Мое духовное странствие

Перевод сделан по исправленному и дополненному изданию июля 2010

© Guram Kochibrolashvili, 2025

Все права защищены. Ни одна часть этой книги не может быть воспроизведена или размножена, в любой форме и любыми средствами, электронными и механическими, включая фотокопирование и запись, или сохранение в какой-либо воспроизводящей системе без письменного разрешения издателя.

Предисловие переводчика

В этой автобиографической книге писательница рассказывает о своём, продолжающемся всю её жизнь, поиске высшего. Рассказывает необычная душа, которая чувствовала себя как дома во многих религиях, и в то же время нигде не находила прибежища. Она чувствует себя как дома в Италии, России, Тибете, Индии, Индонезии, в древнем Египте… Уже в детские годы она встречается и с проявлениями возвышенной духовности, и с жестоким дном жизни. Для неё открыты дороги к высоким позициям в нескольких эзотерических иерархиях; она принята во внутренний круг этих эзотерических посланий, но занимает только самые скромные позиции, где-то на заднем плане, и через какое-то время уходит, чтобы следовать своему необычному Пути. В самом центре искристой, бьющей ключом жизни утвердившихся эзотерических школ она задаёт себе один и тот же вопрос: где же дом её души?

Любовь ко Христу, которую передал ей отец незадолго до своей смерти на войне, оказалась её путеводной нитью, и все знания и озарения, которые она получила в разных духовных традициях, нашли свой смысл и место в свете этой любви.

Гурий Гозалов

Гаага, июль 2010

Предисловие писательницы

Мои друзья не раз говорили мне, что я, будучи «искательницей истины», должна описать мои поиски в духовных сферах и опыт, полученный в нескольких эзотерических школах; также мои путешествия-паломничества. Описать столкновения и конфликты, которые я испытала вовне и внутри себя, и попробовать найти там «красную нить» моего духовного развития, моих поисков Бога.

Множество людей ищут внутренний свет, ищут Бога и размышляют о тайне жизни: кто мы и куда мы идём? Многие из них приходят к осознанию существования более высокой, творческой и вдохновенной, внутренней и внешней жизни, и об этом я и хочу рассказать.

Это автобиографическая повесть, но большая часть имён в ней являются вымышленными.

Мария Тоонен

Гаага, 28 мая 2010 г.

Вступление

С какой целью я опять воплотилась в этой жизни? Почему я позволила себе поддаться желанию зачаться в Индийском океане, когда мои родители возвращались на корабле во время своего «тропического отпуска» из Индонезии в Голландию?

Теперь, будучи в почтенном возрасте, я смотрю назад, на своё прошлое, и серьёзно спрашиваю себя: «Достигла ли я своей цели?» Я помню, что когда мне было одиннадцать лет, я сказала кому-то: «Я хочу очень много знать и своими знаниями помогать другим людям». Было ли это воспоминание из какого-то далёкого прошлого? Прошлых жизней? Помогла ли я другим парой лекций, с которыми выступила, духовными трактатами и статьями, которые написала, встречами с людьми и моими идеалами? Я познакомилась с несколькими эзотерическими школами, была в них ученицей и затем полноправным членом. Я с благодарностью насыщала себя знаниями, которые стали мне доступны там, и чтобы отплатить чем-либо, помогала им в их деятельности. Затем я покидала очередную школу, разочарованной, иногда с конфликтами, поскольку, очевидно, я была ещё недостаточно зрелой, чтобы мудро переработать опыт определённых ситуаций. Я получила много знаний, и передавала эти знания другим, но сомневалась в том, что это действительно улучшало мою или их жизнь. Может быть, во мне отсутствовало нечто важное, какая-то внутренняя «деталь»? Мои идеалы, знания и восторги были крайне далеки от реальностей моей жизни. Или, может, права была та женщина-теософ, которую я встретила в Южной Африке в 2002 году? Она сказала мне, что три года, которые я ребёнком, провела в японском концлагере, искалечили меня внутренне. По её мнению, люди с таким внутренним повреждением часто были не в состоянии заниматься чем-либо одним достаточно долго, и не могли ничего довести до конца. Для них в любой ситуации наступал рано или поздно особый переломный момент, и ситуация разрушалась. Я не исключала, что её мнение может быть до некоторой степени верным, но не восприняла это всерьёз, потому что хотя у меня и было много изменений в жизни: мои работы, замужества, членства в разных организациях, но все ситуации продолжались довольно долго, и я видела их отнюдь не как разбросанные во времени части головоломки. Напротив, я была рада этим переменам, потому что «настоящая» жизнь для меня – это изменение, рост, течение реки, а не то, что похоже на стоячую воду.

Но давайте исследуем это и посмотрим на мою жизнь пристальнее…

Глава 1. 1937 – 1950. Начало. Бывшая голландская Ост-Индия. Война. Возвращение в Голландию

Я родилась незадолго до Второй мировой войны в бывшей Голландской Ост-Индии (нынешней Индонезии), в городе Семаранг в центральной части острова Ява. Мои астрологические характеристики: Солнце в Рыбах, Луна в Деве и асцендент во Льве. Поскольку мои родители, Адельберт Тоонен и Доротея ван Хоф, были голландцами, я отношусь к категории «тоток»: так называют в Голландии всех родившихся от родителей-голландцев в Индонезии. После вторжения японцев в Индонезию моя мать, младшая сестра Марион и я, вместе с сотнями других женщин и детей, были заключены в японском концлагере под названием Ламперсари, находившемся в Семаранге.

Мой отец был взят в плен, после четырёх дней сражения голландской и индонезийской армий против во много раз превосходящих и лучше вооружённых сил японцев, и был заключён в лагерь для военнопленных. Он умер в этом лагере незадолго до конца войны, 23 декабря 1944 года. Лагерь находился где-то возле Батавии, нынешней Джакарты, там мой отец и был похоронен. Несколько лет назад я попросила общество «Военные захоронения» найти его могилу, но это им не удалось, поскольку там всё сравняли с землёй. Я постаралась, чтобы имя его было внесено в Книгe памяти всех голландцев, погибших в Индии.

Мы с сестрой мало что помним об отце. Мы выросли в Голландии, и отсутствие отца было серьёзной помехой для нашего взросления, как и для всех детей, которым недоставало в детстве отца или матери.

Мой отец, должно быть, предчувствовал, что он безвременно расстанется с нами, ещё до того, как разразилась война. Моя мать передала мне как-то страницу из его записной книжки и даже сейчас слёзы подступают к моим глазам, когда я читаю на этом листке переписанные его рукой строки из стихотворения Роланда Холста «Пахарь», которые, к сожалению, оказались пророческими для нашей семьи:

Пшеничные колосья

Я не увижу больше,

И больше не смогу

Вязать снопы.

Но утверждает мою веру то,

Чему служу я,

И жатва, знаю,

Придёт опять…

Мои родители уехали в Индонезию в тридцатых годах, желая строить там своё будущее. Они поселились в Семаранге. Мой отец был бухгалтером в торговой фирме, а мать – помощником главного бухгалтера в другой фирме. Они оба были музыканты, и мой отец, который в своё время учился у знаменитого дирижёра Эдуарда ван Бейнума, много раз выступал с концертами для индонезийского радио. Моя мать прекрасно играла на скрипке, и в самом начале заключения, когда японцы ещё позволяли это, она несколько раз давала скрипичные концерты для своих солагерниц. Ей аккомпанировала на рояле её американская подруга Рода Йонгсма, которую мы звали тётя Рода.

То немногое, что я помню о своём отце, это его любовь к нам, двум своим дочерям, его прекрасная игра на фортепьяно и его рассказы о Библии и об Иисусе Христе. Когда он играл и читал нам, это было для нас всегда большим событием. Я помню, как мы бывали расстроены, когда он, подыгрывая себе, напевал сказку о птенце, который вылетел из своего гнезда и заблудился, а вернуться в гнездо уже не смог. На этом месте мы начинали всхлипывать. Отец также часто музицировал вместе с матерью, но от их дуэта у меня остались только неясные, светлые воспоминания.

Моя сестра Марион родилась в конце 1938 года. Это случилось в католическом госпитале Св. Елизаветы в Семаранге, где медсёстрами были монашки. В их обычае было нести ребёнка сразу после рождения к священнику, для крещения, не спрашивая разрешения родителей. Но мой отец, который был католиком, и моя мать, которая была протестанткой, не возражали.

Моя мать рассказывала мне впоследствии, что отец познакомился в Индонезии с масонами, и стал членом масонской ложи. Он относился к этому очень воодушевлённо и с полной серьёзностью. Мать не могла разделить эти его занятия, поскольку женщины в то время в масонство не допускались, а членам ложи было запрещено рассказывать не-масонам что-либо о масонстве. Тот факт, что мой отец был масоном, я глубоко прочувствовала намного позже, когда в 1995 году я вступила в ложу смешанного масонства.

