Столкновение

СТОЛКНОВЕНИЕ

Предисловие

31 августа 1986 года мир потрясла трагедия: на выходе из Цемесской бухты (порт Новороссийск) столкнулись два морских судна – пассажирский лайнер «Адмирал Нахимов» и балкер «Пётр Васёв».

На борту парохода находилось 897 туристов и 346 членов экипажа. Погибло 423 человека. Надо сказать, что в различных источниках цифры общего количества людей, а также погибших и спасённых, разнятся. Одну из причин такого различия составило то, что в день аварии на борту пассажирского судна «Адмирал Нахимов», помимо пассажиров, имевших билеты, находились безбилетники, то есть те, кто совершал поездку незаконно: это были либо родственники членов экипажа лайнера, либо их знакомые.

В основу повести положены, разумеется, реальные события, однако повесть – произведение художественное, и автору позволительно прибегать к художественному вымыслу, создавать художественные образы.

Настоящие имена реальных участников аварии и тех, кто производил спасательные работы, изменены. Исключением явились только имена трёх капитанов – Н.Соболева, В.Маркова, В.Ткаченко.

Многие герои имеют своих действительных прототипов, тем не менее их образы в повести (в том числе и образы капитанов) собирательные, отражают определённую ментальность, общие черты людей определённого исторического времени и определённой страны. Образы же иных героев – плод авторского воображения.

В процессе работы над повестью были использованы газетные и журнальные статьи, посвящённые данному происшествию, а также воспоминания некоторых очевидцев трагедии и участников спасательной операции.

Некоторые эпизоды почти в точности воспроизводят детали той злополучной ночи, однако художественное произведение не следует отождествлять с документальной хроникой, посему любые совпадения событий необходимо считать лишь совпадениями, не более.

Глава первая

Корабль и капитан

Пассажирский двухтрубный лайнер «Адмирал Нахимов», весь в сиянии электрических огней, стоял в Цемесской бухте у Каботажного мола и принимал на борт пассажиров, желающих вдохнуть романтики в непродолжительном курортном путешествии по Чёрному морю.

Был последний день августа 1986 года, воскресенье, девятый час вечера. Солнечный диск из розового золота запоздало погружался в море далеко на горизонте. Его тающие лучи напоследок обливали тусклое небо неяркой малиновой акварелью, графически выделяя приглушённым красным цветом контуры всклокоченных облаков. От моря шла прохлада, наносимая на берег ветром, который словно предупреждал о том, что лету, увы, настаёт конец.

Во второй половине августа на Черноморском побережье порой случается временное похолодание, когда дуют неприятные ветры, приносящие тучи с дождем. В такие дни становится тоскливо: бОльшая часть отдыхающих покидает курортное побережье, в природе идёт дождь, в воздухе зависает неприятный холодок – пахнет осенью. Первыми темнеют, сохнут и теряют умершие листья платаны и тополи, а море накатывает штормовые волны на полупустые пляжи. Хочется сказать: «Вот и все, вот и конец, вот и осень наступила». Приезжие обычно так и думают.

Но через несколько дней, как по волшебству, погода восстанавливается. Перестает лить вода с неба, оно очищается от влажной скверны, приобретая высокий, бездонно-голубой цвет. Стихает ветер, солнце вновь распускает свое жар-птичье оперенье, но греет не летним жаром, а глубоким, мягким теплом, умеренно и не паляще, и морская вода превращается в прозрачный, как слеза, студень, без водорослей, медуз и мути, так что дно видно аж на десяток метров.

Рынки полны осенними фруктами: персики, сладкие груши, яблоки, малахитовые арбузы, дыни-медовки, и, конечно же, сочный разносортный виноград – его величество-король местных приморских полей. Тогда наступает период под красивым привычно-давнишним названием «бархатный сезон» – тихий и умиротворённый период для тихого и умиротворённого отдыха.

Вечер 31 августа 1986 года в Новороссийске выдался странным. После жаркого дня море вдруг начало волноваться, дышало шире, неприветливые взлохмаченные волны, обиженно надуваясь недалеко от берега, шумно набегали на гальку и камень. По низкому небу вальяжно ползло скопище дождевых туч всевозможных оттенков чёрного и густо-пепельного цвета. Эта воздушная орда напоминала многочисленное войско, которое вело маневры для будущего наступления. Перемещаясь из одного положения в другое, сгущаясь и концентрируясь над бухтой, небесная рать словно выполняла чей-то непреложный приказ о перегруппировке с целью уничтожения противника.

Капитан парохода «Адмирал Нахимов», Вадим Георгиевич Марков, начинал нервничать. На часах – время отправления, но отвести лайнер от причала без важного пассажира, высокопоставленной персоны, гостя, от которого, как надеялся Марков, зависела вся его дальнейшая капитанская судьба, он не мог. Персона следовала с семьёй до Сочи, но их компания почему-то задерживалась, и капитан волновался не на шутку. «Вечно шишкарям нужны особые условия. У меня более тысячи душ на борту, а я чего-то жду», – раздражался про себя Марков, в который раз поглядывая на изящные ручные часы швейцарской работы – подарок семьи к юбилею. Важным пассажиром должен был стать высокий работник Министерства Морского Флота. Капитан Марков нетерпеливо ожидал его сейчас, не зная ещё о том, что автомобиль большого чиновника при подъезде к Новороссийску попал в аварию, окончившуюся, к счастью, без жертв, и теперь вся семья персоны, кое-как оправившись от потрясения, срочно пересаживалась в другую машину.

В конце концов ожидаемая почётная группа была встречена у трапа, и капитан распорядился, чтобы бортпроводники провели всех: и гостя, и его супругу, и юную дочь чиновника, и представительного жениха дочери – в подготовленные для них каюты-люкс.

Опоздав с отправлением, «Адмирал Нахимов», наконец, дал «отвальный» продолжительный и три коротких гудка. На причале откинули швартовы, и огромный, величиной с пятиэтажный дом, сияющий радугой иллюминаций, «белый теплоход» медленно отодвинулся от трёхсотметрового Каботажного мола с круглым зданием новороссийского морвокзала.

«Адмирал Нахимов» шёл к выходу из бухты, постепенно набирая скорость до двенадцати узлов. А капитан, будучи на мостике, всё продолжал посматривать на швейцарские часы, как будто его взгляд смог бы повлиять на ход времени, и стрелки начнут двигаться медленнее, – время позднее, надо успеть навестить представителя ММФ до его отхождения ко сну, тем более что на камбузе был приготовлен предварительно заказанный капитаном весьма приличный ужин для уважаемого общества. Сидя за столом, придётся не только трапезничать, но и обговаривать вопрос о дальнейшем служебном назначении Маркова.

Ведь Вадим Георгиевич на сегодняшний день являлся провинившимся капитаном. Впрочем, в пароходстве он считался отличным специалистом, опытным судоводителем, которому за тридцать лет службы на флоте даже присвоили звание лучшего капитана Черноморского пароходства. Марков много лет провёл в заграничных плаваниях, «Адмирал Нахимов» же стал для него своеобразной гауптвахтой, где капитан отбывал наказание. У кого в жизни не бывает «промахов»! На прежнем судне, ходившем за границу, при проверке обнаружилась недостача материальных ценностей. За попустительство лучший капитан Марков пострадал: уголовное дело, правда, за недостачей прямых доказательств его вины прекратили, однако Вадим Георгиевич лишился загранрейсов и был назначен капитаном на круизный лайнер «Адмирал Нахимов», который давно ходил только в каботаж.

