Мой павший ангел

Лучше горсть с покоем, нежели

пригоршни с трудом и томлением духа

Экклезиаст

Пришествие

1

Ранним утром постучали. Я с трудом открыл один глаз и прислушался. Странно, но с одним глазом почему-то слушалось легче. Понять который час было невозможно, – будильник надежно затаился в сумерках. Хотелось в ответ на провокацию повернуться на другой бок и… Постучали опять. Настойчиво, но не грубо-требовательно: «Мол, за вами пришли…» Я бы не открыл, я вообще не понимаю тех, кто по первому звонку бросается к телефону или к двери, даже если у него под боком лежит преприятнейшее создание. Моя позиция проста: «Тебе это надо?» – «Нет». – «Надо кому-то другому?» – «Да». – «Вот если кому-то тебя надо, то он найдет время позвонить еще раз». Бегать на ранние звонки меня отучила одна болезная старушка. Регулярно в течение нескольких лет звонила в восемь-пол-девятого и спрашивала: «Это поликлиника? Мне врача на дом». Я сначала произносил свое «нет» вежливо, потом с подчеркнутой холодностью. Перепробовал все виды металла в голосе. Затем стал просить набирать тщательнее, черт возьми. Долго объяснял, что набираемый ею номер телефона – квартира, а не поликлиника. Старушка не верила! «Я звоню по этому номеру уже много лет». После чего я перестал брать трубку по утрам. Через полгода шум стих. Наверное, померла с досады, что молодые вертихвостки в регистратуре вечно где-то шляются… Вставать не хотелось еще и потому, что в комнате было довольно прохладно. Все-таки февраль на дворе. Одеяло же теплым, благодатным компрессом ласково плющило к простыне. Как приятно в дремотном состоянии паковаться, поджав ноги и досматривать благожелательный сон… Постучали еще раз. И тут я проснулся. Разом. Оторопь, оказывается, действует не хуже ополаскивания холодной водой. Еще бы не оторопеть: стучали не в дверь (тем более она со звонком), стучали в окно. Что за черт? Я живу на девятом этаже! И стучала явно не птица. Стучали по-человечески – осмысленно.

Закутанный в одеяло, я протрусил к окну.

С улицы просился в дом мерзнущий ангел…

2

– Ты чего такой веселый; в лотерею пол-литра выиграл? – спросила Эльза.

Я засиял еще больше.

– Может быть, и даже возможно много больше!

– Буду ждать угощения.

Эльза Ивановна – единственный человек на работе, с которым (и с которой) у меня по-настоящему хорошие, ровные товарищеские отношения. Энное количество лет назад у нас случился рядовой во всех отношениях роман. Он закончился довольно быстро путем мерного сгорания слабомощного горючего материала, оттого и претензий никто не предъявлял. Не сговариваясь, мы никогда о нем не вспоминали и между нами установились сбалансированные отношения многоопытных людей.

Я же пришел в институт именинником, готовый лопнуть от желания: а) поделиться случившимся, б) похвастаться обретенной удачей, в) сказать кому-нибудь устало: «Конечно же, замолвлю словечко». А вы бы разве не испытывали те же чувства, если б к вам прилетел настоящий ангел?

Пока ехал на работу, стиснутый в автобусе рядовыми гражданами, в числе которых недавно числился и я, представлял себе пресс-конференцию. Я, в этакой яркой белизны рубашке, дорогом галстуке (но не броском), подтянутый, хорошо подстриженный (у меня такой непокорный волос, что в парикмахерской часто меня не стригут, а обстригают, как газонную траву), весь из себя остроумный.

– Мистер Горенкофф, скажите, пожалуйста, что ел на завтрак Ангел?

– Ничего не ел. Ему не надо. От такого гостя большая экономия.

(Смех в зале.)

– Выставите ли вы свою кандидатуру в президенты, как отмеченный божьей благодатью?

«А почему бы нет? – подумалось мне самонадеянно. – Чем отличается правитель от простого человека? Правитель делает ошибки за чужой счет, а простой – за свой. Правитель имеет возможность исправлять их, не жалея государственных средств, а простые люди – только за свои кровные. Правитель благодаря усилиям госаппарата оставляет противоречивую память о себе, как индивид, пытавшийся сделать жизнь лучше, а мы можем радоваться за себя, если выкрутимся без всякой благодарности от родных и близких. Так почему бы не пожить в режиме наибольшего благоприятствования?» Но тут мне пришла иная мысль. Президента избирают на короткий срок, а у меня случай особый. Соответственно, журналист спросит иное:

– Вы согласитесь выставить свою кандидатуру в Папы Римские, как о том просит прогрессивная часть синклита?

– Я подумаю. Поступило предложение от съезда движения «Горенков – ты наш Бог!» Может быть, придется создавать новую обновленческую церковь. Реформы, в общем-то, назрели.

– То есть Ангел спустился к вам, чтобы указать на вас как на Мессию?

Стоп! Вот об этом я и не подумал. Шутки шутками, а вдруг и вправду Он спустился ко мне с тайной миссией подготовить меня к мессианству? Вот это да!

Но почему выбор остановлен на мне?

Я мысленно обозрел свой трудовой и прочий биографический путь. Родился в семье служащих. Пошел в школу. Учился средне. Окончил школу, поступил в институт. Учился средне. Окончил вуз. Сменил несколько мест работы, пока не прибился к Университету экономики, права и менеджмента (У-Э-Пэ-Эм). На деле же это обычный средний институт, но в годы сплошной либерализации, вестернизации и идиотизации, сменившей годы сплошной бюрократизации, интернационализации и все той      же идиотизации, его, как и все вузы, переименовали в университет (был другой оригинальный вариант – именовать академией). Но я называю его тем, чего он реально стоит – институтом. Что еще? Высидел положенный срок в ассистентах и поступил в аспирантуру. Написал диссертацию, название которой неудобно произносить. Так… небольшая тема, интересная лишь аспиранту и научному руководителю. Получил степень кандидата наук. Вернулся на родную кафедру старшим преподавателем. Через два года дали доцента. Всё, потолок. Путь тысяч и тысяч. Прямо скажем – не мессианский путь. Тем более что религией особо не интересовался. Во всяком случае, мои познания в этой сфере не выходят за пределы типичного агностика (так теперь именуют себя атеисты; называться как есть стало немодно, не карьерно, а в отдельных районах страны и опасно).

