Фиванский цикл Избранные главы

1. Бродячий философ

Солнце томительно опускалось за горизонт, удлиняя вечерние тени, они мягко ложились на землю в предвкушении ночи – вечер все настойчивее заявлял о себе, заставлял стихнуть шум, отложить все заботы до завтра. Виноград скрывал беседку в глубине сада одного из коринфских особняков – теперь, на закате дня, сладкий аромат растекался в воздухе, даря ощущение блаженства. Компания золотой молодежи расположилась в беседке, и сейчас потягивала вино.

Молодых людей было пятеро – отпрыски богатых коринфских семей, образованные, воспитанные юноши, будущие преемники дел своих отцов. Они не были чересчур изнежены – напротив, каждому из них с малолетства внушалась будущая ответственность за судьбы своей семьи и своего города. Им еще предстояло взвалить этот груз, переняв эстафету от старших, и те готовили своих детей со всей серьезностью, какую требует это дело.

Юноши с оптимизмом смотрели в будущее и не страшились его. Они находились в начале жизненного пути, энергия била через край, жизнь сулила успех. Вечер означал для этой компании преддверие нового дня – хорошо, когда все еще впереди.

В глубине беседки расположился Эдип – смуглый, черноволосый юноша с черными глазами, наследник царя Полиба, рядом – душа компании широколицый Диомед, и скромняга Антоний, красневший как маков цвет при любой шутке друга – оба сыновья коринфских купцов, ближе к выходу уселись Фарик и Клиний, дети советников царя, серьезные ребята. Их сдружил гимнасий в центре Коринфа – туда попадали непростые дети.

В 15 лет учеба осталась позади – их пути начали расходиться, но они часто собирались вместе после загруженного дня – отдохнуть, поделиться новостями, посоветоваться друг с другом. Дети подражали отцам – их вечеринка была копией взрослых приемов – здесь подавалось вино и обсуждались важные темы.

С недавних пор в Коринфе появилась новая мода приглашать в дом бродячих философов, витиевато рассуждавших о смысле жизни – кто-то первым показал пример – весть разнеслась в одночасье – прослышав об этом Коринф наводнили охочие поживиться шарлатаны и пустомели. Ребята не остались в стороне – садовая беседка в доме Антония сегодня принимала еще одного гостя – бродячего философа, что недавно появился в Коринфе.

Он был худощав и бледен, как и подобает философу, стоптанные сандалии свидетельствовали о бесчисленности пройденных дорог, потертые складки хламиды указывали на бедность и небрежение к себе, а, между тем, этот человек не был стар – волос не коснулась седина, на заросшем лице едва намечались морщины. Цепкий взгляд говорил о живости ума, двигался он порывисто, а, увлекшись, принимался жестикулировать, тем самым пытаясь облегчить понимание своих туманных речей. История не сохранила его имени – известно лишь, что говорил он притчами, на ходу выдумывая их.

Сейчас компания выслушивала очередную фантазию этого бродяги. Он строил свою речь в форме диалога, чтобы увлечь слушателя, не дать тому заскучать – получалось увлекательно и живо – почему он оставался при этом нищим – было совершенно не понятно.

– Молодые люди, как вы считаете, что есть хорошо для вас, как граждан этого города?

Воспитанные в духе патриотизма, они, не задумываясь, отвечали:

– Что хорошо для Коринфа, то и для нас хорошо.

– А для афинянина? Или мегарца?

– Они, наверное, по-своему рассуждают, мы не знаем.

– Но, вы допускаете, что для них хорошим может быть то, что для вас окажется не приемлемым?

Молодежь переглянулась, замешкалась с ответом.

– Да, наверное, но, если бы Афины жили также, как Коринф, то мы скорее бы поняли друг друга.

– А почему не наоборот?

– Потому, что у нас лучше. – они верили в это.

– Вот как? Думаю, афинянин вряд ли согласится с вами. Его в этом поддержит фиванец, и житель Мегары.

– Потому-то все то и дело воюют между собой. Жили бы все одинаково – тогда бы сразу поняли друг друга.

Философ ждал такого ответа, лицо его преобразилось – он подвел их к тому, о чем хотел побеседовать, что самому не давало покоя – словом, это была любимая тема, с которой он странствовал из дома в дом, из города в город, зачастую не находя понимания и нередко оказываясь битым, или, в лучшем случае, выставленным за дверь без единой драхмы в кармане.

– Все не могут жить одинаково, по одним, установленным кем-то законам. Но все люди должны жить так, как они хотят, как велят им их понятия, их обычаи – никто не вправе, считая свои законы единственно правильными, диктовать свою волю другим.

– Но законы Коринфа справедливы и направлены на благо людей.

– А кто определяет, что есть благо для того или иного народа? Не лучше ли предоставить решать это ему самому?

Притихшие слушатели удивленно смотрели на этого чудака, говорившего странные вещи.

– Я расскажу вам о двух неизвестных миру городах

Философ расположился поудобнее, сделал небольшую паузу

– Один из них, назовем его Аш, был очень богат и считал свой образ жизни самым совершенным, а свой народ – самым лучшим. Поэтому он высокомерно взирал на небольшой городок – назовем его Ра. Маленький городок абсолютно ничем не мешал Ашу, мало того, он находился далеко, почти на другом конце мира. Он жил своим укладом, молился своим богам, имел своего царя, и даже не спорил с могущественным Ашем. Но Аш решил во что бы то ни стало изменить жизнь в городе Ра. Пусть они живут, как мы – по нашим законам – самым лучшим законам в мире.

– А почему он привязался именно к Ра? Что, других городов между ними не было?

– Хороший вопрос. Вы же понимаете - это выдуманная история – чистая фантазия, только и всего. Были, конечно, были другие города. И не только города – но и моря, и страны. Думаю, дело в том, что в Ра нашли много золота.