До того, как разразилась война, наша маленькая семья жила в доме с садом, за которым ухаживал кебон (садовник). Большой газон должен был быть всегда подстрижен, чтобы не привлекать туда змей. По этой же причине мы держали гусей. Были также служанка Сис, и няня с помощницей, которые ухаживали за мной и моей сестрой, джонгос (слуга) и кокки (повар). Любовь, которую мы получили от этих людей в те несколько лет перед войной, дала очень ценное для нас, тёплое внутреннее основание для нашего будущего. Я очень благодарна моей родине, Индонезии, за этот дар в самом начале моей жизни, потому что в последующие военные годы мы с сестрой почти не знали любви и безопасности. Это была судьба очень многих: тех, кто вскоре после войны, в статусе репатриированных, лишённые всего достояния, без матерей, отцов, сестёр и братьев, возвращались в Голландию.

Свою любовь к Иисусу Христу отец вложил в моё сердце очень рано, и ощущение этой любви, а также любви отца к нам, всегда оставалось со мной, сознательно или бессознательно. Но регулярными посетителями церкви мои родители не были. Я думаю, что была мечтательным ребёнком, и отец был очень важен для меня. Поэтому его смерть стала для меня катастрофой, я мгновенно ощутила это. Я помню, что когда мать сказала нам с сестрой в конце 1944 года, в японском концлагере, что наш отец умер, моя первая мысль, мысль восьмилетней девочки, была: «Папа… Теперь у меня нет папы, это не для меня…». Я почувствовала при этом, что нечто внутри меня захлопнулось, как будто какая-то дверь закрылась на замок. Я передёрнула плечами, упрятала поглубже в себя эту правду и попробовала утешить маму словами: «Мама, не плачь, ведь папа теперь на небе?» Мама только слабо качнула головой. Моя сестрёнка всплакнула, но у меня не было слез, я не могла плакать. Всю свою жизнь я не могла плакать; я испытывала ужасную внутреннюю боль и печаль, в особенности, когда это была неудачная или внезапно оборвавшаяся связь или разочарование, моё внутреннее одиночество, но я никогда не могла плакать.

В дополнение к этому я несла в себе всю свою жизнь чувство «золушки», так же как и многие из моего поколения, «лагерные дети». «Золушка» проявляла себя в отсутствии чувства собственного достоинства; в чувстве того, что меня никто не будет безоговорочно защищать или поддерживать, стоять за меня до конца, как бы моя жизнь не повернулась, потому что у меня нет отца; в чувстве того, что я недостойна чего-то прекрасного или особого и поэтому, даже если это и будет мне дано, я это не удержу: отсюда склонность обращаться с этим небрежно и не сражаться за это. Истинное самоощущение «золушки»…

Отступив от повествования, скажу, что наше поколение «тотоков» – «последние из Могикан». Когда мы умрём, не будет уже никого, кто из своего опыта сможет рассказать о славных временах, о жизни в нашей прекрасной и любимой тогдашней родине, Ост-Индии.

В концлагере мы провели около трёх лет, с 1942 до конца 1945 года. Но перед этим мы ещё некоторое время оставались в горах, это было сразу после вторжения японцев. Моего отца отправили на фронт, и мы жили втроём: мать, сестра и я, в доме на склоне горы Срондол над Семарангом. Большинство европейцев к тому времени уже уехали кто куда; как мы попали в этот дом, я уже не помню, я была ещё слишком мала. Каждый день матери приходилось лицезреть кошмар, творящийся внизу, у подножия горы, где туземцы грабили и убивали в своих же деревнях. Эти несчастные люди после высадки японцев совсем обезумели и впали в «амок», особый тип разрушительного одержания, присущий индонезийцам. Люди в амоке убивали всех, кто попадался им на пути, разрушали, грабили, жгли все вокруг и непрерывно кричали, дни и ночи напролёт. Позже мать рассказывала нам, как она, слыша этот рёв людей, впавших в бешенство, и глядя на горящие дома, думала в смертельном страхе: «Если они поднимутся немного выше в горы, с нами все кончено». Тут, к её великому счастью, неожиданно у дверей появился кто-то из губернаторских чиновников. Собрав немного вещей на тележку, мы, в его сопровождении, добрались до Ламперсари, концлагеря, устроенного японцами для женщин и детей. Мы вошли в ворота. По обочинам дороги стояло множество людей, и моя мать впоследствии удивлялась, что я вдруг показала пальцем на одну бросающуюся в глаза женщину, в фиолетовом платье, с длинными, чёрными, как воронье крыло, волосами с чёлкой, и сказала: «Посмотри мама, какая странная дама!» Случай распорядился так, что эта американка, тётя Рода, стала её лучшей подругой, и мать всегда говорила, что без её поддержки она бы никак не выжила в лагере.

Мы попали на длинную улицу, которая называлась Сомпок, с кюветами по обе стороны, и небольшими индонезийскими домами. Нам ещё повезло, что мы получили маленькую комнату в одном из каменных домиков, на Сомпок 90, потому что домики в других частях лагеря – Блимбинг, Ломбок и Манга, были деревянными, по типу деревенских. В этом домике, который предназначался для одной семьи: отец, мать и ребёнок, мы и жили до конца войны вместе с сорока другими женщинами и детьми. Даже в коридоре домика, который вёл к выходу без входной двери, ютилось несколько семей.

Каждое утро была поверка, и в 7 утра мы должны были все стоять перед нашим домиком, выстроившись в ряд. Двое японцев шли вдоль рядов, и все кланялись, когда они проходили мимо. Однажды я увидела вдали, что одна больная, истощённая от недоедания женщина, которую её сиделка посадила на стул перед их домиком, не смогла встать и поклониться. Один из японцев подскочил к ней и заорал, что она должна поклониться, но женщина не могла даже подняться со стула. Японец отвесил ей пощёчину. Сиделка этой женщины, высокая и крепкая, в гневе ответила японцу такой же пощёчиной. Этой ей дорого обошлось… Сиделку увезли кемпетай, что-то вроде японских СС, и подвергли трёхдневной пытке. Утром её избивали до потери сознания, но под контролем врача, чтоб она оставалась чуть-чуть жива, а потом клали её на землю во дворе, заваливали тяжёлыми балками, и так оставляли на целый день под палящим тропическим солнцем. Вечером её кормили, давали поспать, а утром опять избивали, и клали под балки. Она выжила, но выглядела с тех пор, как тень того человека, каким была прежде.

После того как мне исполнилось восемнадцать, то есть, уже в Голландии, мне часто снились кошмары, будто я снова оказалась в японском концлагере, на нас пикируют самолёты и сбрасывают бомбы. В действительности над нашим лагерем пролетало много самолётов, которые бомбили цели, находящиеся вдалеке от него. Однажды, когда мне было двадцать восемь лет, этот кошмар снова приснился мне, как будто в тот раз бомба действительно упала на наш дом, и мы все были стёрты в порошок. Но необычным в этом сне было то, что, явственно пережив момент смерти, я осознала, что была жива, моё сознание жило! Я оглядела дымящиеся руины вокруг меня и подумала: «Неужели это и есть смерть? Всего-то…» В своих ощущениях я была жива, хотя тело моё было уничтожено. Этот сон и это переживание оставались со мною все последующие годы, давая мне радость осознания того, что и после смерти я по-прежнему живу и осознаю себя без паники и страха. Это было очень поучительное событие, и оно дало мне, как я поняла позже, первое знание о потустороннем мире.

В лагере моя мать очень скоро нашла работу по распределению пищи. Каждый день в гигантских котлах готовилась еда для около 7000 (сколько людей было в точности, я не знаю, мать и сама точно не помнила этого) женщин и детей, которую нужно было организованно распределить. Женщины приходили за пайком каждая со своим рентангс (несколько металлических кастрюлек одна над другой в держателе, как это принято у индонезийцев). Но через некоторое время слово «еда» стало уже неприменимым к тому, что варилось в котлах: это была каша из тапиоки, которая обычно использовалась для приготовления клея. Я помню эти мелкие, скользкие, прозрачные шарики в каше, которые я никак не могла проглотить, несмотря на все уговоры матери. Моей сестрёнке это с лёгкостью удавалось, и я считала это большим достижением.

Все это время мать продолжала почти каждый день учить нас чтению, письму и арифметике, я помню это хорошо.

Когда война уже подходила к концу, я как-то надавила пальцем на кожу ноги и увидела, что вмятина не исчезла после того, как я убрала палец. Я весело закричала матери: «Посмотри, мама, как интересно, если я пальцем давлю на кожу, то вмятина остаётся!» Но маму это не развеселило, напротив, она знала, что это начало бери-бери, авитаминозного отёка. При нём жидкость скапливалась в ногах и поднималась постепенно всё выше по телу; когда жидкость достигала сердца, наступала смерть. Тогда и я узнала об этом. Отёк у меня достиг живота, но тут война подошла к концу, и еда стала лучше. Ещё я помню день, когда над лагерем пролетели самолёты, на днище фюзеляжа которых был нарисован голландский флаг. Женщины в лагере подоставали тщательно спрятанные в тёмных углах радиоприёмники, строго запрещённые японцами, и слушали последние известия, уже и не думая о том, что за владение приемником японцы тяжело наказывали.

