Вспышки

Первое свидание

Татьяна Бархатцева, милая девушка двадцати лет, свежее и трепетное существо, с восторгом ворвавшееся в зарю жизни, волей судьбы оказалась в университете Испании. Оказалась не благодаря протекции состоятельного ухажера или заботе тщеславных родителей. Нет, Таня, хрупкая лань с сияющим личиком, сама лично впряглась в эту колымагу бесправия и тревог. Первые месяцы прошли в трясущемся волнении и напряжении всех нервов. Мелькали старинные здания, плескались осколки солнца в пучине новых впечатлений, горели страстные глаза случайных прохожих. После первые восторги, слепые и бездумные, уступили место здравым размышлениям. Таня сидела одна в комнате перед новым годом, в чужой, незнакомой стране и рассуждала. И надо заметить, мысли в этой миловидной головке, поражали отнюдь не невинностью и целомудрием. Скорее наоборот, юный ангел поражал преждевременной жизненной хваткой. Танечка подперла острый подбородочек кулаком и думала так:

– Итак, время идет, хватить сопли жевать в комфортном кисельке. Я окружила себя такими же неудачниками, как сама. Буду с ними якшаться – новой дороги мне не видать как своих ушей. Кто вокруг? Одни нищие студенты, такие же горемыки из глубинки, штаны с дырой. Глянуть вокруг – красота неописуемая. В витринах дорогие сумочки, так и светятся в огоньках, так и манят. А платьица на манекенах? Мне бы такое, я бы сразила наповал роту солдат и стадион болельщиков. Да где там? У меня не то, что вошь в кармане, таракан последний в холодильнике «Аве Марию» тянет с голодухи. Все бабки идут на хату и коммуналку, не видать мне ни наряда нового, ни исподнего достойного. Молодость моя проходит в череде будней и зубрежки непрерывной. Аж зубы ноют от тоски. Друзья мои все такие же, черти в лохмотьях. Да еще внезапный ковид душит изоляцией. Мало мне здесь трудностей. Ну, ничего: как только выпустят на воздух, тут же примусь за дело! Всех знакомых студентов, нищебродов убогих – побоку. Я начинаю новую жизнь прямо с первого дня января. Хватит ждать у моря погоды, ведь мне уже почти двадцать первый годок подкатил. Сохнуть нечего и совестно! Вот прямо сейчас задвину бокальчик шампусика за светлое будущее.

Танечка откупорила бутылку с поражающей легкостью, невиданной для столь юной особы женского пола, и пенящееся шампанское с победоносным шипением вырвалось наружу. Девушка схватила салфетку со стола и крупными, размашистыми буквами накарябала пожелание: «Хочу в новом году отдалиться от нищеты и вступить моей ножкой в храм красоты. Хочу, чтобы испанцы полюбили меня, а я постараюсь ответить им взаимностью. А если не отвечу, то облагодетельствую лишь спонсоров, которые откроют мне новую жизнь. Яркую и пышную как райский сад». После последовал ритуал сожжения записочки, золы в бокале, разливающегося тепла в сердце. Таня томно откинулась на подушках и осветилась блаженной улыбкой веры в чудо. Она чувствовала себя всемогущей ведьмой на пепелище отживших нужд. Наступал новый год, год золотой свиньи, мясного, благородного борова.

Вопреки обыкновению подлой фортуны, чудо не заставило себя ждать долго. Уже в середине января Таня увидела сообщение первого испанского идальго в сети. Ловкая штучка хлопнула в ладоши и принялась читать посвященный ей мадригал. Читала она уже без переводчика, но, надо отметить, приложение и не требовалось. Джентльмен не отличался красотой слога, скорее пленял силой напора. Он красочно описал, что хочет встретиться с Татьяной во имя интернациональной дружбы и объединения народов всего мира. Педро радостно сообщил, что он почти два года жил в Украине и знаком со славянской культурой до мельчайших подробностей, так как лично употреблял борщ c чесноком и салом, холодец, а также ловко катался на санках с горы. Он молил случайную встречную просто приятно провести вечер, облагораживая друг друга культурным обменом. Ведь что есть жизнь, как не познание неизвестного?

Сердце Тани дрогнуло от такого искреннего платонического призыва. К тому же мелькнула преступная мыслишка, что записочка в бокале сработала на ее благо. Очарованная дама решила, что пока не готова встречаться с настоящими кавалерами, преследуя корыстные цели. Навыки устной речи были ей чужды и новы. А этот вариант, чистый и сердечный, был вполне удобоварим для первого свидания на чужбине. Таня решилась.

Высокая и стройная, Бархатцева стояла перед зеркалом и умилялась собственному отражению, ласково очерчивая пальчиком контуры соблазнительного тела.

– Ах, до чего же я хороша! Неспроста у меня такая фамилия. Глазки у меня огромные, миндалевидные, бархатные. Волосы густые и вьются колечками игривыми. Конечно, он падет жертвой моего бездонного обаяния. Кожа у меня такого благородного оттенка, светлая и прозрачная. Родинки рассыпаны с деликатной утонченностью и шармом. Полна я томления и очарования, тут не отнять. Попрактикуюсь на новичке, пройдусь коготками по его сердечку. Пусть знает, каково это: связаться с настоящей бестией из России. Не все же ему сохнуть во цвете лет среди дебелых испанок, мужиковатых и низкосраких. Но одного личика мало. Поддам-ка я огонька: надену свои короткие шортики, пусть сомлеет с первого взгляда! Вот придет моя сорокалетняя старость – буду, как леди, кутаться в длинные платья, а пока пальну ему прямо в нижнее сердечко!

И Танечка побежала на каблучках в центр города, стреляя глазками в проходящих мимо мужчин. Испанцы столбенели, выкатывали черные глаза, клокотали утробным звуком восхищения. Женщины шипели как старые кошки и резали воздух лезвиями взоров. Таня была поистине неотразима в тот вечер!

Герой вечера сидел на открытой террасе кафе и методично считал перистые облачка в розовеющем небе, но заметив неземного мотылька, подскочил на жирненькие ножки любителя чревоугодия и, потрясывая увесистым брюшком, поторопился к студентке. Педро оказался упитанным мужчиной сорока лет, с намечающейся лысиной и испариной на лбу. Но глазки его все еще были полны живительного пламени сладострастия, и пухлые губы влажно блестели в вечернем воздухе. Нетерпеливо облизнув их, кавалер поцокал языком, гордо вскинул голову и уверенно провозгласил:

–Добро пожаловать к моему столику, милая незнакомка.

Таня успела заметить, что ухажер ниже ее ростом на две головы, а спинка у него свернулась сдобным рогаликом. Костюмчик на кабальеро трещал с дробным хрустом, шарфик на шее сморщился с небрежной ленцой. В целом мужчина производил впечатление округлого жука, барахтающегося на спинке с радостным улюлюканьем. Жук сучил лапками, бодро заказывал кофе, впивался булавками глаз в щечки Тани с коварным злорадством, словно ведал некую тайну вселенского масштаба, неизвестную самой барышне. Руки Тани затряслись от подобного внимания. Она ожидала расслабленной дружеской встречи, непринужденной в первичном равнодушии. Жук же смотрел с ехидным сарказмом и подло молчал. Жертва многозначительной паузы не выдержала и прорвалась быстрым потоком испанских слов. Девушка тараторила о Родине, родителях, рано подохнувшей собаке, Мадриде как столице Испании, аппендиците в средней школе, учебе в университете, отсутствию кефира на новом месте. Хлынувший ливень нервного красноречия закончился так же внезапно, как и начался. Таня побледнела еще больше, осипла и не могла больше вымолвить ни единого слова. В голове было пусто и гулко стучало в висках. Она ошалело вонзилась взглядом, молящим о помощи, в ухмыляющегося собеседника напротив. Тот по-прежнему молчал и похотливо скользил взглядом по груди и бесконечным ногам девушки. Наконец щечки идальго залоснились еще больше, и Педро, вальяжно откинувшись в кресле, спокойно произнес:

– Понятно, понятно. У тебя что, совсем нет испанских друзей здесь?

– Пока нет. Я еще не вполне освоилась после родного дома и поспешила себя окружить привычным комфортом русских знакомых.

Испанец в негодовании округлил глаза, нахмурился и внезапно взорвался громкой спесью.

– Серьезно? Ну, это никуда не годится! Ты приехала в нашу страну и просто обязана адаптироваться! Это твой долг. Ты не гость, ты – студентка. Твоя первая задача – полностью искоренить твою славянскую лень и начать общаться с коренными испанцами. Выброси всех своих комфортных друзей на помойку, только так ты сможешь достигнуть новых высот. Кто ты сейчас? Неуверенная в себе моль сутулая, да и только. Нет развития, нет здравого смысла, нет логики и смысла! Ты бы могла с таким успехом остаться в России. Зачем приехала?

Припечатав Таню к стулу своим уверенным апломбом, Педро потянул кофе из чашки со вздохом полного блаженства. Взгляд его жадных глаз по-прежнему впивался в ноги собеседницы. Девушка трепетала внутри и испуганно поглядывала в сторону утихомирившейся стихии. Она тоже покорно пила кофе, хотя никогда не делала этого вечером, предусмотрительно опасаясь за бессонницу. Но Бархатцева просто стеснялась отказаться в присутствии этого сурового педагога жизни. Внутренне Таня обиделась на непрошеного советчика и поставила на нем крест, но правила приличия, навязанные родителями и обществом, пригвоздили ее к стулу. Проглотив необъективность и несправедливость замечания, Таня решила продолжать быть легкой и дружелюбной. Она взмахнула длинными ресницами и обратилась к зарвавшемуся знакомому с банальным вопросом:

– А Вы кто по профессии будете?

– Я – пластический хирург.

– Правда? Невероятно! Какая интересная и необычная работа. И такая редкая! Вы, вероятно, имеете тысячи увлекательных историй из вашей практики.