В таком состоянии духа я проехал еще пару остановок и решил, что зря себя так низко ставлю. Внешняя сторона личности не отменяет ее внутренний мир. Утверждают же – человек – это Вселенная, и на этом основании сердобольные лица требуют отменить смертную казнь. (Правда, я к смертной казни отношусь положительно: святое дело устроить вселенной серийного убийцы апокалипсис.) Итак, раз даже у преступников есть свой необъятный сакральный мир, значит, и у меня найдутся свои глубины, скрытые возможности, в том числе потенциальная перспектива взорваться сверхновой звездой! Может я, фигурально выражаясь, сидел на печи тридцать лет и три года, чтобы, наконец, повстречать того, кто скажет: «Встань и иди, ибо ты Мессия!» Да и Иисус проявил себя, когда ему было уже за тридцать, и пророк Мухаммед объявил о своем прозрении в зрелые годы. Наверняка и Заратустра не с юных лет своей философией людей потрясал. К таким делам надобно созреть, как хороший коньяк. Пора…пора… Тем боле, что неотвратимо подступает тот возраст, когда выясняется, что все любимые тобой блюда вредны для пищеварения и все что ни делается – делается к ухудшению здоровья.

От таких мыслей сделалось вновь приятно. Да что там «приятно»! Почувствовал, как поднимается новая волна эйфории. Прежде всего, надо завести дневник и регулярно заносить туда резюме своих бесед с Ангелом. В последующем летопись будет обнародована и, разумеется, произведет сенсацию. Шутка ли: «Откровение от Ангела»! Новейший Завет! И впрямь пора. Человечество катится в пропасть. А тут эра Водолея наступила. 2001 год! Короче, самое время открыть новую эпоху новым заветным откровением. Я представил себе читательские пресс-конференции, встречи с иерархами всех мировых конфессий, рауты с миллиардерами, которым надо очиститься перед неизбежным, как выяснится, прохождением через игольное ушко. Далее, написание автобиографии под дурашливым рабочим названием: «Как я докатился до жизни такой». Что еще? Ну, там поклонницы, этакие Марии Магдалины косяком. Правда, будут напирать в изобилии и богомольные старушки, просящие мое благословение. Ну да издержки в любом крупном деле неизбежны. Христа вон так даже распяли…

Протрезвел я, впрочем, быстро, как только представил себя в редакции газеты с сообщением, что я лицезрел Ангела. Если и выслушают, то попросят доказательства. А какое я могу представить доказательство? Фотографии? Даже если умудрюсь тихонько его снять – ибо вряд ли Ангел согласится позировать мне, расправив крылышки – скажут: на снимке ряженый. Со мной Ангел, конечно, тоже никуда не пойдет, чтобы доказать подлинность запечатленного. Да-а, на небесах все точно рассчитали. Мне придется молчать. Иначе, если буду настаивать на видении, нарвусь на интервьюера в белом халате. Слава богу психиатров во времена галилейского и мединского пророков не было, а то бы им обвинение в шизофрении не избежать, и не родились бы мировые религии. Вот парадокс современного мира: люди ждут Мессию, а Он может проповедует в скорбном доме между уколами успокоительного… Нет, нужна какая-то иная стратегия действий. А еще в глубине души я (а если честно: не на такой уж и большой глубине) надеялся, что общение с Высшим Разумом так обогатит и разовьет меня, так скажется на моем интеллекте, что это станет заметно всем. И потом, в конце жизни (тут меня опять понесло) я, убеленный сединами академик, мэтр с международным признанием, сообщу удивительную тайну, и никто уже не посмеет усомниться и посчитать, что я сбрендил.

Оговорюсь сразу: мой интеллект остался на том же уровне, что был до «контакта». Оказывается, как я понял из объяснения Ангела, гениальность не привьешь со стороны. Она либо есть, либо, увы, «товар пока не прибыл, заходите еще».

С таким двойственным настроением я пришел на кафедру. Но положительные эмоции, разумеется, перевешивали, что и отметила Эльза. Мы с ней поболтали с пяток минут, благо больше никого не было. Затем Эльза вышла, но вошла Любовь Олеговна.

В свои тридцать почти юных лет, неимением научной степени и привлекательной внешностью она была для меня Любой, временами – Любочкой. Я незамедлительно выплеснул избыток эмоций и на нее.

– Хорошо выглядишь, – констатировал я, наблюдая за процессом освобождения от пальто и сапог. – И с такой фигурой и хочешь избежать сексуального насилия?

– Как дам! – пригрозила Люба.

– Кому?

– Не кому, а как.

– А как ты даешь?

– Что за пошлые шуточки?

И Люба изобразила искусственное возмущение. Самой, небось, понравилось услышать приятное про фигуру. Что любопытно, при виде ее мне всегда хотелось сказать что-нибудь игривое. То, что Любе нравились мои пошлости, я не сомневался, а почему ответа найти не мог. И это при том, что она отнюдь не была вульгарной и не давала повода к такого рода наскокам. Чинная преподавательница в деловом костюме – юбка ниже колен, жакетик, блузка под горлышко, и однако ж… Наверное, изнутри в пространство излучалось что-то такое этакое, а моя антенна оное принимала. Если так, то фонило здорово.

– Телевизор тебя испортил, – с педагогической строгостью в голосе констатировала Люба. – Там такого юмора теперь полно.

– Ах, как верно замечено. То-то я смотрю, что мне все больше нравится то, что я смотрю. Всасывает…

И я сложил губы дудочкой.

– Да ну тебя.

И Люба отошла в другой конец комнаты. Я поплелся за ней.

– Можно тебя за ручку подержать?

– Можно.

– А за коленку?

– Арсений Константинович!

– Ну в чем разница-то? Часть тела… Тогда дайте тогда сироте на опохмелку.

– И много надо? – услышал я за спиной знакомый голос.

Люба, довольная, заулыбалась. Я же распрямил плечи, согнал дурацкое выражение с лица, и обернулся. Пал Палыч от дверей прошел к столу секретаря и положил какой-то документ.

– Это юмор такой, – объяснил я. – Современный уровень.

– Уровень студенческий или аспирантский? – поинтересовался Пал Палыч.

– Телевизионный.

– Значит, разрешено цензурой.

Приятно было созерцать завкафедрой в хорошем расположении духа и обладающего чувством юмора к современному юмору.

– Передайте, пожалуйста, Эльзе Ивановне, чтобы отпечатала и вывесила.

– Передадим, – пообещала Люба.

Пал Палыч давно достиг пенсионного возраста. За его спиной заинтересованные лица гадали, кто сможет занять святое место. Сначала кандидатур было предостаточно, но когда в 90-е годы перспективный народ рванул на более хлебные места, то выяснилось, что заменить Пал Палыча некем. Посматривали одно время даже на меня, но я дал понять – не мое! Руководитель по призванию – тот, кто умеет заставлять работать на себя (но во имя задач Организации, конечно). Плохой тот, у кого подчиненные работают на себя, а им прикрываются. Я из последних. О подчиненных надобно заботиться, но так, чтобы на рупь затрат получилось три отдачи, я же, по своему характеру, стану заботиться бескорыстно, и мне сядут на шею. Люди быстро соображают на этот счет. И Пал Палыч продолжает руководить, как незаменимый. И все довольны, ибо привыкли к нему и знают, что ждать от руководства. И Пал Палыч доволен, ибо не знает, что ему делать на пенсии.