– Значит, в Аше золота не было?

– Было, конечно, было. Не забывайте – это очень богатый город. Там было золота больше, чем в маленьком Ра. Но Аш хотел еще больше золота. Но он не мог сказать прямо – отдай свои богатства мне. Хотя, почему не мог? Мог, конечно. Но тогда бы от Аша отвернулись другие города. И как знать, может быть, даже объединились против него. Аш был хитер и осторожен.

– И он напал на Ра?

– Вы чрезвычайно догадливы, молодые люди. Аш заявил, что не может без скорби взирать на мучения народа Ра. И взялся устанавливать в нем самый лучший порядок на земле. Маленькая армия Ра сопротивлялась недолго. Зато тот самый измученный народ, о котором так сокрушался Аш, и по сей день отстаивает свое право жить свободно – ибо никого нельзя осчастливить против воли.

– Они вправе защищать себя, эти жители Ра – пусть бы кто-нибудь напал на Коринф – мы будем сражаться и умрем, защищая родной город. – парни были единодушны.

– При этом вы будете защищать не только стены, а нечто большее, вы согласны?

– Да, конечно.

– Но это еще не конец истории. Пока Аш делал жителей Ра счастливыми, в самом Аше случился пожар. Много домов сгорело, много людей погибло и пропало в панике. И что вы думаете? Самые лучшие люди на земле вдруг стали вести себя как обычные дикари – одни принялись грабить уцелевшие дома и убивать своих же сограждан, другие превратились в слабых и беспомощных – совсем, как те, кого они еще так недавно презирали. Казалось бы – самые лучшие люди должны были проявить чудеса цивилизованности и недюжинную силу духа, ан нет – с ними произошло тоже самое, что обычно случается со всеми людьми на свете. Потом, конечно, порядок восстановили. Но вот вопрос – как вы думаете, имеют ли они право учить жить других после этого?

– А чем же кончилась эта история? Добрался Аш до золота Ра?

– Не знаю, но это и не важно. Важно то, чтобы вы поняли – нужно с уважением относится к другим людям, другим народам, пусть и непохожим на нас. Коринф – торговый город, и судя по всему, вас, молодые люди, ожидает большое будущее. Кто-то из вас будет много странствовать по свету, кто-то – решать судьбы родного города, а может, и не только его. Чем бы вы ни занимались в последствии, куда бы ни забросила вас судьба – помните, всегда помните – прежде чем бесцеремонно врываться в чужую жизнь, постарайтесь сначала разобраться, нужно ли делать это, а уж потом решайте, стоит ли, преследуя свои интересы, разрушать не вами созданное в угоду своему капризу.

2. Приемыш

Он давно откланялся и ушел, получив свою плату, а молодежь все сидела в беседке, потягивая вино. Первым нарушил молчание Диомед:

– Что он наплел про наше будущее? Мы отлично знаем, что нас ждет. И никуда не собираемся из Коринфа. Взять хотя бы Эдипа – он станет править Коринфом, когда состарится Полиб, правильно? Что молчишь?

Эдип кивнул в знак согласия.

– Вот и хорошо. Антоний унаследует дело отца – а это целая флотилия, не так ли? Я прикуплю еще земли – отцовскую работорговлю стану совмещать с виноделием, Фарик будет грозой должников – пусть какой-нибудь чужеземец только попробует забыть внести плату в городскую казну. Клиний будет правой рукой Эдипа – кому доверять, если не друзьям, что скажете?

Он обвел собравшихся взглядом, ожидая поддержки

– Некогда нам будет думать про какие-то небывалые города – своих дел полно. Зря ты ему столько дал за никчемные речи, Антоний.

– Больно жалкий у него был вид. – розовый от вина, Антоний покраснел еще больше.

– Ты вечно всех жалеешь. Добрая душа. Смотри, как бы этот бродяжка блох не напустил.

– Ладно тебе, успокойся

Клиний, поднялся, кликнул слугу – ребята запросто распоряжались в гостях с согласия хозяина:

– Принеси-ка нам еще вина.

Вечер сгущал краски, друзья без конца осушали кубки – разговор лениво клеился из обрывков фраз и недосказанных мыслей.

– На той неделе надо бы съездить в порт

Речь шла о гавани Саронийского залива, удаленной от города на 30 стадий. Туда вела мощеная дорога

– Приказчик что-то мудрит. Отец велел…

Взгляд Антония уперся в позолоченный кубок – язык поворачивался с трудом, его клонило в сон.

Диомед напротив, был оживлен, глаза блестели – он пытался расшевелить друзей, Эдип и Фарик принялись играть в кости, Клиний, на которого слова философа произвели впечатление, ворошил свою шевелюру:

– Я с ним не согласен. Коринфу нужны рабы – а где мы их возьмем, если станем уважать все народы? Кто тогда работать будет?

– Придется тебе самому впрягаться в повозку

Диомед подошел поближе, его фигура закрыла выход из беседки.

– Что ты смеешься? Возьми, к примеру, Афины – далеко ходить не будем – они повадились перехватывать наши корабли.

Это было проблемой для города. Афиняне заворачивали корабли, идущие в Коринф из Эгейского моря, вынуждая заходить в свой Пирей. Коринф терял клиентов одного за другим, а с ними и прибыль от несостоявшихся сделок. Граждан Коринфа это обстоятельство сильно раздражало и служило темой для обсуждения везде – в бедных и богатых домах, на улицах, в храмах – где угодно возмущенные люди готовы были бесконечно говорить об этом.

– Если верить этому философу, то нужно оставить все как есть. – выронив чашу, продолжал Клиний.

Сосуд брякнулся об пол, зазвенел и застыл возле ног

– Нельзя, видите ли, мешать благу афинян. А то, что они мешают нам – это неважно, это совсем другой вопрос. Выходит им можно, а нам остается понять их и простить – разве это правильно?