Ответа не последовало. Педро со скучающим видом полировал ноги Тани глазками профессионала. Словно очнувшись от грез, он вскинул на Бархатцеву южные очи и снова поразил деву спонтанностью идей и намерений:

– Слушай, а не пойти ли нам куда-нибудь выпить? Эй, кошелек не доставай, я плачу. Я прекрасно знаком с правилами свиданий в твоей стране и знаю, что у вас всегда банкует мужчина. К тому же ты еще нищая студентка, а я – практикующий врач и очень хорошо зарабатываю.

И Таня, не смея возразить, покорилась. Покорилась тому, что дружеская встреча неожиданно превратилась в свидание. Покорилась предложению продолжить вечер в незнакомом месте с алкоголем. Покорилась своему раболепному состоянию безответной жертвы. Позже она помнила, как они довольно долго шли по ожившему, бурлящему городу, чувствовала, как неудобные каблуки попадают в выбоины мостовой, как ветер ласково касался ее растрепанных чувств и волос. «Живем один раз» – так думала юная Таня и сжималась во внутреннем смирении как цветок, закрывшийся на исходе дня.

Они долго сидели в уютном кафе. Приглушенный свет падал на лицо Татьяны, и она казалась ослепительно прекрасной в этом склепе оттаявших чувств. Бокалы вина сменяли друг друга, и сердца раскисали в теплом всепринятии. С каждой выпитой дозой испанский язык становился все более родным, словно впитанным с молоком матери. Изменилось все: напряженность сменилась расслаблением, опасения – безмятежностью. Лишь одно оставалось прежним, не смотря на новые декорации и возникшее доверие – взгляд жука-испанца, скользивший по точеным ножкам спутницы. Ведь, как известно, постоянство – залог успеха.

Педро совершенно обмяк и, вбирая в себя коктейль за коктейлем, серебристый смех успокоившейся девушки, истому вечера, вдруг спросил, сыто икнув и подмигнув с томной ленцой:

– А вот скажи мне, милая донна, а что бы ты хотела изменить в своем теле? Только честно скажи, без утаек и всех этих ваших женских хитростей-премудростей! Терпеть их не могу, сказать по правде. Ты очень красивая, конечно, но, если подумать, все мы несовершенны. То бок кривой, то одна нога короче другой, но то нос не поражает выразительностью ноздрей. Я интересуюсь исключительно как профессионал, не подумай ничего дурного. Хоть ты и ничего, но шила в мешке не утаишь, есть и у тебя секретики.

Таня опешила и на миг потеряла дар речи, не смотря на выпитый алкоголь и успокоившееся сердце. После осторожно, подбирая каждое слово, словно нанизывая звуки на вечерний воздух, произнесла избитые истины:

– Эммм, меня как бы все устраивает по большому счету. У меня неплохая фигура, миловидное лицо. И вообще я придерживаюсь такого твердого принципа, что принимать себя надо в любых проявлениях физиологии. Можно изменить форму губ, скул и груди, а остаться с той же самой болью, что была в начале. Так как боль эта не зависит от внешних проявлений.

Испанец гортанно расхохотался и, указывая жирным пальчиком на хрупкий бюст Тани, позволил себе мимолетную вольность.

– Ну уж! Говори, говори, да не заговаривайся! Кстати, по поводу груди. Не хотел тебе говорить, но скудна она у тебя, недоразвита. Беда это для любой особы женского пола, а особенно для особы, активно участвующей в брачных соревнованиях. Поверь мне как знатоку – всем мужчинам без исключения нравится большая грудь. А чьи мужчины восхищаются убогим первым размером, так они просто любят своих женщин бездумно, но были бы счастливы, если б каким-то чудом грудь их избранницы увеличилась хотя бы на один размер. Наверняка, когда спадет первый дурман влюбленности, каждое воскресенье ставят свечку в соборе святой Терезии во имя увеличения размера и тайно уповают на чудо Господне. Поклоны бьют, лбом мрамор крошат в храме… тут без сомнений. Ведь маленькие сиськи – что это по большому счету? Две медали, дарованные женщине за тяжелую судьбу. Вот все свистят, что, мол, упругая единичка лучше вялой троечки. А кто честно скажет вслух, что упругая тройка лучше отвисшей единицы? И такое случалось видеть (не приведи Господь такое узреть пред сном) – уши спаниеля, но очень маленькие и коротенькие, как тряпицы унылые. Давай уж не сравнивать мягкое с теплым. Упругая тройка лучше, чем отвисшая тройка. Упругая единица лучше, чем отвисшая единица. Но при равных данных большая грудь всегда выигрывает у маленькой. А теперь секрет открою! Ежели тройка стоячая, то это никак не может быть натюрель. Законы физики не изменишь: естественная тяжелая грудь тянется к земле. Импланты же стоячие, правильно приделанные всегда будут смотреть вперед и идти строго по курсу своих желаний и нужд! А сколько разбитых сердец и несостоявшихся свиданий случилось по вине предательского пуш-апа! Сколько обманувшихся страдальцев, добравшись до груди, получали сердечный приступ из-за того, что там оказывались прыщи или неправильной формы груди! Поверь мне, это низко, подло и аморально! И недостойно человечества! А если брать в расчет, прошу прощения за вольность, задницу дамы? Сколько предательских обвислостей и складок в этой нежной, чувствительной зоне тела! Татьяна, ты еще так молода, но уже не можешь похвастаться округлым совершенством нижнего плода. А стоит мне взять лишь часть твоего жира из талии и перенести его к укромным половинам твоей плоти, и не будет счастливее человека, чем мужчина рядом с тобой! Ведь нет ничего хуже, чем лицезреть целлюлитные горы хлама в бассейне, эти извергающиеся мерзости, фонтанирующую пошлость. Родинки твои тоже спорны, они портят совершенство твоей благородной, аристократической кожи. В старину по родинкам вычисляли ведьм, а я лишь борюсь за торжество красоты, за вопиющую радость прелести! Поверь мне, я могу столько изменить в тебе, чтобы слепить лучезарную богиню, подминающую своей стопой почитателей и мечтателей. Лишь твои ноги вполне приятны, их можно оставить. Но это временно, ведь, как известно, время беспощадно и губительно даже для природного совершенства. А я исправляю огрехи вечности! Я спасаю человеческие души и глаза от гнета тлена!

Закончив свою бурную тираду, Педро, воспользовавшись моментом ошарашенной слабости подруги сердца и будущей музы для пластических поползновений, припал пенящимися устами к несовершенным губам спутницы. Таня, скованная омерзением и тревогой, забыла, что может сопротивляться, и превратилась в покорного истукана. Так случился первый поцелуй. Довольный кавалер, вполне обрадованный согласием юного существа, продолжил свою пламенную речь:

– Что греха таить: присутствует у меня своеобразная профессиональная деформация. Мы ведь с тобой уже вполне близки, и я теперь могу открыться, не таясь. Есть у меня секретное хобби. Люблю я похаживать на местный городской пляж. И не потому, что являюсь страстным поклонником омовения тела. О, нет! Я – сторонний наблюдатель и эксперт в области тел. Как ты заметила, местные девушки не любят загорать в бюстгальтерах, а предпочитают топлесс для равномерного воздействия солнца на слабую плоть. Это мне бесконечно на руку, хе-хе! Я просто прикован опытным взглядом к их телам и могу беспрепятственно наблюдать и делать непредвзятые выводы. И вот к чему я пришел в конечном итоге! Заключение мое, надо заметить, скорбно, но бесконечно справедливо. Нет ни одной совершенной груди, ни одной достойной ягодички в моем родном отечестве. Все надо резать, кромсать, приводить к идеалу! Иначе никак! Красота спасет мир, а сало погубит душу. Особенно сало дребезжащее, потное, желейное. Нет упругости – нет и счастья, нет и летней радости момента! Я задыхаюсь в этом развале тюленьего пренебрежения к своему телу! Пойми меня, Татьяна, таков уж я, Педро Гарсия, борец за красоту и желание.

Мысли Тани начали пробираться к выходу. Пьяная откровенность кавалера полностью обескуражила юную деву. Ее словно кинули тушкой на операционный стол, разобрали тело на филейные кусочки и рассматривали под микроскопом. Поджилки тряслись, косточки раздраженно звенели, вторя джазовому фону заведения. Редкая девушка способна принять пламенную открытость чувств за комплимент. Таня робко пролепетала:

– Мне уже пора домой, к сожалению. Ты – прекрасный парень, Педрито. Мы мило провели вечер и обязательно еще встретимся, но сейчас я просто вынуждена бежать по причине полного отсутствия времени.

Педро смирился с неизбежным, как рыцарь без страха и упрека, и галантно засеменил ножками за юной газелью, периодически пытаясь примоститься и притереться к телу, так огорчившему его с точки зрения первичной эстетики. Прощаясь, он вновь пытался сорвать поцелуй с недостаточно пухлых уст избранницы, но порыв не увенчался оглушительным успехом первой попытки. Губы скользнули по подбородку, зубы стукнули, и Таня, убегая и нервно хихикая, скрылась за поворотом. Вернувшись домой, она тут же заблокировала усердного профессионала и постепенно забыла о нем. Тот же страдал, не ел паэлью целых две недели от нервного расстройства и проклинал ветреных женщин, но вскоре смирился, переключившись на новых жертв своего творческого старания.

