком, что произошло и с его прототипом по возвращении в родную Россию из оставшегося не чужим Казахстана.

Точно так же, живя и работая в самом что ни на есть параллельном мире современной нам постсоветской Рязани, он до сих пор путается в двух своих одинаково родных ему именах, в двух своих культурно-исторических и этнических ипостасях, считая родными одинаково близкие ему башкирский и русский народы, что выразилось не только в матримониальных его предпочтениях, но и в серии использованных в первой главе статей.

Со вторым, но не менее главным героем всё гораздо проще и как-то ещё параллельнее, что ли, ибо ему всё всегда и везде в любом из миров параллельно, а потому ему проще на этом и том свете жить. Прямой как натянутая меж не ошкуренных столбов проводка и такой же электрозанозистый, в крайнем случае он, если надо, согнётся, но не сломается, прогибаясь под соответствующим для жизненных обстоятельств углом.

Похоже, всё ж таки настала пора наконец пояснить, что использование в качестве главных героев себя и своего друга детства в этом случае не стоит принимать за попытку какого-то откровенно нескромного личного прославления, поскольку подобный приём всего-навсего позволяет не задумываться об образах и характерах этих самых героев, наделяя их хорошо известными автору психологически выверенными чертами.

Самокритично оценивая, а временами даже заново переоценивая эти отнюдь не случайные (по Блоку) черты, автор не только сдерживает себя в никому не нужных попытках слепить на их не самой жестяной основе образы каких-то непобедимых и всезнающих суперменов, но и наделяет их обладателей не столь выдающимися, зато реальными возможностями как физического, так и интеллектуального планов.

В том смысле, что когда-то увлечённый, однако же ни дня не проработавший по «родной» специальности электронщик не прыгает выше полулюбительского уровня своей головы, а его брат-электрик остаётся всего-навсего квалифицированным электромонтёром.

Более того, за редким исключением некоторых отдельных моментов, при создании данной книги автор честно пытался пользоваться только своей достаточно хорошей, но отнюдь не феноменальной памятью так и не состоявшегося электронщика и также честно старался не пользоваться ресурсами интернета для повышения технической грамотности своих героев, а потому с благодарностью примет любую конструктивную критику их технических ляпов от более опытных и профессиональных, но так и не состоявшихся коллег.

И раз уж тут наконец-то зашла речь о благодарностях, то в первую очередь автор хотел бы выразить таковую прототипу второго, а то, быть может, и первого (это как ещё посчитать) героя, то есть электромонтёру больших и малых академических, э-э, мостов, другу детства Виталию Князеву за его плодотворные идеи по месту и времени завязки описанных в этой книге событий, а также ряду других и не менее интересных идей.

Ни в коем случае не во вторую и даже не в предварительно первую очередь, а, скажем так, вне какого бы то ни было конкурса хотелось бы выразить публичную благодарность своей любимой супруге Оле, бывшей стюардессе советских международных авиалиний, которая тоже до сих пор тоскует по небу и без ангельского долготерпения и понимания со стороны которой эта книга просто никогда не была бы написана.

Ну и, как полагается, напоследок хотел бы выразить самую искреннюю признательность и горячую благодарность своему любимому писателю Антону Павловичу Чехову и не менее любимому и непонятому поэту Игорю Северянину, чьи замечательные произведения в той или иной, но дозволенной действующим законодательством степени были использованы в этом, с повторного позволения сказать, литературном произведении.

Скажу даже больше: пролог в этой книге так и вообще в довольно значительной степени и совершенно намеренно скомпилирован на основе известных чеховских произведений, что позволяет использовать его ещё и в качестве своеобразного литературного теста на знание этих самых произведений, включающих не только рассказы, повести и пьесы Чехова, но и его записные книжки, а также опубликованную личную переписку.

Так что, приятного чтения, дорогие мои читатели, которых, как я искренне очень надеюсь, данное авторское предисловие только ещё больше запутало и, которые наконец-то плюнут на всё, отринуть в сторону томительную суету повседневной рутины и разберутся во всём навороченном здесь фантастическом безобразии самостоятельно!

Пролог, с коего редко когда чего начинается, но который иногда очень многое объясняет

Божия сила есть произведение Божией массы на Божие же ускорение!

Из бородатого гимназического анекдота времён Российской Империи

Ванька Жуков, десятилетний мальчик, вырванный около года назад из ученья у сапожника Аляхина и поступивший во второй Императорский магический лицей после раскрытия его высокого магического дара, в ночь под Откровение Единого вновь не ложился спать.

Едва лишь с нетерпеньем дождавшись, пока соседи по дортуару уснут, он достал из своего шкапа чернильницу-непроливайку, ручку с нержавеющим пером и, разложив перед собою слегка уже мятые, но всё ж ещё чистые листы будущего черновика, стал писать.