– О чем ты говоришь – нет, конечно

Диомед опрокинул очередной кубок, отщипнул виноград, поморщился – голова закружилась, лицо друга принялось раздваиваться – он тяжело опустился на скамью.

Из темноты возникла чья-то физиономия. Диомед икнул с испугу (нельзя столько пить), сообразил – это же слуга.

– За господином Эдипом прислали носилки.

– О, Эдип, ты слышал? Мамочка волнуется. Переживает. Где запропастился ее приемыш? Он придет сейчас, ступай, передай: придет, никуда не денется.

– Как ты сказал? – Эдип выронил кости из рук – Приемыш?

– Ну, приемыш, подкидыш – какая разница? Не обращай внимания. Мы все равно тебя любим. – рука потянулась к кубку – Давай лучше выпьем.

– Ты понимаешь, что говоришь?

– Конечно. Ты не смотри, что я пьян

Диомед сощурил глаза, пытаясь лучше рассмотреть лицо Эдипа

– Ты что, расстроился, что ли? Ну, что ты. Какие пустяки. Об этом знает весь Коринф – и ничего.

Он попытался обнять его, приподнявшись со скамьи, но рухнул на место.

– Эдип. Эдип. Ты куда? Постой. Постой же.

Но Эдип шел, не оборачиваясь, по пустынной аллее.

3. … или подкидыш

Каково узнать в 16 лет, что ты – неродной сын?

Как больно, как обидно вымолвить: я – приемыш, я – подкидыш. Будто наотмашь ударили по лицу. Комок подступает к горлу, слезы режут глаза. Нет. Это неправда. Этого не может быть. Но… чей же я тогда сын? Он все придумал, это лишь глупая шутка пьяного друга. Не стоит обращать внимания на дурацкие слова.

Но отчего тогда сердце сжимается, дрожь бьет ознобом – неужели от выпитого вина? Ничего себе пустяки. А, если это правда? Выходит, я один не знаю того, что известно каждому в Коринфе – так, кажется, он сказал?

Приемыш… что-то жалкое есть в этом слове. Жалкое и одновременно презрительное – приемыш, значит чужой, взятый из милости, не по праву занявший чужое место.

Перед ним возникли лица родителей – любимые, родные лица. Нет. Что это я? Как я могу сомневаться? Мои, мои мать и отец, любимые, родные…

Эдип миновал арку, служившую выходом, и, забыв про ожидавших слуг, зашагал по темной улице в сторону дворца. Мысли бежали, возвращаясь к обидному слову, слетевшему с чужого языка. Приемыш, подкидыш – какая разница? И правда – никакой. Сразу не разберешь – что обиднее, на самом деле. Выходит – моя мать мне не мать, отец – не отец. Разве это может быть? Его существо восставало против такого чудовищного предположения.

Эдип свернул в переулок, чтобы срезать путь и теперь почти бежал по улочке между коринфскими особняками. Площадь встретила его тишиной. В темноте парадный вход выглядел угрюмо, свет окон фасада терпел поражение перед могуществом ночи. Эдип застыл, вглядываясь в окна: в них угадывалось движение, тени появлялись и исчезали – слуги спешили выполнить последние приказы неугомонной Перибеи перед тем, как отправиться спать. Ярче освещен второй этаж – родители еще не ложились – они ждут его, волнуются, не спят. Как же я мог хотя бы на миг допустить, что это правда? Какой же я болван, поверить пьяным бредням.

– Подайте, господин…

Эдип вздрогнул. Старуха робко дернула его за край одежды. Грязные лохмотья источали зловоние, глаза слезились, руки покрылись коростой, волосы давно не знали расчески, голос дребезжал тихо, но настойчиво:

– Подайте, господин…

Детский голосок вторил ей из темноты:

– Подайте…

Эдип едва различил подростка, жавшегося к нищенке. Глаза уставились на него, личико шмыгнуло носом, утерлось тыльной стороной руки. Эдип нащупал кошель в складках платья.

– Твой что ли мальчик? Мать-то где?

– Какая мать, господин… Найденыш он. Подкидыш. С той поры и мучаемся вдвоем, еле живы…

Слова обездоленных людей при других обстоятельствах, возможно, не произвели бы на Эдипа впечатления. Сколько раз он проходил мимо нищих попрошаек едва удостаивая их взглядом. Для него они были скорее неизбежным атрибутом храмов и площадей – досадные спутники богатого города, гонимые, презираемые успешными людьми. Такая декорация могла раздражать, к ней можно было относиться равнодушно, но никогда Эдипу и в голову не приходило принять эти существа за людей. Проще прогнать их с глаз долой – намного труднее вернуть к нормальной жизни. Сейчас он вглядывался в темноту, стараясь разглядеть личико подростка – ведь на его месте мог оказаться я. Эта мысль ошеломила Эдипа. Он представил себя в рваном рубище, голодного, просящего подаяние. Рука едва не выронила расшитый кошель. Он тоже найденыш, подкидыш. Какая незавидная участь. Что ждет этого мальчика? Чему может научить эта нищенка? Воровать? Просить милостыню? Старуха еще раз дернула Эдипа – чудной господин: если достал деньги, давай же, не томи.

– Возьми… Возьми еще, не бойся.

Перед старухой блеснули монеты – две, три, четыре… Она поспешно запрятала в грязные складки подаяние и собиралась поскорей убраться, пока странный господин не передумал. Того и гляди, опомнится, но Эдип остановил ее:

– Скажи, а правду говорят, будто царский сын – подкидыш? – слова прозвучали глухо, мозг лихорадочно выдавал одну мысль за другой: если знает весь Коринф, то должна знать и она, эта нищенка. Вот кто скажет мне правду.

Нищенка насторожилась: кто его знает, этого чудака?

– Всякое болтают – разве все упомнишь?