Время бежало бодрой рысью. Вскоре Бархатцева встретила высокого и рослого парня, не отличавшегося увесистым кошельком и умственным гением, но обладающего прочими житейскими удовольствиями. Он был высок, статен, почти обладал лицом голливудской звезды. Подобное очарование полностью перечеркнуло меркантильные задумки Татьяны о собственной судьбе. Она сдалась и радостно затрепетала в вихре чувств. Однажды влюбленная парочка летела по тротуару вечернего города, вглядываясь в первые звездочки, проклевывавшиеся в парусе неба. Играли уличные музыканты, собаки начинали чесать блох, очнувшись от удушающей сиесты. Царила полная гармония и отрада. И вдруг Таня заметила Педро, еще больше округлившегося с момента их первой встречи. Он вскинул черные бусины глаз на неудавшуюся пассию, затем брезгливо пробежал взглядом сверху вниз по ее спутнику и, впившись на миг зрачками в его икры, сплюнул себе под ноги и злорадно ухмыльнулся. Маленький эстет засеменил прочь от парочки, злорадно приговаривая сквозь зубы шипящей скороговоркой:

– Тьфу, корчит из себя Бэтмена долговязого, поди, а ноги кривые как мельничное колесо. Так ей и надо, стерве малолетней! Эх, нет совершенства в этом мире, нет совершенства!

Новоселье

С Иркой дружу, сколько себя помню. Веселая она, задорная, всегда умеет поднять настроение. Бывает, тоскливо на душе, кошки скребут, в печенке грусть ходуном ходит, а тут, бац, и она со своей придурью выскакивает, как черт из табакерки. Шальная она девица, неугомонная. Один грешок лишь имеется: любит Ирка напрячь кого-нибудь, а сама слиться. Сколько раз мы на этой почве спорили, сколько раз я косы ей драла – суть одна, все равно норовит скинуть фронт работ на зазевавшихся. Да что уж с ней поделать, куда от нее спрятаться. Все равно после найдет и умилительно так покается, прижмется всем тельцем, слезу пустит на кофточку – сердце растопит в один миг. Прыгала Ирка до тридцати годков в бесноватой пляске, шумной одури. Мужиков использовала для своих прихотей, крутила ими направо и налево, по часовой стрелке и против ее. Они и сами уже терялись в направлениях бурных романов, стонали и проклинали все на свете. Да какое там! От Ирки еще никто по доброй воле не уходил! Но настал тот счастливый день, когда встретила эта хитрая ведьма Геру. Ничем он не выделялся из многоликой массы Иркиных ухажеров: хилая комплекция, узко посаженные глазки, тонкие ручки. Слова не дождешься, даже если напился, как последний бич на Пасху. Тихий был, смиренный, покорный мужичок. Во всем он Ирку слушался, боготворил ее и потакал желаниям, а втайне, наверное, постоянно прикидывал, как дать деру при счастливом стечении обстоятельств. Но было у Геры одно весомое достоинство, которое пересиливало его покорную ущербность и подлые мыслишки. Он купил квартиру. И не где-нибудь, а в спальном районе нашего славного города. Если до встречи с Герой я и не догадывалась, что подобное расположение дома следует свято чтить и бить земные поклоны судьбе, то здесь впервые в жизни уста ухажера разверзлись, как хляби небесные. Первым делом кавалер гордо показал нам свой дом и подъезд в типичном панельном доме. Затем он поднял в небо тощий палец и весомо произнес длиннейшую тираду в его бледной жизни:

– Новостройка, девки, в спальном районе – это милость Господа нашего, лучезарная улыбка фортуны. Ибо я ее купил на свои кровные, а не в лотерею выиграл. Благо дело бабка померла, да деньжат подкинула по завещанию. Долг каждого пенсионера в нашей стране – приблизиться к концу земного пути по уровню благосостояния к олигарху. Вот и моя покойница, царствие ей небесное, не отстала, уважила! Благодаря ее воздержанию и накопительскому инстинкту я могу себе позволить истинную роскошь потребления и выбора. Только посмотрите на мое приобретение! Вскиньте свои взоры от бренного бытия земного в даль небесную, обетованную. Воздух здесь чистый, прозрачный, каждая звездочка как тряпочкой протерта до блеска! Опять же озерцо рядом есть, можно после трудов скорбных лодыжки прополоскать и впитать в себя силу матушки-землицы. А если не пить и заострить свой слух отсутствием возлияний, то есть возможность и послушать, как соловьи горлышко продирают в сонном блаженстве. Помяните мое слово, лучше места в нашем городе не сыскать во веки вечные!

Подобный всплеск словоблудия встретил с нашей стороны шок восторженный и преклонение перед таким редким, но таким убедительным ораторским искусством Геры. Мы словно соприкоснулись с одаренным поэтом. На душе потеплело, и мы закивали с пламенным умилением. Гера, заметив наше податливое усердие, пустил малодушную слезу и вздохнул со счастливым присвистом. Назревала новая жизнь.

И вот наступил долгожданный день новоселья. Ирка позвала всех близких людей, завлекая красочными словами об обильном ужине. Пробираясь в темноте по необжитому спальному району на высоких каблуках, я проклинала собственную доверчивость, извечную женскую жажду веры в чудо, позволившую воспринять речь Геры за истинное золото. По факту фонарей почти не было, а случайные тусклые лампочки, не разбитые новоселами, скудно освещали мой тернистый путь. Вывихнув несколько раз ногу, с проклятьями утопая в раскисшей земле, порвав колготки о торчавшую арматуру, я наконец-то оказалась перед знакомыми очертаниями подъезда. Оглянувшись вокруг, я начала критически осматривать местность.

– Вот же черт, вроде и дом тот, и скамейки кривые похожи, но словно чего-то не хватает, да вот не могу припомнить. А-а-а-а, мусорки нет почему-то. Может, все же не тот подъезд? Как тут определишь? Все эти новые панельки похожи друг на друга, как единоутробные братья. Вот же бесово наваждение! Дьвольская пытка нервов! Хотя нет, вероятнее всего, урну просто свистнули, как это и бывает в благородных домах Лондона и Парижа. Слишком она хороша была на свою беду, вот и приделали ноги!

Сомнения сбились внезапным звонком взбудораженной Ирки, жадно пыхтевшей в трубку. За пламенной одышкой таилась привычная подстава.

– Маруська, привет! Прости, родная, эти аспиды на работе задержали! Вот же подляна извечная, проклятый закон жизни. Ни вздохнуть – ни пукнуть с этими иродами! Сколько сейчас? Половина четвертого? Вот же блин! Спасай, Мурмурсик! В семь гости придут, а на столе ни шиша! Беги со всех ног в квартиру, я просила Герку не закрывать двери, чтобы ты без проблем вошла. Он же дрыхнет после смены, пушками не разбудишь. Но ты все равно аккуратнее, береги его покой. Он же мой кормилец теперь! В холодильнике все харчи, придумай там что-нибудь на скорую руку, не посрами. Я тебя отблагодарю, за мной не застоится. Все, все, целую и убегаю, времени в обрез. Через час буду, прибегу на подмогу.

В телефоне раздался громкий щелчок, и я в ярости кинулась прямо в подъезд, не разбирая ни количества ступеней пригласительного марша, ни нумерации квартир. Взлетев вихрем на второй этаж, я открыла знакомую серую дверь и ураганом промчалась на кухню, проклиная Ирку и ее предков до десятого колена, прах ее предков и гены ее потомков. В темноте гремел на всю квартиру воинственный храп Геры. Делать было нечего – снова Ирка надула меня с чувственным восторгом. Открыв в негодовании дверцу, я устремила испепеляющий взгляд в недра светящегося холодильника. Взору моему предстал скудный набор джентльмена: старая обветренная кость доисторического ящера и овощная смесь в банке, покрывшаяся заплесневелой коркой. Опешив от крамольной, побивающей все рекорды и достижения прошлого наглости со стороны Ирки, я вновь ощутила внутри своего сердца воинственный мятеж.

– Так вот шиш тебе с маслом, ушлая тварь! В магазин меня теперь поганой метлой не загонишь. Свои собственные бабки тратить на твою новосельную причуду! Не обломится, крыса! Знаю я тебя, крашеную бестию, ты потом ни рубля не вернешь ведь, ни копеечки чалой. Глазками будешь хлопать, как бабка в маразме! Не бывать моему униженному падению. Что подкинула мне, то и выгорит! Жрать тебе и твоим гостям суп с голой костью, пусть подавятся! Мне плевать!

И я поскребла по сусекам, нашла набор старых специй и твердую соль, пропитанную напластованием лет, и принялась с подлинным азартом графа Монте-Кристо за дело. Через час суп был готов, точнее, не суп, а бурда, чадившая сомнительным духом. Потирая мятежные руки и искренне удивляясь жеребячьему храпу Геры, я сладострастно приговаривала:

– Получи, фашист, гранату! Век будешь помнить свою мерзкую выходку с лучшей подругой. Больше не посмеешь в такой абсурд втянуть, в дремучую подлость! А этот идиот в спальне даже от вони заветренной костомары не проснулся! Небось, еще и сны видит о колбасном отделе, облизывается. Кот драный! Скажите тоже, сам от горшка два вершка, а храпит, как огромный бульдозер. Откуда только сила взялась? Не смотри, что мал, раскатываться громом мастак! Чудо, да и только! Как его только Ирка терпит? Наверное, это у них взаимное. И она змея подколодная, и он храпун голосистый. Два сапога пара! Муж и жена – одна сатана. Вот и серы вам в дом нагоню, нюхайте в четыре ноздри и любитесь! Даже тост вам подниму за исправную вентиляцию!

Поток малодушного сознания прервал очередной звонок Ирки. Вглядываясь в светящийся экран телефона, я кровожадно посмеивалась, томя любимую подругу ожиданием:

– Звони, звони, стерва. Суп от этого вкуснее не станет, магазин на районе выручку не сделает. Знаю я, что ты задумала. Мол, запаздываю, сиротина скорбная, выкрутись сама, милочка. Да вот кукиш тебе в рыло, я сама не лыком шита. Изучила твои повадки за долгие годы совместного прозябания! Меня не натянуть, не выпотрошить! Я тебе не индюшка невинная!

Выждав положенное количество звонков, я наконец с гордой миной приняла вызов. Сладкий вкус изысканный мести нарушил крик Ирки:

– Марусь, ну коня твоего за ногу, псину за косматую холку. Ты где?