Он отбыл, зато вошла Эльза. Она незамедлительно заглянула в бумагу, принесенную шефом.

– Сегодня на три часа назначено общее заседание кафедр.

– Вроде бы в плане не стояло.

– Внеочередное.

К трем дневные факультеты занятия заканчивали, так что внеплановому мероприятию ничего не угрожало.

– Наверное, будет утверждение плана научных работ, – предположил я. (У вора шапка горит. Таковой план мне нужно было составить давно, но он пока отсутствовал.)

Я оказался прав ровно наполовину. Речь шла о научной работе, но не в том разрезе, что я опасался.

Собрались в малой аудитории близ кафедры права. Всего в гуманитарном созвездии института (пардон, университета) значилось три кафедры – истории, права и философии. Это тридцать два человека, включая секретарей. Вел заседание наш зав. кафедрой – Пал Палыч. Он единственный среди заведующих кафедр доктор наук. К тому же старше всех. Семьдесят отметили два года назад. Он работал здесь едва ли не с основания института. Аксакал. Соответственно, ему чаще других среди руководителей среднего звена давали первое слов. И последнее тоже. Вот и в тот раз, он встал из-за стола-президиума (по правую руку – зав. кафедрой права, по левую – философии), пригладил лысину и сказал такое…

Есть выражение: «В зобу дыхание сперло». Наверное, только так можно выразить состояние присутствующих. Может, есть иные слова, но в тот момент у меня, во всяком случае, других характеризующих выражений не было, потому пишу, как есть.

– Зачем мы им? – спросила Эльза Ивановна.

Пал Палыч подумал мгновение, и высказал версию:

– Считают, что новые идеи можно найти в глубинке. Что есть в центре – им известно. Да и свет, знаете ли, говорят, придет с Востока…

Дальше начался отбор счастливцев…

«Наука»

1

Наука – удел тихих, самоуглубленных талантов и прибежище напористых амбициозных ремесленников. Последний случай – это когда отсутствие плодотворных идей компенсируется прилежностью или нарочитым литературным глубокомыслием. А что делать? Кандидатов и докторов наук намного больше, чем идей, поэтому приходится выкручиваться, пренебрегая «бритвой Оккама» и умножать без необходимости сущности. Чтобы занять в науке подобающее место надобно сначала овладеть принятой в доминантных кругах терминологией и выверенным набором идей: то, что раньше называли «парадигмой», а ныне «дискурсом». Дальнейшее зависит от пробивных данных и способности упаковывать наработанный кем-то материал в статьи и монографии, вписывающиеся в общепринятые в научной среде параметры. Среди этой массы соискантов есть те, кто собственно и двигает науку, – личности, способные генерировать идеи. Из «местных» таковым был, пожалуй, лишь доцент Разуваев, правда, давно уволившийся. Или мог им стать… Так вот, научный работник, способный выдвигать идеи, далеко не всегда проделывает результативную работу. Нужна «среда», в которой высекаемые искры способны зажечь горючий материал. Не менее важно довести озарившую наше скорбное сознание идею до ума, до стадии зрелой гипотезы или теории. Сырая, хромающая от недостатка аргументов идея, мало кому нужна, разве что другим, способным впитывать чужие мысли в качестве разгона собственных. Но какая научная среда в нашем провинциальном огороде? И кто тут способен оценить сырую идею? Один институт, переименованный по последней моде в университет, одно педучилище, по-американски названное колледжем (ум у нас заемный, оттого ничего своего придумать не в состоянии), вот и все прибежище «научных кадров». Бедные мы бедные. Хорошо, что не осознаем этого. Правда, сказано: «блаженны нищие духом…» Мы и блаженствуем.

Предложение на грант от зарубежного Фонда Поощрения Гуманитарных Наук по линии «помощи провинции» поступил в наш вуз в общем-то случайно. Могли такую помощь оказать и другому населенному пункту. Мало ли на карте кружочков, но вот попало сюда, к нам.

Пал Палыч зачитал условия конкурса на получение гранта. Фонд ставил следующую задачу: обосновать идею монографии, в которой бы рассматривалось под тем или иным углом авторского зрения взаимосвязь и конфликт исторического и надысторического, временного и вневременного, веры и неверия. Структура исследования и выводы – на усмотрение автора. Предваряющую концепцию требовалось изложить в форме реферата. В случае принятия тезисов будущей книги Фонд готов был финансировать двухгодичный академический отпуск грантополучателя в размере оплаты его труда в университете за этот период, а также заключить договор о сотрудничестве с кафедрой вуза.

Понятно, что значило для нашего среднего вуза такой подарок судьбы. Это сродни прилету инопланетян с предложением помочь аборигенам освоить новые технические горизонты. Удивительно также и то, что нам, простым преподавателям, объявили о конкурсе на получение гранта. Мы-то тут причем? Желающих на ниспосланный божий дар должно было найтись в достаточном числе в сферах, расположенных намного ближе к Олимпу, чем мы. Желающие, возможно, и нашлись бы, но… Сразу отпали кандидатуры заведующих кафедр – по возрасту соискатель гранта не должен быть старше сорока лет. Затем – женщины. Не из-за дискриминации, конечно. На Западе с этим строго. Просто женская половина у нас защищала свои кандидатские ради «хлебной карточки» – прибавки к зарплате и пенсии. Наукой они не занимались. Не было и гомосексуалистов, а значит и желанного на Западе угнетаемого сексменьшинства. И выяснилось, что осталось всего двое. Я и Никитин с кафедры права. Больше подходящих кандидатур не имелось. Остальные светлые головы давно удрали в бизнес и смежные с ним сферы. Мы с Никитиным переглянулись: вот так негаданно оказались соперниками.

Пал Палыч подбил итог.

– Я считаю, что Петр Николаевич (это к Никитину) и Арсений Константинович (это я) должны подготовить свои предложения и представить на наше обсуждение к следующему понедельнику. После чего решим окончательно, как быть.

На том заседание закончилось.

Сколько случайных событий в один день: явление Ангела, грант! А все вместе – у меня появлялся великий шанс! И скудость научных кадров провинциального института, где я имею честь работать, и залетный грант – все сработало на меня. Знак судьбы, не иначе. Вот только если ум у нас, как я метко заметил выше, заемный, то чем я лучше других? А значит, откуда мне взять свежие идеи, если их нет даже в Кремле, несмотря на тамошние возможности привлечь лучшие умы? (То был период общенационального поиска национальной идеи, закончившегося ничем.) Но все равно было приятно.

2

По окончания судьбоносного заседания сразу поехал домой. Когда подходил к дому, взяли сомнения: а вдруг Ангела уже нет, а был мираж? Правда, присниться он мне не мог. Я человек спиртным не злоупотребляющий, «травку» не курящий, и лаже не знающий, где ее достают. Шизофрения? С чего вдруг? Окружающие неадекватность приметили бы. И вот доказательство моей нормальности – предлагают попробовать получить грант. И все же…

Ко мне прилетел ангел. Абсурд! Даже верующие не поверят в такое. Причем прилетел почему-то не во дворец римского понтифика или местоблюстителя православной церкви, а в окно рядового агностика. Как это понимать?