Но хотя война и окончилась, оказалось, что для обитательниц лагеря она окончилась не совсем. Ворота, которые сначала были широко открыты, чтобы выпустить людей на свободу, снова закрылись. Это сделали сами обитательницы для своей безопасности, потому что женские лагеря регулярно подвергались атакам так называемых «хай-хо парней». Эти науськанные и натренированные японцами индонезийские парни лет восемнадцати, с перегретыми головами, хотели сражаться против Америки и Голландии, отстаивая свою независимость. Они нападали ордами на женские лагеря, стреляя и громко распевая «Смерть Америке!», и если им удавалось сломить сопротивление, убивали всех женщин и детей, как это случилось с лагерем недалеко от нас. Начальница нашего лагеря, госпожа ван дер Пул, добилась того, что ей выделили восемь японских военнопленных для защиты нашего лагеря. Нападавших были сотни. Нашим защитникам было обещано, что если они отобьют нападение «хай-хо парней», то получат амнистию по окончании войны и будут свободными людьми. «Хай-хо парни» осаждали наш лагерь в течение трёх дней, и горстка японцев сражались как львы; то, что японцы – хорошие вояки, было общеизвестно.

Моя мать была с госпожой ван дер Пул, когда командир японцев пришёл к ней и сообщил, что патроны закончились. Они втроём некоторое время сидели молча, осознавая, что с ними все кончено. И тут неожиданно вдали раздался слабый грохот, напоминающий барабанную дробь. Это оказался английский гарнизон, который послали американцы и англичане, чтобы спасти нас – настоящее чудо!

После того как мы наблюдали в течение трёх дней подвиг восьми японских солдат, которые, как сказала мне мама, сражались не на жизнь, а на смерть, у меня, моей сесетры и мамы не осталось негативных чувств к японцам. Но на отношение к японцам других обитателей лагеря подвиг военнопленных не оказал такого влияния.

Я припоминаю также и опасное путешествие в грузовиках из нашего лагеря в гавань Семаранга в 1945 году. Оттуда американский транспортный корабль должен был перевезти нас в Батавию (нынешнюю Джакарту), где нас разместили в казармах до момента нашего отплытия в Голландию. Но такие конвои военных грузовиков часто атаковали бандиты и «хай-хо парни», особенно, когда им удавалось пронюхать, что в грузовиках были женщины и дети из концлагерей. Незадолго до нашего отправления такой же конвой англичан на Восточной Яве был захвачен «хай-хо парнями», и все женщины и дети, их было около двухсот, были убиты.

«Хай-хо парни» напали и на наш конвой, началась перестрелка, и водители везли нас, петляя на полном газу, чтобы избегнуть пуль. Мы все легли на дно кузова; я слышала, как пули свистели над нами и думала: «Почему они все ведут себя, как сумасшедшие?» Наш конвой, к счастью, благополучно добрался до гавани, и нас посадили на американский корабль для транспортировки солдат. Мы разместились на верхней палубе, и мать сразу же привязала нас с сестрой верёвками к мачте, потому что палуба была без ограждения. Её предусмотрительность была не напрасной, потому что по пути двое детей свалились за борт. Я помню кричащих и плачущих матерей, поисковые прожектора с берега, и панику, вызванную появившимся акулами. Возможно, именно после этого я чувствую себя на воде очень неуютно. С моим первым мужем, Андрисом, мы держали парусную лодку, но плавания на ней всегда были большой проблемой для меня. Для него, наоборот, это было большим удовольствием: он любил парусный спорт, и во время учёбы в университете подрабатывал яхт-инструктором на Лоосдрехтских Прудах. Ещё большим удовольствием для него было смотреть, как я начинала панически ёрзать на сидении, если поднимался ветер, и волны становились больше. Мне нравилось ходить под парусом, но только при самом слабом ветре.

В казарме в Батавии мы пробыли 9 месяцев. Казарма принадлежала 9 батальону. Но даже и там «хай-хо парни», забираясь на большие деревья «варингин», росшие вокруг казармы, обстреливали нас, когда мы гуляли в саду или по плацу. Когда вокруг нас начинали свистеть пули, мы бежали что было мочи в казарму и прятались под кроватями.

В марте 1946 года мы получили место на переполненном репатриантами торговом корабле «Блумфонтейн»; во время плавания мы спали на деревянных полках, расположенных одна над другой. Мне запомнился переход через Суэцкий канал, вид пустыни очень впечатлил меня.

Четырьмя неделями позже наш корабль вошёл в Амстердамскую гавань. Когда он остановился, я сразу взбежала по лестнице на верхнюю палубу, чтобы послушать Вильхельмус – национальный гимн Нидерландов, который оркестр играл на набережной специально по случаю нашего прибытия. Однако я тут же вернулась вниз, потому что стоял невыносимый холод. Мы получили какие-то пальтишки во время стоянки в Аттаке, на берегу Суэцкого канала, но тёплой одеждой назвать их было нельзя.

Во время войны мы потеряли все, что имели: деньги, одежду, всякую собственность, остались только паспорта. На пару месяцев мы устроились в Гааге, у одной из сестёр моего отца, пока мать не нашла дом в районе Статенквартир. Во время войны это был «закрытый» район, и мы были первыми, кто, вместе с несколькими нашими родственниками из Ляйдена, сняли там дом и поселились в нем. Мы с сестрой пошли в начальную школу на Хорнбеекстраат, по соседству с нами. Первое, что купила моя мать, было фортепьяно, и мы с сестрой стали сразу брать уроки игры на нем. Это было, как сказала нам она, самое заветное желание нашего отца. Поэтому для нас это обучение игре на фортепьяно было серьёзным занятием, и мы впоследствии стали любителями довольно высокого уровня. Даже сейчас и я, и моя сестра даём концерты на рояле, одни и вместе с другими музыкантами. Вместе с матерью, которая прекрасно играла на скрипке, мы долгие годы давали домашние концерты: рояль и скрипка, иногда ещё и флейта.

Благодаря своим старым знакомым в КЛМ моя мать получила там работу, и довольно скоро заняла позицию признанного международного эксперта по финансам. Дома почти не говорили о войне, и совсем не говорили об отце. Позже я очень сожалела об этом, когда открыла для себя, что потусторонний мир существует, и что умершие не должны быть забыты. Но моя мать поставила под своим прошлым жирную черту и не хотела, или не могла больше о нем говорить. Она всегда проповедовала нам одну истину: как бы плохо ни было, дух всегда и всё превозможет. Эта истина была для меня источником силы, и постепенно стала моим девизом. Наша семья не была воцерковлённой, но мы были верующими, а для верующих этот девиз хорошо подходит.

Через пару лет начальной школы, мы с сестрой сдали вступительный экзамен в женскую гимназию на Стадхаудерслаан в Гааге. Директрисой гимназии была госпожа Принс, которая через несколько десятков лет сыграла важную роль в моей духовной жизни. Её мужем был младший брат суфия Хазрат Инайят Хана, а в 1985 году я познакомилась с Суфийским кругом в Гааге. Но об этом я расскажу подробнее позже.

Со времён японского концлагеря у меня остались странные, туманные воспоминания: как будто я встречалась с дружелюбным, статным мужчиной в тюрбане, который беседовал со мной и успокаивал. Я не знала, был ли это сон, или действительность, или, может быть, на границе сна и пробуждения, но в воспоминаниях это было реальным. Среди английских солдат, которые были посланы защищать наш лагерь от «хай-хо парней», был отряд гурка – специально обученных непальских солдат. Когда я увидела тюрбаны на их головах, я стала целыми днями искать среди них человека из моих воспоминаний, и осмотрела всех гурка, которых могла найти. Но этого доброго человека с тюрбаном среди них не было. Гурка выглядели намного более грубыми, и черты их лиц были совсем не похожи на его правильные черты. Позже я увидела его образ снова, когда в 1964 году познакомилась с теософией и узнала о Мастерах Мории и Кут Хуми.

Наша жизнь в Голландии постепенно вошла в колею. Моя мать, сделав карьеру в КЛМ, проводила всё своё время на работе, с утра и до позднего вечера, поэтому отдала нас с сестрой в женскую гимназию, что, по её мнению, должно было предотвратить «проблемы с мальчиками». Оставалась ещё одна проблема: она не могла сидеть дома и ждать нас с готовым чаем и бутербродами, когда мы возвращались со школы. Поэтому о нас заботились домоправительницы и домработницы. Я помню одну такую домоправительницу – полячку, которую мы всячески изводили, поэтому однажды она, не выдержав, встретила нас по возвращении из гимназии ведром холодной воды. Но мы успели проскользнуть мимо неё, и вся вода досталась обоям…

При такой жизни, когда мы после выпускных экзаменов в гимназии начали самостоятельную жизнь, оказалось, что у нас почти не было опыта обхождения с юношами, мужчинами, кроме опыта чинных уроков танцев в школе Руби Дорани в Гааге. Я не знала ничего о мужчинах, и это стало для меня источником больших проблем в течение нескольких десятков лет. Можно было сказать, что образ отца, который так важен для растущей девочки, был в моём сознании затемнён образом раздающего пощёчины японца. Поэтому образ мужчины был для меня немного враждебным, и даже в зрелые годы я побаивалась мужчин с ярко выраженным эго, какими бы добрыми они ни были. Их энергию я чувствовала как угрозу; для меня это была своего рода физическая угроза, и так это остаётся даже сейчас. Исключением были случаи, когда мужчины могли ответить на мою потребность в отцовской любви и защите, но даже и это не приносило мне счастья, только множество полезных уроков… Так я постепенно узнавала саму себя.