Прежде чем вывести первые буквы, Ванька задумчиво глянул в окошко, покосился на лик Единого, по обе стороны от которого повисли полки с учебниками, и судорожно вздохнул. Листы белоснежной бумаги лежали перед ним на столе, а сам он сидел за столом на стуле.

«Реферат по основам общей магической артефакторики», – писал он, старательно выводя аккуратные синие буквы на первой странице, – «Ученика 1-го класса «б» императорского магического лицея № 2 города Москвы, высокоодарённого Жукова Ивана Макаровича».

Начинать надобно с первых магических проявлений, – разумно предположил Ванька, чей словарный запас основательно пополнился уже после первого семестра в лицее, – То есть начну с первых Откровений Единого, да будет запечатлён в веках Пресветлый Лик Его!

«Вся магическая артефакторика,» – с непривычки пока не больно сноровисто продолжил он, осторожно умакая перо в чернильницу, дабы не преумножать число клякс пусть даже и в черновике, – «Равно как и прочая магическая наука в целом, ведёт начало от Первого Откровения Единого, кое Он ниспослал избранным из числа уверовавших в Него».

Ванька вновь глянул в тёмное окно, в котором мелькало отражение почти разрядившегося, а потому то и дело предупреждающе помаргивавшего огонька магической свечки, и живо вообразил перед внутренним взором Первое Откровение Единого, благо, что не далече как вчерась слушал об этом предпраздничную проповедь на уроке Закона Единобожия.

Единый в его представлении был, как и на картинках в учебнике, весьма схож с покойным дедушкой Константином Макарычем, маленьким, тощеньким, но необыкновенно юрким и чрезвычайно подвижным старикашкой с неизменно смеющимся и добрым лицом.

Ванька вспомнил, как именно перед этой порой дед всегда ходил в лес за ёлкой для господ и конечно же брал с собою своего единственного, а потому и неизбежно любимого внука. Ох и весёлое же было тогда времечко, что теперича и не говори!

Совместно срубленную ими ёлочку тащили в господский дом, а там принимались убирать её, причём больше всех хлопотала над нею Ванькина любимая боярыня Ольга Игнатьевна, которая не только часто угощала Ваньку сладкими леденцами, но и, навроде как, с нечего делать научила читать, писать, считать до ста и даже танцевать мазурковую кадриль.

Поклон намагиченной партнёрше и таким же призрачным боковым парам. Теперь, взяться за руки на уровне плеч в общий круг и начали на восемь тактов! Четыре ку дё талон влево, четыре ку дё талон направо. Дальше лицом к боковым партнёрам, руки сложены на груди, гран шене на па глиссе: скользя в левую диагональ, смена с партнёрами правыми плечами, затем левыми, снова правыми и встречаем своего партнёра уже в позиции визави…

Ясное дело, что все эти «дёталоны», «граншене» да «паглиссе» звучали для Ваньки словно некая турецкая тарабарщина, однако же природный ум, крестьянская сметка и прекрасная память неизменно делали своё дело, навечно запечатлевая в ней движения и их порядок.

Подходя ко всякому делу весьма ответственно, Ванька и в танцах работал ногами серьезно и с чувством, делая себе при этом необыкновенно строгое лицо и так выворачивая колени, что походил на игрушечного паяца, коего временами судорожно подёргивали за ниточки.

– Да не так же, Ванька, не так! – досадливо, но совершенно беззлобно кричала боярыня, останавливая музыкальный манограф, заново перезапуская восковый валик и становясь на место его маленькой, полупрозрачной и невесомо-воздушной магической партнёрши.

Томно сгибая стан и закатывая глаза, Ольга Игнатьевна старалась делать вид, что она едва касается пола, хотя ей и самой казалось уже, будто она пролетает где-то высоко в облаках, всею своею стройной фигурою выражая от того полнейшее наслаждение и восторг.

Глаза её словно не видели провинциального убожества гостиной в родительском доме, но она уверенно порхала по ней, совершая выверенные променады, скольжения и фигуры, ну а Ванька, обводя её вокруг себя на одном колене, ощущал тонкий запах парижских духов.

Однако столь весело Ванька жил только пока ещё была жива его мать Пелагея, служившая в горничных в боярской усадьбе Живаревых. Когда же мать умерла, осиротевшего Ваньку спровадили сначала в людскую кухню к дедушке, от него в Москву к сапожнику Аляхину, и только от того уже он попал во второй императорский магический лицей.