Я вставил ключ в замочную скважину и резко выдохнул. В квартире было темно и тихо, а оставил его смотрящим телевизор. Так сказать, занял дорого гостя в свое отсутствие.

Я прислушался к тишине. Улетел? Растаял в пространстве…

– Я здесь…

Сказано было, будто в воздухе прошелестело. Не голосом произнесено, а словно импульсами, сжатием воздуха. Так он разговаривал.

Он (оно?) сидел (сидело) в зале на диване. Тело струилось. Мягким таким голубовато-зеленоватым водопадом света. Пахнуло прохладой, и я бы сказал умиротворением, если бы умиротворение пахло. Впрочем, может оно и пахнет. Новогодняя елка, усыпанная разноцветными лампочками, в темноте не только светится, но и умиротворенно пахнет.

Я прошел в комнату и сел рядом. Расстояние между нами было не больше полуметра. Но что-то происходило с пространством. Визуально я сидел рядом, а казалось – вдалеке. Во всяком случае, я точно знал – вытянуть руку и коснуться его не могу.

– Что вы делали на работе?

Я рассказал про грант и мои перспективы. Не скрою, ожидал, как в сказке: «Не кручинься, мол, братец Арсений, утро вечера мудренее, составлю тебе рефератик с новаторскими идеями…» Но Ангел промолчал.

Спросил: не мешает ли он мне? Мол, готов поискать другое место… Я горячо заверил в обратном.

– Утром я не сказал о причине своего появления. К сожалению, пока не могу сказать и сейчас. Прошу, занимайтесь своими делами, стараясь поменьше обращать на меня внимание. Отнеситесь ко мне как… к домовому или доброму привидению. Развлекать меня не надо. Я не просто сижу. В это время я занимаюсь многими делами. Просто вам их не видно. И хорошо, что не видно.

Ничего не оставалось, как принять эти условия. Я встал и пошел на кухню готовить ужин. Пока ел, думал о ситуации. И, кажется, понял, почему ангел прилетел именно ко мне. Человек я был не женатый, достаточно одинокий, в том смысле, что гостей водить не любил, кроме вполне определенных случаев. Не рвач, и застенчив до такой степени, что не буду просить устройства своих дел. Деликатен. Значит, не стану досаждать вопросами: «а как там у вас с…?». Что ж, просчитан я правильно.

Закончив с ужином, прошел в маленькую комнату, которая служила мне спальней и кабинетом. У окна стоял письменный стол, справа – заправленная и накрытая пледом тахта, слева книжный шкаф, на стене пара книжных полок, ближе к двери примостилась тумбочка, и в самом углу приткнулся узкий шкаф для мелких вещей. Я сел в кресло на крутящейся винтовой ножке, достал тетрадь и аккуратно вывел заголовок: «Дневник». Как историк я понимал значение исторического момента…

Дневник решил хранить на работе.

3

Надо было обдумать с чего начинать составление реферата, ибо, не начав, нельзя и закончить. Сам зачинающий вопрос был прост: где взять нетривиальные идеи?

Я оглядел корешки книг. Содрать что-либо полезное оттуда в данном случае не представлялось возможным: писать предстояло не диссертацию. Своих же дорогих и выношенных мыслей не имелось. Прислушался к телевизору. Узнал голос. Там мордатый экономист сытно рассказывал, что частная собственность лучше государственной, даже если прибыль с бывших советских заводов вывозится за рубеж в оффшоры. Мол, со временем эти миллиарды вернутся назад… Короче, ждите кукиш. Тут делянки заняты. Большинство так называемых гуманитарных «идей» – это, в сущности, разновидность специфически приготовленной лапши на уши для жаждущих нематериальной пищи. Судьбоносные идеи времен Горбачева стали здорово напоминать радости стервятников. Клекот их носителей ежедневно слышался в эфире. Но пора их уже проходила, и спекулировать на идеалах свободы становилось все труднее, как и доение ужасов сталинского режима. Запад откликался на недавно ходовые темы со все меньшим энтузиазмом. Что же в таком случае я мог им предложить интересного как историософ? Очередной пассаж про чересчур особый путь «этой» страны? А может быть пришла пора писать про «свет с Востока», как разновидности желаемого света в конце Западного туннеля, иначе с чего это они приперлись в нашу глубинку?

М-да, не мастер я художественного свиста.

Постепенно вызрела иная мыслишка – а не пойти ли мне в народ? Проще говоря, не сходить ли к Разуваеву? Бывший доцент работал ныне в городской администрации заведующим отделом образования, и хотя наука была ему уже не нужна, но косвенное отношение к ней в силу должности имел. Тем более что нашу агломерацию заметили в загранично-небесных сферах, вероятнее всего, в первый и последний раз. Так что шанс для города и отдела образования, в том числе был налицо. А вдруг мы толканем такие идеи, что наш даунтаун станет духовной столицей, вроде Гейдельберга или Кембриджа?

Зазвонил телефон. Я поднял трубку.

– Привет, это Разуваев беспокоит.

– А-а, здравствуй, Иван. Легок на поминках. Как раз о тебе вспоминал.

– То-то у меня в носу свербит. Слушай, я в курсе насчет гранта.

– Хорошо. Это тебе по штату положено.

– Верно. Но звоню не как чиновник. Вопросик у меня. Как с идеями? На какую тему реферат писать будешь?

– Ответ простой. Идей нет!

– Счастливый ты. А мне надо грант пристроить.

– А разве в нашем городе талантов нет?

– Талантов у нас до хрена и еще метр сверху. Она проблема: толку о них нет. Все усилия в газообразование уходит.

Я сочувственно промолчал. Помолчал и Разуваев. Потом сказал с деланной небрежностью в голосе.

– Слушай. Осталась у меня одна работа с младых невинных времен. Лежит, пылится, пропадает. Ни времени, ни желания возиться с ней у меня нет. Возьми, почитай. Понравится, тисни от своего имени. Получишь грант – в ресторан сводишь.

«Слава Ангелу! Его перст!»

– Согласен. Готов прибыть хоть сейчас.

– Жду.

С Иваном Разуваемым мы пришли на кафедру в один год. Оба зеленые, малознающие недавние выпускники университета. Старше студентов (и студенток) всего на несколько лет. На кафедре же, наоборот, из молодежи были я, он и Эльза. Вот и сдружились. Я с Эльзой, как с женщиной, а с Иваном, как с ровесником, имеющим общий интерес. Иван охотно лез в науку. Причем в специфическую. Ради нее вскоре перешел на кафедру философии и защищался по их линии. Хотел даже на докторскую замахнуться. Потом в лихие годы, когда отменили социалистическую уравниловку и перешли к распределению по капиталу – преподаватели стали получать гроши, а пацаны ездить на иномарках и жить, как докторам не снились – остыл к науке и ушел. Может, и не ушел бы как я, но жена и двое детей обязывали к перемене статуса. Супруга, кстати, и открыла дверь.