В подростковом возрасте, на уроках танцев и тенниса, меня притягивали мальчики, которые излучали мягкость и дружелюбие. Я хорошо выглядела, и позже, в большинстве случаев, была в обществе мужчин, вследствие моей работы бухгалтера и администратора. Но слишком долго «держать марку» в этой ситуации я не могла, поскольку часто не понимала «мужских игр» в деловых отношениях. Свою работу я делала с большим рвением и удовольствием, и там мне не могли повредить. Но если кто-то затевал интригу против меня, из зависти, или потому, что я была женщина, то я, чаще всего, проигрывала. Моя заниженная самооценка «золушки из японского концлагеря» играла моим противникам на руку.

Другим последствием времени, проведённого в концлагере, и психических травм, которые мы все там получили, было то, что я легко прекращала свои дружеские и любовные связи. Несмотря на всю свою общественную деятельность, работу в клубах и разных комитетах, я искала, прежде всего, одиночества. Моему одиночеству обычно сопутствовало чувство того, что «наконец-то я могу отдохнуть и обдумать свою жизнь, исходя из своей собственной точки зрения».

Эта моя «точка зрения» до четырнадцати лет состояла из фантазий о маленьком народце, гномах и эльфах, жизнь которых я могла наблюдать в природе. Я могла также, обычно днём, лежа на кровати, попадать в состояние между сном и бодрствованием, которое, однако, не переходило в сон. Тогда я словно слышала разные истории и наблюдала приходящие ко мне образы, которые возникали как будто из глубин вселенной. Мой ум в таких состояниях был как белый экран кинотеатра, на котором я могла видеть вдохновляющие образы, может быть, из давно прошедших времен, и могла чувствовать их атмосферу.

Это одиночество, или погружённость в саму себя, часто превращались в мной же созданную тюрьму, где я пряталась от окружающего мира. Этот внутренний механизм я смогла увидеть лишь значительно позже. Он и до сих пор активен во мне, и я должна быть всегда начеку, чтобы не слишком уж отчуждаться от других, потому что последствия могут быть не очень приятными для меня… В сущности, я просто обожаю уют, а его не создать в одиночку… В подростковом возрасте я страдала от приступов страха, которые на семнадцатом году жизни и до восемнадцати стали просто подавляющими. Тогда мне пришлось научиться управляться с ними, чтобы выжить. Я обнаружила, что со страхом можно обращаться так, как будто это некое существо, с которым можно вести переговоры и договариваться, например, так: «сегодня ночью я хочу спать, так что уходи, а завтра можешь прийти снова…». Внутренне же я продолжала искать выход из повседневных забот и недоразумений. Теперь я могу сформулировать это так: земная жизнь является для каждого ежедневно повторяющимся процессом, как будто ты сидишь на карусели в нашем трёхмерном мире, но не просто так, а будучи прикованным к ней. В этой тюрьме ты, к тому же, связан со всем и вся чем-то вроде липких нитей. Если постараться и сбросить с себя эти липкие нити, тогда можно стать свободным и суметь снова увидеть безбрежное голубое небо. Это понимание дало мне большую легкость. Самое большое счастье, доступное нам, – это встретить человека, который живёт, исходя из этого безбрежного горизонта, и хочет с тобой общаться. Тогда можно начать осознавать великую свободу, которая заключена в нас, или, более точно, содержится под замком, и которую мы, к сожалению, так редко вспоминаем. Большая иллюзия земной жизни заключается в том, что мы не замечаем этого бесконечного повторения одних и тех же положительных и отрицательных переживаний. В сущности, Бога я искала уже тогда, в свои подростковые годы, и знала, что Он может меня освободить. Теперь, глядя на своё прошлое, я с удовлетворением констатирую, что атаки жизни не смогли меня до конца сломить: каждый раз я, как некий живучий сорняк, снова выпрямлялась, и, полная ожиданий, встречала новое приключение.

В шестнадцать лет я стала интересоваться духовными темами и нашла книги Пола Брантона, которые открыли для меня двери к духовности. Первая его книга, которую я прочла, была «Скрытый Египет» – страна, которая уже долгое время притягивала меня. Ещё в четырнадцать лет я прочитала незабываемую книгу для девочек, которая называлась «В тени пирамид». Она очень мне понравилась. Я даже сейчас отчётливо помню подъем, с которым я читала эту книгу, как будто я вспомнила нечто очень важное для себя, и древний Египет был мне хорошо знаком. Описанное в книге было для меня живым: тайны, прекрасные люди, залитые солнцем строения, удивительные события, в общем, я хотела оказаться там. Но это произошло только в 1990 году, и Египет, в котором я оказалась, был совсем не таким, как древний Египет, описанный в книжке.

В книге Пола Брантона «Индийские йоги» я нашла описание дыхательных техник и техник расслабления, которые стала практиковать. Я также пыталась научить им одного из своих друзей, который страдал неизлечимым раком костей, чтобы облегчить его страдания.

Глава 2. 1950 – 1965. Взросление в Голландии. Жизнь в Италии. Первые мистические переживания

Идя назад во времени, я вспоминаю, как в 1956 году я познакомилась в Гаагском студенческом теннисном клубе со студентом из Дельфта по имени Андрис Алт. Он изучал физику по специальности «физика ядерных реакторов». Последовали два бурных года, полные как приятных событий, так и столкновений; обручение, которое я пару раз пыталась аннулировать, но которое, вследствие назойливых вмешательств моей матери и интриг самого Андриса, каждый раз опять входило в силу. 18 августа 1958 года мы всё-таки стали мужем и женой. В ночь перед церемонией я не могла спать, и когда мне все же удалось забыться, кто-то сказал мне во сне: «Не переживай, это продлится не дольше, чем шесть лет». Как оказалось позже, это предсказание исполнилось с точностью до одного дня. Через год, после того как Андрис окончил университет, я уволилась с должности секретарши и ассистента по материалам в одном американском инженерном бюро, и в 1960 мы переехали в Италию, где Андрис получил работу в Евроатоме, в Испре, недалеко от озера Лаго Маджоре.

14 мая 1961 года я родила сына Эдвина. Это произошло в Гааге, в доме моей матери, поскольку в Италии у нас ещё не было своего дома. Несколько дней после родов я испытывала экстатическое состояние. Я чувствовала, что богиня-мать Земли посетила меня, и я осознала, что достигла вершины своей жизни, как женщина: я выносила и родила сына, и Она поддерживала меня. Для меня и Андриса Эдвин был как праздник, и я знала, что я сделаю для него все, что было в моих силах, если это потребуется. Акушерка учила меня, как нужно заботиться о ребёнке. Когда Эдвин начал говорить, для меня это было большим облегчением, потому что теперь я знала, что с ним всё в порядке.

В июле 1961 года мы нашли себе жильё в деревне Калдана, в тринадцати километрах от Испры. Это была большая, типичная итальянская вилла. Ко входу вела широкая аллея, обсаженная гортензиями. Я заботилась о сыне и серьёзно занималась музыкой: к моей большой радости мы купили в Испре для меня небольшой рояль фирмы «Реслер». Я также писала картины маслом, читала книги из нашей обширной библиотеки и наслаждалась прекрасной природой. Телевизора у нас не было; он ещё только появился на рынке в те времена, во всяком случае, в той части Италии, где мы жили. У наших друзей был телевизор, и иногда мы смотрели фильмы, или, например, трансляцию концерта моего учителя музыки Моццати. Но я всегда думала: «Кто в здравом уме может долго смотреть на этот столь неинтересный ящик?» Теперь я осознаю, что эти три года в Италии – природа, искусство, переживание большой любви – стали своего рода матрицей для моей внутренней жизни. В нашем доме было много музыки: пластинки фортепианных концертов, прекрасная месса Шуберта, музыка Баха, в частности, его концерты для двух фортепиано и оркестра, моя игра на рояле и многое другое…

Сейчас я слушаю классическую музыку значительно реже, и мне немного стыдно, что я чувствую по отношению к ней что-то вроде: «всё это уже знакомо мне». Но я по-прежнему много играю, на уровне неплохого любителя, потому что в 1985 году я купила на свои сбережения прекрасный рояль «Фойерих».

Тогда, в Калдане, я нашла в книжном шкафу одну интересную книгу, которая принадлежала ещё моему отцу, и которую мать бережно хранила всю войну, а после войны привезла с собой в Голландию вместе с толстой книгой об И. С. Бахе: «Великие посвящённые» Эдуарда Шюре. В этой книге описывались основатели различных религий, а также жизнь Иисуса. Эта книга неожиданно и незаметно для меня перенесла меня на духовный уровень автора, где человеку открывались космические, сияющие горизонты. Особенно глубоко тронул меня рассказ об Иисусе. Я испытала мой первый мистический опыт и в какой-то момент пережила состояние, которое позже, изучая теософию, определила как «самадхи». На несколько мгновений я попала в возвышенную сферу совершенной гармонии и равновесия, где не было никаких противоречий. Я видела образ семи светлых существ, которые как будто защищали и направляли человечество. Когда я вернулась в своё обычное состояние сознания, я чувствовала себя как птица, которая побывала в бесконечном пространстве и снова попала в свою удушливую маленькую клетку. Мне буквально не хватало воздуха. Я была поражена и не понимала, что произошло со мной; моё сердце только и желало, чтобы быть рядом с Иисусом Христом. Я попыталась рассказать это другим, но только «набила себе шишек», потому что мои знакомые совсем ничего не знали об этом, и рассматривали моё переживание как временное, но приятное помешательство.