Марков с первой минуты невзлюбил свой новый корабль. После ухода на заслуженный отдых Николая Антоновича Соболева – штатного капитана лайнера – на мостике «Адмирала Нахимова» постоянно менялись судоводители, Марков также оказался очередником, безусловно, униженным. Но сам Вадим Георгиевич считал себя временным вполне уверенно, так как знал, что всё обязательно изменится, – он страстно хотел как можно скорее вернуться в загранку и делал для исполнения желаемого всё возможное и невозможное, пуская в ход различные связи и средства. От гостя, которого он так упорно ждал, зависело очень многое в достижении данной цели.

Обыкновенному, не сведущему в судовой технике человеку-пассажиру «Адмирал Нахимов» казался роскошным судном. «Адмирал Нахимов» действительно числился таковым долгое время. И внешне пароход выглядел стильно и респектабельно. В 50-60-е годы ХХ века он лидировал среди пассажирских лайнеров Черноморского пароходства. Что-то в этом корабле притягивало человеческое внимание, что-то такое, что не поддавалось описанию, выражению, – некая монументальная стать. «Адмирал Нахимов» был белоснежным кораблем-интеллигентом, со своим величием и достоинством, который появился на свет и жил, благодаря вспышкам талантливой инженерной мысли, реализованной удивительным дерзким трудолюбием и энергией людей, его сотворившим.

Что же касается внутренних интерьеров лайнера, то их художественная направленность соотносилась с ретро-стилем. В убранстве салонов запечатлелись понятия о комфорте и шике первой половины ХХ века. Вся отделка – из тёмного дуба, сверкающие серебром зеркала, мягкие ковровые дорожки в коридорных проемах. В люксовских каютах – хрустальные бра, в тонком вкусе мебель и все необходимые условия-удобства для приятного пребывания путешественников.

Рестораны, бары с привлекательными названиями «Рубин», «Варна». Просторные палубы для променада. Скажем, одна верхняя палуба, окруженная органическим стеклом, защищающим от ветра, напоминала зимний сад: древовидные растения в тяжёлых напольных горшках и кадках, по стенам – рядки ажурных лавочек. Открытый бассейн на самом верху парохода. По палубам и коридорам парохода сновали бортпроводники – в основном, молодые, симпатичные девушки и парни – они всегда мило улыбались и, как золотые рыбки, исполняли всяческие желания своих подопечных пассажиров.

Подобно человеку, пожившему на белом свете, красавец «Адмирал Нахимов» имел интереснейшую биографию. Он был кораблём, на долю которого выпало многое: и торжественные радости, и трагические печали. Он видел и мир, и войну, и даже был однажды убит. Ведь судьба корабля – всё одно что судьба человека: с удачами и неудачами, с надеждами, верой и разочарованиями. В прошлом «Адмирал Нахимов» – немецкий пароход «Берлин», который был построен в Германии и спущен со стапелей в марте 1925 года. Он явился первым пароходом в новом поколении комфортабельных, усовершенствованных океанских судов, боровшихся за почётный приз «Голубая лента Атлантики». «Берлин» обслуживал линию Бремен – Нью-Йорк.

Во время Второй Мировой войны корабль стал военным транспортным судном, его торпедировала английская подлодка, и он затонул в устье реки Свинемюнде. В 1945 году, после победы над фашистской Германией, лежащий на дне «Берлин» достался Советскому Союзу при репарационном дележе германского флота между союзниками. Советские специалисты попытались поднять корабль, но помешал взрыв (немцы оставили взрывное устройство), который разрушил часть кормы. Подъём прервали. Однако в 1948 году «Берлин» всё же был поднят. Корпус залечили в доке кронштадтского морского завода. Окончательно корабль отремонтировали в ГДР и с громким новым именем «Адмирал Нахимов» лайнер был принят пассажирским флотом Черноморского морского пароходства. Он отлично и безотказно трудился на внутренних линиях, курсировал по Чёрному морю на маршруте от Одессы до Батуми.

Кроме внешней привлекательности, «Адмирал Нахимов» имел неплохие технические характеристики. Правда, конструкция парохода уже давно не отвечала требованиям Международной конвенции по охране человеческой жизни на море. Корпус парохода был клёпаный, так как сварка обшивки во времена его реставрации не применялась, но десятки тысяч заклёпок обеспечивали ему плотность пазов и стыков. Листы корпусной стали когда-то вылёживались положенное время на складах с той целью, чтобы сама собой отпала прокатная окалина, а та, что осталась, должна была легче счищаться перед грунтовкой и окраской, чтобы не порождать коррозию, опасно снижающую толщину корпусных стальных листов. «Адмирал Нахимов» имел двенадцать водонепроницаемых переборок, их состояние и состояние клинкетных дверей между ними признавалось удовлетворительным для внутренних рейсов. За границу «Адмирала Нахимова» не выпускали. «Старичку» шёл 61-й год, однако выглядел он молодцом.

Пожилой пароход считался годным для плавания лишь до ноября 1986 года. На день 31 августа корабль-ветеран был уже списан из состава флота. Пока в Москве утверждался акт о списании, «Адмирал Нахимов» отправлялся в свой последний рейс, давая неугомонным алчным людям ещё одну возможность заработать. Бедный корабль! Разве он мог знать, какая страшная и бессмысленная смерть постигнет его, и как траурно она его «прославит» и навечно запечатлеет в истории мирового пассажирского флота!

Но всё же у капитана Маркова не лежала душа к «Адмиралу Нахимову», имеющему такую громкую, впечатляющую, славную молодость, – нынешнему «старикашке», шлёпающему туда-сюда по Чёрному морю, как по мелкой луже. Марков радовался обстоятельству, что скоро избавится от вынужденной необходимости капитанствовать на лайнере, к которому испытывал антипатию. Вообще, капитан Марков привык чувствовать себя на судне, идущем в престижное плавание, устойчивым и самодовлеющим хозяином, которому подчиняются все моряки экипажа и все судовые механизмы, а на «Адмирале Нахимове» он не видел себя настоящим капитаном- командиром. Здесь капитанскую миссию он выполнял надуманно, словно из-под палки. Всё было чужим: и люди из команды, и эта шестидесятилетняя посудина со своими железками и раздражающим коврово-дубовым макияжем. Ну, а про зарплату и говорить не приходится!

Марков ничего не имел против команды, ни с кем не конфликтовал. Да она и была неконфликтная, просто вся какая-то разрозненная, аморфная. Среди моряков на «Адмирале Нахимове», безусловно, оказались достойные профессионалы, высококлассные моряки, железно знающие своё морское дело. К некоторым он относился чрезвычайно уважительно, признавая и высоко ценя их профессиональную значимость, а иногда и человеческую притягательность. Но Вадим Георгиевич был отделён от коллектива на судне какой-то искусственной, созданной им самим стеной.