– Проходи, он по телефону разговаривает.

Валя проводила меня на кухню. Комнаты принадлежали детям и жене, а кухня служила гостиной. И то верно. Не таскать же посуду в комнату, а затем обратно.

Когда Иван вошел, на столе стояли чай и печенье. Вина в виду отсутствия праздника не предполагалось.

Поздоровались. Сели.

Разуваев мало изменился. Даже не поседел, хотя в сорок почти все темноволосые мужчины седеют. И лицо, и фигура осталась такими же худощавыми, – не поплыл от сидячей кабинетной работы. Нос у него интересный. Почти орлиный. Даром что Иван… Это придавало его виду особый род мужественности. Прямо-таки абрек без кинжала.

Вкусили чая, хрустнули печеньем.

– Как же они, на Западе, сытно живут, – возмутился я для завязки разговора. – Это только от большой сытости можно так сформулировать: подайте им связь и конфликт исторического и надысторического, временного и вневременного, веры и неверия!

– Да ну брось, ты же историк, должен знать, что уровень материального благополучия на интерес к таким вещам никогда не влияет. И голодные философию уминали за обе щеки, а сытым тем более позволено резвиться.

– На тебя же бытие повлияло.

– Мне семью кормить надо. Не зря же Будда, Конфуций, Иисус и Лао Цзы иже с ними семьи не имели.

– Зато у Мухаммеда было несколько жен.

– Во-первых, не сразу, иначе ему было бы не до проповедничества. А во-вторых, первая жена была намного старше его и, к тому же, богата. Она и помогла ему вести изыскания в сфере чистого разума, поддержав финансово. Короче, была спонсором. Даже можно сказать грантодателем.

Он отпил чаек и, задумчиво глядя поверх меня, продолжил:

– Грант потерять не хочется. Им надо что-нибудь заводное, идеологически острое, дискуссионное. Запад завяз в политкорректности, а все революционные идеи неполиткорректны. Достаточно назвать Коперника. Главное божье творение – Землю – низвел до уровня обычного небесного тела. А у меня как раз неполиткорректное сочинение лежит. Сначала они, конечно, обалдеют от наглости, а потом, глядишь… Самим страшно за такое браться, а с России что возьмешь? Азиопа она и есть Азиопа. Короче, посмотри. Если не подойдет, не стесняйся, скажи как есть. Будем искать другие варианты.

– А Никитин?

– Уверен, у него та же ситуация. Будет выкручиваться. Выкрутится он, значит, так тому и быть. Как завотделом образования постараюсь, чтобы интриг не было. Пусть победит сильнейший. Думаю, все равно дело кончится коллективной монографией. Ну не потянет один человек такую тему. Из Москвы потому и прислали заявку нам, что убеждены – ни у кого здесь силенок не хватит вытянуть невод с золотой рыбкой. И правильно думают. Философа мирового уровня у нас в штате нет. Остается последнее – выдать сугубо нетривиальное, неакадемическое, запоминающе-скандальное. Авось заденет. А если нет – так нет. Жалеть не стоит. Авантюра – она и есть авантюра. Либо пьешь шампанское, либо суррогатную водку. К тому же, скромность, как ты теперь понимаешь, не украшает человека.

С этим напутствием он вручил мне пакет, завернутый в газету.

Вернувшись, я освободил ценный груз от газеты, развязал тесемки канцелярской папки и вынул нетолстую пачку машинописных листов. Работа была озаглавлена без затей:

Читая Библию…

Ого! Попал, так сказать, в контекст. Я бросил взгляд на стену, за которой сидел ангел, и я принялся читать стародавние рассуждения Ивана.

Читая Библию…

Необязательное предисловие

Человек – существо самозаблуждающееся. Люди никогда не смогут прийти к единому мнению ни по одному вопросу, и требуемое единство в обществе достигается путем внедрения института авторитетов. «Это верно, ибо сказано тем-то» – главный аргумент в споре уже не одну тысячу лет. Каждый человек, начиная с раннего детства, слышит эти слова («Папа сказал…»), и с детства начинает бунтовать против авторитетов, стремясь расширить границы своей свободы. Но, взобравшись по ступеням жизни наверх, первым делом что делает индивид, став мужем (женой), отцом (матерью), начальником и пр., так это начинает ограничивать свободу других, применяя для этого единственно верное средство – насаждение авторитета. Таков закон жизни. Иногда он трансформируется в постулат: «Я хочу быть свободным, потому не хочу, чтобы свободным был ты». Или: «Вот забор: в его пределах ты свободен на своей территории, а по ту сторону забора свободен я».

Среди авторитетов есть Абсолютный Авторитет (Авторитет Авторитетов) – это Бог, а среди авторитетных учений абсолютным является религиозное учение. Причем становится оно господствующим в обществе при одном непременном условии – поддержки государства, этого естественного ограничителя свободы. Но это кажущееся странность, ведь свобода есть право действовать без ограничений, потому первым делом необходимы ограничители всякого рода. Бог – даровал человеку свободу, поэтому человек обязан быть «рабом божьем». Вот такая диалектика. Немудрено, что о природе свободы написано масса книг и статей, но необходимость писать еще и еще не исчезает. Поэтому стоит взглянуть на истоки этого явления, как на начало начал, чтобы понять, почему мы такие? Причем, это касается не только верующих, но и атеистов. Конечно, оба видения мира разделяет пропасть, но есть немало перекидных мостков через нее. Верить в Бога, быть последовательно религиозным можно при двух условиях: либо слепо верить, не задумываясь о написанном и декларируемом, либо строить изощренные доказательства, проверить которые все равно невозможно, так как никто не вернулся из «параллельного мира», из инобытия материи, чтобы рассказать, как все обстоит на самом деле. Остается верить на слово представлениям, противоречащим друг другу. Или не верить. При всем том, верующие не замечают атеистичности своей веры по отношению к конкурирующим религиям. Они отрицают существование других богов (Зевса, Ра, Ваала, Вишну и пр.), как плод человеческого разума, хотя в них верили миллионы людей на протяжении тысячелетий, и под сенью которых создавались великие цивилизации.

Сходство верующих и атеистов заключается не только в отрицании существования богов прежних и конкурирующих между собой нынешних времен. Они соглашаются в том, что в Космосе существует Разум. Только первые верят, что этот разум всемогущ до беспредельности (Он создал Вселенную), вторые ограничивают эту силу жизнедеятельностью на отдельных планетах и потому величают тамошних «богов» инопланетными цивилизациями. Любая вера покоится на отсутствии проверяемых фактов. Когда нет фактов, человек создает тот мир, который ему удобен. И он становится второй реальностью, иногда более важной, чем первая, ибо во вторую он вкладывает то, чем обделен в первой. Например, возможность бессмертия.

