Последняя жертва
От автора
Все персонажи данного романа выдуманы лично мной, то есть автором.
Все совпадения с реальными лицами, местами и событиями, которые происходили, происходят или будут происходить, всего лишь случайность. Которую можно объяснить подключением сознания автора, то есть меня, к ноосфере, которая, как известно, хранит в себе всё что происходило, происходит и даже то, чему ещё только предстоит произойти. Подключение это обычно происходит во сне, и многое из того, что автор подсмотрел в ноосфере, он забыл, а всё остальное сильно исказил в силу плохой памяти и скудной фантазии.
Город, описанный в произведении, существует на самом деле, но только в памяти писателя, то есть меня. Не ищите в нём знакомых улиц, дворов, домов. Это лишь старая, выцветшая, местами прожжённая жизнью и сигаретами фотография.
Также автор, то есть я, резко отрицательно относится к наркотикам. И, к так называемым лёгким, и к тяжёлым, а также к веществам растительного происхождения и синтетического. Автор: то есть я, призывает всех, ни в коем случае их не пробовать.
Автор, то есть я, также категорически не приемлет насилия как физического, так и морального и психологического.
Автор, то есть я, приносит извинения читателю за использование обсценной лексики в произведении: это он, то есть я, не со зла, так требовала структура, форма и стиль написания произведения. Я постарался минимизировать её использование, но не в ущерб смыслу, а всё что использовалось, старательно запикал.
И автор, то есть я, клятвенно обещает, при следующей правке вымарать весь сленг, арго и феню с матом, но только после того, как всё это исчезнет из нашего лексикона.
Добро пожаловать в мир капитана Дымова. Аминь.
Всегда с уважением, автор, то есть я.
Мне отмщение, Аз воздам.
Апостол Павел (Послание к римлянам. 12:16-21)
Делай, что должно, и будь что будет.
Поговорка
…И никого не защитила
Вдали обещанная встреча,
И никого не защитила
Рука, зовущая вдали…
Александр Кочетков (Баллада о прокуренном вагоне)
Пролог
Трое в чёрном – юная миниатюрная блондинка, высокий, широкоплечий парень и мужчина возрастом хорошо за пятьдесят, с угловатым суровым лицом – работали споро.
Быстро и бесшумно они расчистили комнату от мебели и покрывавшего пол ковра, даже темнота, разгоняемая только слабым светом уличного фонаря, им не помешала.
Едва они освободили пространство, от окна в центр комнаты шагнул мужчина, укутанный от горла до стоп в полотняную хламиду. Был он не молодой и не старый, среднего роста и среднего телосложения, со смазанными чертами лица, словно кто-то прошёлся ластиком по его облику, стирая приметы, будто нарочно делая безликим, не запоминающимся.
– Дети мои, готовьте донора, – негромко скомандовала безликий.
– Да, отец, – девушка почтительно склонила голову.
– Да, отец, – эхом откликнулся парень, повторяя её жест.
– Старший, готовь снадобье.
Мужчина кивнул, и, ловко орудуя медным пестиком, начал перетирать в покрытой узорами и сакральными символами медной чаше сладко и остро пахнущую траву.
Молодые подручные начали срезать с лежащей на диване девушки одежду. Та, опоенная какой-то гадостью, не сопротивлялась им, бессмысленно и безвольно глядя в потолок широко открытыми серыми глазами. Действовали они ловко, не мешая друг другу, было видно – такое они проделывали не раз, и каждому была известна его роль. Освободив жертву от одежды, парень с девушкой негромко замычали тягучий, угрожающе-заунывный мотив.
Тот, кого назвали отцом, скинул с плеч хламиду, оставшись в одних штанах небелёного полотна. Запустив пальцы в резной туесок, притороченный к верёвке, опоясывающий талию, он, забормотав что-то, напоминающее молитву, принялся мелом вычерчивать на полу пятиконечную звезду. Закончив рисовать, он легко подхватил девушку на руки и аккуратно положил её в центр нарисованной пентаграммы. Роскошная грива русых волос жалко разметалась по полу.
Пока безликий вычерчивал вокруг распростёртой фигуры узоры и письмена, старший высыпал перетёртую траву в жестянки и, поставив их возле четырёх лучей звезды, поджог.
Тяжёлый удушливо-сладкий аромат слился с тягучей мелодией, звучащей в комнате. Клубы, кружась затейливыми узорами, словно бы впитывали в себя те редкие проблески света, что ещё оставались в комнате.
Едва закончив чертить последний символ, отец скомандовал.
– Ведите реципиента.
Парень с девушкой, не прекращая вполголоса заунывно петь, ввели в комнату молодую очень худую девушку. Желтовато-серые, словно солома, волосы неопрятными космами свисали вдоль измождённого, с запавшими щеками лица. Тёмные, почти фиолетовые круги вокруг прикрытых глаз, тонкие бесцветные губы крепко рта страдальчески искажены, движения худого тела, неловкие и замедленные, выдавали в ней глубоко больного человека.
Уложив её рядом с обнажённой девушкой так, что их макушки соприкоснулись, подручные безликого отступили и принялись стягивать с себя одежду.
«Отец», всё так же читавший нараспев не то молитву, не то заклинание, опустился на колени рядом с телами. Веером разметав русые волосы первой девушки, он смешал их с блёкло-соломенными прядями второй.
За его спиной встал обнажённый по пояс старший. Его жилистый, совсем нестариковский торс покрывали синие пятна татуировок. Положив ладони на плечи коленопреклонённого отца, он подхватил заклинание, искусно вплетя свой голос в голос отца. На его спину опустились широкие ладони парня, до половины прикрыв криво набитые синие купола. Замкнула цепочку девушка, пальцы тонких рук вцепились в тугие валики мышц на плечах парня, а голос усилил звучащее в комнате заклинание.
Левой рукой отец достал узкий, с листообразным лезвием нож, приставил его к горлу обнажённой девушки и прекратил песнопение. Как по команде замолчали и остальные. На миг в комнате повисла тишина, пространство начало дробиться, идти волнами, распадаться клочьями, наполнятся мраком. Тьма сгустилась и покрывалом легла на плечи присутствующих. Сквозь неё проступили зыбкие, не оформившиеся, постоянно меняющие форму тени. Обступив фигуры, тени замерли.
Лёгким, почти нежным движением, словно не резал, а гладил, отец провёл ножом по горлу девушки. Под тонким и острым лезвием плоть разошлась, а после сомкнулась, будто и не было страшной раны. Отложив нож в сторону, отец положил указательный и большой пальцы левой руки на открытые, бессмысленно смотрящие в потолок глаза донора. Пальцы левой синхронно легли на закрытые глаза реципиента. Рана, словно только и ждущая этого движения, чуть разошлась, справа и слева на белой коже проступили маленькие, не больше булавочной головки, рубиновые капли. Помедлив, они нехотя скатились по гладкой коже и упали на вычерченные мелом знаки.
Безликий снова затянул заклинание, следом его слова подхватил и остальные. Медленный вначале темп ускорился, кровь, подчиняясь ритму, ускорила бег. Она уже не капала – лилась тонкой, с каждой секундой усиливающейся струйкой.
Кровь бежала по письменам, повторяя их узор, пока не замкнулась в круг. Пальцы левой руки отца засветились слабым багровым светом. По обнажённому телу донора пробежала дрожь, передалась отцу, подхватила свечение и понесла его к замыкающей цепочку девушке. Между её лопаток цвет сменился с красного на нежно-голубой и, замыкая круг по правой руке, вернулась к безликому. Пальцы отца, лежащие на веках больной, затеплились голубым. Свет помедлил, накапливаясь, и потёк в девушку.