– В смысле «где»? В кухне, где отбываю повинность. В былые времена подобные отношения назывались «рабовладельческий строй», а нынче ты возвела их в ранг добровольного служения. Суп уже сварила, тебя жду.

– Какой «суп»? Кого ждешь? Совсем ополоумела?

– Эй-эй, попридержи коней. Я здесь батрачу на благих началах, а меня же еще и попрекают. Совесть у тебя есть или продала в Дубаях за три копейки?

– Марусечка, что с тобой происходит? Ты хорошо себя чувствуешь? Я уже давно дома, а тебя и в помине нет. Герка проснулся, на меня зенки таращит. Гости скоро придут, а на столе шаром покати.

Сбивчивую скороговорку Иры внезапно прервал горловой всхрап из соседней комнаты. После пары продолжительных причмокиваний заскрипели пружины, последовало кряхтение, и неведомое тело вновь погрузилось в омут рокочущих фанфар. Словно и не человек там спал, за перегородкой, а хищное животное, задравшее зайца.

Мозг озарился догадкой, вспыхнул просветлением. До меня вдруг отчетливо дошло, что я в чужой квартире уже тусуюсь часа полтора. Перепутала, вероятно, секцию дома. И спит там вовсе не Гера, а чужой мужик. Я быстро выключила плиту и тихонечко, на цыпочках, как незримый эльф, выпорхнула их квартиры. Легкости моей поступи в этот момент позавидовали бы даже прима-балерины Большого театра. До подруги я все же дошла, следуя ее четким указаниям по телефону. Мы еще долго втроем смеялись над нелепой ситуацией. За час мы успели сварганить легкие закуски, настрогать бутербродов, поставить мясо и картофель в духовку. Застолье было спасено. Хозяин квартиры разошелся в очередной раз, втайне гордясь воспоминаниями о первом удачном ораторском искусстве. Подняв первую рюмку за столом, Гера вдруг раскатился дробным смехом. Он схватился за край стола и произнес неожиданный тост, сверкая хитрыми глазками и лукаво подмигивая собравшимся гостям:

– Нет, вы только на миг представьте себе эмоции того мужика, когда он проснется, отольет и забредет ненароком на собственную кухню чайник поставить. А там его приветствует кастрюля свежесваренного супа собственной персоной! Сущий сюрреализм, товарищи! Так выпьем же за то, чтобы и в нашей жизни случались подобные чудеса, неизменно привлекающие нас в собственный дом. Новый дом, новая кастрюля борща, новая страница истории! Ведь как говаривал старина Сенека (а он был далеко не дурак, надо заметить, недаром в горячей ванне не просто отдал концы, а обрызгал предварительно кипятком рабов своих): «Новизна восхищает часто больше, чем величие».

Новый год

Давно хочу признаться, да все как-то совестно. С каждым годом стирается ощущение праздника. То самое светлое ощущение, которое заставляло замирать в предчувствии чудес. Помню, держишь шарик стеклянный на детской ладошке, приближаешь близко-близко к глазам, и кажется, что внутри этой сияющей игрушки спрятана целая галактика, цивилизация, тайный мир, полный приключений и смыслов. Иногда даже мечталось, что и правда под гладкой поверхностью что-то шумит, пляшет, ликует, хранит свои секреты для посвященных в мистерию участников бала вселенского значения. Да уж, поистине раньше Новый год был чем-то волшебным. Да что там раньше, даже два года назад предвкушение чего-то нового, подготовка, поздравления, приятная суета. Все эти обыденные, но такие милые сердцу мелочи грели и наполняли счастьем. И что же сейчас? Песья доля, блошиный дерматит! Сегодня тридцатое декабря – это полная растерянность и желание проспать, как мудрый медведь в берлоге, всю новогоднюю ночь, забыться, притвориться, что ее попросту не было. Сосать лапу с безмятежным храпом и ждать ликующей весны. Все больше хочу вспомнить, как делать себя счастливой. Как уметь снова чувствовать, наслаждаться, парить. Стукнул сорокет, и истаяли чары бытия как прошлогодний снег. Детей нет, смысл этого бесовского ритуала тоже погас, растворился в сонном равнодушии.

А люди, самые обычные люди, к которым вроде уже всей душой притерлась и смирилась с их удручающими недостатками, словно сатанеют в ожидании сего события мирового масштаба. Сразу становятся и генералами, убеленными сединами, и гениальными полководцами, и балеринами с отменной растяжкой. Иначе ведь как дотянуться до люстры, покрытой годовой пылью? Никак! Вот и тянут батманы до скрежета зубовного. Как же я ненавижу новогоднюю уборку! Сколько ругани и скандалов, сколько разбитых сердец и разведенных партнеров! Сколько пенделей и лещей разлетается в предновогодней суете, сколько вскриков и проклятий доносится из открытых окон! Так и я в этом году решила слегка прибраться в последний день старого года. Чисто символически прибраться, не генералить до кровавых мозолей. Время ведь бесценно, как ни крути. Лучше по набережной пройтись, освещенной новогодним сиянием, да поразмыслить над уходящими, тающими часами. Да где там! Юрка мой словно восстал из ада в ответ на подобную дерзость. Обычно это тихий, спокойный, уступчивый парень. А здесь словно с цепи сорвался. Сначала я не учуяла подвоха, когда деликатно попросила его быстренько помыть полы, пока я схожу за продуктами в ближайший магазин. Вернулась домой, открываю входную дверь и вижу такую композицию а-ля натюрель. Юра в позе каракатицы с хроническим радикулитом надраивает кафель. Надраивает с остервенением и надрывом, как истинный герой трагедии Шекспира. Ну, думаю, пусть побредует по тихой грусти, недолго бравурному маршу греметь, скоро сдуется. Сама тихо проскользнула на кухню и делаю вид, что ничего не замечаю, ничего не слышу, никому не скажу. Слилась с безмолвной шторой, изображаю из себя незримого духа. А сама молюсь, чтобы Юрка не подвязал меня к своей спонтанной придури. Да не тут-то было! Дальше только хуже! Закусив удила с пеной на устах, мой парень ввязался в генералку, как боевой конь на плацу. Срывался, бесновался, бил копытом, меня готовить не пускал, пока все не перемоет. Мало того, злился и брюзжал, почему мне все равно. Уж лучше бы мы праздновали с кучей говна вместо елки, но вместе над этим смеялись, чем в чистоте, но нервные, напряженные и ненавидящие друг друга как заклятые враги.

С родственниками – вообще гиблое дело, полный швах. Отношения с близкими у меня в обычные дни вполне хорошие и теплые, но любая попытка встретить Новый год с ними превращается либо в тоску зеленую, когда тянет повеситься на ближайшей гирлянде, либо в малобюджетную драму, либо в нелепую голливудскую комедию. Родители почти всю ночь наяривают телевизионные концерты, яростно комментируя законсервированных годами звезд отечественной эстрады. Ведь что нужно нашему народу? Скажем честно и дружно, в большинстве своем, нужно два притопа – три прихлопа с примитивным текстом и простыми двумя нотами. Чтобы не думать особо и отвлечься от серых будней. Тем более на новогодних огоньках, где под рюмашку все сойдет. Старые шлягеры вперемешку с какими-то фриками-мутантами, беснующимися из-года в год на прибыльных шабашах. Лапа моет лапу, хвост притерся к хвосту. Бесстыдное хрючево, поросячий блуд. Ведь свинья – она и в Африке свинья, хоть леденец будет во рту сосать – арию от нее не жди. Так надоели эти слащавые морды певцов, вся эта одиозная мафия прихлебателей. Сброд этот портит настроение визгом и треском, приводит в полнейшее уныние. Даже Жан-Поль Сартр в гробу перевернулся и десять раз пожалел, что написал «Тошноту» раньше срока, не дождался основной музы.

Торжество пламенной дичи внезапно нарушает дядя, который два года не пил и вдруг развязал Гордиев узел. Еще до боя курантов он с победоносным хлюпаньем падает мордой в салат. Именно мордой, а не лицом, ибо рожа его вполне заурядна в трезвом виде, но с каждым опрокинутым бокалом приобретает дикую разнузданность. Супруга его, пронюхав удобный момент, тут же ловким движением натягивает на себя шубу и ровно за тридцать минут до полуночи драпает с подругами за город, подальше от опротивевшего суженого-в салат мордой ряженого. Про детей и племянников вообще молчу: прыгают бодрыми козликами, кидаются мандаринами и всегда мимо цели, норовят подсунуть бенгальский огонь зазевавшемуся гостю за шиворот. Даже хомяк и тот пострадал во имя новогодней суеты и был премирован наперстком коньяка прямо в зубы. Не знаю, что за проклятие именно этой ночи, но проверено неоднократно – нет счастья, нет гармонии и нет спокойствия в этой вакханалии тотального безумия.

На следующий день тянет только свернуться калачиком в кровати и послать всех к чертовой бабушке. Но тут новая беда! Приехали мои друзья из очередной поездки в Питер. И началось: парадная, шаверма, греча с курой, поребрик, херебрик и прочее претенциозное слововоблудие. Не подумайте, что я ною, но каждая наша гулянка неизбежно заканчивается ссорой, потому что: «Ой, знала бы ты, какие они там интеллигенты, как там красиво, не то, что тут, в нашем задрипанном Мухосранске. Они бы с нами на одном поле срать не сели, да никогда не покажут. Белая кость!», – и так далее, и тому подобное. И каждый раз, выкатывая глаза в избытке алкоголической истомы, со вздохом кручинятся: «Ой, а там, а вот там. Питер… Питер… Дааа, мы в Питере были… Питер…». Да драный свитер! Всю душу изъели своим надрывным, раболепным восторгом.