Деревенька Калдана находилась в холмах на высоте около 600 метров над уровнем моря, и из своего дома мы могли наблюдать Лаго Маджоре, «Большое Озеро». Красота окружающей местности, духовность искусства, которую я чувствовала в атмосфере, на все последующие годы наложили на меня печать томления по внутренней красоте и духовной ностальгии. После того, как я вернулась в Голландию, я ещё годы скучала по старой итальянской вилле с башенкой, где для меня постепенно возникла атмосфера инспирации, духовности и красоты. Андрис, очевидно, видел свою жизнь на вилле по-другому: он был занят только своей работой и своим техническим хобби, собрал коллекцию инструментов для всяких поделок и устроил себе мастерскую в комнате рядом с кухней.

В начале шестидесятых годов 20го века мы, вместе с другими сотрудниками Евроатома, были своего рода «европионерами»: незадолго до этого, в пятидесятых годах, был создан Европейский Союз, тогда насчитывавший всего пять стран. Это было начало «объединённой Европы», и жизнь чувствовалась, как нечто совсем новое и многообещающее. Жизнь в области вокруг Испры была простой и незатейливой, но живописной и мечтательной. Забегая вперёд, скажу, что с течением времени жизнь в этой области стала более современной и кипучей, но материалистичной… Разговоры на разных языках с нашими английскими, немецкими и французскими знакомыми становились все более и более привычными мне; я выучилась также итальянскому, и наслаждалась встречами и разговорами с местными жителями, свободной жизнью в живописных окрестностях. Меня трогало почти до слез, когда я видела вдалеке пастуха, идущего по пустынной просёлочной дороге недалеко от Калданы со стадом своих овец, позади него виднелись горы и заходящее солнце над Лаго Маджоре: в этом была какая-то неописуемая красота. Я иногда чувствовала себя, как будто в сказке, гуляя днём по деревне и заходя в гости к поселянам, пока Эдвин, мой сын, спал в своей кроватке. Они принимали меня очень сердечно, и мы беседовали с ними о всякой всячине. То, что они рассказывали о своей жизни, было, в сущности, далеко от меня, но это была реальная жизнь, земная и тяжёлая, и в ней чувствовались также добро, сила и сочувствие. Некоторые из деревенских людей ни разу в своей жизни не побывали дальше Милана, но они были мудры, и разговоры с ними были для меня интересны и поучительны.

Предположительно потому, что мой муж был ядерным физиком, я заинтересовалась книгами Эйнштейна и сочинениями о нём самом (Моё мировоззрение), астрономией и философией, и, среди прочего, Тейяром де Шарденом. Также целыми днями я слушала пластинки, особенно часто «Мессу» Шуберта и концерт для фортепьяно в С-мажор Моцарта. Эта музыка трогала меня очень глубоко и как будто уносила в небесные сферы. Я с удовольствием заботилась о сыне, но, несмотря на следование всем указаниям нашего итальянского домашнего врача, голландский педиатр, обследуя Эдвина в июне 1964 года, определил его как болезненного ребёнка, нуждающегося в основательном голландском питании! Эдвину было тогда три года, и он только начал выздоравливать после перелома ноги. Ногу он сломал в яслях Евроатома, куда я вынуждена была его отдать, поскольку Андрис потребовал, чтобы я тоже устроилась на работу в Евроатом. Я протестовала, говоря, что Эдвин ещё мал, и нуждается в моём присмотре, но Андрис и слушать не хотел, и мне пришлось работать, с известными последствиями; так что замечание голландского педиатра меня не удивило. Это были неприятные времена.

Тогда, в 60е годы, мои отношения с Андрисом в очередной раз ухудшились, отчуждение между нами росло все больше, хотя он, по-своему, обожал Эдвина. Вначале я ещё могла справляться с ситуацией, но я была слишком пассивна в смысле решения проблем. Зимой, например, температура в доме была не выше 15 градусов, по требованию Андриса, который называл это «бережливостью». Я надевала на Эдвина и на себя по три свитера и по две пары брюк, чтобы согреться, но Андрис считал, что это в порядке вещей. Я была слишком молода, слишком наивна, слишком простодушна, слишком эмоциональна; я совершала глупые и опрометчивые поступки, я не могла ужиться с Андрисом и была полна жалости к себе в связи с ним. Он, может быть, больше нуждался в матери, чем в жене, и я, собственно, тоже, больше нуждалась в отце, чем в муже.

Наше трёхлетнее пребывание в Калдане было для меня очень важным: там я пережила важнейшие в моей жизни видения. Может быть, это были сны, или сны наяву… Мне снились сны, предсказывающие будущее, и сны, которые отвечали на мои вопросы о духовных материях. Помню, например, как я задумалась однажды о духах и привидениях: как обстоит с ними дело? В ту же ночь мне приснился сон, что я гуляю по замку где-то во Франции, и встречаю там мужчин и женщин в одеждах восемнадцатого века, которые, однако, меня не видели. Кто-то, не знаю кто, объяснял мне по ходу дела, что «эти люди жили пару сотен лет назад, а то, что ты видишь сейчас, это «проекции из прошлого». Это бывает во время всех появлений умерших, поэтому тебе не нужно обращать на них внимание.» Я сочла это объяснение интересным и полезным: интересным потому, что этот предмет был для меня новым, а полезным потому, что после этого сна я уже спокойно могла оставаться одна с Эдвином в нашей большой, стоящей в некотором отдалении от деревни, вилле: Андрис часто бывал в долгих отъездах, то посещая своих родителей, живущих в Америке, то в командировках в Голландии, то в головной конторе Евроатома в Брюсселе.

Потом мне «снилось», что я была в горной местности какой-то далёкой страны, в каком-то доме, где я встретилась с несколькими людьми, сидевшими за круглым столом. Это были необычные люди, в них чувствовалась какая-то особая внутренняя сила и красота, и ещё что-то, неопределимое. Я как будто знала их и туманно осознавала, что это была очень необычная встреча, потому что перед одним из этих людей я опустилась на колени и преклонила голову. Я не знаю, кто это был, знаю лишь то, что он был очень важным человеком.

В другом таком «сне», точнее, в состоянии между сном и бодрствованием, я встретила очень красивого человека, мужчину, который подошёл ко мне и дружелюбно н`а меня посмотрел. Я отчётливо видела его лик: у него был довольно длинный нос, не такой уж высокий лоб, тёмные волосы, и небольшая бородка. Его светло-коричневые глаза были полны любви. И затем я услышала, как кто-то сказал: «Это доброта, любовь и мудрость».

На следующее утро я восторженно заявила Андрису и моим друзьям, что я встретила во сне такого прекрасного человека, что влюбилась в него. Но, сказав это, я вдруг поняла, что слово «влюбилась» было неуместным. Это было нечто иное, любовь на каком-то ином, более высоком уровне, насколько я это могла себе представить в свои 26 лет. Позже, после моего знакомства с теософией и суфизмом, это стало для меня намного более ясным.

Эти и другие сны, видения и события оказались ключом к тому, как мне действовать впоследствии в духовных сферах и в области человеческих отношений. Ключ этот можно было бы описать как некую, не всегда осознанную веру в высшее провидение. Эта вера оказывалась даже сильнее, чем доверие к духовным учителям, которых я встречала. Я знала, что в определённый момент обучения у них, я вдруг могла «увидеть», благодаря внутреннему озарению, некую истину о них и структуру их ситуации, и это было переживание иного качества, нежели просто «знать». Поэтому, хоть я и была всегда благодарна учителям за то особое знание, которое получила от них, всякий раз я возвращалась на свой путь, который вёл к неизвестному и неожиданному.

Эти три года были для меня важными и в смысле искусства, и оказалось, что я могла даже вдохновлять других. Несколькими годами позже, в Голландии, я получила приглашение от старых друзей из Италии, Яан Аалте и его дочери, посетить выставку их картин, если не ошибаюсь, где-то во Фрисландии. Яан Аалте писал, что они с дочерью, были так вдохновлены моими картинами, что тоже начали учиться живописи, и теперь они даже выставляются вместе! Я была рада за них, но на выставку не поехала, потому что была занята тогда совершенно другим.

В то время я также брала уроки фортепьяно в Милане, у концертного пианиста Моццати, которого мы нашли через друзей. У меня тогда уже был уровень неплохого любителя.