Кожа донора, до этого гладкая и здоровая, стала блёкнуть, наливаться нездоровой бледностью, волосы потускнели и потеряли свой блеск. Тело девушки словно бы усыхало прямо на глазах, теряя что-то важное, что-то, что наполняло её энергией и жизнью. Реципиент же, наоборот, словно расправлялась: волосы её перестали походить на лежалую прошлогоднюю солому, кожа на лице разгладилась, исчезли мешки под глазами, бескровные до этого губы, перестав страдальчески кривиться, набухли и порозовели.
Обнажённое тело вздрогнуло последний раз и замерло, свет на кончиках пальцев отца медленно погас, ещё через мгновение человеческая цепочка распалась.
1
Сегодня. День
Холод был, конечно, дикий. Ладно, хоть «Аляска», на которую Егор сменил пальто, грела не в пример лучше, и он нашёл «Вялого», прежде чем окончательно замёрз.
Своего стукачка Егор заметил на полпути к его дому. «Вялый» вывернул из-за угла, метрах в десяти впереди, что-то бубня в телефон и быстро идя ему навстречу. В первое мгновение Егор не узнал старого знакомца. Тот был сам на себя непохож. Модная дутая куртка, спортивные штаны с тремя полосками по бокам, высокие кроссовки. Куда только подевался недавний «торчок», в изгвазданном пуховике и мятых, с вытянутыми коленями штанах на полусогнутых ногах. «Вялый», занятый разговором, не узнал Егора, ну а Егор не стал торопиться и кидаться к нему с радостными объятиями. Низко склонив голову и спрятав лицо в тени капюшона, Егор развернулся спиной к стукачу и, подождав, пока тот пройдёт мимо, не спеша, последовал за ним. Ему стало интересно, куда так торопится новая версия «Вялого». Его впору было переименовывать из «Вялого» в «Бодрого», можно даже в «Делового». Жаль, что прозвища, удачно приклеенные в детстве, остаются со своими хозяевами до самой смерти. Это вам не ник в сети, где лёгким нажатием пальца можно прописать себе любое имя.
«Вялый» закончил говорить по телефону, но не спрятал его в карман, а начал что-то искать в нём. Дойдя до старых, щитовых домов, когда-то выкрашенных ядрёной жёлтой краской, а нынче совсем облезлых, он быстро огляделся и, протиснувшись сквозь погнутые прутья ограды, метнулся во дворы.
Ну, ясно, за закладкой рванул, ну кто бы сомневался – внешность изменилась, нутро осталось прежним. Выждав пару минут, Егор проследовал за ним. «Вялого» он обнаружил в глубине двора, за полуразвалившимися гаражами. «Торчок» сидел на корточках, запустив руку, чуть ли не по самое плечо, в простенок между гаражами, и азартно шебуршился там, пытаясь что-то нащупать. Он был так занят поисками, что не услышал, как Егор, поскрипывая мёрзлым настом, подошёл к нему на расстояние вытянутой руки.
Дождавшись, когда радостно хрюкнувший «Вялый» вытянет руку с зажатым в кулаке пакетом, Егор рявкнул.
– Стоять, бояться! Мордой в пол и не двигаться! Работает ОМОН!
Гоша дёрнулся, попытавшись вскочить и отбросить от себя пакет, но Егор уже навалился на него. Одной рукой он припечатал «Вялого» лицом в снег, другой сдавил пальцы с зажатым пакетом так, чтобы Гоша не смог его выкинуть, и заломил руку за спину.
– Так, так, так. Игорь Валерьевич Вялых, что тут у нас?
Егор придавил спину Гоши коленом и выдернул пакет из его руки. Прямоугольный свёрток размером с две ладони, сантиметров в пять толщиной и тяжёлый. Тянул пакет, упакованный в фольгу, целлофановую пупырку и обвязанный в несколько слоёв скотчем, на полкило не меньше.
– Ой, гляди-ка, статья два два восемь точка один. А, Игорь Валерьевич, от десяти до двадцати, вам светит.
– «Дым», ты? – просипел «Вялый», наконец, узнавший голос Егора. – Отпусти, башку отморожу.
– Я, Гоша, я.
Егор отпустил «торчка»1.
– Ай-я-я-яй, как же так, Гоша, чё за блудняк? – он подкидывал пакет в руке. – За тобой такого не водилось. По мелочи закладки раскидать, это ты, конечно, только в путь. Но чтобы полтонны, и это судя по упаковке, не разбодяженый? Ну, прям наркобарон.
Егор ещё раз подкинул пакет в руке и сунул его в карман. Он смотрел как Гоша, глядя куда-то в сторону, растирает запястье.
– Что, в заначке? Хмурый, белый китаец? Спиды, спайсы или что похлеще?
– Не знаю, – «Вялый» всё так же смотрел в сторону. – Ты чё, обноновцем2 заделался?
– Ну, нет, что ты, как можно? Это привилегия майора Сидорова, Кирилл Матвеевича, такую шваль ловить.
Егор усмехнулся, ожидая реакции Гоши, на фамилию грозы местной наркомафии. Не дождавшись, продолжил.
– Как? Будем ему звонить? Я думаю, он мне огромейнейшее спасибо скажет, за такой подгон, полкило «дури», и клиента готового, на статью. А, как думаешь?
– Егор, чесслово, – зачастил Гоша, – это первый раз, за долги меня подтянули. Я в натуре не знаю, что там. Не надо! Это же реально срок неподъёмный. Ты о матушке моей подумай…
– Ты, б..я… – Егор вызверился по-настоящему. – Ты, сука, ты о тёте Лиде даже не заикайся!
Он подскочил к «торчку» вплотную и резко боднул его лбом. Недостаточно сильно, чтобы сломать нос, но достаточно, чтобы «Вялый» охнул, схватился за лицо и, опустившись на корточки, тяжело и прерывисто задышал.
– Ты, сколько ей крови выпил, падла. Это ты, оказывается, о ней думал, когда обожравшись этого «дерьма», квартиру в щепки разносил? Ах, прости – это ты о ней заботился, когда из дома последнее тащил во время «тряски»3 или когда «алёнку»4 словил, и тебя едва откачали?
От резкого движения, где-то внутри Егоровой головы, что-то скрипнуло, сошло с привычного места и запульсировало, посылая сигналы боли в левый глаз. Пока ещё слабые, но за болью, Егор знал – дело не заржавеет, ещё полчаса и она начнёт биться о стенки черепа в полную силу.
Егор смотрел, как сквозь прижатые к носу пальцы Гоши, марая и так грязный наст, закапали алые капли.
Вместе с этими каплями, бившими в снег в такт с болью, уходила злость Егора. Её подменяла привычная усталость и безразличие.
«Какого хрена, он вообще тут делает?! Бьёт этого обдолбыша, ищет упырей. На хрена? Швырнуть «Вялому» его «дерьмо»5, и пусть катится на все четыре стороны. А, самому пойти к Ольге. Наполнить ванну горячей водой, лечь в неё вместе с девушкой, чтобы она прижималась спиной к его груди, прямо как в кино и чтобы тихо бормотал кассетник. Что-нибудь вроде:
Сказку не придумать, счастье не украсть.
Кто потом поможет нам с тобой упасть?
Видишь, как за нами рушатся мосты,
Остаётся пыль на словах пустых.
Ты слушаешь шёпот неведомых слов,
И кружится голова…
Дай себя сорвать,
Дай, дай, дай… 6
Лежать в горячей воде и наслаждаться теплом и покоем. И чтобы все отправились к дьяволу. И Гоша, и маньяки эти, и работа, и Людмила. Чтобы они остались с Ольгой вдвоём».