– А ты постарайся. Возьми еще… – Эдип высыпал содержимое в ее ладонь – Забирай все. Только ответь: правда это? Может, врут? Скажи, не бойся.

– Кто его знает, может и врут… Да ты взгляни на него сам-то, сынок. – шамкала ошалевшая от денег старуха – Царица-то вся как светится – я хоть и видела ее издали, а любому ясно: кожа белая, глаза – голубые, волосы точно золото, и царь ей под стать. Откуда, спрашивается, у таких родителей смуглый сынок? Не иначе неродной.

Они давно растворились в темноте – старая нищенка и мальчик, а Эдип все смотрел на окна родительской спальни. Он был абсолютно сбит с толку, раздавлен свалившимся на него несчастьем.

4. ЭТО ПРАВДА?

– Эдип. Где ты был? Что с тобой? Что случилось?

Перибея вглядывалась в его лицо. Даже в полутьме бледность Эдипа была заметна. Испуганное лицо, дрожащие губы, что не решались произнести слова, поникший взгляд, скрывавший подступившие слезы:

– Эдип, что с тобой?

Полиб приподнялся. Тревога кольнула сердце, ощущение опасности появилось внезапно, вместе с открывшейся дверью, проникло в комнату и теперь заполняло собой пространство.

Что стряслось? Почему сын с растерянным видом стоит на пороге, не решаясь войти, не поднимая глаз – стоит, опустив голову – что могло произойти?

Мать первой подошла, обняла за плечи, прижала к себе – через минуту Эдип сидел на постели в окружении родных людей. Он молчал – любящий сын, Эдип боялся и не смел задать свой вопрос. Он и без того напугал их. Появиться среди ночи, встревожить, и все из-за глупых слов подвыпившего друга. Приемыш…

Эдип всматривался в их лица: у мамы прибавилось морщинок возле глаз, у отца появилась седина – как он раньше не замечал этого? Он думал, что они всегда были и вечно будут с ним. Неужели это правда? Разве возможно, что я – чужой?

Слезы подступили – такие родные, любимые люди. Нет, этого не может быть. Какой же я приемыш? А если это правда? Сомнения терзали его – он не выдержал напряжения, что не отпускало весь вечер.

Эдип уткнулся в материнское плечо и заплакал, совсем, как бывало в детстве. Этой ночью стенам родительской спальни не суждено было услышать мучивший его вопрос.

Но на утро, когда Перибея склонилась над сыном, поправляя подушку, Эдип открыл глаза. Взгляд старался проникнуть в тщательно скрываемые тайны.

– Мама, скажи, это правда, что я – подкидыш?

Перибея растерялась, но, нужно отдать ей должное, моментально взяла себя в руки.

– Да ты что, сынок? Что за глупости, Эдип? С чего ты взял?

Голос звучал уверенно. Но чувствуя необходимость поддержки, Перибея обратилась к мужу.

– Ты слышал, Полиб?

– Что такое? – Полиб выглянул из-за ширмы, где сейчас умывался.

– Наш сын спрашивает, уж не подкидыш ли он?

Полиб откликнулся просто, изгоняя сомнения Эдипа.

– Что за вздор? Какой он подкидыш?

Голос звучал жизнеутверждающе. Эдип приободрился. Как это вчера он дал себя обмануть. Надо же. Поверить такой ерунде.

– Кто тебе это сказал, сынок?

И все-таки она волнуется, нервничает – почему? Эдип следил за матерью, пока она продолжала:

– Мало ли, что болтают люди… Многие завидуют тебе – ты же наследник, будущий царь. У такого человека всегда найдутся завистники… Никого не слушай – ты наш, родной сын. Никогда не сомневайся в этом

Почему ее голос как-то странно дрожит? Кого она убеждает сейчас – меня или, все-таки, себя?

Внезапно возникла нищенка из вчерашней ночи. Откуда у таких родителей смуглый сынок?

– Но, мама, я не похож ни на тебя, ни на отца…

– Ты пошел в бабушку – она смуглая была, черноволосая… Скажи ему, Полиб.

Полотенце шмякнуло по плечу:

– Вставай. Хватит глупых вопросов. Итак мать напугал до полусмерти. Разве можно, Эдип? Одевайся – поедешь со мной в порт.

Денек встретил их солнышком, в небе кружились птицы, волна набегала на берег, возвращалась и вновь подступала к ногам.

Отец и сын прогуливались вдоль пляжа. Худощавый Полиб, русые волосы которого, уже тронутые сединой и голубые глаза, ничем не напоминали смуглого коренастого юношу с черными, как смоль, волосами, что шел сейчас рядом.

Они походили на хороших друзей, на учителя и ученика, и, тем не менее, их сердца бились в унисон, они с полуслова понимали друг друга и одинаково видели мир с той лишь разницей, что один только вступал в него, тогда как другой уже долгие годы нес груз больших и малых дел.

Пляж заканчивался портом – вереницы кораблей двигались по своим маршрутам, рассекая волну, суета подступила ближе – отец и сын смотрели в сторону порта, обсуждая необходимость возведения новых построек. На песке возникали варианты проектов, руки указывали их будущее местоположение – они спорили, задумывались вновь, и опять обсуждали новый вариант.

Полиб, уверенный, что ему удалось отвлечь Эдипа, возвращался к утреннему вопросу, едва не заставшему их с матерью врасплох. Коринфский царь умел владеть собой – никто не мог бы заподозрить неладное, никто, кроме самых близких людей.

На этот раз Полиб недооценил Эдипа. Ему казалось, что он усыпил подозрения, отвлек своего ребенка, а тот, угадав действия отца, сейчас всячески помогал ему поверить в это. Щадя и опекая друг друга, они провели этот день, вместе вернулись под вечер, после ужина провалившись в сон.