Наконец наступает долгожданный второй день нового года. Юрка уехал в командировку, я в парящей нирване возлегаю на диване. Мысли мои бродят бесцельно и спокойно, как легкий ветерок над поверхностью озера. Понятно, никого уже не жду, выдыхаю с облегчением заслуженного ветерана после войны. И тут звонок в дверь. Открываю – на пороге соседка с двумя тортиками и бутылкой шампанского. Она улыбается в состоянии легкого подшофе и невнятно лепечет: «Это самое, ик, пардоньте, пожалуйста. Я так устала от своего мужа. Заел паразит! По бабам сбегался, козел беспутный! Сил нет уже! Давай отмечать! Зальем грусть-кручину». Я в шоке, не знаю, что ответить, но она уже бодро вломилась в дверь, налегая грудью на мою слабину, водрузилась со скрипом на диван и начала рассказывать все тончайшие подробности своей семейной жизни, не гнушаясь даже интимных. В итоге вечер прошел за обсуждением ее проблем насущных и поеданием тортиков. Зажор случился знатный, продолжительный. С тех пор каждый раз, когда слышу звонок в дверь, съеживаюсь, тихо затаиваюсь и думаю: «Только бы не она!». Привила мне синдром самозванца в собственном доме.

На следующий день вечером пришла с работы без сил. Планировала выспаться за всю испытанную боль, а тут компания под окнами выпивает, со всеми соответствующими звуками. Я вдруг остервенела. Нервы прорвались с треском и сдали, и я в отчаянии постучала шваброй в окно. Это помогло ровно на две минуты. Дальше пьяный ор стал нарастать с усиленной мощью и раскатистыми серенадами. Мартовские коты, зуб даю, не столь талантливы в своем творчестве. Терпела я, терпела, да делать нечего – надо готовиться ко сну. Время близится к глубокой ночи. Голова квадратная и раскалывается от перипетий судьбы, перед глазами сонный дурман. Накрутила себя до такой степени, что, ударив в очередной раз кулаком по окну, разбила стекло. Я в шоке, буяны на улице остолбенели в уважительном почтении. Но угрозу тут же осознали – дело ведь нешуточное. С женщиной в гневе куражиться – дело гиблое, неблагодарное. Все моментально ретировались, словно растворились в ночном беспамятстве. Осколками порезала руку. Сижу на кухне, забинтовываю рану, а за окном тишина. Сна нет ни в одном глазу, попала на деньги за окно, а можно было просто вызвать милицию. Неадекватная, однако, что тут скажешь. С Новым годом, дорогие друзья!

Завидный аппетит

Лена Курочкина, сколько она себя помнила, всегда любила вкусно поесть. Родилась она здоровой малышкой, с крепкими легкими и пронзительным криком. Но стоило оглушенным родителям поднести к ее рту бутылочку со смесью – Лена тут же затихала с выражением блаженства в глазах. Требовала еду она всегда и повсюду, с самого первого момента появления на свет. Не спасала ни соска-пустышка, ни погремушки, звонко звенящие над прожорливым младенцем. Лена и желание поесть были неразлучны. Первым делом она съела красоту своей матери, словно уже в чреве являла собой ненасытный эмбрион, высасывающий все соки из тела беременной женщины. Хрупкое и воздушное создание до родов, с идеальным цветом кожи и спокойными нервами куда-то испарилось. Вместо нее явилась миру измученная тень с запавшими глазницами, лопнувшими сосудами, набрякшими венами. Мать исхудала до крайности и посерела от бессонных ночей и непрекращающегося крика ребенка, постоянно требующего кормления. Лена просто выжрала прелесть и здоровье своей первой кормилицы, высосала ее груди до основания и с победоносным видом уставилась на отца. Он тоже недолго пребывал в сытом блаженстве. Дочь росла, требовала новых порций еды, холодильник пустел. Последний таракан и тот повесился в пустом кармане отца. Но чадо было ненасытно и настойчиво. Если просьбы ее не удовлетворялись, то Лена сжимала в пухлом кулачке ближайшие предметы и кидалась ими, а со временем, скажу больше, начала побивать всех членов семьи. Сил порой просто не хватало, тем более терпения. Это был какой-то сатаненок в подгузнике. Бесконечные кормления превратили будни родителей в дни сурка. Нервы и финансы были обесточены поразительным аппетитом растущего дитяти. Однажды отец не выдержал и плотно запеленал беснующееся чадо, а в рот воткнул кляп. Спасло положение это ровно на десять минут. Лена с яростью сжевала кляп и разразилась поистине дьявольским ором, словно возопили все трубы иерихонские. Такова была наша Леночка! Съела она и весь скотный двор бабушек и дедушек, съела и чудом сохранившийся урожай на приусадебном участке, съела и сладкие подарки первых неосведомленных ухажеров. Немного позже, познав всю глубинную силу природного дара Лены, пылкие воздыхатели испарялись в тумане избавления.

В возрасте семнадцати лет родители отправили прожорливое создание учиться в столицу, и наконец-то выдохнули с облегчением. Они вознесли пламенную хвалу Всевышнему и сели спокойно ужинать, не опасаясь за украденную котлету с тарелки в момент зазевавшихся чувств. Леночка, конечно, совершала раз в две недели набеги домой, выедала накопленный провиант, тащила нагруженные продуктами сумки в поезд и общежитие, но все это было лишь искрой мировой революции, испытанной родителями прежде. Отец с облегчением махал рукой вслед уходящему поезду и тихо приговаривал стоящей рядом супруге:

– Все, Сонечка, можешь выдыхать. Саранча уже пробежала.

Сумок хватало ровно на два дня. Деньги заканчивались уже к выходным. Опустошив запасы всех ближайших соседей, Лена глубоко задумалась. В животе урчало, разбитый желудок требовал привычного ритуального жертвоприношения. Поглядывая с вожделением на костлявые ключицы соседки по комнате и представляя свежее заливное, Леночка побивала себя по рукам за крамольные мысли. Но думы думами, а действовать как-то надо. Не помирать же с голодухи в конце концов. Ситуацию неожиданно разрядил однокурсник Петр, тайно питавший нежные чувства к Лене. Он искренне восхищался здоровым аппетитом одногруппницы и ее алчным блеском в глазах. Наивный Петр, не обладавший широтой познания в области психологии женского пола, мыслил весьма тривиально:

– Ишь, как глаза на меня таращит. Сущая бестия, фемка с фатальным огоньком! Так и норовит съесть. Сразу видно, баба-секси, ненасытная, готова кувыркаться до утра без передыху!

Не думал – не гадал наш Петруччо, что нравится Лене в нем вовсе не томная выразительность очей и не огненные речи в момент легкого подпития. Отнюдь нет, Лену в нем привлекала исключительно мясная холка. Был Петр мужчиной откормленным, с тройным подбородочком, с намечавшимся выпуклым брюшком. Холка его так и манила замечтавшуюся поборницу чревоугодия. Глядя на нее, Лена представляла сочную буженину и искренне умилялась. Глаза ее в этот момент подергивались лаком. Петр даже не догадывался о сомнительных фантазиях дамы сердца. Может, это и к лучшему. Войдя в комнату, кавалер провозгласил, нервно суетясь:

– Привет, девчонки. Может, поужинаем вместе, а то я совсем поизносился. Стипендия еще не скоро, а пожрать тянет. Угостите соседа по старой дружбе.

Лена злобно фыркнула в сторону обнаглевшего пищевого конкурента.

– Шел бы ты лесом. Сами голодные вторые сутки. Если хочешь нашей смерти – на, режь, подлец, а еды тебе не видать, как своих ушей. Даже если была бы – не отдали бы своего во веки вечные. Бились бы до последней капли крови за драгоценные харчи.

– А ты меня поцелуй, а я тебе ужин приготовлю. Я ведь знаешь каков? Могу из говна пулю сделать! Пальчики оближешь!

Ленка с подозрением покосилась на соседа. Осознав, что тот вовсе не шутит и не играет чувствами, обмякла в предвкушении праздника.

– Ну, если не врешь, как сивый мерин, быть посему. Принесешь ужин – рассчитаюсь строго по букве закона.

Петр проскользнул ужом за дверь. Вскоре из соседней комнаты раздалось озорное шкворчание жареной картошки, и пошел дивный аромат, напомнивший о тех временах, когда человечество пребывало в неге непознанного знания. Петька вернулся гордым фатом, залихватски закинув конец фартука на сгиб локтя. В руках его находилась раскаленная сковорода с манной небесной, источавшей благоуханный пар.

– Ну, что я вам говорил? Почти шеф-повар! Представляю вам новое блюдо в духе маститых «Мишленов» – жареная картоха с маринованными опятами. Снискало сие блюдо великую славу среди гурманов всего мира! Наслаждайтесь и трепещите перед моим высшим даром возрождать кулинарное искусство в юдоли голодной скорби!

Картошка была съедена молниеносно, повар получил обещанную награду со щедрыми чаевыми, ибо это была любовь с первого взгляда. Через три дня съестные запасы Петра иссякли, внезапно вспыхнувшее чувство со стороны Лены тоже погасло. Петька осознал опасность ускользающей красоты и начал виртуозно красть продукты в ближайшем магазине, дабы подкинуть дровишек в затухающий огонь страсти. Так Лена довольно длительное время наслаждалась нежнейшим зефиром, кольцами копченой колбасы, свежеиспеченными булочками, надежно спрятанными в карманах внутри широкой куртки Петра. С каждым новым днем и съеденным куском любовь Лены разгоралась все ярче. Петр из рядового мамкиного сынка превратился в ее глазах в героя авантюрного романа, принца на упитанном коне. На том самом коне, из которого позже сделали «Московскую колбасу», поражающую богатством вкуса. Закончился роман молниеносно, так же, как и начался. Хозяин магазина, обескураженный ежемесячными недоимками, поначалу списывал утраты на зазевавшихся кассиров. Когда те стали массово увольняться из-за вопиющей несправедливости, он наконец-то поставил камеру. Петр спалился. Любовь ушла, помидоры завяли. Леночка вновь осталась наедине с пустым холодильником. Все хорошее когда-нибудь заканчивается, как гласит народная мудрость. Даже мороженое, если его не слизать незамедлительно, имеет коварную привычку таять. Леночка так и не отнесла Петру сухари, она съела их сама с легкомысленным хрустом.