Но вместо этого он выцарапал непослушными пальцами из кармана платок и швырнул его «Вялому», который всё никак не мог остановить кровь из разбитого носа.
– Прижми, к носу, и башку к небу задери, полюбуйся нашим небом, а то нескоро его увидишь. На Колыме оно другое… – продолжил Егор кошмарить «Вялого».
– Откуда знаешь? – огрызнулся тот. – Бывал?
– Да нет. Наслушался баек от таких, как ты. Кому ты должен?
– Цыганам, – неразборчиво пробубнил Гоша, сквозь прижатый к лицу платок.
– Они что, совсем берега попутали? Такую массу посреди города прятать? Охренеть! Они не боятся, что какой-нибудь «банчила»7 их «дерьмо» найдёт и подрежет?
– Нет. Левый «алик»8 «яму»9 не найдёт. У них всё чётко, – Гоше, наконец, удалось остановить кровь.
Он протянул изгвазданный кровью платок Егору.
– Подотрись им, – Егор посмотрел на платок и устало продолжил. – Что делать будем, Гоша? Я устал от тебя и твоих проблем. Раньше ладно, ты хоть что-то в клювике приносил, а теперь? Я всё-таки закрою тебя, лет на пять. Тётя Лида спокойно поживёт, да и тебе лучше. А то с цыганами ты точно на «чирик» присядешь.
– Да я клянусь, Егор, это первый раз, он же последний, долг закрыть. Я чистый. Ты на меня посмотри, я уже полгода ни-ни, ни в вену, ни в ноздрю. Я работаю.
– Не свисти. Кто тебя, кроме как «минёром»10 возьмёт?
– Б..ля, буду, Егор, чем хочешь, поклянусь. Я курьером работаю, пиццу доставляю.
– У-гу, вместе с десертом. Который «стафф»11 называется.
Потому как забегали глаза «Вялого», он понял, что попал в точку.
– Егор, я только натурашкой банчу, и то редко и не всем, никакой «химозы». Чем хошь, поклянусь. Не надо меня закрывать.
– Прошу, – он молитвенно сложил руки на груди, – отпусти, если я это «дерьмо» хозяевам не отнесу, мне хана. Тогда хоть на Колыму, хоть в Магадан, хоть куда, меня всё равно найдут и всё, пи…сики мне, смерть моя на тебе будет. А я тебе что-нибудь шепну, ну, если чё узнаю. А, Егор, ну, войди в положение… Ну, реально ведь кранты будут…
«Вялый» ещё что-то говорил, но Егор его не слушал. Подняв голову к небу, он посмотрел на тёмное, почти чёрное небо и невпопад подумал.
«Вот ведь мороз лютый, а небо такое, словно тучами беременное, того гляди снег пойдёт. А ведь так не бывает, чтобы и мороз, и снег».
– Что, ты мне шепнёшь, друг мой, Игоряша, если ты завязал? Ну, как ты говоришь.
И добавил не в тему.
– Устал, я. От работы этой сволочной, от тебя, от жизни. Всё обрыдло, ни семьи, ни здоровья. Одни вы упыри вокруг. Надоело. На хер, вас всех, в пи..ду. Сдам я тебя Сидорову.
Пускай он решает, что с тобой делать. Крутит, вертит, прессует, глядишь, сдашь ты цыган, мир чище станет.
– Ты, дурак, Егор, – почти простонал побелевший от страха «Вялый», – ты, чё думаешь, эти цыгане сами по себе? Херов там тучу. «Сидор» их и грет. Меня ж в хате удавят потихоньку. И тебя потом заодно грохнут. Ты же принципиальный, в обратку не сыграешь, а «Сидор» это знает. И меня загубишь и себя.
Егор прикрыл глаза, он замёрз и его начало знобить.
«Может и правда, пошло всё белке в дупло? Прийти в отдел, написать по собственному, сдать ствол в оружейку, «ксиву» заму по кадрам. И к Ольге, и укатить с ней от этого холода, как она тогда сказала – …холод снаружи, холод внутри…, туда, где море, солнце и жара. В Тай или к вьетам, или к индусам на Гоа. Деньги он достанет. Вот они на кармане лежат, плитка «химозы» в полтонны весом. Сколько это по баксам? Даже если там самый дерьмовый «белый китаец» то лет на десять безбедной жизни в Юго-Восточной Азии им хватит. Там на Малайзийских или Индонезийских островах им затеряться как два пальца обоссать, никто не найдёт, тем более цыгане. А если хату оперативную продать, есть у него выход на риелторов, да и «доки» на квартиру у него припрятаны в надёжном месте, будет, вообще зашибись».
– Трое, во всём чёрном. Двое высоких, один пониже, возможно, девушка, – Егор устало и безразлично бросал слова в пустоту между ними. – Появились на районе недавно. Что, знаешь?
И добавил, вздохнув.
– Вспоминай тщательно, Игорёк. От этого зависит… сам, знаешь что.
– Трое, в чёрном, девка… – неразборчиво бормотал себе под нос «Вялый». – Бля, Егор, не знаю!
– Ну, как знаешь, – Егор вжикнул молнией «Аляски» и достал «Пал Макарыча»12 из «оперативки». Грудь сразу захолодило, и он поспешил застегнуться.
– Тогда пойдём.
– Да, погоди, Егор, я думаю, думаю.
– Ну, думай.
Боль в голове усилилась. Теперь это был не перестук молоточков, а удары кузнечного молота.
Егор убрал, вдруг показавшийся ему неподъёмным пистолет, но не в кобуру, а в глубокий боковой карман куртки.
– Пять минут тебе. Я отойду пока. И не вздумай сдристнуть. Я тебя всё равно найду, а не я, так цыгане. А так, если надумаешь что, глядишь, фортуна и повернётся к тебе передом.
Егор заскочил в первый попавшийся подъезд. Поднялся на площадку последнего, третьего этажа, и, воровато оглянувшись «взорвал» загодя приготовленную «торпеду». Боль отпустила почти сразу. Накатила расслабленность и лёгкость, которые, впрочем, быстро прошли. Он горько усмехнулся, что же это теперь ему всю жизнь на «ганжике»13 сидеть?
Ткнувшись лбом в грязное стекло оконного проёма, и, устало прикрыв глаза, Егор попытался понять, где та развилка, на которой он свернул не на ту тропинку. Которая привела его на замызганную лестничную площадку грязного подъезда. Когда это случилось? Может быть, вчера? В тот момент, когда его накрыл приступ головной боли на пороге квартиры «Вялого»?
2
Вчера. Ночь
Он стоял, прижавшись к еле живой батарее, ловя спиной крохи тепла. Пальцы в ботинках почти не ощущались, а зубы не стучали только потому, что крепко сжимали жёлтый сигаретный фильтр. Руки он просунул меж ребристых секций батареи, но это мало помогало, холод, казалось, охватил всё тело, не добравшись только до головы. Чудилась она раскалённой сковородой. Он пощупал лоб, тот и вправду был горячим. А может, это ему только, казалось, пальцы были, что твой лёд – почти безжизненные. Пульсирующее пятно боли в левом виске странным образом отдавалось сосущей болью в желудок, и от этого слегка подташнивало.
Глухо застонав, он нашарил негнущимися пальцами в кармане коробок спичек. Прикурил. Вышло не с первой попытки, но, в конце концов, кончик сигареты затлел алым. Он затянулся и тут же выплюнул сигарету. Горький дым, проникший в лёгкие, подумав, двинулся обратно и потянул за собой ком тошноты, который застрял в горле. Он согнулся в жёстком приступе кашля, усилием воли пытаясь загнать кислый комок обратно в желудок. Наконец, это удалось, и он часто-часто задышал, словно собака в летнюю жару.