Как вы считаете, господа? Что лучше для ребенка? Знать, или прибывать в неведении? Кто может ответить на этот вопрос?

Уж, наверное, только тот, кто на себе испытал щемящую боль от сознания, что ты – ничей, лишь волей случая попавший к людям, коих до сих пор считал родными.

Растерянность следует по пятам, слезы душат, мысли мечутся, опровергая друг друга, суть ускользает – обида застилает все и вся.

Никогда, ни при каких обстоятельствах не говорите это своему усыновленному ребенку. Нельзя привыкнуть к осознанию этого ни в детстве, ни в юности. Это чистой воды иллюзия, будто ребенок по-детски легко свыкнется с этой мыслью. Это не так.

Маленький будет задавать вопросы, сравнивать себя с другими детьми, понимая и не понимая – как же это? Что с ним не так? Чем он хуже того вот мальчика или той девочки?

Отныне почва выбита из под ног, понятный мир внезапно перевернется, все подвергнется сомнению – ребенок замкнется в себе, станет раздражительным, нервным – все ваше добро наткнется на внутреннюю преграду из обид и слез - оно разобьется, не в состоянии справиться с этим.

Сколько не твердите после этого, что вы очень любите его – веры вам уже не будет. Для подростка же это равносильно предательскому удару – он еще острее, чем малыш воспримет это известие. Свято храните эту тайну. Смените место жительства, круг знакомых – поменяйте все, чтобы это ушло на веки вместе с вами.

Такого мнения придерживались правители Коринфа. Однажды став любящей семьей для чужого ребенка, они все эти годы никому ни словом не обмолвились о том, что мальчик – приемыш.

Полиб и Перибея, однажды решив для себя, что никогда не раскроют тайны, хранили молчание. Но им было не под силу заставить замолчать жителей Коринфа, скоро смекнувших, что дело нечисто.

Одни болтали, чтобы хоть чем-то занять свои языки, другими двигало любопытство, третьими – зависть, но при этом практически никто не желал мальчику зла. Никто даже не подумал, сколько боли эта болтовня может причинить ребенку – в глазах простых людей Эдип был баловнем судьбы, наследником правителей Коринфа.

Это происходит повсеместно сплошь и рядом – вроде никто не виноват, все желают только добра, или делают вид, что желают, а, по сути, в лучшем случае безразличны к чужой судьбе – а человек становится жертвой такого, на первый взгляд, совершенно невинного обывательского любопытства.

Вот к чему приводит вмешательство в чужую жизнь – теперь юношеские занятия Эдипа отодвинуты в сторону, только вчера счастливый парень мечется в поисках истины, доставляя боль себе и своим близким.

Сон не приносит облегчения – тревога, раз проникнув в подсознание, уже не отпускает его. Подушки сброшены на пол, простынь скомкана, одеяло свешивается вниз. Мальчик стонет во сне, ворочается с боку на бок. А сейчас лежит, уставившись в темноту.

Глаза, привыкнув к полумраку, постепенно различают предметы обстановки. За потухшей треногой угадывались контуры игрушечной лошадки – Эдип не позволил убрать ее в подвал, когда подрос, и сейчас она тихонько спала, опустив голову; рядом на стене висел меч – он увлеченно, как и все парни его возраста, изучал искусство боя; рядом – лук и полный стрел колчан. На столе вперемешку с восковыми табличками лежали свитки тех самых укреплений, что собирался возводить в гавани Полиб; завтра они с отцом должны еще раз вернуться туда…

С отцом? Кто же в действительности мой отец? Кто моя мать? Почему они не сказали мне правду? Или сказали? Может им нечего скрывать, и мне все только показалось? Кто может мне ответить? Кому теперь верить?

Он искал и не находил ответа.

Эдип отличался рассудительностью, способностью мыслить логично и не спешить с выводами – эти качества воспитал в нем отец. Мать прививала умение управлять людьми, но ее вспыльчивость передалась сыну. В след за Перибеей Эдип сурово отчитывал слуг, если те оказывались виноваты; он не терпел необоснованных возражений, хитрых уверток и пустых отговорок. Все это было вплоть до сегодняшнего дня.

Путаница в голове внесла свои коррективы – Эдип растерялся, почва ускользала из-под ног, дар логики исчез вместе со взвешенностью решений, уступив место желанию во что бы то ни стало узнать истину. Недостаточно было родителям сотню раз повторить ему, что он им родной, мало теперь слов неизвестной попрошайки и пьяного друга. Где мне узнать правду? Кто скажет ее?

Эдип поднялся.

Прохлада ночи ворвалась в окно – осенний небосклон одну за другой терял звезды – они срывались и падали вниз, оставляя яркий, быстро тающий шлейф.

Интересно, я также когда-нибудь исчезну в никуда, как эти звезды? Растаю, сгину в ночи, и никто даже не вспомнит обо мне?

Нет, что это я? Я такой сильный, я – живой. Этот мир создан и для меня тоже. Без меня не было бы этой осенней ночи, кто бы тогда рассматривал звездное небо, кто восхищался бы им? Тогда бы ничего не имело смысла. Для чего оно настолько красиво, если некому оценить эту красоту?

Нет, однажды придя в этот мир, я вечно буду в нем – мое сердце настроено на его ритм, я полон жизни, полон надежд – только бы ничто не отравляло мне жизнь.

Эдип улыбнулся своим мыслям – хорошо, что никто не слышит.

Это же, должно быть, чувствуют боги – там, на Олимпе небо гораздо ближе, и они, наверное, дотягиваются руками до звезд. Вот кто живет вечно и знает все. Конечно, боги все знают. Вот кто может мне дать ответ. Как я сразу об этом не подумал?

Завтра же отправлюсь в Дельфы. Только там я узнаю правду. – Эдип отошел от окошка, остановился посреди комнаты.

Нельзя просто так исчезнуть на несколько дней, никому ничего не объясняя. Что я скажу родителям?