Когда закончилась первая любовь, Лена открыла для себя новую вселенную одноразовых свиданий. Ходила она на встречи с потенциальными кавалерами исключительно ради того, чтобы пожрать от пуза. Она не была динамо-тарелочницей в привычном понимании этого слова. Просто любила сытно поесть в соответствующих заведениях. Подружки не всегда могут составить компанию на подобном дорогостоящем мероприятии, да и деньжат у студенток обычно с гулькин нос. А тут каждый раз новый благодетель: что ни вечер, то развлечение и благословенный зажор. Лена считала, что весьма любопытно наблюдать за мужчинами от стадии знакомства с меню до вопроса об оплате. Многие наивно полагали перед рандеву, что девушка может быть сыта салатиком и соком… Но не такова была Леночка! Сначала она с вежливой миной предлагала до заказа блюд раздельный счет. Почти все жертвы пиршества по-джентльменски делали широкий жест с пламенным отрицанием подобного оскорбительного предложения. Они пафосно декламировали: «Заказывай, я плачу. Что я, не мужик что ли, а тряпка позорная? Оставь свои западные наклонности, чай, не в Европе». А потом, по мере озвучивания заказа официанту, на лицах опрометчивых добытчиков мамонта вырисовывалось сначала недоверие, после удивление, потом испуг, а в финале – отчаяние. При расчете Лена опять же коварно предлагала заплатить за себя. Но заднюю никто не включал, галантная совесть не позволяла. Первое слово, как известно, дороже второго, а мужчины редко грешат признанием собственной слабости. Кавалеры выжимали из себя имитацию обиды, в глубине души проклиная обжору, били пяткой в грудь, что, мол, «Я обеднею что ли, за даму сердца заплатить, за обычный провиант, за банальный антрекот?», но тихо страдали. После сытного ужина пара вальяжно прогуливалась при свете фонарей. При расставании Лена всегда просила очередного кормильца набирать ее в любое удобное время, но почти никто не перезванивал, а если и появлялся, то неизменно жаловался на полную неспособность выйти на свидание из-за зубной боли, радикулита, смерти кота. Леночка не волновалась и не тосковала по этому поводу. Кто знает, что мужчин в городе бесконечно много, тот всегда вооружен. Тарелочницы в целом действуют словно мастера иллюзий: они создают видимость интереса на первом свидании. Вы словно становитесь жертвой энергетического вампира и попадаете в лабиринт гендерных и социальных ролей. Освоив эту хитроумную схему, Лена премило годами потрошила одноразовых поклонников. А они все несли ей ритуальные жертвоприношения, словно ненасытному божеству чревоугодия. Все лики кавалеров были однотипны в испуганной оторопи, мелькали стройными рядами павших мучеников. И когда Лена очередной раз попала по приглашению в сияющий ресторан, то, инстинктивно оценивая высокую платежеспособность спутника (а глаз у нее был заточен остро как бритва), уверенным жирным пальчиком бодро выбрала белые трюфели, мраморную говядину, белужью икру, омлет с лобстером, рыбу фугу. Полирнула она сие великолепие шоколадным пудингом «Фаберже». Съела Леночка всю быстро и с довольным урчанием, в глубине души опасаясь за сердечный ритм партнера по столу. Тот же оставался подозрительно бодр и спокоен, с любопытством наблюдая за разгулом ненасытности. Вечер закончился без сюрпризов. Кавалер расплатился без вздоха и упрека, вежливо проводил еле передвигавшуюся Елену до дома. Интимные поползновения также не были замечены в тот знаковый вечер. Надо отметить, что даже привыкшая к обильному зажору Леночка не вполне рассчитала свои силы в потоке экзотического хоровода блюд. Ее душила тяжесть в желудке, в животе что-то странно бурлило и напевало арии басом. Наскоро распростившись с кулинарным филантропом, Лена рухнула на диван и не могла подняться до самого утра. Даже сон был прерывистый, насыщенный кошмарами и химерами. Такого прежде за Леночкой не водилось.

Рано утром раздался оглушительный телефонный звонок. Лена, едва продирая сонные глаза и кряхтя во всю силу своих дамских сил, протянула в трубку:

– Шта надаа?

– Милая Елена, это снова я, Михаил.

– Какой еще к черту Михаил? Что за наваждение? Нормальным людям поспать с утра не дают, глумятся над Морфеем!

– Ну как же, как же! Мы же с вами вчера в ресторане зажигали огни! Вы еще так элегантно орудовали вилочкой, я прямо засмотрелся в умилении.

– Ах, да, да. Помню-помню, простите великодушно. Если вы по поводу собственного банкротства, то дело Ваше пропащее и пахнет нафталином. Деньги не верну за съеденное, хоть стреляйте, поздняк метаться. Назвался груздем – полезай в кузов! Ваш поезд ушел!

– Что Вы, Леночка, право, как Вы могли даже подумать подобное! И в мыслях не было! Я же на Вас засмотрелся как на икону в золотом окладе. Вы прямо светились, когда кушали-с…гхммм…с чувством, тайной и вожделением! Редко встретишь такое совершенство! Вы же как богиня Адефагия с ее необыкновенным, поразительным, ненасытным аппетитом. Вы не как остальные жалкие ночные мотыльки. Вы трепещете яркой расцветкой дня, наслаждаетесь, живете, ликуете, переливаетесь. Я влюбился до потери чувств и спокойствия! Я не могу без Вас более ни единого дня! Следует признаться, я такой же обжора. Такой же Дионис разгульный! Мы прямо созданы друг для друга, как осетрина и лионский соус, как фазан и сметана, как перепел и красное вино! Я хочу сделать Вам предложение, подкупающее новизной. Давайте ходить обжираться вместе на веки вечные! И только смерть от катара желудка разъединит нас!

Редкая женщина способна отказать подобному натиску чувств. Не устояла и Елена. Так обрели взаимное счастье два одиноких человека на этой печальной планете. Так они срослись корнями, пищеварительным трактом и осложнением печени. Когда у счастливой пары появились дети, отец Леночки, уже раздобревшей матроны в зрелых летах, громко кричал перед приездом многочисленных внуков:

– Соня, Сонечка, поторопись, молю тебя, срочно прячь запасы консервов и солений в подвал. Пошевеливайся, кому говорят, времени совсем в обрез. Саранча на подходе! И это не тот случай, когда саранча, собранная с одного гектара, эквивалентна по пищевой ценности и вкусу диетическому салу двух пожилых кроликов. Сонька, не пошевелишь булками – пиши пропало. Спасай запасы, кому говорю, беги, трепещи, не хлопай ушами! Истина жизни ведь проста и состоит лишь в том, что гены пальцем не размажешь!

Лучшее – враг хорошего

Миша Козиков всегда был хорошим, добрым, ласковым парнем, в мыслях своих предельно понимал женщин, ценил, относился с нежностью. Был у него лишь один порок: мать свою он любил так же неистово, но вполне себе реально, а не как всех остальных женщин. Боялся он ее безгранично, прислушивался к каждому слову и безмерно, категорически, страстно уважал. Без ее чуткого руководства он не предпринимал ни единого шага в жизни. Что тут поделать! Ведь, как всегда рассуждал Миша, мать всегда лучше знает, что будет полезнее для ее любимого и единственного сына! Она уже не раз напоролась на собственные грабли, набила тысячи шишек на опытный лоб. Она-то уж точно плохого своему сыну не посоветует! Везде поддержит, всегда утешит. От какой женщины такого дождешься?

Анна Марковна воспитывала сына абсолютно одна. Он был, безусловно, зеницей очей ее и самой драгоценной наградой. Миша являлся единственным другом и спутником жизни, мужчиной, которого она родила и который, естественно, был всем ей обязан. Конечно, он просто вынужден любить ее и слушать, хотя бы из чувства сыновьего долга и простой гражданской благодарности. Время шло, и из послушного пухлого малыша сынуля постепенно превратился в откормленного парня двадцати семи лет. Анна Марковна патологически боялась его потерять, так как без него не видела смысла в жизни. Других интересов, кроме сына у нее попросту не было: ни любимой работы, ни занятий для досуга, ни друзей. Мать жила и дышала только жизнью Мишеньки и искренне считала, что знает все лучше и сделает более правильный выбор, чем он. Она попросту не замечала, что ее сладенький пирожок уже давно вырос и имеет право на собственную жизнь и собственный выбор.

Миша все детство варился в каком-то ватном кисельке спокойствия, неги, бездействия. Несмотря на то, что родился мальчик активным и подвижным сорванцом, под четким руководством Анны Марковны он сумел достойно погасить вульгарные порывы. Как только мальчик, следуя наитию и любопытству детства, срывался с места, мать тут же подхватывала его на руки, сжимала с испугом, покрывала поцелуями его трепещущее тельце и строго приговаривала:

– Не стоит, Мишунечка, бегать, как соседские бандиты. Ты же выше этого. Сиди на месте, а то спинка запотеет. Всегда слушай мамочку.

И Миша слушал, подчинялся, смирялся с неизбежностью. Он отказался от грязного щенка, потому что тот был рассадником блох. Он никогда не гулял с мальчиками во дворе, потому что они были источником аморальных рассуждений и сквернословия. Он панически боялся девочек и прятал от них глаза. Мать даже запретила ему невинные интимные вольности, однажды застав его в момент порочной слабости. Анна Марковна закатила глаза к потолку и просила не впадать в блуд и скотство, грозила волосатыми ладонями и эпилепсией в будущем. С тех пор сын попал под неусыпный надзор мамаши. Дверь в его комнату была всегда открыта, а уши у Анны Марковны стояли на макушке, как у рыси, она вынюхивала каждый шорох. Миша прятался и суетливо пыхтел украдкой в те редкие моменты, когда мать отправлялась в магазин. Это было его тайное, самое яркое счастье.