А дедушка Ванькин помер как раз незадолго после того, как сдал внука, что называется, с рук на руки и честь по чести, в этот самый лицей, где Ванька с тех пор и мучается по сей день не в пример даже как бы поболее, чем в учении у того же Аляхина.

Как рассказывали Ваньке навестившие его Алёна с кривым Егоркой, Константин Макарыч после за месяц от водки сгорел. Может, конечно, и не от водки вовсе, но от тоски, а народ там в деревне пустую напраслину, как это у них по обыкновению водится, зазря говорит…

Покривив рот, Ванька судорожно вздохнул, сжал в недавно только окончательно отмытой руке висящий на груди золочённый орех, ласково огладил стоявшую рядом с ним на столе гармонию – всё, что у него осталось от усопшего дедушки, и опять уставился за окно.

А погода за окном великолепная. Воздух свеж, прозрачен и тих. Ночь темна, но с третьего пансионского этажа виден весь лицейский городок вместе с прилегающими постройками, разросшимся старинным парком с большущим прудом и бумагодельными мануфактурами братьев Троесуевых из клана Юсуповых. Небо засеяно весело подмигивающими звёздами, и Млечный Путь вырисовывается так ясно, словно его выбелили на той же мануфактуре…

Ванька снова, но уже с какой-то благостною умиротворенностию, вздохнул, умокнул перо и продолжал писать: «Первое Откровение Единого снизошло в утро 1-го января 1719 года, когда восставший со сна снедаемым от головной хвори после праздничной ассамблеи царь Пётр цельный час бездумно, не моргая и безотрывно созерцал светлый лик Единого».

Написав это и нарисовав в своем богатом воображении уже царя Петра, Ванька тут же ещё раз помянул добрым словом милого дедушку Константина Макарыча с его вечно пьяными глазками и пагубным пристрастием к нюхательному табаку, как и царь Пётр страждущего кажное первое января, впрочем, как и кажные понедельники, однако же безо всякого на то толку созерцавшего мутными взорами опустошённые накануне бутыли казённой водки.

«А просто светлым Лик прозывался только до той поры,» – писал он дальше, – «Потому как опосля того часового царёва бдения ликописная доска полыхнула внезапно хладным и неопалимым светом да и светит неугасимо по сей день, а всякий намоленный лик Единого с той самой поры называют Пресветлым, ежегодно празднуя день Первого Откровения».

А Москва ить и впрямь город большой, – подумал Ванька, в который уж раз заглядывая в затемнённое полуночью окно и с грустной улыбкою вспоминая адресованное «на деревню дедушке» письмо, дошедшее до означенного под адресом Константина Макарыча вопреки всем законам как простого человеческого, так и даже неординарного магического бытия.

Стоило ему опустить письмо в почтовый ящик, как советовали сидельцы из мясной лавки, так и сразу помчались по разбитым ухабами русским дорогам почтовые тройки с пьяными ямщиками, звонкими колокольцами да его наскрозь намоленным-перемоленным письмом.

Вот тогда-то и обратили на Ваньку внимание особо натасканные люди в чёрном из шестой экспедиции третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, которые денно и нощно искали, но, главное, в конце концов находили по всей необъятной Российской Империи таких одарённых ребят, каковым, по его счастью, оказался и Ванька.

Смертельно побледнел сапожник Аляхин, тоскливо завыла хозяйка, попрятались по углам подмастерья, когда, как запомнил на всю жизнь Ванька, сокрушая на своём пути запертые двери и походя обращая в прах стальные замки и засовы, в дом вошли те люди в чёрном.

– Этот, что ли, ваш внучек, Константин Макарыч? – уважительно обратился старший из них к вошедшему вслед за ними дедушки, указывая рассерженным взглядом на очередной раз распятого на скамейке для порки Ваньку со связанными под нею руками-ногами.

– Дык он самый родимый и есть, вашбродь! – кивнул дедушка, с на редкость серьёзным лицом и со смешно растопыренными локтями и кудахтаньем, будто защищавшая курёнка наседка, бросаясь развязывать исполосованного сапожницкими шпандырями Ваньку.

– Уф-ф, – тяжко вздохнул старший, – Сними-ка с меня, Елдырин, плащ, ужас как тут у них жарко! Должно полагать, к дождю. Да подай-ка мне тот самый конверт без марки.

– А кунвертец-то у меня, вашбродь, – живо подскочил к ним дедушка, – Вот, пжалте-с!