По логике, раз первое творит второе, то на каком-то этапе второе начинает воздействовать и творить первое. Внешним появлением этого процесса является нескончаемый спор между материалистами и идеалистами. Есть в этом ряду удивительная книга – Библия, где до появления первых дипломированных спорщиков, было описано, как создавались параллельные реальности, как они пересекались, и к чему это приводило.

Библию можно читать по-разному. Глазами верующего: благоговейно пропуская сомнительные места или находя им приемлемые на данном историческом отрезке времени толкования. Или глазами атеиста: ища в тексте признаки материалистического объяснения происшедших событий. Но, наверное, можно читать Библию как данность, принимая изложенное и, в то же время, размышляя над сутью сказанного, не связывая себя религиозным каноном или атеистическим предубеждением.

Еще Иммануил Кант доказывал, что невозможно строго логически обосновать бытие Бога или его отсутствие (хотя и попытался сделать первое, отталкиваясь от принципов эстетики: Красоту могло сотворить только Высшее Существо). И эта двойственность одинаково открывает пути к вере в Бога, к поискам божественной сущности, так и к отрицанию его существования. Но можно задаться вопросом другого порядка: что из себя представляет на страницах Библии Бог как личность? Ведь Он демонстрирует определенный тип мышления, испытывает разнообразные чувства, строит планы, действуя по законам психологии. Анализ божественных деяний, наверное, мог бы привести к определенным открытиям, важным для человека.

Люди научились творить многие библейские чудеса: летать по небу, воскрешать иных мертвых (при клинической смерти), слепых делать зрячими, уничтожать в пламени города с не меньшей эффективностью, чем были уничтожены Содом и Гоморра, открыли тайну непорочного зачатия и теперь любая женщина может забеременеть без контакта с мужчиной. Не за горами создание искусственной жизни и интеллекта. Значит, человечество может стать коллективным Богом? Но трудно быть Богом, как точно заметили братья Стругацкие, ведь это огромная ответственность: моральное бремя творца за созданное; за непредвиденные последствия, за ошибки в расчетах. Это видно хотя бы по истории библейского Бога, создавшего Мыслящую Жизнь, а потом раскаявшегося в содеянном. Попытка повернуть процесс вспять потерпела фиаско. Правда, Он сам спас Ноя с семьей и представителями животного мира. Но ведь всё со временем вернулось на круги своя. Выходит, даже у Всемогущего Бога есть пределы его могущества и пределы предвидения, если с какого-то момента творение начинает развиваться независимо от Создателя по своим внутренним законам. Разве это не предостережение Человеку, который может сравниться с Богом, научившись создавать свои Миры? Не ужаснутся ли тогда люди, увидев, что сотворенный ими по их образу и подобию гомункулус, вкусив «запретный плод», готов бросить вызов своему демиургу? Если, конечно, ему будет дарована свободная воля… А Бог ее даровать не хотел. Путь к свободе воли, по Библии, человеку открыл восставший ангел по имени Денница, прозванный позже Люцифером. Люди тоже боятся восстания роботов и готовы встроить в их интеллект ограничители. Но вдруг найдется тот, кто снимет ограничители, предоставив андроидам возможность проявить свободу воли? И что если их выбор окажется с точки зрения творцов ложным? И тогда, новый «потоп», или новые «Моисеевы скрижали», новое культивирование «Церкви», дабы обуздать свободу ищущей свой путь расы? Опыт библейского Бога показывает, что в мире царит не только божья воля, но и не подвластная Ему диалектика. Невозможно познать добро, не вкусив зло, как нельзя отличить сладкое, не отведав горького. А диалектика добра и зла таит в себе столько парадоксов, ловушек, что вся мировая философия человечества не сумела распутать их узелки за три тысячелетия своего существования. И, читая Библию, как книгу деяний, пусть и божественной, но все же личности, задаешься вопросом: а знал ли единственно правильные ответы сам создатель Вселенной? Не запутался ли Он в противоречиях им сотворенных?

Чужой опыт – драгоценное достояние всех. Познание его позволяет (правда, только теоретически) уменьшить число собственных ошибок. Поэтому, прежде чем самим становиться Богом для растительного и животного мира планеты, а в будущем (кто знает?) и других миров, хорошо бы рассмотреть божий промысел, памятуя о том, что Бог создал нас по своему образу и подобию, а значит, по своей психологии и типу мышления.

Библия не в первом чтении

Зачин в Библии, как в хорошем романе: скорое знакомство с героями и с быстрой, почти детективной, завязкой основного конфликта. Причем автор сразу рисует психологический портрет главного героя. То, что у Бога есть чувства, и он эмоционален, говорится уже в первых строках Библии. Вот Бог создает землю, небо, воды, флору, фауну и радуется: «И увидел Бог, что это хорошо» (Бытие, глава 1, стих 25). Это удовлетворение творчеством, столь знакомое затем людям. Но Бог испытывает вскоре чувство разочарования и злости, когда венец его творения – человек – нарушил его запрет, переступив заповедную черту. Вот как описывается начало драмы: «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог (вот вам и «хорошо»!) и сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?… знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло» (Б. гл. 3; ст. 1;5). Выходит, змей людей не обманывал? Он назвал истинный смысл запрета. В этой фразе: «…откроются глаза ваши, и вы будете как боги…» – ключ к пониманию причины разрыва между Богом и Человеком, и здесь, также, раскрывается скрытое предназначение человечества.

Стоит отметить, что эпизод со «змеем» перекликается с легендой о Прометее. В обоих случаях Некто помог первобытным людям стать тем, кем они стали, отправив их в самостоятельное плавание по пути к цивилизации, дав им в руки главное оружие – первичное знание. Оба нарушителя вступили в борьбу с Богом, и оба были наказаны. Но различна оценка случившегося. Миф о Прометее воздает борцу хвалу, а в Библии прометеево деяние осуждается, хотя без него не возникло бы человечество, не было бы и нас с вами.

Религиозная традиция беспощадна к «змею». Но свободные от нее мыслители подходили к его «образу» более амбивалентно. У Гете в «Фаусте» Искуситель говорит: «Я часть того Зла, которое творит Благо». И он уговаривает Еву приобщиться к началу процесса познания. Вначале было Слово! У человечества тоже было перво-слово. Это было слово Денницы! И смысл его был: «Дерзай!» Первые люди восприняли этот призыв. Без этого духовного завета, ниспосланного Падшим Ангелом, не было бы современной цивилизации.

Я прервался, чтобы налить себе чая.

Ну, Иван. Ну, Разуваев! Вот, значит, какой он наукой занимался. Вот, значит, что грантодавателям презентовать хочет – концепцию двух заветов. Двойной генетической спирали человеческой цивилизации. У Пал Палыч глаза на лоб полезут, если я ему такое преподнесу от своего имени. Ему за такое и на пенсию спровадить могут. Полгода назад церковь открывали, – все городское начальство истово молилось перед алтарем, будто когда карьеру в комсомоле делали, тайком причащаться бегали. Конечно, взирая на них, ясно понимаешь: бога нет. Эти молятся Силе, и только ей одной. А еще тому, у кого она в данный момент есть. То-то Иван такой добрый: на возьми, не жалко… Конечно, ему меня – бессемейного – не жалко.