Приступ кашля унёс последние силы, и он тяжело опустился, почти рухнул на ступени, в последний момент, успев подсунуть под себя папку с документами. Он сидел, широко расставив ноги и положив голову на скрещённые руки. Полы пальто разошлись, и холод ещё сильнее охватил тело, но запахнуться не было сил.
Мысли ворочались в голове вялыми полусонными осенними мухами.
«Холодно, чёрт возьми, холодно. За это надо поблагодарить доброго тестя. Спасибо тебе папаша. За совет купить пальто из чистой верблюжьей шерсти. Зачем тебе, сынок, дублёнка, это не модно, да и хорошая стоит о-го-го сколько, денюжек-то не хватит, а плохую, зачем покупать? Залоснится, совсем вид потеряешь».
Этим своим – совсем, он словно бы говорил – зятёк, ты и так не слишком презентабелен. А уж эти его – денюжки, сказанные елейным тоном, вызывали у Егора отвращение.
Пятую точку, несмотря на папку и толстое пальто, неприятно холодило. Но этот холод удивительным делом унял тошноту, ещё бы он и боль в голове успокоил, было бы совсем хорошо, но об этом стоило только мечтать. В левой половине головы всё так же удобно устроился колючий шарик боли.
«Давай Егорка, я тебе пальто принесу, настоящая верблюжья шерсть, тепло и солидно. А? Он, конечно же, согласился. Можно подумать, он когда-нибудь не соглашался с папашей. Ха! Попробовал бы он не согласиться. Скандал был бы обеспечен. Тьфу ты!»
Он постарался выкинуть родственника из головы, тот вроде как ушёл, но всё ещё продолжал маячить где-то на периферии сознания.
«О, Господи! Как холодно, и как сильно болит голова!». Мысль повторялась и повторялась, словно поставленная на репит песня.
С трудом отогнав её, Егор прислушался к себе, точно – тошнота ушла. Он надеялся, если не навсегда, то надолго или, по крайней мере, до тех пор, пока он не выкурит сигарету.
Сизый дым немного прояснил голову, Егор даже вспомнил, что он делает в холодном подъезде в десятом часу ночи. Стукачка своего пришёл навестить – Гошу «Вялого». Само собой, «Вялый» это не фамилия, а погремуха, или говоря проще – погоняло, кличка, так сказать, оперативный псевдоним. Гоша был торчком со стажем, и прямо скажем, как осведомитель не особо информативен, хоть иногда что-то полезное в клювике приносил. Егор его не закрыл только по той причине, что они ещё пацанами вместе курили за гаражами и щупали девок на дискотеках, да потому что его мать была подругой Гошиной матери.
Он сплюнул окурок в угол и с трудом поднявшись, подошёл к Гошиной квартире. Вдавил кнопку звонка, прислушался. Где-то в глубине раздался противный дребезжащий звук. Дверь, конечно, никто не открыл.
«Вялый» был ему нужен, не сказать, что дозарезу, но мог он знать кой-какую информацию, касающуюся дела, над которым работал Егор. И в котором не было ни малейших зацепок, но была одна странность, которую и мог прояснить «Вялый». Поэтому Егор, выбирая между возвращением домой, и визитом к «Вялому» выбрал второе. Домой сильно не хотелось.
Гадёныша не было дома, то ли носом повёл и, учуяв, что пахнет жареным, сделал ноги, то ли ведомый, извечной наркоманской жаждой, убежал искать дозу. А может, уже «жахнувшись», блаженно спал где-нибудь в ванной. Водилась за ним такая привычка, пускать «дурь» по венам именно там, где люди обычно принимают душ.
Он пришёл к «Вялому» на квартиру, минут пять звонил в дверь – бесполезно. Потом его накрыло приступом и он, привалившись к батарее, пытался очухаться.
Егор повернулся к двери спиной и в сердцах бухнул ногой в дверь. Раз, другой. Так что по подъезду разнеслось гулкое эхо.
Зря он это сделал, притихшая боль, вновь запустила свои щупальца в его голову.
«Чёрт, с ним, с «Вялым», уходить надо. Вот только на улице холодина, не дойдёт он ни до отдела, ни до дома. Транспорт не ходит, денег на тачку нет. Звякнуть, что ли, в отдел? Пусть машину пришлют».
Он достал телефон. Вяло выругался и вновь бессильно опустился на папку. Экран китайского смартфона был тёмен. Конечно, с самого утра закрутившись, он забыл его зарядить, и старенький аккумулятор почти совсем не державший заряд сдох.
Егор запахнул пальто, завязал пояс, но теплее от этого не стало.
«Чёртов тесть подсунул это конфискованное барахло. Нет, конечно, пальто выглядело стильно – чёрное, плотное, спускающееся ниже колен. До минус пятнадцати оно ещё грело, но как только столбик термометра опускался ниже, начинало казаться, что он выходит на улицу в одном пиджаке. Конечно, какая к чёрту, верблюжья шерсть – полиэстер пополам с вискозой. Ах да, был всё-таки в ткани какой-то процент шерсти, как говорится, с паршивой овцы».
С наступлением настоящих морозов Егор мёрз в нём страшно – до поджатых яичек и зубовного перестука, и вот умудрился простудиться. Хоть обычно симптомы были другие.
Егор выругался, вышло не злобно, а жалобно и жалко.
Надо было уходить, но силы совсем покинули его. Он снова присел на ступени и уронил голову на сложенные руки. Уснуть бы.
«…Умереть, уснуть, уснуть и видеть сны…»
Но даже этого он был не в состоянии сделать, лишь бессильно сидеть на ледяных ступенях и ждать. Чего? Он не знал. Покоя? Смерти? Избавления? Может быть, чуда?
Егор услышал, как скрипнула дверь, как прошелестели лёгкие шаги и замерли за спиной.
– Простите.
Голос женский, спокойный и усталый.
Он хотел обернуться, но даже для такого простого действия не нашёл сил. Поэтому остался сидеть, как сидел, надеясь, что его оставят в покое и уйдут.
«А может, вызовут наряд? А что, это было бы неплохо, отвезли бы в дежурку. Он бы там отогрелся. Нет, вряд ли. Не тот район. Тут полицию не вызывают. Если только кого-нибудь укокошат, но сейчас не тот случай».
– Вам плохо? – раздалось над самой головой.
«Нет, надо что-то делать. Не сидеть же так, а то, в самом деле, окочуришься».
Егор, преодолев слабость, поднял голову и повернулся. Перед ним, присев на корточки, на расстоянии вытянутой руки сидела девушка, женщина? В тусклом свете, слабенькой лампочки, светившей ей в спину, определить возраст было невозможно. Он лишь разглядел толстый халат, в который она была закутана.
– Кха-кха, – Егор откашлялся, – да, вот, что-то не можется.
Женщина молчала.
Егор разозлился.
«Какого хрена, она тогда вышла, чтобы вот так сидеть и смотреть на него, не фиг тогда было вылазить. Или он её разбудил, когда ломился к «Вялому»? Да и хрен с ней».
Егор опять положил голову на руки.
Неожиданно он почувствовал, как его подхватили подмышки и потянули вверх. Попытка поднять его провалилась, она лишь вызвала новую волну боли.
– Не надо, – жалобно попросил он, – оставьте меня в покое. Если я вас разбудил, приношу свои извинения, только не трогайте меня, мне плохо. Я сейчас отсижусь и уйду.