Ладно, завтра придумаю что-нибудь. Какое спасительное слово – ЗАВТРА.

4. Путь в Дельфы

Марсел

– О, нет. Только не это. Почему мне вечно не везет.

Марсел лег на живот, окончательно перегородив своим телом горную тропинку и сейчас, опасно свесившись с обрыва, пытался дотянуться до левой сандалии, что висела, зацепившись за редкие колючки чахлого куста.

По закону подлости до вожделенного предмета оставалось расстояние с ладонь, но, как не вытягивай руку – достать невозможно.

Старик уселся, перевел дух, подумал – надо бы палку какую найти, подцепить чем-нибудь. Только осторожно, а то сорвется сандалия – ищи ее потом, в пропасти-то. А без обувки никак нельзя.

Марсел вздохнул. Боги вечно подшучивают над ним.

Минуту назад он шел себе спокойненько по этой самой тропинке, никого не трогал, как внезапно споткнулся о незаметный выступ, отлетел в сторону – хорошо, что не сорвался вниз; да только слышу – ремешок – тресь. И пролетает моя сандалия прямехонько над головой - и в пропасть.

Я было за ней, да вовремя сообразил – куда я? Что, жить надоело? Лег на тропу, заглянул вниз – гляжу висит, висит родимая. Только как достать-то? Вот беда. И под рукой ничего подходящего нет.

Что делать? Коринфский перешеек это вам не место для прогулок босиком.

Попробую еще раз. Авось получится. Марсел опять проделал тот же рискованный трюк, сильнее уперся ногами в коварную тропу – теперь он практически висел над обрывом, цепляясь за выступы.

Кажется, достал. В ту же минуту тело поехало вниз, собирая каменистую крошку – остановить падение было уже невозможно. В голове мелькнуло – это конец.

Но полет продолжался недолго. Старик приземлился вслед за вожделенной обувью на узкую площадку, больно ударившись и в кровь исцарапав руки. Скальный выступ спас его, не позволив разбиться далеко внизу.

Но, как выбраться отсюда? Радуйся, что остался жив. Ну что ж, а я радуюсь. Только, что теперь делать-то, а?

Он задрал голову – до края обрыва два человеческих роста, не больше. Ну, может, три. Но, как туда попасть? Зачем только я полез за ней? Кстати, где она? Сандалия лежала рядом – Марсел кое-как приладил порванный ремешок – все из-за нее.

Что ж, самому не выбраться. Придется звать на помощь. Только кого? Здесь вам не центральная улица Коринфа – кто здесь ходит? – пастухи да паломники. Сиди теперь, дожидайся, спасут – не спасут, а то, может, и с голоду помрешь.

– Помогите

Эхо разносило в горах его крик, помогая человеку, попавшему в беду. Марсел приободрился – кто-нибудь да услышит.

Этот старик по натуре был большой оптимист. Свои диалоги он вел, всегда подшучивая над собой; щупленький, небольшого росточка, с плешивой головой и козлиной бородкой Марсел часто вызывал насмешку, его не воспринимали всерьез, а между тем, за плечами у него был немалый жизненный опыт и богатый груз житейской мудрости. Он терялся в компании, и потому часто отмалчивался, слушая остальных: но стоило остаться с ним с глазу на глаз – и собеседник Марсела неожиданно для себя оказывался под впечатлением от этого старика: он больше не казался смешным и жалким, напротив, проницательный взгляд выдавал живость ума, шутки обретали скрытый смысл, а обсуждаемая тема вдруг открывалась с неожиданных сторон.

По молодости Марсел крестьянствовал, но разорился и перебрался в Коринф; он никогда не учился и не известно, чем сейчас жил – по слухам, его дочь удачно вышла замуж в Коринфе; другие говорили, что никакой дочери у него не было, а сам он – бродяга и лентяй, каких мало.

Как обстояло на самом деле, никто не знал, а Марсел отмалчивался, становился зол, стоило спросить его об этом. Впрочем, никто особенно не приставал к старику. Он был перекати-поле, но именно охота к перемене мест развила в простом землепашце живость ума и философское начало – что ни говори, с ним было интересно скоротать вечерок.

– Спасите. Помогите

Он уже охрип от крика и отчаялся услышать ответ. Хоть бы до вечера кто-нибудь услышал меня. Перспектива провести ночь здесь, на этом уступе не радовала Марсела – чувство юмора изменило ему спустя несколько часов вынужденного бездействия. Он проклинал несчастную сандалию, ругал последними словами коварную тропинку заодно со всем Коринфским перешейком и клял себя за опасные акробатические трюки, благодаря которым оказался в бедственном положении. Хриплые ругательства разносились далеко вокруг.

– Кто? Кто кричит?

Марсел вскочил, заорав, что есть мочи:

– Спасите. Здесь я. Я здесь. – эхо гулко вторило: здесь, здесь, здесь…

С обрыва показалась голова:

– Ты чего ругаешься?

– Как не ругаться. Третий день здесь сижу.

– Ладно, потерпи. Сейчас придумаем что-нибудь.

Голова скрылась, Марсел уселся на камень и принялся ждать. Время остановило свой бег и, насмехаясь над стариком, замерло в этом, отдельно взятом месте. Марсел постоянно вскакивал, задирал голову, садился опять и вновь поднимался – места для маневров у него было немного. Что он копается? Может, ушел?

От этой мысли становилось страшно, мурашки разбегались по телу, душа уходила в пятки. Не прошло и трех минут, как он заорал на всю округу:

– Ты здесь? Не бросай меня

В ответ прозвенела тишина.

Бросил. Бросил, ушел. Какой негодяй. Оставил человека в беде. Боги покарают его, но много ли от этого проку?