А был ли нынче коллектив на «Адмирале Нахимове»? Та единая команда, которая способна совместно решать различные задачи? Этакое моряцкое содружество, живущее по мушкетёрскому правилу, вполне приемлемому в море: один за всех, все за одного? Нынче – нет! Но когда-то был такой коллектив, ставший теперь в истории, в судьбе лайнера прочитанной страницей, прошлым.

Давно, ещё в 1957 году, Николаю Антоновичу Соболеву, молодому, но особо зарекомендовавшему себя капитану, предложили принять «Адмирал Нахимов» после грандиозного ремонта.

Многие капитаны и моряки в то время мечтали ходить на этом видном судне. Хотя ведь взять на себя командование бывшим «Берлином» считалось большой ответственностью! Соболева одолевал своеобразный страх, но в то же время и честолюбие заявляло о себе: что ж, он хуже или недостойнее других? Молодой капитан имел твёрдый, неумолимый и целенаправленный характер. Он поставил перед руководством условие: команду набирать будет сам. И сформировал её на свой вкус – мобильную, единую, грамотную, выносливую. Они, после рейса самодовольно сходящие по трапу родного корабля, с неподдельной гордостью смотрели всем в глаза: вот идёт моряк со знаменитого парохода «Адмирал Нахимов»!

Николай Антонович Соболев действовал по суворовскому принципу: тяжело в ученье – легко в бою. Он до мельчайших подробностей-нюансов изучил «Адмирала…», знал все объективные недостатки своего судна (если исходить из представлений о современном судостроении). Соболев никогда не был до конца уверен в безопасности людей на этом пароходе, случись, не дай Бог, что-нибудь из ряда вон выходящее, хотя Николай Антонович проходил капитаном на «Адмирале…» бессменно и совершенно безаварийно целых двадцать лет!

С точки зрения аварийности и безопасности наиболее уязвимым, так сказать, местом парохода, из крупных технических недостатков, была двухъярусная система шлюпок (ещё двадцатых годов ХХ века!), которая являлась отсталой, несовременной среди всех судов Черноморского пароходства. Чтобы спустить шлюпки на воду, требовалось тридцать минут, так как тросы на лебёдках разворачивались тяжело, трудно, шлюпки очень медленно, с невыносимым скрежетом съезжали по наклонной, и крен уже в двенадцать градусов мог вывести всю шлюпочную систему из строя.

Поэтому требовательный и беспощадно строгий во время учений капитан Соболев тренировал команду до седьмого пота.

Он мог поднять моряков по тревоге и в штиль, и в шторм, и днём, и ночью, стояли бы они у причала или находились в открытом море. Каждый член экипажа был закреплён за определённой шлюпкой, на случай неприятности, для того чтобы не возникла паника среди пассажиров и обслуги лайнера: если что-то происходит аварийное, все идут к своей шлюпке и ведут туда людей. Шлюпки постоянно были в работе: спускались на воду, на них проводились соревнования между матросами, что укрепляло сноровку, необходимые умения и мужественную выносливость моряков.

При отправлении в рейс неукоснительно велось обязательное инструктирование пассажиров по технике безопасности. До людей доводились правила пользования спасательными жилетами и всеми плавсредствами, рассчитанными на спасение человека, оказавшегося за бортом. Путешествующих на пароходе пассажиров априори знакомили с планами срочной эвакуации.

Капитан Николай Соболев любил свой корабль, радел, болел за него, за этот свой второй (а скорее всего, первый) дом, как хороший хозяин радеет за свои земли, приносящие ему полезные и заслуженные плоды. С другой стороны, что такое капитан? Это тот человек, который не только представил в кадры диплом об окончании училища, а это первый человек на корабле! Первый!

Мы, «земные» люди, вероятно, лишь приблизительно, весьма в общих чертах можем представить, что такое – труд моряков! Организм моряка терпит резкие нагрузки и перегрузки – перепады температур, давления, влажности; моряк преодолевает различные виды качек: бортовую, килевую. К тому же, судно – это малое замкнутое пространство, и длительное пребывание в таком положении вызывает в человеке сенсорный голод, что значит недостаток или вообще отсутствие необходимых ему впечатлений из внешнего мира. Прибавить сюда и разнообразные по своим характеристикам отношения между людьми, составляющими корабельную команду. А ещё – редкость встреч с любимыми и родными на берегу. И ещё, и ещё, и ещё… И над всеми гранями такой сложной морской работы стоит капитан. Капитан на судне – один! Он отвечает за всё, в конечном итоге: и за сохранность человеческих жизней, и за само судно.

Корабль – территория государства, которому он принадлежит, а капитан на нём – царь и Бог! Он может, например, от имени государства регистрировать брак или рождение ребёнка на корабле, имеет право арестовать любого, чьи действия опасны или противозаконны. Капитан, хоть и не единственный, но, по сути, самый опытный, самый грамотный судоводитель. Он хозяйственник и даже воспитатель. Воспитатель моряков и пассажиров. Он оптимально ответственен за всё, за всё на судне! И в любых проявлениях действительности, что бы ни случилось – плохое ли, хорошее ли – всё бремя ответа ляжет именно на его плечи. По большому счёту, только на его плечи: либо похвалят, либо осудят! Матрос ошибётся – виноват не матрос, а капитан! Таковым был Николай Соболев. Однако и его срок истёк: в 1977 году пришлось списаться на берег – здоровье подкачало.

И пошла вращаться карусель… На «Адмирале Нахимове» сменилось восемь капитанов. Началась текучесть кадрового состава лайнера. Люди не успевали запомнить лица друг друга, а не то чтобы имена. Пароход постепенно превратился в то, что похоже на проходной двор. Его нарекли «чёрным принцем», он стал чем-то вроде исправительной колонии, где «отматывали срок» проштрафившиеся в загранрейсах капитаны и представители комсостава других судов. «Адмирал…» сделался постоянной и практически единственной базой для многих юнцов из мореходки, которые ещё только постигали азы морского дела, проходя практику на лайнере.

«Адмирал Нахимов» достался Маркову, девятому капитану, в 1984 году. На судьбоносном пути встретились двое. С одной стороны, старый корабль, похожий на человека, прожившего большую моряцкую трудную жизнь, который сейчас страдал от того, что его последние годы омрачены беспорядком и неразберихой на борту, а всё самое лучшее, самое торжественное и славное ушло безвозвратно. С другой стороны, – капитан, тоже повидавший виды на своём капитанском веку и тоже страдающий внутренним надломом. Между кораблём и капитаном шла тихая и непримиримая война, в основе которой лежала взаимная неприязнь. Словно «Адмирал…» и впрямь живой, чувствующий, понимающий человек. Двигаясь по течению никому не заметной войны, этой невосприимчивости одного другим, вот уже два года они оба – и корабль, и капитан – верным курсом приближались к гибели.