– У вас голова болит, я вижу, пойдёмте. Я таблетку дам. Боль пройдёт, и вы пойдёте. Если здесь останетесь – замёрзнете, подъезд почти не отапливается. Или вас ограбят, в лучшем случае, в худшем – убьют. Пойдёмте, пойдёмте. Вот обопритесь на моё плечо. Тут недалеко.
Он тяжело поднялся, опёрся на подставленное плечо – узкое, но крепкое, постаравшись не слишком наваливаться на женщину. Они ввалились в квартиру, и он рухнул на низенький пуфик.
Уф. Егор тяжело выдохнул. Благословенное тепло. В квартире царил полумрак, скрадывавший детали, но и без деталей было видно, что здесь живут, если небедно, то уж точно не шикуют.
Женщина ушла, но вскоре вернулась. Егор увидел перед собой маленькую розовую ладонь с двумя белыми пяточками таблеток и тонкостенный стакан, до половины наполненный водой.
Он проглотил таблетки, не замечая горечи на языке, и отпил тёплой воды. Благодарно кивнул. Голова тут же отозвалась болью. Он прикрыл глаза, а через минуту, когда боль угнездилась на привычном месте, спросил.
– Как вы узнали, что у меня болит голова.
– У вас всё на лице написано.
– Да? И что же там написано?
– Складка между бровями, белки с лопнувшими капиллярами, затуманенный взгляд. Жилка на виске набухла и пульсирует.
Голову Егору, кто-то принялся неторопливо набивать ватой, и этот ком погребал под собой боль, загонял её куда-то вглубь. Мысли стали медленными, но более чёткими.
– Откуда такие познания?
Он открыл глаза, но всё ещё не мог разглядеть свою спасительницу. Бра над его головой не горело, а свет, падающий из кухни, освещая фигуру женщины сзади, не давал рассмотреть лицо.
– Я медсестрой работаю, всякого навидалась.
Вата в голове всё прибывала, и боли он почти не чувствовал, вот только слабость в теле никуда не делась.
– Можно позвонить? Мой телефон не выдержал холодов и разрядился.
– Конечно. Только, – она улыбнулась, – мой сотовый тоже без заряда остался, со стационарного наберите, он на кухне.
Егор сделал слабую попытку встать с низкого пуфика. Получилось плохо, он едва не своротил полочку с ключами, расчёской и прочей женской мелочёвкой. Женщина подхватила его под руку и помогла подняться. До кухни он добрёл сам. В небольшом помещении горел приглушённый свет, а на подоконнике тихо мурлыкал магнитофон. Егор машинально отметил, что тот был старым, можно сказать допотопным, проигрывающим кассеты. Он сел на белый табурет, и наконец, смог рассмотреть женщину.
Рассмотрел и выругался про себя. Никакая это была не женщина. Нет, в смысле гендерной принадлежности, конечно, женщина, но не тётка пятидесяти лет, как он вначале решил, видимо, из-за толстого халата и волос, забранных в пучок на затылке, а вполне себе симпатичная дама. Ненамного старше его. Лет тридцати пяти.
Овальное лицо, бледная кожа, несколько еле различимых веснушек, чуть вздёрнутый нос, печальные глаза и чётко очерченные губы со скорбно опущенными уголками. Рыжеватые волосы, сколотые на затылке, открывали тонкую, беззащитную шею. Одна прядь выбилась и падала на правую щеку. Это прядка, тонкая, чуть вьющаяся, придавала женщине загадочный вид, делая взгляд странным – зовущим и одновременно отстранённым. Словно она видела что-то такое, чего он видеть не мог.
– А вы, извините, не знаю вашего имени, как не побоялись выйти к незнакомому мужчине в такое позднее время, а потом и привести его к себе?
– Ольга, – и чуть помедлив, добавила, – Оля.
– Егор, – он слабо улыбнулся, но Ольга не ответила на его улыбку.
Ольга пожала плечами.
– Я вас знаю.
– Вот как? – Егор попытался вспомнить, где они виделись, но лицо стоявшей перед ним женщины ему было незнакомо. – Откуда?
– В ведомственной поликлинике видела и несколько раз с нашим участковым.
Ольга стояла перед ним, одну руку держа у живота, другой крепко зажав ворот халата у самой шеи.
Плотный, махровый халат с полами почти до пола, не давал понять какая у неё фигура. Егор, почему то решил, что хорошая.
Он молча рассматривал её, не зная, что сказать. Она спокойно, чуть устало смотрела в ответ.
Ольга кивнула на стол:
– Вы, хотели позвонить.
– Да, конечно.
Егор взял со стола трубку радиотелефона. Набрал номер дежурный части. Занято. Подождал, попробовал опять, теперь никто не брал трубку. Егор набрал номер соседа по кабинету Вальки Филатова. Долгие гудки. Конечно, время-то к десяти, он давно дома.
– Никто не отзывается. Я вроде как пришёл в себя, пойду. Вам, наверное, спать пора, на работу завтра.
Ольга пожала плечами.
– У меня завтра выходной, я с дежурства.
– Тем более. Я пойду.
Егор сделал попытку подняться, но слабость, как ему казалось ушедшая, навалилась снова, и он брякнулся обратно на табурет.
– Блин, голова кружится, – вырвалось у него.
Ольга сделала шаг вперёд, от движения халат на миг распахнулся, глаза Егора выхватили мраморную белизну бёдер, круглые колени и полные икры. Ольга смутилась, и быстро запахнув полы халата, приложила ладонь к его лбу. Рука её, прохладная, приятно остудила раскалённый лоб.
– У, вас, температура и высокая.
Егор почти не слушал её. Он вдыхал исходивший от женщины запах. Пахло не лекарствами, как можно было подумать, а детским мылом с земляничной, кажется, отдушкой и чистым женским телом.
Он сглотнул, кашлянул и закрыл глаза. Сидеть вот так – с прохладной ладонью, прижатой ко лбу, было приятно. Внезапно его охватила сонливость. Не свинцовая усталость, которую он чувствовал, возвращаясь домой и которая привычно валила его в кровать, словно умелый лесоруб дерево, а приятная и мягкая, словно руки матери, дрема.
– Вы больны, – донеслось до него сверху и словно издалека.
Егор чувствовал, что если он сейчас не откроет глаза, то заснёт и свалится с шаткого табурета. Губы его шевельнулись.
– Что? – переспросила Ольга.
– Поднимите мне веки, – громадным усилием воли он всё-таки открыл глаза. – Что вы мне дали?
– Обычный «Баралгин».
Всё понятно, от всех этих лгинов его обычно тянуло в сон. Егор тряхнул головой, Ольга убрала ладонь. Он мягко перехватил её руку и вернул себе на лоб. Запястье было таким тонким, что казалось, сожми он сильнее, и косточки хрустнут как лапка малой пичуги.
– Если, вы не против, – голос его хрипел, – постойте так несколько минут, а потом я всё же пойду.
– Хорошо, – покорно согласилась Ольга.
Егор смотрел на неё из-под ладони. Невысокая с узкими плечами она стояла перед ним не шевелясь. Одна рука на его лбу, другая безвольно висит вдоль тела. Между разошедшимся воротом халата он видел тонкие ключицы, впадинку между ними и голубоватую жилку, часто-часто бьющуюся на шее.
Егор прикрыл глаза.
«Вот сидеть бы так вечно. Но он и так злоупотребил гостеприимством Ольги, пора и честь знать. Но, Боже, как же не хочется идти в темноту и холод ночи».