– Аляхину, – посмотрел старший в изрядно помятый листок, в котором приподнявший с трудом голову Ванька узнал своё письмо, – Аляхину всыпать сотню его же шпандырей и на его же скамье! Такая вот, так сказать, гекатомба во его искупление у нас получится…

– Кхе-кхе-кхе, – робко прокашлялся дедушка, – Осмелюсь вам напомнить, вашбродь…

– А по окончании, – спохватился старший, заглянув куда-то в конец письма, – Если тот останется жив, разумеется, тюкните его и разочек сапожной колодкой по темечку, да чтоб присомлел. Тэк-с, что там далее в нашей программе? Хозяюшке селёдок насовать в харю? Угу, однако так уж и быть, красоту этой самой харе, хе-хе, попросил бы особо не портить! Остались теперь подмастерья? Ну, господа, это уже несерьёзно! Не посылать же нам их… А куда нам их не посылать? Ага, не посылать же нам их в отместку за водкой в кабак да за огурцами к хозяину, у коего они эту самую закусь должны всенепременно наворовать.

– Ну а как же его волосья?! – простонал окончательно уверовавший в невозможное чудо Ванька, по-хозяйски укутанный заботливым дедушкой в один из необыкновенно мягких и тёплых чёрных плащей, небрежно сброшенных Елдыриным на одну из аляхинских лавок.

– Какие ещё волосья, Ваня? – переспросил старший, – Единый бог, прости, брат, а я-то и позабыл! Пришибеев, повыдёргивай-ка волосья у Аляхина за все его выволочки… эй-эй! Токмо на голове И поехали, что ли, здесь мы вроде бы как уже всё. Надень только на меня плащ, Елдырин, а то кое-кто тут двери повышибал, вот и сквознячком апрельским подуло, знобит, знаешь ли… Где плащ мой, Елдырин?! И куда делся этот пронырливый старичок?!

Как позже Ваньке в лицее рассказали его новые друзья и соседи по дортуару, подобное в этих случаях происходит всегда, ибо для работы будущего мага с кривыми распределения самого мироздания русский одарённый должен быть неколебимо уверен не только в своей вере в наилучший из возможных исходов, но и в своём Царе и в своём Отечестве, каковые почитают долгом обеспечивать такой исход для укрепления веры одарённого в свои силы.

– В своей Вере, Царе и Отечестве, – с чувством благоговейной гордости, однако же едва слышно, дабы не разбудить соседей по дортуару, пробормотал Ванька, – Вот здесь-то как раз и надобно бы и про другие царства-государства помянуть полноты слова для…

«Примерно о ту же пору», – почесавши затылок, написал Ванька, – «Откровения свыше были ниспосланы и самым разновеликим людишкам из других земель, но за наибольшим числом сбежавшихся отовсюду лицезреть сие чудо видоков благородного происхождения, за самое Первое Откровение почитают всё ж таки случай с русским царём Петром.

– И да не будет у тебя, у народа твоего, равно как и у прочих (народов), отныне и во веки веков, иных ликов перед единым ликом моим, и да будете лишь на него молиться ты, твой народ, равно как и прочие (народы) и да поможет тебе, народу твоему и прочим (народам) лик мой единый в едином его начертании! – сказывалось в Первом Откровении Единого.

– И посылаю Я тебе и народам твоим, равно как и прочим (народам), азбуку рунную, коя воплотит все начинания твои, народов твоих и прочих (народов) из устремлённых ко Мне, Богу Единому твоему, молитв, – нещадно гремело в без того больной царской головушке почти сразу же следующее, то есть уже второе по счёту Откровение Единого.

Изрядно напрягши свою пусть даже вполне изощрённую память и самую чуточку глянув в страницы учебника, Ванька как мог описал открывшиеся инициировавшемуся царю Петру знания рунного алфавита, названия и назначения всех элементов, а также правил их связи.

«Всего же Единым было ниспослано царю Петру рун всяких числом ровно 256», – писал он, медленно выводя буквы, – «И кажному первоодарённому открылось тако же столько, ибо все первоодарённые были равны одинаково пред ликом нашего Бога Единого.

А сами же руны ниспосланные суть есть не наша кириллица, не какая глаголица и даже не латинские либо же греческие письмена, но угловатистые знаки как у древних германцев.

По первой очереди в азбуке рунной идут цифири, коих было ниспослано в числе ровно 10, то есть от пустого нуля и до натурной девятки. По второй очереди за ними следуют буквы всякие и знаки разнообразные для письма, коих было ниспослано в числе ровно…»

Вот в этом-то месте Ванька и заглянул самую малость в учебник, не забыв возблагодарить Бога Единого за то, что нету рядом с ним юркого как оставшийся в деревне кобелёк Вьюн, а потому и почти такого же вездесущего, но не столь ласкового, хотя и всегда почтительно смиренного лицейского учителя основ общей магической артефакторики Беликова.