У Маркова в душе что-то надорвалось. Снятие его с заграничного плавания повлекло за собой целую вереницу всяческих проблем и неудовлетворённостей. Прежде всего Вадим Георгиевич испытывал едва ли не унижение. Конечно, больно: высоко лететь и низко пасть. Служба на «Адмирале…», этакий «промах» в карьере, бесследно не исчезнет, будет влиять на всё что угодно в его жизни, даже если Марков и вернётся из каботажа обратно в загранку. А деньги? Заработок? При загранплавании дополнительно к зарплате в советских рублях капитан получал командировочные в иностранной валюте! Потеря в материальном смысле существенно задела его самолюбие и повлияла на перспективы жизни в принципе: он рассчитывал устроить сына, обеспечить любимую жену, и мало ли какие планы он строил на будущее!

Но более всего Маркова мучило то, что после перевода его на «Адмирал Нахимов» наступила полоса напряжённых отношений с женой – в ней появилось что-то такое, что делало её чужой и непонятной. Внешне она как будто понимала и жалела мужа, сочувствовала ему, как просто несчастному человеку, сострадала и, как могла, по-своему, утешала, ничего не требуя в ответ и не задаваясь вопросом: прав или не прав Вадим. Однако покачнулось годами выстроенное супружеское здание. Это походило на слабое землетрясение: здание пошатнулось, но не упало, не разрушилось и даже не дало трещину, зато жильцам в нём стало страшно. Жена будто сделала шаг назад и со стороны, с некоторой дистанции разглядывала мужа, столько лет бывшего с нею рядом. До ума и сердца доходили ранее не замечаемые ею слабости его натуры. Те, которые она в нём никогда бы, кажется, и не мыслила обнаружить.

Собственно, стержень натуры всякого человека статичен, неизменен. На этот стержень, как мышцы на скелет, накручиваются все остальные его данности и чувства. Мы сами, для кажущейся лёгкости жизни, придумали себе теорию собственного преображения, теорию, что мы, дескать, меняемся со временем. Но нет. Мы не меняемся, мы подстраиваемся под время, подстраиваемся под обстоятельства времени. То, что в нас заложено изначально высшими природными силами, – неизменно. Это наша индивидуальная, неповторимая сущность. Живя, мы её не всегда правильно оцениваем, а может быть, не видим и не понимаем вовсе, пока действительность не потребует от нас раскрыться в истинном виде, хотя бы на мгновение. Если раньше что-либо из этой сущности не выпячивалось, не высовывалось, значит, не возникало причин – соответствующих обстоятельств. Но всё равно, рано или поздно, наступает пора, и оно, это «что-то» обнажается. И наоборот, то, что было на поверхности, открыто и вычурно, вдруг за ненадобностью или по причине своей лживости может скрыться, возвратиться в сущность.

С Марковым это самое-то и происходило. Из его индивидуальной сущности стало выделяться то, что до настоящего времени было скрыто. Неудачи заставили вылезти наружу не лучшие качества – ненадёжность, слабость духа, разуверение в собственных внутренних силах, в персональном потенциале натуры, в личном «Я». Он ещё пытался что-то предпринимать, опираться на помощь влиятельных людей, чтобы вернуть былой пьедестал успешности, но в далёкой глубине души, где-то там, на донышке, он уже основательно не верил в положительный исход своих потуг. Он был, на первый взгляд, собран, спокоен, по-мужски сдержан. Но тем временем чуткое, всевидящее женское сердце супруги явно улавливало депрессию и, что больше всего её пугало, проступающую нотку трагичности в его судьбе. Вера в его мужеский дух была потеряна. Нарастала тревога, её изнуряло ощущение, что Вадим лишился твёрдой почвы под ногами и на всём его существе лежит печать конца. Она напоминала провидицу, которая неизвестно каким образом, но точно и ясно могла сейчас предсказать, что конец этот близок, конец этот страшен, и, самое горькое – конец этот неотвратим. И ничего нельзя уже поделать!

Как-то установилось в пароходстве, что если новый капитан пришёл на «Адмирал Нахимов», то значит, он в чём-нибудь повинен. В первую очередь именно с этой высоты смотрел экипаж лайнера на появление здесь Маркова, одного из видных судоводителей. Капитан Марков постоянно чувствовал негласную, но бесспорно существующую среди команды ка раз в таком ключе отрицательную тенденцию в отношении к себе.

Были моряки, которые, безусловно, уважали и чтили прославленного капитана, видели в нём «аса» морского дела, «морского волка». Маркову быть бы к ним, морякам своего корабля, поближе, попытаться проникнуться к ним обыкновенной тёплой человеческой любовью, принять их за семью и стать во главе семьи, «батей», но с гуманными, разумеется, позициями, стать главой такого порядка, когда люди могли бы жизнь за тебя отдать. Также ему необходимо было занять людей объединяющей их всех будничной работой, чем упрочилась бы дисциплина, – постоянным регулярным тренингом и учёбой. Словом, превратить команду «Адмирала…» в единое целое. Но Маркову, к сожалению, было не до сближения с коллективом, он неосознанно отмахивался от насущной жизни на пароходе. А теперь уж, когда ждали только бумагу – акт о списании судна, – и вовсе вопрос о тренировке экипажа выпал из поля зрения.

Как-то всё шло спустя рукава, проще говоря, разгильдяйно, и команда сильно чувствовала это. Такое состояние беспечности, расслабленности обычно бывает у людей перед окончанием чего-то. Но нельзя себя распускать, нельзя терять бдительности. Всегда есть надежда на лучшее, без сомнения. Надо верить в себя, верить в лучшее, приближать лучшее. Однако при этом всегда нужно быть готовым к худшему, и теоретически, и практически, чтобы оно, если, не дай Бог, и подступит ближе, не стало б неожиданностью из области фантастики.

«Осталось немного, чуть-чуть. Схожу до Батума и обратно. И всё. Я устал. Устал от чёрной работы за гроши», – неслышно говорил сам с собой Марков, стоя на мостике и выводя лайнер с помощью двух буксиров к началу плавания. «Что там Щлиц болтал про какую-то аварию? – рассеянно продолжал Марков, имея в виду своего важного покровителя, который, расстроенный, поднял под руки по трапу обеих дам – жену и дочь – бледных, чуть ли не в обмороке. – Какая там авария? У него голова, естественно, сейчас не работает. Надо успеть хорошенько их накормить, чтобы стабилизировать нервное напряжение. Встревоженные, они быстро улягутся спать. А серьёзно мы завтра поговорим, завтра утречком, на свежую голову».

Высокого роста, худощавый, стройный, даже импозантный, с проседью в висках, капитан глядел вперёд на вырисовывавшийся мыс Дооб, который мощным выступом от Маркотхского хребта внедрялся в Чёрное море. Глядел на волнующееся августовское море, на рваные, будто не причёсанные, дождевые облака, тёмными махинами нависшие над Цемесской бухтой, что светилась множеством мерцающих огней. Звёзд сегодня не было видно, только проблеск замутнённой луны местами появлялся между тучами. Капитан снова посмотрел на часы. Что-то в его движении, похожее на неуверенность, вывернулось наружу.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться, – обернулся к нему второй вахтенный помощник Александр Чаковский.

– Слушаю вас, Саша.

– Позвольте заметить: вы неважно выглядите. Может, вам нездоровится? – в свойственной манере интеллигента корректно задал вопрос второй помощник.