Тут случилось нечто очень необычное. Как-то в октябре я отправилась на урок к Моццати в Милан, который находился в 50 километрах от Калданы, взяв с собой сына. На время урока я могла его оставить под присмотром наших итальянских друзей, семьи Молинари, которые обожали Эдвина. Во время занятия вдруг опустился туман, а туман в Италии может очень быстро превратиться в непроходимую стену. Когда я забрала Эдвина и подошла к своей машине – это был маленький красный Фиат 500, туман так сгустился, что я с трудом могла видеть свои руки. Я все же собиралась сесть в машину и отправиться домой, потому что уже было около восьми вечера. Ничего другого мне не оставалось, и страшно мне тоже не было. Внезапно из тумана появился незнакомый господин. Он подошёл ко мне и вежливо спросил, куда я собираюсь ехать. Я ответила, что мне нужно добраться до шоссе, ведущего в Варезе. Он дружелюбно сказал: «Мне нужно в этом же направлении: поезжайте за моей машиной, и я выведу вас на автостраду». Я с радостью приняла его предложение, и долгое время следовала за задними фарами его машины: больше ничего в густом тумане я не видела. Через некоторое время туман стал редеть, и я увидела въезд на автостраду. Машина моего проводника выехала на обочину и остановилась, пропуская меня. Я с благодарностью помахала ему рукой и выехала на автостраду. Потом я часто думала, как это было возможно, была ли это какая-то невидимая защита для меня? Откуда взялся этот человек, почему он подошёл именно ко мне, и откуда он знал, что я нуждаюсь в помощи? Приключения мои в тот день не закончились, потому что на горной, плохо асфальтированной дороге в Калдану, мой Фиат вдруг пошёл юзом, но я смогла удержать машину на дороге, потому что незадолго перед этим училась у профессиональных гонщиков на автодроме в Варезе, как проделывать разные трюки с автомобилем на большой скорости. В общем, впечатление моё от того дня было такое, что мы находились под некой невидимой защитой.

Примерно за год до того, как я вернулась в Голландию, то есть, в 1963, по Евроатому пронёсся слух, что в Варезе открыли картодром. Картодром быстро стал популярен среди «евроатомцев» и местных жителей. Мы с Андрисом как-то тоже туда ездили посмотреть на гонки. Однажды я неохотно, по настоянию Андриса и одного из наших друзей, уселась в гоночный карт. Эта штука могла ехать со скоростью 120 км/ч, и один из гонщиков подробно меня инструктировал, как именно нужно с ней обращаться. Я нажала на газ, и прежде чем я это осознала, я уже мчалась с большой скоростью по картодрому, оставляя позади других гонщиков-любителей. Я увлеклась гонками, и стала иногда приезжать на картодром, посмотреть на гонки и самой поездить. Профессионалы-гонщики, которые ездили для рекламы автомобильных фирм, охотно обучали меня разным трюкам: например, как отгонять от себя конкурентов во время гонок, давя в бок машины выхлопной трубой, которая у карта расположена сбоку. Им, как настоящим итальянцам, нравилось, что молодая женщина опережала на картодроме всех. Через какое-то время в Варезе устроили чемпионат по карту, и надо же так было случиться, что я выиграла эти гонки! Я получила красивую медаль, а Андрис был крайне раздосадован этим, потому что стал объектом разных шуток его коллег по этому поводу. Например, тогдашний директор Евроатома, профессор Дельфтского университета, который знал Андриса ещё по Дельфту, сказал своим спутникам, когда они по пути встретились с ним: «А вот идёт муж госпожи Алт». Я нашла это славной шуткой, но Андрис, очевидно, так не думал.

В один прекрасный день, в начале 1963 года, я стояла на подъездной аллее нашей виллы, и вдруг ко мне пришла мысль, что это время относительного внутреннего и внешнего покоя скоро окончится. Возникло предчувствие того, что эти три года пребывания здесь были неким циклом, который подошёл к концу, и теперь для меня наступают бурные времена. Я помню, что я стояла, размышляя над этим, и потом произнесла: «Пусть будет так». Я приняла эту правду, сообщённую мне. Действительно, в июле 1964 я улетела с сыном в Голландию, ещё не зная о том, что мы больше никогда не вернёмся в Калдану.

Однажды я нашла в нашем книжном шкафу книгу о различных духовных течениях, и с большим интересом читала о розенкрейцерах, масонах, суфиях, теософах, мормонах и прочих разных группах. Я сразу сочла Елену Петровну Блаватскую, основательницу теософского движения, замечательным и очень привлекательным человеком. Я наслаждалась, читая рассказы о её приключениях, о её довольно бурной юности, её чудесном общении с духовными Мастерами из Гималаев, энтузиазмом и настойчивостью, с которыми она писала свою книгу «Тайная доктрина», частично продиктованную Мастерами, а также её прямотой. Осенью 1963 года я решила обратиться за дальнейшими сведениями в теософскую ложу Амстердама. Я нашла их адрес и написала туда. Уже через три дня, что было неправдоподобно быстро для деревенской почты, я получила ответ из Голландии, с адресами и сведениями о теософских ложах и библиотеках в Италии.

Итак, в июле 1964 (День Независимости в Америке, заметьте) моя мать прислала нам с Эдвином билеты на самолёт КЛМ и, вернувшись в Голландию, после долгих переговоров с семьёй, я начала процедуру развода. Андрис тоже запросил развод. В конце концов, судья принял решение о разводе, и обязал при этом Андриса выплачивать мне скромные алименты. Я согласилась с этим, и сразу стала искать работу с неполной занятостью, чтобы я могла продолжать заботиться о трёхлетнем сыне. И это мне удалось! Моя жизнь на собственных ногах началась; мне было тогда 27 лет.

Духовная инспирация, которую я получила в Калдане, с течением жизни в Голландии угасла, вероятно, вследствие необходимости самостоятельно выживать, зарабатывать себе на жизнь, заботиться о сыне и воспитывать его так, чтобы он мог проявить свои возможности. К своим сорока пяти годам я получила образование бухгалтера, менеджера и юриста и, в конце концов, заняла место бухгалтера и администратора в одной организации, которая занималась проблемами подростков и юношества. И я старалась поддерживать на соответствующем уровне свои навыки в английском, французском, немецком, итальянском, и, впоследствии, русском языке.

Глава 3. 1965 – 1975. Жизнь в Голландии. Теософия. Астрология

Я подолгу обдумывала причудливые повороты своей судьбы, и пришла к выводу, что я никогда не была «жертвой обстоятельств». Я несла ответственность за происходящее, ибо делала выбор сама. Это сводится к тому, что я интерпретирую происходящее свойственным мне образом и сама определяю, как мне реагировать, в общем, мой принцип таков: «не вздыхать по ушедшему»! Кришнамурти сказал как-то: «Никогда не реагируй». Множество раз я убеждалась, насколько правдивы эти слова и как полезна тренировка характера, которая происходит, если дисциплинированно следовать этому девизу. Наиболее же полезна растущая при этом мудрость! Это все звучит, может быть, «круто», но если человек хочет жить сознательно, он не должен закрывать глаза на эти факты. Естественно, что следование этому девизу предполагает также необходимость постоянного самопознания, и необходимость «разучиться» во всём себе потакать и считать себя всегда правым. Кроме этого, нужно знать, что для всего есть свой срок и момент, правильный момент, и мы, в этом смысле, как река, следуем по наиболее удобному руслу. Движение реки определяет «правильный момент» для действия, но наша свободная воля остаётся всегда при нас, и мы её используем для выбора средства; того, каким образом действовать. Я решила, что так я буду жить – сознательно и творчески, и не буду впадать в серые состояния пессимизма, сожалений, виноватости и уныния. Но в жизни все оказалось по-другому…

По прибытии в Голландию, я уже на следующий день взяла телефонную книгу и нашла в ней под названием «Теософия» имя Д. Д. П. Корк, и номер этого человека. Я сразу позвонила и таким образом познакомилась с Теософским обществом и его председателем, господином Корком.

Я стала посещать его лекции по теософии, и была в восторге от того, что услышала там. Он рассказывал о теософском учении, и я думала, слушая его: «Это правда, это чистая правда!» Я услышала о планетарных циклах и расах, о великих мировых религиях, о том, что «Нет религии выше, чем Истина», о карме и реинкарнации, об Индии и о Мастерах Мудрости, о Мастерах, которые через Блаватскую принесли в мир учение Теософии: Мории и Кут Хуми, о семиричном составе человека, о различии между его смертной и бессмертной частями, об экзотеризме и эзотеризме (внутренней и внешней сторонах религии), о разнице между «путём левой руки» и «путём правой руки». Всё это имело для меня неизмеримую ценность. Это знание дало мне ключ к развитию способности различать, что является самой важной способностью на духовном пути, как я потом узнала. Я узнала о восточных религиях, о жизни и смерти, о школах мистерий, о посвящении в мистерии, о вселенском братстве людей, о духовной эволюции человека («храм Господа нерукотворен и неслышен»), о космосе, о теософии, оккультизме, эзотерическом христианстве и о многом другом. Я познакомилась также с «Тайной Доктриной». В одном теософском кружке в Амстердаме мы получили своего рода «путеводитель», указывающий, в какой последовательности нужно читать главы этой впечатляющей книги. Ни в коем случае её нелья было читать как обычную книгу, только в определённой последовательности глав и тем, как лабиринт, и только тогда был шанс что-то понять и увидеть какую-то линию смысла.

Теософские учения были для меня откровением, и с самой первой лекции Корка я чувствовала себя в теософии так, как будто это был мой «дом». Части головоломки жизни встали на свои места, и моя жажда знания была утолена.