Но коварная природа всегда берет свое. Однажды, когда парню было уже двадцать лет, он заметил искрящиеся глаза студентки из соседней группы. Она неотрывно смотрела в его сторону. Неизвестно, что привлекло рыжеволосую бестию в стеснительном увальне. Олечка Ивахова всегда пользовалась популярностью среди мужчин экономического факультета. Ее засыпали букетами, конфетами, непрерывным обожанием. Вероятно, она обратила внимание на Мишу лишь потому, что он единственный в университете не обращал на нее ровным счетом никакого внимания. Спрятавшись на задней парте, он сладострастно наяривал домашние пирожки и котлеты, игнорируя взгляды бойкой красавицы. Это ее вначале обескуражило и обидело, а затем раззадорило до изнеможения. Сама того не замечая, Олечка влюбилась в отстраненное равнодушие одногруппника, как это часто бывает с девицами ее возраста и с женским полом в целом. Миша попал под огнеметный прицел гения соблазнения. Оля выслеживала его в коридорах, прижимала без стеснения к стене, требовала встречи. Малодушный Козиков, привыкший беспрекословно подчиняться женскому полу, долго не сопротивлялся. Он сдался с испугом и трепетом в сердце. Оля, потребовавшая свидания, получила покорное согласие растерянного фаворита. Скорее даже не добровольно-принудительное одобрение, а нечто невнятное, похожее на предсмертное блеяние козла перед закланием. Миша промычал с тоской в сердце:

– Эммм, ну если ты так сильно хочешь, давай сходим в парк, погуляем. Надолго не обещаю, надо готовиться к завтрашней паре и я немного приболел, к тому же живот странно крутит, но на часик я вполне согласен. Или на полчасика, минут на десять. Время покажет.

Подобное равнодушие еще больше распалило влюбленную по уши Олечку. Она целый час делала укладку, красила каждую ресничку, выбирала самое обтягивающее платье, выгодное обрисовывавшее ее округлые прелести. Миша в это время внутренне сжимался и вздыхал, тщетно выискивая возможности для отступления. Он корил себя за слабость, упущенный момент отказа, слабовольное сердце. Анна Марковна и в этот раз спасла сына. Мать, конечно, была в курсе мучительного свидания и заходилась неистовством, проклиная в глубине души проскользнувшую в их устоявшуюся жизнь тварь. Она позвонила с работы и настрого приказала не выходить на улицу.

– Мишанечка, молю тебя, оставайся дома. Куда ты только собираешься? На улице сильнейший ветер, песок в глаза летит, сущая погибель, скажу тебе. Ни в коем случае не ходи гулять, отмени встречу и останься дома.

Обрадованный благовидный предлогом, несостоявшийся кавалер тут же позвонил Оле и торжественно объявил, что встретится им сегодня, вероятно, не судьба. На улице ужасная погода, сильный ветер штормовой, он останется дома. Оля в эту минуту стояла на улице в сногсшибательном виде, поджидая его в назначенном месте, а на улице был абсолютный штиль.

– Что за глупости? C чего ты взял, что тут шторм? Прекрасная летняя погода! Птички поют, небо безоблачно. Все располагает к нашему взаимному счастью.

– Мама позвонила, велела никуда не высовываться. Извини, я вешаю трубку, предельно занят.

Больше Оля не предпринимала попыток завладеть вниманием недостижимого принца. Она целиком и полностью разочаровалась в инфантильном кавалере и презрительно фыркала, случайно заметив его в коридоре. Миша же выдохнул с облегчением и воспарил в тепло домашнего уюта, словно птица, вырвавшаяся из клетки, в которой гулял заблудившийся сквозняк.

Однако вернемся к тому моменту, когда судьба нашего героя достигла точки бифуркации. Михаилу стукнуло двадцать семь лет, а он по-прежнему все вечера протирал штаны дома и стремительно набирал вес. Мать словно впервые прозрела. Она осознала с укором в сердце, что лишает единственного сына возможности быть счастливым. Он был бесцельно, хронически одинок. Анна Марковна всерьез забеспокоилась. К тому же она с каждым годом все больше ощущала, как утрачивает здоровье в бесконечных бытовых проблемах, которые решала сама; в полном финансировании семьи; в нервных расстройствах на работе. В сердце поселился подсознательный страх, что когда она станет старой и дряхлой, некому будет присмотреть не только за ней, но и за ее беспомощной роднулькой. У Миши все конечности и таланты произрастали из одного мягкого места, на котором обычно принято сидеть. Мать недолго раздумывала и, вооружившись телефоном, взялась за сватовство. Приглядывала она невест среди дочерей ближайших подруг и знакомых, критически их рассматривала под лупой женской ревности. У одной, несмотря на блестящее образование и покладистый нрав, были узкие бедра, что являлось вернейшим признаком полной неспособности воспроизвести потомство в будущем. У второй фигура была плодородна как весенняя пашня, но нрав оставлял желать лучшего. Третья была неряха, четвертая не умела готовить обед из трех блюд, пятая была дурна собой на лицо. Анна Марковна забраковала их всех, сочтя недостойной партией для любимого отпрыска. Она уже совсем отчаялась в безуспешных поисках, но внезапно ей на глаза попалась Катя Миловидова, дальняя племянница ее школьной подруги. С первого критического взгляда девушка вполне отвечала всем требованиям будущей свекрови. Была хороша собой, добра, образованна, хозяйственна и успешна в профессии. Это определило ее будущее. Не спрашивайте меня, какие чудеса провернула Анна Марковна, чтобы соединить молодые сердца, какие хитроумные интриги она плела в таком безнадежном деле. Это даже неведомо нечистой силе, ибо та не обладает талантом решившейся на все мамаши. Так или иначе, молодых успешно поженили, не прошло и двух лет с момента их знакомства. Сыграли свадебку с размахом и гордостью, как и полагалось в достойных домах.

Надо отметить, невеста получила в придачу к своим основным достоинствам многокомнатную квартиру в центре города. Не станем скрывать, что Анна Марковна прекрасно владела этой секретной информацией накануне сватовства. Вероятно, этот приятный факт явился последней каплей в пользу брака. Молодые стали жить вместе, и поначалу ничто не предвещало подвоха. Катенька обслуживала расслабленного молодожена со всем пылом медового месяца, не прекословила и даже не решалась смыть за собой в туалете в присутствии Миши, дабы не нарушить царственный покой супруга. Но время – искусный маг, оно стирает стеснение с размашистым мастерством. Постепенно молодая супруга сбросила с себя чары влюбленной женщины, осознала бытовое бессилие партнера, расслабилась и превратилась в саму себя, отбросив крылья эфемерной феи. Тут Миша словно вскинулся от спячки. Он внезапно понял, что втоптался ногой в кучу непонятных настроений, душевного диссонанса, пустого холодильника. Пробуждение было болезненным и критическим. Михаил буквально уподобился медведю-шатуну, которого разбудили раньше положенного срока.

Давно известно, что медведь-шатун – живность страшная. Из мудрого правителя тайги разбуженный мишка моментально превращается в тирана и деспота. Берлогу он превращает в раскромсанное крошево, а все, что подает признаки жизни – ушатывает. Основная причина раннего подьема во все времена – голодная осень, когда медведь не нагулял достаточно жира, чтобы сосать лапу в блаженной нирване. Миша Козиков его не то что не нагулял, а впервые в жизни стал сохнуть с голодухи, благодаря непокорной жене. Шансов дожить на подножном корме у косолапого маловато. Поэтому, как правило, шатун тощий, слабый и очень злой. Таков и был Миша в последние месяцы перед внезапным прозрением. Первым делом он метнулся к единственному человеку в мире, который понимал его с полуслова – собственной матери. Та сидела за кухонным столом и с трагической печалью в глазах слушала отчаявшегося Михаила.

– Мама, мамочка, хоть рви меня, хоть режь, но больше я так не могу. Сил нет, мозговой вынос. Я-то, когда решился на брак, верил, как идеалист, в светлое будущее, в спасение всего человечества. Думал, что заживем душа в душу, в полной гармонии и любви. А тут на те – хрен в томате. Во-первых, она безбожно много ест. Она даже не ест, а жрет, причем столько же, сколько и я. Ведь в фильмах показывали всегда, что в других семьях жена накрыла на стол, а порция у нее в три раза меньше. А моя еще и добавки накладывает, не стесняется зараза. Вот как-то на ужин ели макароны с котлетами. Срубила тарелку макарон и штук пять котлет за раз. Это ли не бесчинство? На том не успокоилась стерва, продолжает. Следом бутерброд с маслом и сыром наминает с чаем. Куда столько трескать, в какое горло? Как объяснить Катьке, что женщина не должна много есть, иначе превратится в свинью забористую? Она ведь создание воздушное, питающееся лунным сиянием и энергией ветра. Это уже не весело и не смешно. Поправилась сильно – стыдно глянуть. А только кольну словом – лишь хохочет в ответ и еще больше наяривает. Сущая щука, стерлядь зубастая! Экая скотина!

Только я смирился с таким ущербом нервов, как новая беда в дом пришла! Катьке, как выяснилось, вечно нужны всякие шампуни (причем недешевые), консилеры, румяна, тональники; нужно делать ногти, наращивать ресницы, ходить к косметологу, продлевать абонемент в зал; даже книги ей нужны только бумажные, которые надо покупать, так как «электронные не воспринимаю». Скажите только, какая чувствительная фря! Каждая прогулка – это обязательно покупка кофе или мороженого. Просто гулять не станет – надо выпотрошить кошелек. Ладно, я куплю беляшей штучек пять или чебуреков каких – тут я вполне понимаю, мужик должен питаться основательно. Но бабе-то зачем это баловство? И это все она называет «базой». Да, я не спорю, она одна зарабатывает и вносит деньги в семейный бюджет, но она же очень много из него тратит. Звенящее расточительство! Вот бесовское племя – женщины эти. Сущие древоточцы, так и норовят прогрызть кошелек. Лютый шашель – иначе не скажешь!