Что делать? Пропал, совсем пропал

Старик затрясся всем телом, ладони закрыли лицо – он долго сидел, скорчившись в неудобной позе, плечи вздрагивали, вздохи исчезали в пропасти. Марсел клял судьбу, призывал гнев богов на незнакомца, цинично бросившего его в беде, то растерянно замолкал, исчерпав запас проклятий.

Тем временем парень спешил в обратном направлении – в предгорье Коринфского перешейка находились заброшенные штольни. Эдип не знал, что вряд ли встретит кого-нибудь в этом месте – он обратил внимание на чернеющие дыры, когда проходил мимо и сейчас спешил туда в поисках помощи или подходящего инструмента – веревки на худой конец.

4. Когда стало неудобно назвать свое имя

Он оценил обстановку – все, что Эдип взял в дорогу – меч, туго набитый серебром кошелек и пурпурный плащ – все оказалось бесполезным, чтобы вытащить из пропасти человека.

По ошибке приняв заброшенные шахты за мраморные разработки, Эдип спешил туда в надежде, что найдет помощь.

Тропинка петляла от одной штольни к другой, терялась, обрываясь возле безмолвных шахт – здесь когда-то напрасно искали медь, а сейчас только эхо отвечало Эдипу из глубин мрачных дыр.

Стоило свернуть направо – он скорее нашел бы людей.

Карьер, где добывали бледно-зеленую глину, ценимую в гончарном деле, находился совсем рядом, стоило лишь подняться на уступ и оглядеться. А здесь не было никого.

Он повернул назад, добрался до тропинки и остановился. Что делать? Я один среди мрачных величавых гор, которым нет дела до судьбы человечка, что ждет сейчас помощи. Я также бессилен. Неужели возвращаться в Коринф?

Дурное предчувствие подкралось само – нет, нельзя возвращаться. Но, что делать? Не бросать же его.

Собачий лай раздался справа – Эдип вздрогнул. Собаки редко гуляют сами по себе. Где-то здесь люди – наверное, пастухи. Вскоре Эдип подходил к карьеру, в глубине которого копошились перепачканные с головы до ног существа – они казались нереальными – белая глина делала их похожими на призраков, духов, живущих в горах.

Пес облаивал чужака, пока кто-то не прикрикнул на него – дворняга смолкла. Несколько бледно-зеленых людей уставились на него, остальные продолжали ковыряться в глине, не обращая внимания на хорошо одетого господина, неизвестно откуда взявшегося на кромке карьера, хотя пурпур его плаща сам бросался в глаза.

Эдип рассматривал группу перепачканных приведений, двигавшихся нарочито медленно, словно экономя жизненные силы. Их лица ничего не выражали, глаза давно потухли – ни единой мысли не промелькнуло в них; нельзя было определить, стары или молоды эти люди. Да, незавидная участь. Они, действительно, не люди, а призраки, духи развороченного карьера.

Даже любопытства, свойственного человеку, они не проявляли – равнодушно скользнув взглядом по чужаку, эти существа опускали глаза, теряя к нему интерес и, продолжали копошиться в зеленоватой глине. Поэтому растерянность Эдипа была оправдана – здесь он едва ли встретит понимание. Бесполезно взывать о помощи к тому, кто давно утратил все чувства.

Подрядчик, обходя грязно-зеленые возвышения, подошел к Эдипу. На лице смешалось любопытство и страх – он терялся в догадках, кто бы это мог быть, лихорадочно перебирая в уме свои последние грешки. Подрядчик вздохнул, едва Эдип открыл рот:

– Мне нужна веревка и помощник – в расщелину упал человек.

– Это можно. Веревку найдем – отвечал тот, бросая взгляды на кошелек Эдипа.

– Раба отпустить не смогу – это уж, простите, управляйтесь как-нибудь сами. У нас ведь как – только дай волю – один сбежит – все разбегутся. Ищи их потом.

– Жаль, вдвоем было бы сподручнее.

– Сказал – не могу, значит, не могу. Думаешь, они мои? Были бы мои, и то подумал бы еще – уперся подрядчик.

Взглянув на помрачневшее лицо, смягчил тон.

– Они государственные, господин. Все как один принадлежат Коринфу. С меня семь шкур спустят, если дознаются…

– Но я…

Эдип замолчал.

Он сдержал порыв назвать себя. Тогда бы этот наглый подрядчик вперед меня помчался к той расщелине с веревкой в руках. Нет, нельзя. Не хватало еще, чтобы узнали, где он.

В городе должны думать, что Эдип сейчас на берегу моря в компании друзей, а не скачет по горам, пытаясь выручить человека из беды. Придется справляться одному.

Парню, тайком ускользнувшему из дома, казалось, что весь мир ополчился на него и только и ждет случая выдать Эдипа. Будто каждый встречный, бросив свои дела, помчится в Коринф сообщать всем и каждому, где он.

Эдип предпочел не спорить: получив веревку, он поспешил обратно.

Царский служака потирал руки, глядя вслед богатому господину, только что увеличившему его личный доход на целую драхму. Он думал, что умеет с выгодой использовать любой подвернувшийся случай. А на самом деле – только что упустил его.

Он ничего не знал об этом. Жаль, что люди не часто появляются здесь и еще реже норовят упасть с обрыва – а то бы он развернулся, оказывая помощь.

Ничего, ничего – думал подрядчик – у меня еще будет шанс – не век же мне торчать здесь. Кто-нибудь обязательно заметит меня.

Представится случай – переберусь из этих мест поближе к Коринфу. С моей-то головой, да что бы меня не заметили – говорят, царь Полиб умеет разбираться в людях.

5. Это же Эдип Коринфский

Вечерний сумрак крался по ущелью, когда Марсела что-то больно ударило по спине.

– Хватайся. Держись крепче

Марсел засуетился, приноравливаясь покрепче вцепиться в спасительную веревку. Руки замерзли и слушались плохо, пальцы съезжали вниз – пришлось обмотать веревку петлей вокруг рук – она больно врезалась в запястья.