Марков исподлобья бросил на Чаковского быстрый взгляд.

– Не привык ныть, Александр, не спрашивай.

Чаковскому стало как-то неловко оттого, что капитан обращается к нему не официально, а запросто, по имени. Обычно капитан со всеми членами команды держался строго, даже сухо, и отношения не выходили за рамки рабочих. Неизвестно, как бы капитан вёл себя с экипажем в какой-нибудь экстремальной, нештатной ситуации, когда неприятность или, больше сказать, беда должна бы, кажется, сплотить всех? Но такой ситуации на «Адмирале Нахимове» никогда не возникало. И подозрительная капитанская «человечность» в сиюминутном диалоге удивила Чаковского. Он решил, что капитан не в порядке. Тем более, ждал какого-то чиновника из министерства, нервничал, опоздал с отправлением.

Все из комсостава корабля за последнее время видели нервозность капитана и его неудовлетворённость чем-то. Что там происходит у него в душе, конкретно никого не интересовало, ведь любой из нас – человек со своим внутренним миром и личными секретами. Однако капитанское неудовлетворительное настроение тенью ложилось на настроение людей, обслуживающих судно. Лишённое основательной твёрдости и уверенности, состояние Маркова лишало твёрдости и уверенности членов экипажа, что, собственно, соответствовало логике вещей.

Глава вторая

Семейство высокопоставленной персоны

Люба Шлиц облокотилась о дубовый наличник дверного проёма, скрестив руки на груди, и наблюдала истерику своей красивой матери. Мать действительно плакала (по щекам текли настоящие слезы) и тяжело дышала. Медики, вызванные в каюту, напоили её успокоительными каплями, медсестра измерила давление. Над Анастасией Юрьевной, как петух над курицей, кружился муж, Любин отец, Герман Яковлевич Шлиц, и с усердной нежностью пытался её успокоить.

– Настя, дорогая, всё уже позади. Прошу тебя, не трать нервы, угомонись, иначе не будет падать давление, и я не довезу тебя до Сочи. Все живы-здоровы, всё позади!

Медсестра дала ей ещё каких-то таблеток и, попросив лечь, а семье утвердительно сообщив, что здоровью Анастасии Юрьевны ничего не угрожает, покинула помещение.

Было очевидно, что Герману Яковлевичу в тягость этот нервный срыв жены: слишком уж часто у неё повторялись подобные приступы, особенно в последнее время, – они являлись следствием избалованности супруги высокопоставленного чиновника, и она напоминала противного капризного ребёнка, которому всё позволено. Шлицу давненько стало надоедать неуравновешенное поведение Анастасии, совершенно не умевшей или не желавшей держать себя в рамках, когда это было нужно. Он догадывался, что в большей степени нервный приступ состоял из женского кокетливого притворства, основанного на самом обыкновенном эгоизме обеспеченной представительницы «высшего общества».

Если бы Анастасия жила в ХIХ веке, то была, пожалуй, одной из светских львиц при Дворе. Шлиц ничего не мог поделать. Он не мог хотя бы пожурить её за нелепое поведение, не говоря уж о том, чтобы поругаться с нею и предъявить свои требования на этот счёт. Анастасия – красивая женщина, экстравагантная, и он всю жизнь по-собачьи преданно и ревниво её любил, прощая любые так называемые женские выходки. Но сегодня вдруг он почувствовал сильнейшее раздражение, вызванное её слезами и обмороками. Он словно находился в захудалом театрике на дешёвом третьесортном представлении, где никудышняя актриса заметно переигрывает или недоигрывает роль. Ему становилось гадко на душе, но, несмотря на это мерзопакостное чувство, он держался с женой обычным образом и старался ничем не обнаружить своего раздражения.

Анастасия Юрьевна поймала руку мужа и, не выпуская и поглаживая её, умоляюще глядя ему в глаза, трагически-плаксивым голосом произнесла:

– Гера, в той сумке остался мой бриллиантовый гарнитур, – помолчав с секунду, добавила, – и кольцо с сапфиром.

Встала минутная тишина.

– Господи, боже мой, зачем я упаковала их туда? Мои камешки! Подай в розыск, Гера! Найди эту скотину!

От внезапного, до смешного элементарного удивления Герман Яковлевич поднял свои пышные седеющие брови почти до половины лба.

– Настя, ты окончательная дура?! Зачем ты положила драгоценности в сумку с тряпками?! И… что, приступ вызван потерей бриллиантов? Только и всего?! – вновь повисла пауза.

– О мама! – резко, с нотой презрения в голосе воскликнула, не вытерпев, Люба. – Мы чуть не погибли! А ты!.. Да пропади пропадом твои камни! Отец, разве ты не видишь, что она притворяется? Никакое сердце у неё не болит! Ей не нужны наши переживания! Ей нужны её бриллианты! Как ты можешь в такую минуту думать об этом?! Пусть бы вор стащил всё, что у нас есть, всё! Потому что это не должно тебе принадлежать, мама!

Люба скривила губы в ненавидящей усмешке и демонстративно вышла в другую комнату каюты-люкс, тряхнув густым чёрным волосом.

В кресле, молча покуривая дорогой «Мальборо», застыл в напряжённо-любопытном ожидании её жених, Игорь Нечаев, преуспевающий тридцатилетний мужчина. Можно сказать, чересчур преуспевающий во многих сферах жизни, особенно в карьерной. Но и в общественной тоже. По крайней мере, так могло видится всем, кто его окружал. Должно было видится именно так. Он сын солидного человека, партийного чиновника города Сочи (к слову, семья Шлицев направлялась в гости к будущим сватам). Сложилось так, что с юношеского возраста Игорь отчётливо стал сознавать, что из жизни, дающейся человеку один раз, не более (во всякие там мистические положения о неоднократном появлении человека на свет он, безусловно, не верил), надо выжать для себя всё самое выгодное, лучшее и полезное. Конечно, в материальном смысле. Какая, к чёрту, мораль! Моралью пусть занимаются дурачки, верящие в преобразование человека. Он основательно, со знанием дела, наметил конкретный, практический план своего возвышения. В конечном пункте схемы значилось: власть и деньги. Только для себя самого, для себя любимого. Старо, как мир, пОшло, зато стабильно!

Поначалу, находясь на старте, Нечаев не подозревал, что, двигаясь к власти, ему придётся не только пользоваться папиной помощью, но и когда-нибудь вполне самостоятельно ступать, что называется, по трупам. В переносном смысле он уже «шёл по трупам»: не один человек пострадал от его молодого задора – карьеризма. По-иному нельзя – убирались с дороги неугодные. Правда, пока не в прямом значении, не физически, но жесткосердность и железный принцип: никого, кроме себя, не жалеть, – явились прямой предпосылкой для более хладнокровных игр в его последующей жизни.