Под этой почтительностью и смирением скрывается наиковарнейшее ехидство, поскольку никто из преподавателей не умеет лучше его так подкрасться невовремя и цапнуть за руку с зажатой в ладошке шпаргалкой, забраться в уборную с курящими мальчиками и изъять у них спешно попрятанные папиросы при личном досмотре. А то ить как бы чего не вышло

Лицеисты уж не раз устраивали ему тёмную, отбивая ноги метко выпущенными ледяными копьями, пару раз душили искусно закрученными вихревыми потоками, а каждый выпуск пороли до смерти обретшими собственную волю прутьями, но он всякий раз выживал.

Одно время в среде лицеистов ходили упорные, однако же ничем не подкреплённые слухи по поводу того, что учитель Беликов-де практикует запрещённую некромантию, якшается с тёмными силами, да и вообще, давно уж и сам переродился в самого настоящего лича, то бишь в отвратительную и поганую богопротивную нежить.

Слухи эти, обрастая всё более жутковатыми подробностями и ещё более ужасавшими всех уточнениями и дополнениями, ходили по их лицею довольно долго и прекратились только после выступления приглашённого дирекцией чтимого всеми лицеистами доктора Чехова.

– Некромантия, друзья мои юные, – сразу же объявил их любимец Антон Палыч, озорно поблёскивая стёклами неизменного пенсне и неповторимым взглядом грустно смеющихся серых лучистых глаз, – По самой изначальной сути своей представляет собою всего лишь плод какого-то больного писательского воображения, воображения писателей-фэнтазёров, к коим ваш покорный слуга имеет некоторые основания иногда причислять и себя.

– Таково же, – смог наконец продолжить доктор-фэнтазёр после устроенной ему бурной овации, – Таково же я могу вам сказать и за так называемые тёмные силы, каковые якобы чернят в нас всё светлое и прекрасное: и лицо, и одежду, и душу, и мысли… Нет-с, друзья, тёмными либо же светлыми могут быть только помыслы да чаяния человечьи, а сила у нас одна, и сила сия от Единого только! Впрочем, и кому я это говорю в магическом-то лицее?

Голос у доктора оказался довольно низким, приятным, мягким и бархатистым, однако в то же время, к вящему Ванькиному удивлению и неожиданно сильным, а когда Антон Палыч обсказывал им всё это, то неизменно как-то слегонца, но уж очень по-доброму улыбался.

– Ну а что же касается таких мифических персонажей, каковыми являются застращавшие вас в лицее как бы бессмертные личи, так это даже и мне, помимо всего прочего целителю земской лечебницы, с одной стороны, обсуждать вроде просто смешно. Дескать, нетушки, тёща моя боярыня-матушка, померла значит померла! – залихватски махнул рукой Антон Палыч под продолжительные рукоплескания и дружный гогот собравшихся.

– Однако с другой стороны, – продолжил доктор, заговорщицки понизив голос и обведя лицеистов проницательным взглядом, – Кем или чем являются личи как персонажи не по мифически некромантской, а по общечеловеческой сути своей? Недобрыми душегубцами, равнодушными сказочными обывателями или же вечно неутомимыми (в силу бессмертия) и весьма многоопытными подвижниками волшебных фэнтезийных миров?

– Для того, чтобы понять это, а заодно и то, с какой целью я задал вам этот не такой уж и пустой вопрос, давайте рассмотрим задачи и цели порождения этих самых личей, каковые, судя по многочисленным литературным источникам, являются магами-некромантами или, может, обычными, но очень могущественными колдунами, использовавшими скопленный жизненный опыт и знания ради достижения бессмертия и победы над самой смертью!

– Вполне очевидно, что при этом проводят какой-то специфический магический ритуал с применением не менее специфических магических заклинаний, редчайших алхимических компонентов и прорвы магической манны, но это, как мы с вами уговорились, не суть, ибо только трус, у которого больше страха пред смертью, нежели достоинства, может утешить себя тем, что тело его со временем будет жить в траве, камне, жабе… Да даже и думать об этом противно, однако какая бы великолепная заря ни осветила вашу жизнь, всё ж в конце концов вас заколотят в гроб и бросят в яму, коль скоро смерть есть нормальный законный конец для каждого. Вольтер как-то сказал, что, если бы не было Единого, то его выдумали бы люди, а я верю, что бессмертие рано или поздно изобретет великий человеческий ум…

Милый дедушка Константин Макарыч! – горестно подумал Ванька, припомнив это место из того прекрасно запомнившегося ему выступления доктора Чехова, – А ведь и ты тогда был бы у меня, дедушка родненький, и по сию пору как бы, э-э-э, вечно живой!