Он собирался открыть глаза и отправиться восвояси. Но почувствовал, как Ольга шевельнулась и придвинулась к нему. Его накрыло тонким облаком её аромата, а лицом он почувствовал исходившее от неё тепло.
Егор открыл глаза, прямо перед собой, в каких-нибудь паре сантиметров, он увидел вытканных на халате пляшущих котят. Жар, пожирающий его голову, хлынул вниз и охватил всё тело, и от этого он мигом вспотел. Не отрывая взгляда от весёлых кошачьих мордочек, он осторожно положил руки ей на бёдра. Рука на его лбу дрогнула и, скользнув вниз, погладила его по щеке.
Он хотел что-то сказать, но понял, что это вряд ли удастся – слова застряли где-то в животе и никак не хотели подниматься выше. Егор сглотнул, осторожно обнял её за талию и ткнулся головой в живот, лбом ощущая мягкую трепетность её тела.
Егор замер, наслаждаясь покоем. Ольга обняла его за шею, он чувствовал, как её пальцы перебирают отросшие волосы на затылке. Прикосновение было таким приятным, что Егор замычал и, подняв голову, взглянул ей в лицо. В расширенных зрачках он увидел отражение своего худого лица с впалыми щеками и взлохмаченными волосами.
Ольга прерывисто дышала, на верхней губе выступили мелкие бисеринки пота, и ему нестерпимо захотелось слизнуть их.
Из радиоприёмника тихо лилась музыка, и знакомый голос хрипловато-протяжно пел:
…Да, ты можешь пустить в свою комнату
Пеструю птицу сомнений,
И смотреть как горячими крыльями,
Бьет она по лицу, не давая уснуть.
Что мне мысли твои?
Это жалкая нить что связала и душу и тело.
Нет, должно быть моим твое сердце,
Твое сердце вернет мне весну… 14
Ольга моргнула, ещё один локон выбился из сколотых на затылке волос, и упал на левый глаз, наполовину прикрыв его. Её лицо в обрамлении двух вьющихся прядок показалось необычайно красивым и грустным. Непонятная тоска лилась на него из светло-карих глаз. А, впрочем, почему непонятная? Вполне себе ясная. Егор, даже в своём, прямо скажем, хреновом состоянии, почти моментально прокачал Ольгу. Возраст – за тридцать, аккуратность и чистота, царящая в квартире говорившие об отсутствии в ней мужчины и детей, плюс безымянный палец без обручального кольца. Ему стало противно и стыдно оттого, что его ищейская сущность преобладает даже в такой ситуации. Песня закончилась и кассета, пошипев усталой змеёй, заиграла снова:
…А она – цветок ненастья,
Кто увидит, кто сорвет?
А она всё ищет счастья,
Всё единственного, всё единственного…
Путь свой в никуда из ниоткуда
Так пройдем, не вспомнив ни о ком,
Так и оборвется это чудо
Оборвётся просто и легко… 15
Ольга наклонилась и коснулась его губ своими. Он плюнул на всё и жадно приник к ней. Губы её, сухие и горячие, раскрылись, и Егор утонул в них и в прозрачно-карих с печалью на дне глазах, которые она не закрыла. Левая ладонь его сжала плотную ткань халата, правая обхватила хрупкое запястье прижатой к его лицу руки. Её тонкие пальцы переплелись с его и…
Она резко отшатнулась, выпуская его руку. Отступила на шаг, дрожащими пальцами заправила выпавшие пряди, и, отодвинувшись от него ещё на шаг, сказала:
– Извини… те.
Егор всё понял, шевельнул пальцами, тонкий ободок обручального кольца отразил тусклый свет лампы.
– Не надо, не извиняйся. Это я должен… – он замолчал, не зная, что сказать. – Я пойду.
– Иди… те, – Ольга не смотрела на него.
Егор видел, как по её щеке скользит слеза.
Он поднялся, слабость куда-то ушла, словно испугавшись нахлынувших на людей чувств. Он шагнул по направлению к двери, Ольга отодвинулась, освобождая ему дорогу, хоть и так стояла, не загораживая выхода.
Егор прошёл мимо, напоследок втянув в себя исходивший от Ольги запах. В спину неслось из магнитофона:
А может быть и не было меня – молчи.
И сердце без меня само стучит.
И рвутся струны сами собой.
Как будто обрывается свет,
А может быть и нет…
А может быть и нет… 16
У самой входной двери, когда пальцы обхватили дверную ручку, он обернулся. Ольга стояла спиной к нему, ссутулившись и крепко сцепив пальцы на вороте халата. Егор вздохнул и, отвернувшись, потянул на себя дверь.
– Стой… – голос Ольги был сухой и безжизненный, словно старый папирус.
Он замер, боясь повернуться и увидеть её слёзы.
– Ты не думай, что я так на каждого бросаюсь, нет. Просто… – голос её дрогнул.
Егор молчал, вслушиваясь в тишину за спиной, ожидая услышать всхлипы.
– Я не думаю что…
– Подожди, – она прервала его, голос был тихим и твёрдым, – я хочу, чтобы ты знал, такого у меня ещё не было. Просто… Просто ты показался мне таким одиноким и потерянным. Я… словно почувствовала в тебе родственную душу. – Каждое её слово было пропитано горечью и безнадёгой.
– Не надо… – он хотел сказать, что не надо перед ним оправдываться, но она снова перебила его.
– Надо! Ты выслушаешь и уйдёшь, а мне станет легче. Может быть, станет. Я так устала от одиночества и этой квартиры, от вечной зимы. Зимы даже летом. Это этой стужи, стужи снаружи и стужи внутри.
Слова тяжёлыми камнями били его в спину. Егор не был виноват перед ней, но чувствовал себя виноватым, словно посулил что-то ребёнку, а потом обманул.
– А, ты… А, я… Я на секунду уверилась, вот он тот единственный, долгожданный… Кольца я не заметила, прости. Я говорю глупости, извини, извини и уходи, уходи…
Голос прежде твёрдый, начал дрожать.
Он всё-таки обернулся. Она смотрела прямо на него. Он отпустил дверную ручку и шагнул к ней. Она замотала головой, но шагнула навстречу. Пряди волос упали на лицо, сквозь них лихорадочно блестели глаза. Он снова сделал шаг. Ближе, ещё ближе, ещё…
Егор видел только её лицо, а потом только глаза. Широко распахнутые, светившиеся затаённой надеждой, тоской, болью, ожиданием и страхом пополам с желанием.
Ольга почти упала в его объятья. Он обхватил её хрупкие плечи, уткнулся лицом в пахнущую земляникой шею и замер, опускаясь в омут нежности. А она всё гладила его по голове и что-то шептала.
Магнитофон тихо вторил Ольге, вплетая в её нежность лирику слов и музыки.
…Сказку не придумать, счастье не украсть
Кто потом поможет нам с тобой упасть?
Видишь, как за нами рушатся мосты
Остается пыль на словах пустых.
Ты слушаешь шепот неведомых слов.
И кружится голова…
Дай себя сорвать
Дай себя сорвать… 17
Егор гладил её по плечам, по тонкой спине, ловил губами земляничную кожу. Ольга плакала и смеялась одновременно.
– Иди, – выдохнула она, – иди, иначе я умру. Уходи! Умоляю, уходи!
Он еле оторвался от неё, наверно с таким трудом снедаемый жаждой отрывается от недопитого стакана, или голодный младенец от материнской груди.
– Иди… – Ольга толкнула его в грудь слабым кулачком, одновременно другой рукой, цепляясь за его плечо.
– Уходи! – почти простонала она.