У меня сложились приятные и дружественные отношения со многими членами общества, и мои новые друзья помогли мне пройти через тяжёлое и полное неопределённости время моего развода. Мой муж использовал против меня «тяжёлую артиллерию», потому что он предполагал, что я буду претендовать на большую часть его денег. Это был необоснованный страх, и он должен был бы знать об этом, если бы он знал меня получше, но, с другой стороны, некоторая доля садизма была ему не чужда. Для меня, наивной молодой женщины 27 лет, всё это было очень пугающим. Но Корк знал точно, как пойдёт судебный процесс, и он продолжал уверять меня, что судья признает мою правоту. Теософы невероятно поддерживали меня, и я всегда буду им признательна за это.

В 1964 году я стала официальным членом Теософского общества, точнее: «Теософского общества Пойнт Лома, Калифорния», я подружилась с Корком и его женой. Благодаря своему прошлому опыту я скоро стала членом правления Гаагской ложи и охотно помогала Корку в составлении письменных курсов лекций «Иное мышление», «Большое Недоразумение», «Перлы мудрости», которые до сих пор популярны и используются Теософским обществом.

Оглядываясь назад, я вижу, что встреча с г. Корком сыграла в моей жизни большую роль, хоть я и была слишком молода и невежественна в эзотерических материях, чтобы рассматривать его как своего «духовного учителя». Предшественник Корка, Вильям Хартли, назначил его своим официальным преемником на посту международного лидера Теософского общества Пойнт Лома. Корку было около пятидесяти лет, он был моложав, не бросался в глаза, даже был почти «бесцветен», но с пронизывающими глазами. Он служил чиновником городской управы. Моя мать считала его не более чем порядочным мещанином, но я была с ней несогласна, поскольку его знание теософии и его лекции были впечатляющими. Он дал мне духовную пищу, в которой я так нуждалась. Он передавал сложные теософские учения так, что они становились понятными, и для большинства людей важным было не только знание, которое он передавал, но и его характер, мягкий и дружелюбный. К тому же Корк имел хорошее чувство юмора. В то время я сопровождала его, в числе группы других теософов, в поездке по городам Германии и Голландии. Корк читал лекции в тамошних теософских ложах, стараясь сделать теософию известной. По вечерам он приглашал меня с собой в гости к теософам, и представлял там как многообещающую, будущую главу теософов. Он ожидал от меня многого, и впоследствии подобное случалось со мной во всех эзотерических школах, где я обучалась. Когда я замечала это, то уходила в себя, потому что не считала себя в состоянии ответить этим ожиданиям.

Неизбежным было то, что наши отношения стали слишком «личными», и конфликты подстерегали нас на каждом шагу. Через некоторое время я пришла к заключению, что я должна соотнести с реальностью идеальные образы людей, окружавших меня, и «вернуться» к самой себе. Наступило отчуждение.

В конце 1965 года, после того, как процедура развода была официально завершена, Андрис предложил мне год пожить вместе, попробовать восстановить семью. Я не возражала против этой попытки, потому что мы всё-таки были небольшой семьёй, и Андрис был мне небезразличен. В то время он работал уже в Евроатоме в Брюсселе, так что в начале 1966 года мы втроём перебрались в прекрасную квартиру в брюссельском районе Одергем. Когда в сентябре 1966 года я вернулась в Гаагу, потому что эксперимент в Брюсселе оказался бесперспективным, я возобновила на некоторое время своё участие в Теософском обществе.

В то время при поддержке Корка я написала несколько статей в журнал Теософская Жизнь, который выходил раз в два месяца. Корк побуждал меня не скрывать свои истинные мысли и чувства по поводу теософии. Так я и поступила, и получила как положительные, так и отрицательные реакции на свои статьи Моя первая статья под названием «Мысли изучающего теософию» была опубликована в 1967 году, когда мне было 30 лет. В ней я довольно (а может быть, и очень) самоуверенно рассуждала о теории и практике теософских учений: об опасности догматизма, надменности и излишней доверчивости; о том, что слишком большое значение придаётся замысловатости теософских рассуждений, из-за которой забывается житейская мудрость… Я придерживалась мнения, что истинная теософия предназначалась не для тех, кто жаждал интеллектуального знания, не для «поедателей книг», а для тех, кто хотели узнать истинную духовную жизнь и готовы были потрудиться для того, чтобы «стать» и, в конце концов, «быть». Короче говоря, это «внутренняя школа»: получение знания о самом себе и о вселенной, и реализация этого знания на практике; это борьба, качественный скачок к новому сознанию и бытию. Цель теософии было возвышение сознания на будхический уровень (не путать с буддизмом), то есть, до уровня сознания Христа. Теософия рассматривалась в моей статье, как синтез религии, науки и философии, и она уж точно не предназначалась для того, чтобы быть академической дисциплиной. Этот был подход Корка, который он очень хорошо умел передать другим.

Через год была опубликована другая моя статья, которая называлась «Вера, Знание и Истина». Предметом статьи было внутреннее пробуждение человека и путь поиска Бога; опасности, которые он встречает на своём пути; необходимость развития способности различать и выработки внутренней крепости. Истину я определила как чистый кристалл, который вызывает движение внутри нас, побуждает к поиску, и который мы едва ли можем себе представить. И эта Истина, которая нас побуждает к поиску, является образом Совершенного, образом Бога, который мы храним глубоко в нашем сердце, и о существовании которого мы можем интуитивно предполагать, но который невероятно трудно отыскать сознательно. Я писала, что, по-моему, Образ Божий в сердце может быть найден с помощью совокупности всех свойств человека, а не отдельными его аспектами, такими, как например, мышление и чувствование. Совокупность свойств означала то, что человек думает, делает и есть, и я указывала на путь Иисуса Христа, который ведёт к этой цели. Путь заключался в росте человека от бессознательной веры к вере сознательной, к определённому бытию и единению с Богом.

Через много лет я встретила мистическую, «внутреннюю школу» суфия Инайята Хана, которая мне помогла пройти по внутреннему пути ещё дальше.

В 1965 году я прослушала очень вдохновляющий для меня курс астрофизики при тогда ещё существовавшем Гаагском планетарии. Во время лекций в сопровождении прекрасной музыки над нашими головами вращалось звёздное небо. Отчётливо были видны разные созвездия и Млечный Путь, которые имели для меня невероятное мистическое очарование, я желала освободиться от земного притяжения и улететь в просторы Вселенной.

Я тогда начала изучать заочный курс астрологии в Пелмановском институте в Ляйдене и интенсивно занималась ею в течение двух лет. Мой учитель, г. Косман, делал мне комплименты по поводу манеры, в которой я «объясняла» позиции планет, и я с ещё большим энтузиазмом углублялась в этот самый трудный раздел астрологии. Я получила впоследствии много удовольствия от этого начального знания и иногда пополняла его на разных воркшопах, потому что расширила благодаря ему знание себя и других. Но у меня никогда не было потребности составить чей-либо гороскоп, это я оставляю «профессиональным» астрологам. Мой учитель астрологии утверждал, что для того, чтобы суметь назвать себя истинным астрологом, человек должен получить серьёзный внутренний тренинг и практиковать астрологию, по меньшей мере, лет пятьдесят. Ему пришлось бы работать над углублением своего характера, делать его более зрелым. «Поверхностно» мыслящий человек, то есть, тот, для которого существует только внешняя, социальная жизнь, никогда не сможет проникнуть в глубокий аспект астрологии, то есть объяснять позиции планет.

Я активно участвовала в Теософском обществе, в общей сложности, около четырёх лет, занимаясь изучением теософии, работой в правлении и участием в дискуссионных группах. В своей обычной, «профанической» жизни я работала бухгалтером несколько дней в неделю, так что у меня было достаточно времени заниматься сыном. Моя мать поддерживала меня и всегда была готова посидеть с Эдвином. Я вступила в теннисный клуб, где через пару лет встретила своего второго мужа.

Мне было известно о надежде Корка на то, что я полностью посвящу себя работе на благо теософии, ибо он считал, что у меня была внутренняя связь с духовными Мастерами теософии. Я же, вследствие разнообразных изменений и перипетий своей жизни, наоборот, все больше отстранялась от деятельности в Теософском обществе и вокруг него. У меня появились другие желания: я хотела куда-нибудь ходить вечерами развеяться, заниматься теннисом, встречаться с интересными мужчинами, лежать на пляже, покупать красивую одежду, зарабатывать свои деньги и тому подобное. От одной только мысли о том, что Корк ожидал от меня полную внутреннюю вовлечённость в дела общества, я чувствовала удушье, поскольку я была к этому совершенно не готова. И помимо этого, у меня было много повседневных обязанностей, в том числе и забота о маленьком сыне.

Пару лет назад, в 2006 году, один хороший астролог, Патрик ван Хааг, сказал мне кое-что очень поучительное. Из моего гороскопа он сделал вывод, что в одной из своих прошлых инкарнаций, исполняя то, что мне было поручено, я сделала большую работу для человечества. В моей же нынешней инкарнации послание должно было прийти, так сказать, из меня самой; я должна была работать над ростом своего собственного сознания, а не быть рупором послания кого-то другого. После периода болезненных недоразумений и неизбежных событий я в 1970 году распрощалась с Обществом, но не с теософией. Знакомство с теософией оказалось очень важным и в последующие годы. Оно дало мне понимание устройства космоса и человека, я ознакомилась с универсальными закономерностями, лежащими в основе мироздания, а мистический аспект теософии (Уильям Кван Джадж: «Иди внутрь», «Познай себя») продолжал помогать мне находить и входить в «правильное» для меня направление.