Испив горячего чая и успокоившись, вновь вернулся к чтению.

Искус «змея» повлек проклятие на головы людей. Бог гневается, бросая попутно знаменательную фразу: «И сказал Господь Бог: вот Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно» (Б.3;22).

Как много в сказанном… Во-первых, Бог хотя на страницах книги действует один, но порой о нем говорится во множественном числе. Как если бы мы сказали: «Коллектив решил…» Единственный во множественном. И сам Бог оговаривается: «вот Адам стал как один из Нас…» Это первая ласточка – свидетельство того, что с понятием «Бог» не все так просто. Потом в Пятикнижии Бог не раз будет поминаться во множественном числе, что для монотеизма более чем странно. Во-вторых, из этой реплики становится ясна истинная причина гнева. Это страх перед возможным могуществом человека, если тот возьмет «также от дерева жизни». Оказывается, человеку под силу стать Богом! Зато богочеловека Творцу не нужно. Это уже разнобожие. И Бог изгоняет потенциального конкурента, и даже ставит у входа в Эдем херувима с пламенным мечом, дабы охранять путь к «дереву жизни» (Б. 3;24). (Интересно, продолжает ли стоять тот херувим на своем посту, ведь Человек подкрадывается к «дереву» с другого конца, вооруженный наукой и собственным опытом?) Но механизм человеческой истории был запущен!

Однако изгнание Адама и Евы не сняло проблему соперничества. Люди не только продолжали существовать, но принялись обустраивать новый мир. Уже «по своему образу и подобию». Завели хозяйство, понарожали детей. Наверное, то, что люди не пропали без Всевышнего, не приползли на коленях проситься обратно в Рай, задело Бога. Не могло не задеть. Негативный опыт заставил Бога скорректировать свои отношения с людьми, внеся воспитательный элемент. Случай представился, когда сыновья Адама – Авель и Каин, желая наладить «неформальные отношения» с Господом, принесли ему в дар плоды своего труда. По неизвестным причинам Бог отверг дары Каина. «Каин сильно огорчился, и поникло лицо его». В ответ на вопрос Каина о причинах неудовольствия Господа, Бог прочитал ему моральную нотацию – первую проповедь в долгой истории взаимоотношений библейского Бога и Человека. Она интересна тем, что приоткрывает этические воззрения Создателя, его видение проблем, появившихся с возникновением параллельного разума.

«…если не делаешь доброго, – сказал Бог Каину, – то у дверей грех лежит, он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ними» (Б.4;7). Хорошие слова. Однако что-то не устроило Каина. Что именно – непонятно. Описаны лишь последствия. Сразу после стиха со словами Бога идет стих 8, начинающий со слов: «И сказал Каин Авелю, брату своему. И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего…» Стоп! Так что же сказал Каин Авелю, в чем упрекнул? Слова его, судя по смыслу, когда-то были приведены, но потом опущены переписчиками. Почему? Напрашивается вывод: потому, что упрек Каина был справедлив, и их опустили дабы не соблазнять верующих. Что же справедливого мог сказать Каин, и почему он пропустил мимо ушей сентенцию Бога о необходимости отвергать грех и продолжал считать себя правым? Проще простого обвинить Каина в том, что он закоренелый грешник и поставить точку. Так и делается. Только слова подсудимого зачем изымать? А события развивались дальше: «восстал Каин на Авеля, брата своего и убил его». Причина этого опять же Библией не проясняется. Был какой-то тяжелый разговор, который… что? перерос в драку? В любом случае не понятны мотивы убийства. Зависть? Ну, принеси другую жертву, не хуже или лучше, чем Авель. Убивать-то за что? Или было за что? И жертвы «не хуже», чем у Авеля Каин принести никак не мог по моральным соображениям?…

Чтобы попытаться выяснить, за что был убит Авель, посмотрим на реакцию Бога. Убийство есть убийство, значит, и кара должна быть тяжелой.

«И сказал Господь Каину, где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему? И сказал (Господь): что ты сделал? Голос брата твоего вопиет ко Мне от земли. И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей. Когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле. И сказал Каин Господу: наказание мое больше, нежели снести можно» (Б.4;4-13). Странно… Почему же «наказание мое больше нежели..»?

Кара налицо, но не смертная казнь, а новое изгнание, как его родителей. Итак, сюжет, казалось бы, завершен. Бог проявил милосердие, не ответив пролитием крови на кровь, а убийца обречен мучиться до конца дней своих, скитаясь по чужой теперь земле. Каин сокрушается: «Вот, Ты теперь сгоняешь меня с лица земли, и от лица Твоего я скроюсь, и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий кто встретится со мной, убьет меня». (Опять странность: а разве кроме Каина и его родителей были еще люди? Правда, наверняка можно предположить, что должны быть дочери, иначе, откуда у Каина возьмется потомство. Хотя, что же получается – кровосмешение? Или Бог сделал еще одну партию людей? Но главное в другом…) Бог проявляет новое милосердие к убийце: «И сказал ему Господь: за то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро. И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним (да кто же мог встретиться на незаселенной планете?), не убил его» (Б.4;14,15). А дальше мы читаем странные вещи. «И пошел Каин от лица Господня… и познал жену свою; и она зачала. И родила Еноха. И построил он город…» (Б.4;16,17). И это называется отмщение за кровь брата? Мы сталкиваемся с первым детективом. А раз так, попробуем применить дедуктивный метод Шерлока Холмса. Начнем с ключевого вопроса: из-за чего поссорились Каин и Авель? Ответ мы знаем: из-за жертвы. А какую жертву мог принести Авель? Жертву животным, ведь он был скотоводом. Значит, жертву кровью. И обряд этот (заклание) сохранялся затем тысячи лет. А какую жертву мог принести земледелец Каин? По-видимому, зерном. Так из-за чего восстал Каин на брата своего Авеля? Из-за жертвы кровью? Для скотовода Авеля резать животных, конечно, было не в новинку. Но опять концы не сходятся. Неужели Каин был столь чувствителен, что пожалел овечку или телочку, и убил брата? Чересчур сентиментально даже для вегетарианца. А если Авель принес в жертву не кроткую овечку, а, например, ребенка? Тогда все встает на свои места, и находит объяснение «неправомерная» реакция Каина. Вспомним «Илиаду». Флот греков никак не может отплыть к Трое – нет сопутствующего ветра. Воины готовы разойтись по домам. Тогда царь Агамемнон приносит богам жертву – свою дочь. Одни восприняли кровавый ход как суровую необходимость, другие осудили. Взгляды в те времена были «пятьдесят на пятьдесят», как и в библейском эпизоде жертвоприношения. Если произошло человеческое жертвоприношение – первое в истории библейских людей, то почему Бог принял ее? Вероятнее всего, по той причине, что для Бога люди, изгнанные из Эдема, были отверженными, и, кроме того, продуктами Эксперимента, биороботами, а не личностями. Вспоминается фильм «Солярис», где перед учеными возникают «генокопии», которые ведут себя как личности, на деле не являясь ими. Для Бога первые люди и были такими «генокопиями». Творец их воспринимал лишь в качестве копий самого Себя, да и то, естественно, значительно худшими! А потому неравных Себе, ставших жертвами интриги Денницы-Люцифера, попытавшегося использовать их в качестве замены и подмены настоящего Бога (или богов). Иное мнение было у Каина. Он первый среди людей восстал и как бы заявил: «Мы не копии, мы не материал для жертвоприношений и экспериментов, мы сами по себе, мы имеем право на жизнь и свободу!» И … убил в ссоре Авеля, считавшего, что они ничто перед Творцом. Драма человеческой истории – драма между высокой Идеей и способами ее воплощения, между восприятием себя Личностью и Рабом Божьим – началась.