Егор с трудом заставил себя разжать пальцы, держащие её плечо и, рванулся к входной двери. На пороге обернулся. Ольга сидела на полу, подобрав под себя ноги и привалившись плечом к стене. По её щекам текли слёзы.
– Я вернусь, слышишь, я вернусь.
Хлопнула дверь за спиной, а в ушах всё стоял усталый с хрипотцой голос, доносившийся из старенького кассетника:
…Мы, как трепетные птицы
Мы как свечи на ветру
Дивный сон еще нам снится,
Да развеется к утру.
Нет ни сна, ни пробужденья
Только шорохи вокруг,
Только жжет прикосновенье
Бледных пальцев нервных рук… 18
Егор вывалился в ночь и побрёл прочь от дома.
3
Сегодня. День
Догоревший до пятки окурок ожёг пальцы, вырвав Егора из воспоминаний. Машинально скатав из бычка шарик, он посмотрел на топтавшегося возле гаражей Гошу. Знал что-то старинный дворовый товарищ, знал. Егор это чувствовал – по виду, по бегающим глазам. Но почему-то мялся, не хотел говорить. Сам замаран? Да, нет, вряд ли. Жидковат товарищ для таких дел. Да и не вязались убийства и наркота, что сейчас лежала в кармане Егора. Никак не бились эти два факта друг с другом.
За спиной лязгнул проворачиваемый в замке ключ, и Егор, не дожидаясь появления разгневанного жильца дома, который будет отчитывать его за курение в подъезде, вернулся к Гоше.
– Надумал что?
Помявшись «торчок» всё же выдал:
– Сам не видел, но мне рассказывали. Были три странных типа, вроде как ты описал. Два чела и тёлка.
– Где видел, кто видел? Чего кота за яйца тянешь? Это пока вообще не инфа, а так – пустота одна.
– На хате, одной, – «Вялый» всё мялся, цедил слова по одному, было видно, ой как не хочется ему говорить об этом Егору. – Челик19 один.
– Ты утомил, Гоша. Не хочешь говорить, тогда пошли к Сидорову в гости, или другой вариант – у меня тут три «висяка»20 по «мокрому»21 нарисовались, может, слышал? Если хочешь, могу на тебя оформить. Проблема с цыганами сразу отпадёт. А, Гоша?
«Вялый» после этих слов весь как-то сник.
– Хорошо, Егор, расскажу. Только обо мне ни слова, прошу.
Егор кивнул.
– У Алика на квартире они были.
– У какого Алика?
– У «Гуманоида».
– Какого, бля, гуманоида, – Егор начал закипать, – ты, по делу «мести»22 начнёшь, или порожняк гнать продолжишь?
– У Алика «Гуманоида». Погоняло такое. Он… ну короче «банчит»23 на районе «натурашкой»24, но, только для своих.
– И…
– Ну вот он по приколу и рассказывал, как к нему трое залетело. Два мужика и баба. Все в чёрном, на готов похожие, помнишь, были такие лет 10 назад.
– Дальше.
– Всё. Банку «афганки»25 взяли и ушли. Прикинь, колько он странных типов видал, а таких первый раз.
– Банку? Какую банку?
– Да натуральную, стеклянную, литровую, в которых огурцы солят. Прикинь да, раскумарились ребята.
В голове Егора сразу всплыли слова эксперта:
– Видишь, Дымов, жестянки? В них что-то жгли. И я даже скажу, что – коноплю, и много, очень много…
В голове вспыхнуло красным семафором: горячо, Егор, горячо! Поймал ты, похоже, след. Давай крути «обдолбыша»26 дальше.
– Адрес, давай.
– Егор, на квартиру так просто не войдёшь.
– Вот ты, и поспособствуешь.
– Не, я бля буду, не могу. Ты чё, меня же тогда вообще…
– Что, поставщика боишься потерять?
– Не, ну сам посуди, если я тебя – мента, пардон, полицейского приведу. Мне всё – кранты.
Егор нахмурился, эта пустая болтовня ему порядком надоела. «Вялый», видя это, заторопился.
– Я код тебе дам, ну как войти. Там просто постучишь, особым способом. Вот так – раз, два, три, пауза, раз, два, три, пауза, раз.
«Вялый» изобразил на торпеде, как надо стучать.
– Тебя спросят – кого надо? Ответишь – Дядю Бо. Только про меня ни полслова.
– Ладно, пошли.
– Я-то зачем?
– А, ты как думал, Гоша? Я такой – спасибо тебе, братуха за помощь, держи свой «банч»27, давай краба и до свидания. Топаю на хату, а там бабка малахольная не при делах. А я такой – здрасте, пожалуйста! Гоша, негодяй такой, обманул меня, ну ладно, домой пойду, чаи гонять. Да?
Гоша пожал плечами.
– Я не вру.
– Ты своё «дерьмо» получишь, когда я на адресе побываю и проверю, гонишь ты или нет.
– Ну, ладно, – неожиданно быстро согласился «Вялый». – Не вопрос. Только это далековато отсюда. На Молодёжке. Кругляш знаешь?
Егор знал, этот сталинской постройки радиусный дом. Отсюда и впрямь было далеко, если на общественном транспорте.
– Знаю. Машину поймаем.
– Зачем? – удивился Гоша. – Я на тачке.
Егор искоса глянул на него и спросил с удивлением:
– Давно?
– Ну, как устроился курьером, так служебную и дали. Она тут недалеко.
– Потопали, тогда.
– Потопали, – согласился Гоша. – А то я околею скоро от холода.
Машина у «Вялого» оказалась не «Ока» отрыжка отечественного автопрома, как её называли в народе, на которой каталось большинство автокурьеров, а старенькая, изрядно травленная ржавчиной «восьмёрка».
«Вялый» пиликнул сигнализацией и дёрнул водительскую дверь, та закряхтела, но не открылась.
– Заедает, сука! – извиняющимся тоном произнёс он. – На морозе.
«Вялый» дёрнул сильнее, раз, второй и наконец, с третьего рывка дверь со скрипом открылась.
Рыдван на вид был полнейшим барахлом, но завёлся с пол-оборота, словно и не на морозе стоял.
– Зачётная, тачила, – Гоша любовно огладил обтянутый кожей руль от «Опеля» поставленный вместо штатного вазовского и включил печку. – Слышишь, как мотор звучит?
– Не автолюбитель, мне без разницы, – равнодушно отозвался Егор. – Поехали. Как говорится, раньше сядешь – раньше выйдешь.
– Типун тебе на язык, – Гоша лихо вырулил на проезжую часть. – Всё пучком будет. Я не пи..ил. Сам увидишь.
– Посмотрим, – Егор откинулся головой на подголовник и прикрыл глаза. – Не говори гоп, пока не перепрыгнешь.
Водителем Гоша оказался не слишком опытным, но аккуратным. Видимо, понимал, что с полкило «дерьма» на кармане, глупить на дороге себе дороже.
До радиусного дома они доехали быстро. Дороги в середине дня были полупустыми, да и мороз сделал своё дело, кто-то не завёлся, кто-то решил в такой холод вообще не выходить из дома. Гоша припарковался рядом с домом.
– Вон последний этаж, последний подъезд, квартира прямо напротив лестницы, – объяснял он, – не ошибёшься. Дверь там, как в банке. Стучишь…
– Помню, – оборвал его Егор, – три коротких, три длинных, один короткий, спросить Дядю Бо. Это вообще кто такой?
Гоша захихикал:
– Это не кто. Это что – это «травка».
Егор взглянул на него. Выглядел Гоша спокойным и расслабленным.
– Погоди, а как я в подъезд попаду? На звонок домофона они, не ответят, зуб даю.