Учась в свое время в московском Институте железнодорожного транспорта, Игорь Нечаев продвинулся в начале по комсомольской линии – дорос до секретаря институтского комитета. Вступив на пятом курсе в КПСС, он, с замечательным совершенством играя прописанную роль, заставил себя подниматься по ступеням партийной власти. Кто-то из немногих «отсталых» чиновников и единичных «главарей» партии и до сих пор, до середины восьмидесятых, – когда партию уже окончательно разъедала ржавчина несостоятельности, когда страна сверху донизу уже глотала, захлёбываясь, гнойную жижу развала, упав с края пропасти, – продолжал таки оставаться действительно убеждённым коммунистом, продолжал бороться за счастье народа и служить на благо народа, искренне веря в преобразующую силу идей коммунистического строительства. Но Игорь Нечаев не входил в их меньшее число, он принадлежал к «передовым» коммунистам, прокладывающим дорогу к «лучшей» жизни по-другому – старыми проверенными способами: коррупция, воровство, чинопочитание и прочие моральные нечистоты. Отец ему нет-нет да и пособлял, вне сомнения. Однако Нечаев-младший и сам-то был не промах, отличался безупречным рвением и недюжинными способностями в этом пакостном деле. Сейчас он метил на очень высокий пост в горкоме Сочи.

А вот что касается любви, тут Нечаев как будто отступил от каких-либо расчётов, откровенно-доверчиво и легко, точно дурная рыбёшка в канаве, попавшись на удочку этому горячему, волнующему кровь человеческому чувству. С Любовью Шлиц он познакомился в Сочи год назад, в общем-то, случайно. На «светском» рауте. Она приехала с родителями в специальный Дом отдыха. В тот вечер отец и мать вывели девушку «в свет» – это был её первый «великосветский бал», если так можно назвать сборище высоких партийных чинов и членов их семей.

Черноволосой красавице Любе шёл девятнадцатый год. Люба сильно похожа на мать, но черты лица более утончённы и нежны, в отличие от материнских – в них нет холодности. Игорю стоило лишь взглянуть на девушку, и его сердце сильно забилось: если сентиментально выразиться, его сердце в мгновение поразила стрела Амура. Люба однозначно отличалась от всех молодых схематичных особ, снующих туда-сюда по паркету банкетного зала в поисках приключений. Её статное, фигуристое тело, манера несуетливых движений, пронизывающий взгляд, уместность языковых выражений, состоящих из точно подобранной лексики, отражающей суть мысли, выдавали интеллектуальную и духовную развитость, душевное богатство, незаурядность натуры, породу и абсолютную непохожесть на прочих дам общества, к которому она формально принадлежала. Она только внешне, действительно формально, относилась к этому кругу людей. Внутри же, фактически, по своей сущности Люба представлялась среди них совсем чужой – белой вороной, а точнее, белой лебедушкой, неизвестно по какойслучайности попавшей в гурт косолапых крякающих уток.

Нечаев, нисколько не скрывая своего к ней интереса и даже симпатии, не отступал от неё ни на шаг. Забронировал все танцы и умудрился за вечер поближе познакомиться с отцом и матерью Любы. Одетый с иголочки, блистающий этакой германской чистотой, с довольно привлекательной внешностью, галантный молодой человек, распознающий стиль ситуации и, исходя из этого, умеющий вести разговор в соответствующем русле, Игорь Нечаев произвёл весьма сильное, положительное впечатление на Анастасию Юрьевну, чего он, собственно, и добивался.

Главное, считал Игорь, расположить к себе мать. С присущим ему навыком угадывать психологию человека, видеть его, так сказать, «насквозь», практически не ошибаясь, Нечаев разобрался очень скоро, что Анастасия Юрьевна тщеславна, чем схожа с ним самим, и обожает комплименты её красоте и красоте своего ребёнка. Так что пара фразочек «в яблочко» – и мамаша не будет чаять в нём души. А когда она выяснит, что Игорь Нечаев – чиновник высокого ранга, да ещё к тому же имеет за душой не один десяток тысяч, то, несомненно, предпочтёт его идеальной партией для своей дочери. Раз мать захочет, значит, понравится ли Игорь отцу или не понравится, – Анастасия Юрьевна обязательно найдёт способы убедить мужа в правильности их выбора.

Но существовала тернистость, которую сложно преодолеть. Игорь отлично понимал: просчитать пустую и себялюбивую Анастасию Юрьевну ничего не стоит, а вот самоё Любовь Германовну просчитать невозможно. Это как в кино: родственники согласны, жених тоже, а вот невеста… Дело в том, что Игорь настоящим образом, не на шутку, как безумный мальчишка, влюбился в красивую, загадочную, умную, не такую, как все, девушку «с изюминкой». Какие уж тут просчёты! Этот «изюмчик» ещё предстояло расковырять, вывернуть из сдобы. Никакое чувство, а уж тем паче любовь, с расчётом, как водится, не ладит: ни купить, ни продать, не совершить сделку – никакой корысти! Любовь либо есть, либо нет; приходит из ниоткуда и уходит в никуда.

В каждый свой приезд в Москву Игорь обязательно наведывался к Шлицам. Он тайно навёл справки, проверил все возможные версии о знакомстве Любы с представителями мужской гвардии и выяснил, что у Любы в данное время нет романа ни с кем. Его радовала и воодушевляла вакансия в Любином сердце, и он изощрялся по-всякому, чтобы вакансия эта оказалась занята исключительно им, Игорем Нечаевым. Одним из вариантов такого изощрения являлись всевозможные подарки – от прелестных цветов до великолепных дорогих украшений, предлагаемых Любе под различными подходящими предлогами (украшения сводили с ума, скорее, маменьку Анастасию, нежели дочку Любу, которая их категорически отклоняла).

Сначала, как бы от нечего делать, Люба общалась с Игорем, как с приятелем родителей или, например, как с дальним родственником, кузеном – надо же было заполнять пустоту хоть кем-то. Игоря принимали в доме радушно, словно давнего друга семьи, и Люба вынуждена была подчиняться установленным правилам. Игорь в качестве собеседника, в общем-то, был притягателен: он образован, культурен, с ним есть о чём поговорить. Она изначально воспринимала Нечаева отцовским товарищем несмотря на то, что Игорь в сыновья годился Герману Шлицу. Общение общением, но никакого влечения, никакой женской симпатии Нечаев не вызывал у Любы, скорее наоборот, вызывал необъяснимую антипатию.

Однажды Игорь, переполненный искренним чувством, изнемогающий от желания, всё-таки повёл себя неосторожно, поторопился – слетел с тропинки расчёта, спугнул белую лебёдушку своей нетерпеливой напористостью. Люба играла на рояле в гостиной (она училась в Московской Консерватории), а Нечаев, стоявший перед ней полусогнувшись, упираясь локтями в черную полированную крышку рояля и поддерживая ладонью свой квадратный подбородок, вдруг прервал её игру словами:

– У тебя прекрасное имя – Любовь. Оно означает то, что никогда не кончается на Земле. Всё имеет конец, а Любовь вечна.

Любу покоробила не столько примитивность сказанного, сколько препротивнейший шёпот Нечаева, которым он эту приторную пошлость произнёс. Подобные высказывания обычно не водились в его языке. Вообще, стандартные фразы-клише, а тем более такие сальные – не в его манере. Тем не менее, словесная белиберда и отвратительный звук его свистящего шёпота, похожего на шёпот какого-то демонического, совращающего представителя тёмных сил, что бывают в легендах и сказках, вызвали в ней тошнотворное чувство. Люба, перестав играть, не убирала рук с клавиатуры инструмента, преодолевая не вовремя настигнувшую её омерзительную внутреннюю дрожь.