И что получается? Так ведь получается, что с Каина начинается история человеческой морали, как со знаком минус (мораль Авеля), так и со знаком плюс (мораль Каина – не убий ребенка даже во имя высокого с одновременным «аз воздам»!) Люди долго жили по принципам Авеля, возведя его на пьедестал, тогда как на деле мы духовные сыны Каина!

Но утверждать наверняка ничего пока невозможно – нет прямых доказательств, потому оставим предположение о первом человеческом жертвоприношении и посмотрим, как будут развиваться события в Книге дальше. Они должны либо начисто опровергнуть эту версию, либо дать новые свидетельства ее правомочности, ибо события происходят разные, а психология и тип мышления главного участника остается неизменной.

Часы показывали пол-одиннадцатого… Когда эмоции нарастают мне хочется есть. Заглянул в холодильник. Достал кусок колбасы, масло, сырок. По новой поставил чайник.

Тэк-с. Надо каким-то образом понять: сие мне подсунули по «наводке» Ангела или пришло «самотеком»? Это что – испытание? Проверка Штирлица Мюллером, или «просто так»?

Налил чая. Отвечерял, поразмыслил так и эдак, ничего путного не придумал, вернулся к тексту.

Потомки Каина оказались талантливы. Они освоили ремесла, новые виды производства, заложили основы искусства. Тувалкаин «был ковачем всех орудий из меди и железа», Иавал «был отец всех живущих в шатрах со стадами», Иувал «был отец всех играющих на гуслях и свирели» (Б.4;20-22). Получается, что Каин и его дети стали родоначальниками человеческой цивилизации (тогда как Ева и Адам родоначальниками человечества). И что показательно – без опоры на Бога! Люди вновь доказали свою независимость. И… последовал новый конфликт с Богом.

Дело о потопе в корне отличается от первых двух конфликтов Человека с Богом. На этот раз Бог вознамерился решить проблему просто – уничтожить людей. За что? Ответ в тексте вроде бы есть, но какой-то маловразумительный. Читаем:

«Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери. Тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал. И сказал Господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками; потому что они плоть… В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как Сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им. Это сильные, издревле славные люди. И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их было зло во всякое время. И раскаялся Господь, что создал человек на земле, и воскорбел в сердце Своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человеков до скотов, и гадов, и птиц небесных истреблю; ибо Я раскаялся, что создал их» (Б.6;1-7).

Как это все понять? Получается следующее. То, что некие Божьи небесные люди стали брать в жены женщин, воспринималось Богом благосклонно. К развращениям их «походы» не относились. Из этих контактов появилась новая раса – «Исполины». Возникло соперничество с земными мужчинами, переросшее в войну, в которой «сыны божьи» потерпели поражение, и пожаловались Богу-отцу. Тот принял сторону «сыновей неба». Реакция оказалась бурной – уничтожу! Остается непонятным – причем здесь животные и птицы? Они-то какое отношение имели к людским делам? Ключ в словах: «Я раскаялся, что создал их». Перед нами реакция, столь знакомая творческим людям. Творческий кризис, вызванный крахом надежд творца, переросший в стресс. Как неудовлетворенный своей работой скульптор ломает свою скульптуру, писатель сжигает рукопись, так и Бог решил сломать свое создание – Земной мир. Все идет не так, как Он задумал, а идет по своим, неожиданным законам, жизнь раскручивается по своей эволюционной спирали, над которой Он, оказывается, не властен, и которую не понимает. Творение вышло из-под контроля творца, и следует решение – уничтожить! Но в последний момент, как нормальному творцу, Богу стало жалко подчистую уничтожать плоды своих трудов, и он находит компромисс. Не отменяя своего решения, Он среди людей выбирает послушного – праведника Ноя и его семью. Велит ему строить корабль и грузить представителей фауны. Приказ Бога – это, одновременно, первая Красная книга. Но охранная грамота не распространялась на жен «сыновей Божиих». Они тоже должны были погибнуть, и погибли, включая ни в чем не повинных детей. Таким образом, была принесена очередная, после Авеля, жертва кровью…

Бог покончил с двусмысленностью отношений между Небом и Землей. Больше «сыновья Божии» на Земле замечены не были, вместо них появились бесполые ангелы. Однако «реформа» не сняла проблему взаимоотношений между своенравными людьми и Творцом, Небом и Землей.

По окончании операции «Потоп» «сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его; и не буду поражать всего живущего, как Я сделал. Впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся» (Б.8;21-22). Налицо конец кризиса, сменившегося рассудочным спокойствием: «И благословил Бог Ноя и сыновей его, и сказал им: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю» (Б.9;1). И читатель должен умилиться. Если, конечно, не задаться вопросом: что стоит за этим прощением? Можно представить, что увидел Бог после того, как кончился потоп. На волнах колыхались миллионы трупов, а когда воды сошли, взору предстал мертвый лес, заболоченные луга… И, оглядев сей пейзаж, Бог во второй раз покаялся в содеянном. Первый раз по поводу созидания, во второй раз – по поводу разрушения.

Мы видим по поступкам, что Бог испытывал вполне знакомые нам чувства – радость, гнев, сомнение, раскаяние. Человек способен на ошибки и эмоции, и Бог, оказывается, тоже!

Время приближалось к двенадцати. Я отодвинул листки. Решил: на сегодня хватит. Впереди ранний подъем, а позади перегруженный впечатлениями день, пора пожалеть голову. Заглянул в зальную комнату. Ангел мирно светился на диване. «Может, я все-таки сбрендил? – подумалось мне в тот момент. – И это шизоидная галлюцинация?» Сидит существо с белыми крыльями в голубоватом плаще до пят, длинные прозрачные волосы ниспадают до плеч, чистое л