– А то, в том и фишка, если кто в домофон звонит, значит, точно чужак. К ним по залёту не ходят. Только свои.
– С таким подходом они прогорят.
– Не скажи. У них товар высшего класса, не для уличных «торчков». Код наберёшь, технический, – Гоша продиктовал Егору ряд цифр, – и зайдёшь. Дальше знаешь.
– Хорошо, сколько там человек?
– Ну-у-у, – протянул Вялый, – точно не скажу, я двоих видел, Алик и здоровый такой, Стас, кажется, погоняло не знаю. Они меня никогда дальше коридора не пускали.
– Ладно, на месте решим, – Егор вылез из машины, машинально отметив, что, Гоша тут же перегнувшись через пассажирское сиденье, заблокировал дверь.
4
Едва Егор скрылся за углом дома, как всё спокойствие и расслабленность слетели с Игоря.
– Сука, сука, сука! – замолотил он кулаками по рулю.
– «Дымяра», сука, ментовской беспредельщик! – орал он в пустоту автомобильного салона.
«Нет, ну, как не вовремя, старый дворовой товарищ, объявился. Какого хера ему надо? Блин, с весны ведь не виделись, а тут он так некстати появился. И это в такой момент, когда полкило «дурика», были у Игоря на кармане. Его, и только его, Гоши, товар, так удачно подрезанный у цыган. Словно чёрт из табакерки выскакивает этот ментяра. Он за ним следил, что ли? Да, нет, не может быть. Случайность, это просто случайность. Или нет?»
Игорь не мог спокойно сидеть, он весь крутился, извивался и подёргивался. Беспорядочно трогал руль, торпеду, включал и выключал магнитолу. Очень хотелось «вмазаться», пустить по вене «кораблик», или хотя бы «хапнуть» «ганжика». Нет, нет, нет, он, как и клялся Егору, почти полгода был чист, как говорится – ни в рот, ни в жопу. И сейчас спустить на тормозах титанические усилия, приложенные чтобы слезть с иглы, Игорь не мог. Только не сейчас, когда «крупняк» на мази, когда вот он шанс зажить, как хочется, как всегда, мечтал: крутые тачки, стильные тёлки, элитный алкоголь, престижный «флет»28 где-нибудь в центре.
Невозможно, просто дико, зачесались предплечья с внутренней стороны, там, где ещё недавно от локтя к запястью, торила себе «дорогу» жизнь на «хмуром».
Он застонал от этой наркомановской жажды. Хотя бы покурить, не «крэк», или «шишечку», просто сигарет, самых обычных никотиновых палочек. Игорь принялся судорожно искать по карманам сигареты.
Пусто, пусто, пусто!
Застонав от разочарования, он полез в бардачок – там, кроме бумажного мусора: использованных салфеток, смятых стаканчиков из-под кофе, скомканных треугольных упаковок от пиццы и кое-какого инструмента ничего не было.
– А-а-а-а, – он почти завыл, – б..ть, сука, на х.й! Где вы?
Гоша обшарил взглядом салон.
Ведь были же, были!
Вот, они!
Пачка сигарет застряла между «ручником» и водительским креслом, видимо, вывались из кармана, пока он бесновался после ухода «Дыма».
Игорь судорожно затянулся, наплевав на просьбу, можно сказать, приказ, начальства не курит в салоне. Постепенно его отпустило.
«Может и правда «Дым» отдаст ему «дурь» и отпустит? Он ведь не знает, что там товар раз в пять дороже «герыча». Гоша захихикал от того, как ловко он обманул мента.
Мысли после схлынувшей волны ярости стали медленными и вялыми.
«Он же всегда был нормальным пацаном, даже когда ментом заделался. Ну да, подтянул его, Игоря, в «соловьи», но ведь не стал оформлять на бумаге, так вась на вась всё проходило, да и выручал не раз, когда он в очередное говнище влезал. Нет, не хера! Когда на кону старая, даже не дружба, а так – приятельство и полтонны первоклассного, чистого, можно сказать высшей пробы «дерьма», нетрудно догадаться, что победит. И товар, «Дымяра», себе заберёт, вон, как у него глаза загорелись, когда он пакет увидел. И его, Игорька, «Сидору» сдаст. Или побоится цыган? Они ведь за такой расклад мочканут его. Не посмотрят, что мент. Товара-то на нехилую сумму, хватит на всё ещё и останется. Он же не знает, что это его, Игорька, товар, его и только его. А цыгане, когда хватятся пропажи, ни хера не найдут, того, кто товар подрезал. Он, Игорь, умный, чисто сработал, без шума и пыли. Нет, не сдаст его «Дым» «Сидору». Он его убьёт!»
От таких мыслей Игоря бросило в пот, в горле пересохло и жутко захотелось в туалет.
«Точно, он его, Игоря, завалит, мочканет по-тихому. Вот прямо тут, в тачке вальнет, или придушит, «Дым», он вон какой здоровый, ему с его силой и борцовскими ухватками кончить Игоря, как в платок высморкаться. Придушит и вывезет в парк. Чё тут ехать-то? Пять минут и на месте. Бросит где-нибудь в глуши, ветками привалит, потом пара снегопадов и привет, всплывёт его труп только весной. Бля! Что делать, что делать?»
Игорь затрясся от страха и прикурил очередную сигарету, надеясь хоть так успокоить нервы.
«Что делать? Гремел в голове сакраментальный вопрос. Что? Что? Что? Что-что, самому валить ментеныша, вот что. Только, как?»
Опыта убийства, себе подобных, у Игоря не было, хотя такое желание возникало у него частенько, особенно под «спидами». Поэтому он смутно представлял, как это сделать.
Взгляд Игорька остановился на раскрытый бардачок, бесстыдно вываливший своё мусорное нутро на всеобщее обозрение. На глаза попалась отвёртка – чёрная, изрядно пошарпанная резиновая ручка, металлический стержень, странно и страшно блестевший в темноте бардачка. Аккуратно, быстро оглянувшись по сторонам, не идёт ли «Дым», он вытянул её наружу. Рукоять – ребристая и шершавая, удобно легла в ладонь. Игорь провёл пальцами по хромированному, длинному, сантиметров двадцать, стержню, дотронулся до наконечника – острый. Крестовый шлиц бы сбит так, что кончик представлял собой скорее остриё шила, чем отвёртки.
Игорёк представил, как вгоняет отвёртку в бок менту. Раз, раз, раз. А потом в шею, хрясь. А после, как и собирался «Дым», отвозит бездыханное тело, подальше вглубь парка, к старому заброшенному туалету, где никто не ходит, и скидывает тело в раздолбанное очко, и заваливает его мёрзлыми кусками снега.
«Только где его мочить? В тачке? Не, не варик, он здесь всё кровью изгваздает, не отмоешь потом. В нём, в этом кабане ментовском, крови, небось, литров десять. Да и потом, как труп в парк протащить? На машине на территорию не пустят. Нет, нет, нет, надо его в парк вытянуть, сказать, мол, он кой-чего там видел. Не, херня, не поведётся «Дым» на такой развод, он кручёный. В другом месте его мочить надо. Только где?»
Игорь заозирался, словно выискивал место, где привалит наглого «мента». Взгляд остановился на шоссе – прямом и широком, уходящем вдаль.
«Сады, да, сады!»
Дорога тянулась вдоль трамвайных путей, мимо жилых домов – пятиэтажных хрущёвок и трёхэтажных щитовых бараков в сторону аэропорта. И там, между гаражным кооперативом и железнодорожной станцией, раскинулись, уходя вглубь района так называемые сады – дачный посёлок учителе