– Истинное наслаждение в познании, а вечная жизнь представила бы нам бесчисленные и неисчерпаемые источники. Стремящееся к познанию жизни свободное и глубокое мышление, а также полное презрение к глупой суете мира – два блага, выше которых не знал человек. Я часто думаю: что, если бы начать жить снова, притом сознательно? Если бы одна жизнь, которая уже разочек прожита, была, как говорится, начерно, а другая – начисто? Тогда каждый из нас постарался бы не повторять самого себя, создал бы для себя иную жизненную обста…

Буквально на середине недоговорённого слова доктор вдруг охрип, поперхнулся, выпучил глаза за тревожно сверкнувшими стёклышками пенсне, спешно вынул из кармана носовой платок и, прокашлявшись, грустно глянул на быстро впитавшиеся в него розоватые пятна.

– О почему человек не бессмертен?! Зачем ему мозговые центры, извилины, зрение, речь, самочувствие и гений, если всему этому суждено уйти в почву и остынуть с земной корой, а затем миллионы лет носиться вкруг Солнца безо всякого смысла и цели? Для этого вовсе не надо ведь извлекать из небытия человека, чтобы потом превращать его снова в глину…

– Но это ж естественный круговорот! – не вытерпел и крикнул с места знакомый Ваньке лицеист с параллельного класса, всерьёз увлечённый химией, – Или вечно происходящий в нашей вселенной обмен органических и неорганических веществ. Разве сие мы не имеем права почитать за истинное человеческое бессмертие, уважаемый господин доктор?

– Видеть своё бессмертие в обмене веществ, мой друг, – строго взглянул на него Антон Палыч, стащив перед этим неожиданно отчего-то запотевшее пенсне и близоруко сощурив глаза, – Это так же странно, как и пророчить блестящую будущность футляру после того, как разбилась и стала негодною хранящаяся в нём дорогая скрипка. Принято говорить, что человеку нужно всего три аршина земли. Но ведь эти три аршина земли нужны трупу, а не человеку, коему нужен весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободно мятущегося духа, о мой юный коллега!

– Для нас, целителей, смерть есть несомненное зло, с которым мы боремся по мере своих на сегодняшний день пока ещё весьма скромных сил, всячески пытаясь отодвинуть его от наших несчастных больных, а потому любой человек, навсегда победивший смерть, никак не может являться для нас злодеем. Равнодушным его также никак нельзя назвать, потому как равнодушие – это паралич души, преждевременная человеческая смерть. Почитайте тогда уж лучше сие подвижничеством, то бишь активным и самоотверженным жизненным кредо в извечном и благородном противостоянии сему вселенскому злу.

Доктор устало прикрыл глаза, неловко переступил с ноги на ногу, тяжело опёрся о чёрную лицейскую кафедру, вздохнул и снова прокашлялся, но уже, кажется, без дополнительных страшных кроваво-розовых брызг на его многострадальном белоснежном платке.

– В наше больное время, когда российское общество обуяли лень, скука жизни и неверие, когда в нём царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая лень отсутствием цели, такие подвижники нужны как солнце. Составляя самую жизнерадостную часть общества, они возбуждают, утешают и облагораживают его, а их личности – живые документы, указывающие нашему обществу, что кроме спорящих об оптимизме и пессимизме, пишущих никому ненужные повести, проекты и диссертации во имя отрицания жизни, что кроме скептиков, мистиков, иезуитов, философов, либералов и консерваторов, есть ещё и люди иного порядка, люди подвига, веры и осознанной цели!

По завершению имевшей столь громкий успех речи, господин доктор попросил директора лицея представить его отправителю того самого нашумевшего в магическом свете письма, то есть их лицеисту Ивану Жукову, после чего имел с тем долгую и плодотворную беседу.

Говорил, впрочем, больше сам Ванька, поначалу неохотно, но потом всё более распаляясь, рассказывая о своем прошлом житье-бытье, а доктор всё больше спрашивал да записывал. Рассказывал Ванька и о своей покойной матушке Пелагее, и о недавно почившем дедушке Константине Макарыче, и о боярышне Ольге Игнатьевне, и о ёлке в господской усадьбе…

Не обладая пока должным образом наработанными навыками к длительному терпеливому сосредоточению и отвлёкшись от выполнения учительского задания Беликова совершенно сторонними мыслями, Ванька клюнул носом о стол, по нечаянности едва на нём не заснув.

Спохватившись, он встрепенулся словно выскочивший из речки мокрющий Вьюн и чтобы дать хотя бы какой-нибудь роздых непривычным к столь продолжительному труду глазам, снова направил их рассеяно задумчивый взгляд за уже починавшее светлеть окно.