– Тяни

Ноги повисли в воздухе, Марсел успел оттолкнуться – через минуту он лежал ничком на той самой тропинке, что устроила ему западню. Эдип переводил дух – хорошо, старик попался щуплый, а то еще не известно, чем бы все закончилось.

– Ну, что? Живой?

– Живой… – прокряхтел старик и начал потихоньку подниматься.

Подняв голову, Марсел остался сидеть посреди тропинки. Глаза округлились, рот открылся, демонстрируя остатки зубов.

– Не может быть. Вот это да. Ты же Эдип, сын царя. Как ты оказался здесь?

Марсел поднялся на ноги и принялся обнимать своего спасителя, радостно причитая:

– Вот повезло – нечего сказать. Быть спасенным ни кем-нибудь, а будущим правителем Коринфа. Ради этого стоило свалиться в пропасть. Кому скажи – никто не поверит. Дорогой мой. Родной. Эдип

– Хватит. Хватит уже. Перестань – досада отразилась на лице.

Этот неугомонный старик разнесет сейчас всем и каждому, что встретил меня здесь. Все узнают… Он почти пожалел, что выручил его из беды.

Потоки благодарности не стихали. Марсел продолжал суетиться – он ошалел от неожиданного счастья, что послала судьба – а он-то призывал гнев богов на эту голову, ругался последними словами – впредь тебе урок – нельзя терять веру в людей. И каких людей.

– Эдип. Сам Эдип. Подумать только. Здесь и бродягу в нужный момент не найдешь. Ну, зови, зови слуг – пусть несут вина и чего-нибудь поесть – нужно отметить это дело.

До Эдипа дошло – они одни – одни на много стадий вокруг. Никого здесь нет. Некому разносить по горам его имя, некому докладывать о нем в Коринфе.

– Почему один? Что ты делаешь здесь один? – Марсел уставился на Эдипа.

– Это – не твое дело.

– Ошибаешься. Очень даже мое. Теперь я – с тобой. В горах небезопасно одному.

– Да, верно – усмехнулся Эдип. – Но я как-нибудь справлюсь сам. Иди своей дорогой.

– А дорога здесь все равно одна. И никто лучше меня ее не знает.

– Я заметил

– Ну вот – обиженно произнес Марсел – Где ты, к примеру, будешь ночевать? Здесь, на тропинке?

Вот привязался – досада какая. И зачем только я связался с ним?

Вечер между тем окутывал ущелье, сгущая мрак – тропинка таяла в темноте – продолжать путь значило непременно попасть в беду. Хочешь, не хочешь, а придется заночевать здесь, среди неуютных скал на холодном ветру.

– Не знаю

– Вот видишь. А я знаю одно удобное местечко. Пойдем скорее – обрадованный старик поскакал вперед. Эдип едва поспевал за ним.

Грот в стороне от горной тропинки служил пристанищем путникам и пастухам, застигнутым непогодой или ночной темнотой – чьи-то руки соорудили настил; запаса хвороста хватило, чтобы развести огонь – они разделили ужин, захваченный Эдипом еще утром в дорогу, и теперь сидели, греясь у костра.

Ветки потрескивали, искры гасли в ночи, пламя плясало, даря тепло – его отблеск освещал лица таинственным светом то задорно и ярко, то чуть заметными бликами, ложась осторожно, будто стесняясь потревожить.

На языке Марсела вертелся один-единственный вопрос, он долго соображал, как лучше задать его, но Эдип сам начал разговор – слова тихо звучали в нагретом воздухе грота. Парень смотрел на пламя – он и обращался-то больше к костру, нежели к Марселу.

Тяжело все носить в себе. Чаша сия однажды переполнившись, грозит внезапным взрывом опрометчивых поступков – лучше поделиться тревогами, высказать недосказанное – сразу станет легче, прибавится сил – сил жить дальше на этой земле.

– Мне не дает покоя один вопрос…

Эдип помолчал, старик затаил дыхание – Марсел нутром чуял – он услышит сейчас нечто интересное и интуиция его не подвела

– Я должен, должен узнать, кто мои родители. Весь Коринф твердит, что я – приемыш. Мать с отцом отрицают это. Я запутался. Не знаю, кому верить. Похоже, только в Дельфах я смогу узнать ответ.

6. Зачем тебе в Дельфы?

Вот оно что.

Какой поворот получила эта старая сплетня. Кто бы мог подумать, что Эдип захочет выяснить – правда это или нет?

Впрочем, чему я удивляюсь? Достаточно представить себя на его месте – наверняка я сделал бы то же самое.

Марсел знал все коринфские сплетни и слухи. А эту историю и подавно. Он и сам вставлял ее между прочим, безо всякой надобности в разговор с каким-нибудь залетным чужаком, просто, для интереса.

Но тому уже столько лет, коринфские торговки давно стерли свои языки, обсуждая усыновление Эдипа, мало кто в городе вспоминает об этом. Коринф давно свыкся с этим и перестал придавать былое значение, новость, перестав быть свежей, утратила привлекательность, но только не для этого парня, что сидит сейчас напротив Марсела и, глядя на пламя, тихо роняет слова.

– Вот что я тебе скажу: ты можешь смело возвращаться в Коринф. Я в один миг развею все твои сомнения. Поверь мне – не нужно волновать родителей – они, наверное, уже с ног сбились, разыскивая тебя.

– Едва ли. Я сказал, что проведу несколько дней в загородном доме друга.

– Что, с боевым мечом? В походном платье? Нельзя недооценивать людей. Тем более – родных.

– Никто еще не сказал наверняка, что они мне родные.

– Я тебе говорю. Твои родители были, есть и останутся ими – это царь Полиб и царица Перибея – а родной ты или приемный – не имеет значения.