– Благодарю, конечно, – превозмогая тошноту, наконец ответила она, – но… слишком напыщенно ты говоришь. Мне не нравится твоя искусственность, – Люба вскинула на Игоря свой прямой карий взгляд и смерила им Нечаева так, будто он последнее ничтожество, – неужели ты можешь знать, что любовь вечна?!

Под этим пронизывающим взглядом Игорь чувствовал себя, как живая клетка в кусочке зелёного листка, положенного под увеличительное стекло микроскопа, а под микроскопом видны все составляющие клетки, до мельчайших подробностей. «Опасное предприятие я задумал. Эта Люба – орешек, который не так-то просто расколоть, с ней не поиграешь в бирюльки. А расколоть надо. Я не проигрываю в жизни. И, чёрт, я не могу без неё! Справиться бы! Выходит так, что не я стою над ней, а она надо мной!» – и молодой мужчина решился на сумасшедший в данный момент поступок, вновь ошибочный. Он резко сорвался с места, сделав шаг к Любе, рванул её за плечи, поднял с крутящегося стула, ближе к себе, прижал и стал целовать. Люба от внезапности его действий опешила, растерялась было, но, быстро придя в себя, упёрлась руками в его грудь и с непонятно откуда взявшейся силой и вырвавшимся из скривившихся уст визгом отпихнула его.

– Что вы себе позволяете?! – проводя ладонью по губам, машинально крикнула она в лицо Нечаеву расхожую фразу. – Как вы можете?! Никогда, никогда не смейте делать это, слышите меня?! Не смейте никогда!

Нечаев мгновенно понял, что допустил грубую ошибку: Любу таким варварским способом не возьмёшь, с ней так поступать не следует.

– Извини меня, Любочка, – виновато, но с твердостью сказал он.

В этой открытой твердости Люба усекла то, что Нечаев не отступится: он не намерен менять на неё планы. Ничем не скрываемое постоянство нечаевских целей теперь страшно пугало её.

Игорь, в свою очередь, сразу увидел, что стал ей неприятен, это сильно разочаровывало. «Значит, не симпатизирует, – подумал он печально, – как же, как, скажи мне, Господи, как завоевать её сердце? Я ещё ни разу не проигрывал. Не могу и не должен проиграть и здесь!» – сказал его внутренний голос.

Случай, чтобы «завоевать» сердце любимой, конечно же, представился – снежный ком, покатившийся с горы, забирал всё больше и больше липнувшего к нему снега. Наглоспособным людям, вроде Игоря Нечаева, фортуна, как ни странно, по большей части улыбается продолжительное время. Она, эта вздорная девица Фортуна, выглядит осёдланным мустангом: долго за ней гонялись, ну, а теперь, куда потянут поводья, туда и готова повернуть. Но – однозначно – до определённого момента, когда такие, как Нечаев, теряют вдруг всё, в одночасье!

Случай подвернулся в конце марта. Нечаев в очередной раз прибыл в Москву, но не по партийным делам, а по личным, выбив себе короткий отпуск. Он уже начинал уставать от того, что ничегошеньки не выходит с Любовью Шлиц. Какие бы мальчишеские планы по завоеванию Любиного сердца он ни строил, природа брала своё: ему шёл тридцать первый год, а семьи всё нет. Ещё и для партийной деятельности необходима семья. Что за партруководитель без жены, без детей, без образцовой социалистической семьи – ячейки общества?! Однако партию – в сторону. Одиночество его снедало. Надоели до пяток временные любовницы, качающие из него деньги, как нефтяные вышки высасывают нефть их недр земных, надоела холостяцкая жизнь в роскошной квартире, в которой нет своих собственных наследников – всё это било по самолюбию. Ведь он может, он должен, просто обязан быть мужем и отцом! Получается какая-то неопределённость, может, даже безысходность в его судьбе! А здесь – не то, чтобы выгодная невеста, здесь – любовь. Да, настоящая, мучающая, не дающая покоя, по-сумасшедшему щемящая душу и вместе с тем приносящая радость любовь! Какой была бы счастливой и бурной их с Любой совместная жизнь! Он любил бы её! Всегда! И только её одну! Носил бы на руках, забрасывал бы подарками, исполнял бы её желания! Никто ему не нужен, кроме Любы! Никто!..

Игорь поздоровался с вахтёром в высотном доме, прошёл к лифту, поднялся на нужный этаж. Несколько минут он простоял у двери в квартиру Шлицев, повторяя про себя давно заготовленный монолог, обращённый к Любе. Монолог заканчивался просьбой: осчастливить согласием – стать ему женой. Игорь, безусловно, предполагал отрицательный ответ. Однако, чем чёрт не шутит!.. В конце концов, он нажал на кнопку звонка. Дверь открыла домработница и пригласила Игоря в библиотеку-кабинет, попросив его немного подождать.

Герман Шлиц вышел к Нечаеву лишь минут через десять. И Нечаев не узнал Любиного отца: покрытые белёсой сединой волосы взлохмачены, глаза впали внутрь, уголки сухих губ безнадежно опущены к подбородку, – весь какой-то помятый, осунувшийся, запущенный, навроде больного либо опустившегося человека.

– Герман Яковлевич, у вас что-нибудь случилось? – Игорь быстро отложил книгу, которую пролистывал, и встревоженно выскочил из кожаного кресла.

Шлиц молча покивал грязной лохматой головой.

– Что? Что-то с Любой?! – заволновавшись, повысил тон Нечаев.

– Нет-нет, что ты! – испуганно воскликнул Шлиц. – Но случилось, да. Со мною.

Игорь выжидательно остановился, приготовившись слушать.

– Что же? – нетерпеливо переспросил он.

– Игорь Васильевич, присядем-ка, – дрожащим голосом начал Герман Яковлевич. – Хорошо, что ты приехал, как хорошо. Ты вовремя. Я хотел тебе звонить… По делу, разумеется. – Шлиц сглотнул. – Игорь, – неуверенно-просяще продолжил он, – мне… нужны… деньги. Много денег. В долг. Я согласен под любые проценты, – последние слова произнёс он решительно, но одновременно жалобно.

– Да что стряслось, Герман Яковлевич? Задолжали, что ли? – не успокаивался Нечаев.

И тут до его мозга стало доходить: Шлиц, вероятно, проигрался. Как-то в более тесной беседе Люба обмолвилась, невольно выдав отца, потом возмутилась, зло и отрицательно-тревожно высказываясь по поводу отцовского «подпольного» увлечения картами, что, кстати, Нечаева ничуть не удивило и не тронуло. Игорь подошел вплотную к Шлицу и как закадычный дружбан (именно так), фамильярно-понимающе похлопал его по плечу, дескать, все мы можем попасть в неприятную ситуацию.

– Герман Яковлевич, когда надо вернуть карточный долг? – на слове «карточный» Шлиц вздрогнул и жалко посмотрел в хамовитые нечаевские глаза.