И снова увидел всё те же учебно-лабораторные корпуса с прилегающими к ним большими и малыми постройками с их убелёнными снегом крышами, всё ту же мануфактуру братьев Троесуевых из клана Юсуповых, со слегка светящимися струйками дыма из высоких труб, всё те же серебрёные инеем деревья старого парка и всё ту же гладь замерзающего пруда.

Хотя нет, пруд замёрз пока что не полностью: кое-где всё ещё темнели лишь еле тронутые тоненькой ледяной корочкой водяные проплешины, а по одной из них даже резво плавала, ныряла и плескалась какая-то определённо запоздавшая с перелётом серошейная уточка…

А вот интересно, – в который уж раз незаметно для себя отвлекаясь от писания реферата, сонно призадумался Ванька, – А водится ли в этом пруду какая-то рыба? И если водится, то какая же рыба там всё-таки водится и на что она летом пуще всего идёт?

Вопрос опять же был далеко не таким уж праздным, каким мог кому показаться на первый взгляд, потому как видел он в тутошних рыбных лавках и сомов, и налимов, и щук, и язей, и судаков, и карасей, и сибилей, и карпий, и голавлей, и даже ласкирок и шелишпёров, а в которых местах их вылавливали, про то лавочные сидельцы ему почему-то не сказывали.

С другой стороны, ещё будучи в учении у сапожника Аляхина, Ванька как-то раз видал на окне в одной лавке очень стоящие крючки прямо с леской и на всякую рыбу. И даже такой был один крючок, что и пудового сома наверняка удержал бы, да вот поди ж ты, проверь!

Виднелись за тем окном, конечно, и удилища всякие, поплавки тоже разные, а также лески и крючки по отдельности с волосками и без волосков. А ещё там были грузила большие да малые для сетей и удочек, но Ванька, на них глядючи, лишь только тихонько посмеивался. Чего ведь, казалось бы, проще, чем свинтить гайку, коей рельсы чугунки прикрепляются к шпалам, а то и пару-другую или сколько тебе ещё надобно? Так нет же, находятся разные там забавные чудаки, готовые тратить на это копеечку из собственной своей мошны!

Но ежели кто вдруг ни с того ни с сего за крушение станет опаску держать, так уж сколько лет всей деревней эти самые гайки отвинчивают, но хранит ить Единый от напасти такой, ибо с понятием там люди живут, не все гайки откручивают, чуток и на крепёж оставляют.

Свинец-то просто на дороге где-нибудь не найти, покупать надо, а гвоздик не годится, вот потому лучше тяжёленькой гаечки с дырочкой грузила и нет. Да и как же можно удить без неё? Как же крючок с живцом или выползком на дно падёт? Толку с того живца, ежели он поверху плавать будет? Окунь, щука да налим завсегда на донного живца идут, а верхнего разве что только шелишпёр какой очумелый захватит, да и то крайне редко.

У завзятых рыболовов есть примета: чем дешевле и хуже снасти, тем лучше ловится рыба. Ванька, к примеру, снасти себе всегда ладил сам, не доверяя этого даже родному дедушке. Обыкновенно, он находил доступный им в деревне сырой материал и делал из них своими руками то, что было ему самому для тех или иных рыбачьих снастей по случаю требно…

Своими руками, – спохватился он, вновь возвращаясь к теме заданного урока и вписывая в черновик всплывшие в памяти новые сведения о рунической письменности: «Вытянутые и угловатые руны было удобнее резать своими руками по деревянной артефактной основе.

Ниспосланные царю Петру и прочим первоодарённым руны резали только вертикальными и диагональными штрихами, кои прозвали стволами и ветвями, а выводить округлые либо же горизонтальные линии поперёк древесных волокон было весьма затруднительно».

Довольный тем, что вовремя вспомнил, быть может, и не самое необходимое, но уместное для данного случая обстоятельство применения рунической письменности, Ванька только на один лишний миг сощурил блеснувший удовольствием взгляд, как к нему тут же снова охотно вернулись полусонные грёзы его недавних приятных воспоминаний…

Ну таки вот, он вообще всё и всегда любил делать своими руками и не только рыболовные снасти, но и силки для дичи, охотничьи лыжи, манки, коньки, ёлочные игрушки, тёрки для дедулина нюхательного табака, всякого рода деревянные да глиняные свистульки, а также изношенные клапаны для даренной дедом гармонии и ещё очень многое что другое.

И за что бы он там ни брался, что бы он там ни делал: рубил, долбил, строгал, вырезал или даже просто писал, а любое самое несложное дело, любая нехитрая вещь выходили из-под его поистине золотых рук как-то особо лихо сработанные, как-то по-другому работавшие, однако же почти всегда и везде с заслуженно неизменным успехом.