Время 70х годов было для меня совсем иным. Корк мог бы сказать: «Мария исчезает в темноте» (в смысле духовности). Я вела лёгкую жизнь спортивного стиля со своим другом Хербертом, который в апреле 1973 года стал моим мужем. Он был на одиннадцать лет моложе меня, не знал, что ему делать со своей жизнью, таким он и перебрался жить в мой дом. К тому времени он только отслужил в армии; у него были болезненные трещины на коже пальцев и пара других недомоганий, вроде сенной лихорадки. Он играл на гитаре, а я аккомпанировала ему на рояле. Мы играли вместе песенки Саймона и Гарфанкела, и он продвинулся в этом настолько, что вместе с одним своим приятелем выступил на телевизионном конкурсе творческой самодеятельности. Они играли на гитарах, пели свои авторские песенки, и заняли на конкурсе второе место, после Тинеке Схаутен, которая стала после этого конкурса известной актрисой эстрады.

Мне было приятно строить с ним совместную жизнь, развиваться, учиться и приобретать новый опыт. Как оказалось, мне было проще с мужчинами моложе себя, эта ситуация переносилась лучше всего. Отношения между Хербертом и моим сыном сложились не лучшим образом, и они постоянно ссорились. Они, очевидно, ревновали друг друга к моему вниманию, и я должна была регулярно призывать к порядку то одного, то другого, хотя Херберт и был на тринадцать лет старше моего сына. Забегая вперёд, скажу, что после моего развода с Хербертом в 1989 году они неожиданно стали вдруг закадычными друзьями и являются таковыми до сих пор. Я рада за сына, потому что из-за своего родного отца Андриса у него было мало радости, напротив, он испытал много печали и расстройств. Херберт был превосходным теннисистом, и вместе мы выиграли довольно много кубков и призов, что произошло благодаря его отличной форме, а не моим способностям к теннису, которые были средними. Дважды в год мы совершали большие путешествия: мы объездили Марокко, Грецию, Англию, Шотландию и регулярно втроём (вместе с Эдвином) бывали в горах, чтобы покататься на лыжах.

Глава 4. 1975 – 1983. Коммуна «Финдхорн» в Шотландии. Антропософия. Гурджиев

С духовной точки зрения я действительно пребывала в темноте. В 1975 и 1976 годах, по моей инициативе, мы с Хербертом побывали в знаменитой коммуне «Финдхорн Фаундэйшн» в Шотландии, у Инвернесса. Мы встретились там с Питером и Айлин Кэдди, основателями коммуны, которые прославились, благодаря их духовному образу жизни и ведению сельского хозяйства на духовных принципах. Так они смогли вырастить гигантский кочан капусты, который привлёк внимание прессы не только в Англии, но и во многих странах. Они рассказывали нам, что своё учение они получили от духовного существа по имени Беспредельная Любовь и Истина, о чём американский нью-эйджевский писатель Дэвид Спенглер написал несколько книг, таких как, например, «Откровение: рождение Новой Эры».

Он писал о наступлении новой эры, отличительной чертой которой будет расширение человеческого сознания. Его послание предназначалось в первую очередь для христиан Запада, которых он считал способными построить новый мир, основанный на духовности и вселенском братстве. С помощью медитационных упражнений и нового способа мышления человек мог, по его мнению, установить контакт с более высокими мирами. Эти более высокие миры были мирами сознания с более высокими вибрациями, из-за этого они были недоступны нашим пяти чувствам и нашему сознанию, прикованному к земле. Такой контакт превосходит прежде известный медиумизм, и порождает людей – посредников, «переводчиков» высшего знания, которое не будет восприниматься как нечто, приходящее извне, а возникающее в глубинах нашего сердца и мышления. Спенглер утверждал, что в Новой Эре человек будет всё меньше и меньше искать водительства вне себя; люди откроют, что духовный мир сотрудничает с нами посредством нашего собственного мышления, воображения и интуиции. В начале семидесятых годов «Новая Эра» была «горячей» темой среди эзотериков, также провозглашалась идея Космического Христа и Его второго пришествия.

Мы встретили в Финдхорне десятки людей разных национальностей и многому научились благодаря общению с ними. В их атмосфере была игривость, мягкость, радость, интеллигентность и открытость сердца. Общаться с ними было очень приятно, и их жизнь была светлой, радостной и духовной. Они упражнялись в сосредоточении своего сознания в своём Высшем Я. Мне казалось, что под этим они подразумевали свою душу.

Во время нашего путешествия по Шотландии мы останавливались в Финдхорне два раза, в начале и в конце путешествия, оба раза по неделе. Херберту тоже понравилось в Финдхорне, но он больше интересовался симпатичными девушками, нежели эзотерическими аспектами жизни. Я смотрела на это сквозь пальцы…

В семидесятые годы я также побывала у антропософов и познакомилась с эвритмией. Я прошла курс эвритмии, и испытала её воздействие на душу и дух. Заниматься ею было прекрасно. Лекции и другие их занятия в антропософском центре были тоже интересны, но скоро я решила, что всё это довольно церебрально, и поэтому перестала их посещать. Тем не менее, я возвращалась иногда к книгам Рудольфа Штайнера, главным образом к его книге о познании высших миров.

Недолгое время я посещала группу, которая собиралась в частном доме на ван Биландтлаан, где некий инженер, господин Эккерс, начал распространять в Голландии учение Гурджиева. Ещё я помню, как в один из вечеров он рассказывал, что у него словно открылись глаза, когда он узнал, что «человек, фактически, не имеет никакого отношения к действиям и реакциям других людей, потому что их действия и реакции являются исключительно их личной ответственностью.» То есть, ты не обязан, например, принимать внутрь себя реакцию на тебя какого-либо человека, тебе не нужно страдать по этому поводу. Мне вспомнилось при этом выражение Кришнамурти: «Не реагируй». Эккерс говорил, что это понимание дало ему невероятное освобождение в том смысле, что он не обязан был думать, что это он виноват в негативных реакциях на него других людей, и как-то учитывать их внутренне. Остальные члены группы бурчали нечто в духе неизбежного и, с моей точки зрения, необоснованного, кальвинистского чувства вины: «да, но ведь так не хорошо…». Но Эккерс решительно отметал эти слабые попытки возразить. Мне были интересны эти занятия, но со временем я стала считать их слишком уж тяжеловесно-философскими: Гурджиев был, очевидно, не для меня. Но это изменилось в будущем, когда в 1992 году я встретила «трёх русских». Но об этом позже…

Глава 5. 1983 – 1989. Путешествие по святым местам Индии. Первые встречи с суфизмом Хазрат Инайата Хана. Исцеление ауры и чакр. Танцующие дервиши в турецком городе Конья

В 1983 и 1984 годах я обучалась на двухгодовом курсе исцеления ауры и чакр. Херберт, мой муж, протестовал против моего обучения, приводя тот довод, что «это моё обучение вызовет отчуждение между нами». У него было предчувствие, что из-за такого развития событий наша совместная жизнь изменится радикально и необратимо. Целью обучения было научиться владеть своими энергиями, и это было действительно захватывающе, так что его предчувствие было обоснованным. В эти дни один из моих коллег и приятелей, Питер Эберхардт, зашёл как-то к нам в гости, со своей подругой Розеанной, чтобы помочь мне успокоить Херберта. Им это удалось настолько хорошо, что через пару лет, в 1989 году, Херберт переехал жить к Розеанне и впоследствии женился на ней. Таким образом, предчувствие его оправдалось полностью!

На самом же деле, уже за несколько лет до этого события мои отношения с Хербертом ухудшились; мы все больше и больше отдалялись друг от друга. Наша совместная жизнь состояла, главным образом, из спорта, путешествий и нашего роста в смысле практической жизни и учёбы. Он к тому времени получил дипломы менеджера и специалиста по кадрам и чувствовал себя уже «в седле», начав свою карьеру в концерне Акзо в качестве кадровика. Наши отношения становились всё более напряжёнными: понимания и лояльности по отношению друг к другу было всё меньше, а раздражения всё больше. В начале восьмидесятых годов лично я уже хотела развестись, но Херберт был против, и угрожал мерами, так что мне нужно было быть осторожной в этом вопросе: он мог привести в действие свои угрозы, и тогда я ощутимо пострадала бы финансово, поскольку имела хорошую работу. Я решила тогда предоставить решение нашей судьбе, карме, и спокойно ждать, потому что иначе мне предстояла тяжёлая юридическая баталия: Херберт точно так же, как и Андрис, мой первый муж, очень любил деньги и был довольно жаден. И судьба разрешила ситуацию наилучшим образом: Розеанна, подруга Петера, навестила Херберта в его офисе, где дала ему понять о своих чувствах к нему, и он исчез из моей жизни, торжествуя, под своей новой «крышей». Покидал он меня, будучи благосостоятельным господином – сбережения, летний домик во Фрисландии, гараж – и прокричал мне напоследок, спускаясь по лестнице: «Ты от меня и цента алиментов не получишь»! Его выкрик оставил меня равнодушной, у меня была своя работа и неплохое жалованье.