– Через неделю. А иначе – сам знаешь…

– Нет, не знаю и знать не хочу. Не занимаюсь этой ерундой. – Нечаев выругался, чем поверг Шлица в совсем горестное состояние. – И вам советую завязывать! Но представляю. Сталкивался. Сколько?

Шлиц, воспрянув, оптимистично ринулся к огромному письменному столу красного дерева, трясущейся рукой вырвал из мраморного органайзера карандаш и нацарапал на листке отрывного календаря сумму. Нечаев, подвалив туда же и увидев цифры, присвистнул. Герман Яковлевич воровски скомкал календарный листок и швырнул его в мусорную корзину.

– Ну, вы даёте! Простите за простоту слов!

Нечаев напрягся в раздумье. У него, весьма практичного и корыстного человека, быстро прокрутилось в голове, какую баснословную выгоду он сможет извлечь из «несчастья» Шлица!

– Хорошо, – фундаментально произнёс Нечаев. – Я дам вам денег. И дам в два раза больше. И без процентов. – Шлиц расширил глаза. – Но…

Герман Яковлевич впился в Нечаева молящими, мутными, точно у алкоголика, глазами, окаменев в ожидании ужаса.

– …но при одном условии, – Нечаев понизил голос.

– Какое твоё условие? – еле слышно спросил Шлиц, уже догадываясь, что за предложение поступит сейчас от этого прохвоста без всего святого в душе, какова будет его жестокая сделка.

У Германа Яковлевича засосало под ложечкой. Нечаев медленно прошёл к высокому узкому окну с тяжёлыми портьерами. Он, однако, не знал себя до конца. Произнести резюмирующую фразу оказалось не так уж просто, что-то щемило далеко-далеко внутри, похожее на слабые позывы совести.

За окном изображалась панорама Москвы, сквозь город пролегла серая лента одноимённой реки, над которой виднелся железнодорожный мост. И сияло мартовское солнце: погода выдалась прелестная, соответствующая чудесным обстоятельствам.

– Я дам вам денег в два раза больше, – неторопливо и победно сказал Нечаев, – если… если Люба станет моей женой.

Герман Яковлевич, хотя и ждал от Нечаева исключительно этих слов, но вытянулся весь по-гусиному вперёд и хрипло гаркнул, инстинктивно защищая дочь от наглеца:

– Как вы можете, Нечаев, просить меня продать дочь, – перейдя на «вы». – Одолжите под любые проценты! Я прошу в долг под проценты!

Потом, видя, что Нечаев не реагирует на эмоциональный всплеск, смолк, сник и тихо добавил:

– Иначе я потеряю всё, всё, даже, может быть, жизнь. Бедные мои девочки, они ведь ни о чём не знают!

– Тем более. Делайте выбор. Я сказал своё слово.

Нечаев широкими резкими шагами прошёл мимо Шлица, затем возле двери обернулся к потерянному работнику ММФ и более мягко, где-то с откровенностью, произнёс:

– Герман Яковлевич, со мной Любочка будет счастлива. Сообщите о своём решении как можно скорее, а то пропустите срок.

Нечаев вышел вон из библиотеки, намеренно хлопнув массивной дверью.

Герман Яковлевич уселся за большой письменный стол красного дерева. Все дальнейшие движения стали механическими, словно кто-то в его спине повернул ключ, и механизм бездумно заработал. Он открыл верхний объёмный ящик. Как у многих крупных начальников, у Шлица рядом с коробкой дорогих гаванских сигар лежал, как положено, пистолет. Это было старое оружие, незаряженный ТТ, патроны к нему находились в отдельной коробке, хранившейся в сейфе среди книжных полок.

Щлиц поднял голову, обратив равнодушный взор к высокому потолку. По центру потолка, окружённая витиеватой лепниной, спускалась медная люстра с тяжёлыми стеклянными плафонами. Он покрутил оружие в руках, размышляя над словами этого сопляка, этого подонка, проклиная, ненавидя себя за слабодушие и все свои неизгладимые грехи, которые мог и не совершать. Он не просто любил дочь, он ценил её как выдающуюся личность. И он знал, что она не любит подлеца Нечаева. И что она так молода, что у неё впереди должна быть прекрасная долгая жизнь, такая, какую она вправе себе выбрать. Ан нет, уже всё предрешено, всё предначертано им, отцом. Равно как всё уж прожито.

Да, вот так, собственной дочерью, любимой девочкой, бесценной драгоценностью он расплатится за свою глупость, за свою жадность, за всё то, что наживал нечестным путём. За всех тех моряков и подчинённых, которые по его распоряжению были понижены в чине, переведены на другие объекты службы или уволены. Кто-то, может, и справедливо, а большинство – нет, по чьему-то науськиванию или по интриге, когда один хотел занять место другого или протащить на видную должность своего блатника, а более всего – за крупную взятку.

И он станет расплачиваться, может быть, и за то, что лишил Любочку брата или сестры, думая сделать её счастливой, а на самом деле оставил её расти и развиваться в одиночестве, без родного, по крови близкого существа, с которым она могла в минуты трудные или радостные хотя бы просто поделиться мыслями и чувствами.

Герман Яковлевич понятия не имел, что, когда Нечаев, покинув квартиру, подошёл к лифту, из кабины вышла Люба, и они с Игорем договорились о вечерней встрече: он обещал заехать за ней, пригласив в Большой театр, а затем в ресторан. Люба, разговаривая с Игорем, проницательно подметила перемену в его лице, да и вообще во всём его облике. Что-то совершенно новое, ранее не наблюдаемое, по-нехорошему весёлое промелькнуло в выражении нечаевского лица. Люба чисто по наитию поняла, что дома произошёл инцидент.

Она открыла дверь своим ключом и, ворвавшись в прихожую, хотела позвать отца или мать, но вдруг одумалась: что, если напугает их. Интуиция продолжала ей подсказывать, что нужно стать тише воды, ниже травы. Тихонько сняв обувь, на цыпочках, стараясь быть спокойной и никому не слышимой, она пробралась к гостиной – пусто, к столовой – никого. «Та-ак, матери дома нет, тётя Катя на кухне, слышу её возню, а папа? Папа? В кабинете, что ли?» – у Любы часто забилось сердце и проступил пот на лбу. Она попыталась как можно тише открыть дверь в библиотеку и, сделав это, застыла в ужасе: отец сидел в узком, старинно-раритетном «вольтеровском» кресле лицом к окну, спиной к ней. Он приставил к виску дуло пистолета и не двигался. Картина напоминала киношный кадр, но вместе с тем была какая-то нереально страшная. Люба сейчас и помыслить не могла, что пистолет без патронов! «Негодяй! Что он сделал с папой?!» – она справедливо подозревала Нечаева в той картине, что в данную минуту наблюдала. Чуть не вырвался крик во всё горло, но в мгновение внезапный внутренний голос тут же её остановил: «Напугается и спустит курок!»

Свою дочь Герман Яковлевич не видел. Воспользовавшись этим, она решила, подойти к нему незамеченной и резко, неожиданно для него, вырвать оружие из рук или ударить по держащей его руке. Люба неслышно, еле касаясь пола пальцами ног, словно натренированный разведчик, стала продвигаться к отцу. И когда до его спины оставались буквально с