Самодельные рыболовные снасти всегда одаривали их с дедом богатым уловом даже в тех безнадёжных местах и в то время, когда пасовали даже самые заядлые рыболовы со всеми их дорогущими и шибко мудрёными заграничными рыбачествами да фордыбачествами.

Заячьи силки, птичьи манки и прочее охотничье снаряжение для мелкой лесной дичи тоже помогали им с дедушкой не только достойно переживать не самые простые их времена, но и довольно неплохо разнообразить благосклонный за то к ним стол господской усадьбы.

Тем не менее, к Ванькиным девяти годам для него в этой господской усадьбе не случилось никакой такой стоящей должности: ни приказчику сапоги почистить, ни заместо Федьки в подпаски пойтить, ни деду табак потереть, почто и отдали его в учение к Аляхину…

Кончать бы ужо давно надобно, – на редкость твердо порешил для себя Ванька, – Вон и звёздочки изрядно поблёкли, и за окном рассвело, а вскоре и ребята с нашего пансиона на утреннюю службу к Пресветлому лику Единого в лицейскую часовню потянутся.

И словно бы в подтверждение снуло ворочавшихся его мыслей, загудел за окном весело и басовито слегонца приглушённый двойными стеклами, зовущий к следующей смене гудок круглосуточно и каждодневно работавшей бумагодельной мануфактуры, принадлежавшей нескольким братьям из фабрикантской семьи Троесуевых, что из клана Юсуповых.

«И да не будет у тебя, у народа твоего, равно как и у прочих (народов) рун для исполнения магии, чародейства и волховства иных, кроме тех, что открыл тебе я!» – красиво окончил Ванька словами из третьего Откровения реферат, заданный ему на период зимних вакаций в какое-то не очень понятное нарушение как писаных, так и не писаных лицейских правил странно невзлюбившим его учителем основ общей магической артефакторики Беликовым.

Ванька сладко потянулся, сонно зевнул, наискосок перекрестя свой широко раззявленный рот, собрал с о стола все четыре исписанных с обеих сторон его убористым почерком, для пущего сбережения бумаги, листы черновика и вложил их в картонную папку, купленную им накануне за четыре копейки у одного ушлого вида несуна с мануфактур Троесуевых.

Подумав немного, он аккуратно перечеркнул пером отпечатанное на папке типографским способом «Дело №_» и написал выше: «Черновик реферата по основам общей магической артефакторики, ученика 1-го класса «б» императорского магического лицея № 2 города Москвы, высокоодарённого Жукова Ивана Макаровича».

Потом ещё раз почесал в затылке, ещё раз подумал, снова умакнул перо и прибавил туда, где ниже опять же типографским шрифтом было отпечатано» «Начато», вчерашнюю дату: «31 декабря 1885 года», после чего ещё ниже, где было напечатано «Окончено», с чистым сердцем приписал дату уже наступившего, слава богу Единому, дня: «1 января 1886 года».

Убаюканный тщетной надеждой на свободные от тяжёлых учебных забот вакации, полные весёлых ребячьих забав и просто никем не ограниченных бездумных гуляний аж до темна, он час спустя уже крепко спал.

Снилась Ваньке родная деревня, речка, лес, боярская усадьба Живаревых, господская ёлка в золочённых орешках Откровений Единого, Ольга Игнатьевна и та самая печь в людской, на которой, свесив босые ноги, сидит доктор Чехов, а по обе стороны от него сам Единый и обратно живой милый дедушка Константин Макарыч.

Весело похохатывая и балагуря с кухарками, Антон Палыч с выражением зачитывает всем Ванькин реферат по основам общей магической артефакторики под их незлобиво шумные и неразборчиво гомонящие матерки.

А у печи снуёт туда-сюда его чёрный кобелёк Вьюн и таким же образом одетый по своему обыкновению во всё чёрное учитель основ общей магической артефакторики Беликов. Он восхищённо вертит чёрным-пречёрным зонтом, а Вьюн – не менее чернющим хвостом…

Глава первая, с коей тоже редко когда чего начинается, но всё ж таки как-то да начинается

По существу, речь идёт о перестройке. Да, я не оговорился : именно о перестройке.

Из доклада генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева к XXVI съезду КПСС

– Не-е-е, Виталь, не знаю, как тебе, а вот мне вон тот мужик в чёрном определённо не нравится! Ну явно на наш ксерокс нацелился. Чё морду-то свою царскую сразу кривишь? Как говорится, лучше перебздеть, чем недобдеть. Двадцать тыщ, как-никак! Случись чего, и нам с тобой полжизни придётся на трёх работах корячиться, дабы возместить эти бабки твоему долбанному НТТМу. Но это, правда, только в том сомнительном случае, если мы с тобой �