Третья беда – девка она уже немолодая и сильно переживает из-за первых признаков старения, и пытается бороться с ними всеми возможными способами. Плешь на голове проела своими процедурами. У нее целый набор бьюти-ритуалов: например, она всегда держит кулак под подбородком, чтобы избежать морщин на шее, а на ночь полностью обклеивается чем-то, даже рот заклеивает. Лежит на кровати как мумия после чумы – не подсунься с нежностями. Скажу больше: она тратит огромную часть зарплаты каждый месяц на косметолога! Что конкретно она там делает, я не знаю, и, честно говоря, не вижу особых изменений. Как была морда сытая, натянутая, так и осталась. Блажь одна, придурь! Мне трудно понять, почему она так зациклена на этом, ведь никто не знает, сколько нам еще предстоит жить, а она посвящает все свое время этим процедурам. Какая разница, с каким рылом в гробу лежать, чай, не в калашный ряд собираемся!

Утром просто невозможно запланировать что-либо, потому что она занимает ванную на несколько часов. То же самое происходит и вечером. Мы просто утонули в ее баночках, тюбиках и палетках. Нужду первейшую спокойно справить не могу. Вечно занято, вечно недовольна, когда стучу. Мегера! Каракатица наглая!

Ведь подумай, милая мама, я старше ее на целых пять лет, а умываюсь просто водой и использую один гель для тела, рук и головы, при этом выгляжу намного моложе и ухоженнее. И она постоянно бесится из-за этого, выговаривает, слюной брызжет в ярости. Конечно, у нее никогда не выйдет со мной сравниться по красоте, вот и звереет дикообразина египетская, ондатра плешивая! Я ведь не голословно утверждаю, а по опыту жизни. Я как-то у нее выкрал абонемент по фитнесу, в который входил халявный сеанс маникюра. Решил здраво, что зачем зря пропадать добру, пришел к специалисту. Девушка пристально посмотрела на мои руки и спрашивает: «А когда последний раз делали маникюр?». Я осторожно отвечаю: «Никогда, вот впервые, вроде как необходимости особо и не было». На что она мне разглагольствует: «Действительно, Вы определенно правы, Ваши руки выглядят лучше, чем у многих моих клиентов. Такую бархатную нежность, такую изысканную холеность встретить в мужчине невозможно. Случай Ваш подобен жемчужине в тонне навоза». Так и метала в меня комплиментами, так и рассыпалась дробным бисером. А я с ней и не спорил – правду ведь говорит. К чему ложная скромность? Катьке до меня, как до Луны раком.

Но главное ведь даже не это все, маман. Главное то, что она категорически отказывается готовить. Поначалу еще что-то варила, выпендривалась сложносочиненными блюдами, а сейчас, когда прихожу с работы, шиш без подливки на плите. Она приходит первая и сразу бежит к компу. На мои законные претензии односложно отвечает, что, мол, если приперло, то давай вместе готовить, я уставшая после работы. А зачем мне тогда жена, если с ее переездом ко мне ничего не изменилось? Или меня к ней, черт побери, совсем запутался. Но суть примерно одна – использовали меня как бумагу туалетную. Смысл тогда во всем этом сожительстве? В топку такую криворучку визгливую! Сердце мне порвала на запчасти. А последняя ее фраза прогремела поистине траурным маршем над нашим стремительно рассыпающимся браком. Смотрит мне в душу глазюками подлыми и шипит как змея гремучая: «Выкуси ирод! Есть старинная русская пословица: чего жена не любит, того мужу не едать». Все, мамаша, я принял первое самостоятельное решение в моей жизни. Я подаю на развод и переезжаю к тебе обратно! Бог не выдаст, свинья не съест!

– Конечно, конечно, милый, ты, несомненно, прав. Не поняла она твоих заслуг – в ад ей и дорога, ведьме проклятущей. Станем жить вместе, станем не тужить. Не для подобной титьки тараканьей моя ягодка росла, на сливках нежилась, на молочке плескалась. Ишь ты, посмотри на нее: хочет и рыбку съесть, и на люстре прокатиться. Не выгорит!

И стали они жить-поживать да жирков наживать. Ведь, как известно, лучшее – враг хорошего, особенно для философии достойных мещан. Лишь изредка, разбив хорошее, можно склеить что‑то более совершенное. В большинстве случаев целая ваза всегда лучше осколков, больно ранящих устоявшийся быт.

Крыса

Однажды учительница русского языка и литературы на родительском собрании выказала неподдельное восхищение по поводу одной ученицы в классе. Ученицей этой оказалась хрупкая, почти незаметная девочка Варя Кресова. Вареньку редко кто замечал в классе, она не выделялась среди сверстников привлекательной наружностью или бойким нравом. Серенькая, неприметная, с узеньким лицом, она напоминала юркую мышку. Пока одноклассницы начинали влюбляться в мальчиков, активно чистили перышки и наводили внешнюю красоту, Варенька молчаливо скользила вдоль стен старой школы, напоминая призрачную тень с острыми, неуклюжими очертаниями. Она прислушивалась к разговорам одноклассниц, тихо спрятавшись за их спинами, но подать голос стеснялась, замирая в глубине души от низкой самооценки. Варя никогда не завидовала и не пыталась стать ярче. Она попросту смирилась со своей врожденной ролью статиста. Девочка сознавала свою природную бесполость для сверстников и тактично скрывала чувства и идеи, а они никогда не интересовались такими незначительными мелочами вокруг. Природа подростков криклива, эмоциональна, слепа и надрывиста. Варя же всегда была спокойна, словно проскочила сквозь гормональный всплеск юности благодаря невидимому дару. Такому же невидимому, как и она сама. Но огонь, который разгорался в глубине ее души, все равно прорывался наружу в те редкие моменты, когда она начинала отвечать на уроках литературы. Врожденный ораторский дар, который не имел выхода в будничной жизни, извергался щедрым потоком и поражал. Одноклассники столбенели, видя преображенную Варю. Они подло завидовали и шушукались позже, но уже за спиной девочки, называя ее за глаза зубрилой и дрочилкой. Такова была плата за врожденный талант. Гений редко бывает признанным при жизни. Варя не была исключением. Одна учительница пребывала в экстазе, встретив подобное чудо. Размахивая руками на родительском собрании, входя в эмоциональное исступление и теряя слова, грузная классная дама пела оды юному дарованию:

– Послушайте, к нам в класс пришла одна девочка. Она очень робкая, но такая…такая…ммм… даже не грамотная, это само собой, разумеется. Я сейчас о другом. Она потрясающе поэтична в выражении своих мыслей! Я такого, сколько работаю, еще не встречала. Есенин в юбке! Гений! Душа у нее – цветочный сад, источник чистого вдохновения! Ей надо поступать исключительно на филологический факультет! Литературный ангел!

Заботливые родители тут же вняли советам педагога и начали настраивать дочь на предложенный вариант развития событий. Варя без проблем поступила, как и планировалось. Ей не требовались репетиторы, дополнительные занятия, серые взятки и связи. Она была истинным самородком, предельно поразившим приемную комиссию. После удачного поступления в университет, родители в эйфории закатили на даче праздничный банкет. Варенька держала худыми пальчиками шампур с сочившимся мясом, жир стекал на луговые травы, словно пускал слезу умиления. Родители также расчувствовались, без конца поднимали бокалы за умную дочь, которая никогда не приносила им проблем, но всегда безмолвно покоряла новые горизонты. Вряд ли они интересовались тем, какие мысли крутились в этот момент в головке Вари. А она искренне мечтала. Мечтала о том, что новый город и студенческая жизнь подарят ей прекрасных друзей. Мечтала, что встретит принца, который оценит ее духовное наполнение, а не собачьи карие глаза. Мечтала о бесконечных сокровищах литературы, ждущих ее впереди, необъяснимом, магическом мире искусства. Мире, который спасет все человечество.

Когда началось обучение, Варя очень старалась. Она жадно впитывала знания, горела желанием постигнуть истину. Так как Кресова искренне мечтала попасть на филологический факультет, то девушка очень старалась. Преподаватели старой закалки задавали много, спрашивали строго. Послушная студентка исправно выполняла все задания.

В группе были одни девчонки, с которыми Варя не дружила близко, но всегда приветливо общалась, безвозмездно помогала по учебе, радуясь чужим успехам. Разбавлял женский коллектив один лишь тощий студент Васька Харитонов, случайно залетевший в полный цветов палисадник гуманитарных наук. Был он бесцветен и сутул, но глаз у парня горел бесовским огнем. В целом он напоминал драного дворового кота. Кота-монополиста, несмотря на спинку колесом, очки и заикание, постоянно подкармливали одногруппницы, чесали за ушком, пестовали. Варю же, как обычно, никто не замечал. О ней вспоминали только в минуту спешки, когда срочно надо было списать домашнее задание. Варя покорно скидывала мнимым страдалицам результаты своего кропотливого труда, давала конспекты. Взамен она не требовала ничего, лишь тихо улыбалась. Впрочем, ей и не предлагали благодарность. Отличницу стали воспринимать как бесплатное приложение, безмолвное и исполнительное. Она снова превратилась в серую тень. Но, как известно, если человек мило соглашается сто раз, а после вдруг отвергает просьбу о помощи – его тут же записывают в разряд врагов. Так случилось и с невинной Варей. Сначала девушка помогала без сопротивления, а потом неожиданно для всех взбунтовалась и сказала, что она несколько часов сидит над переводом, конспектированием статей, пока ее ленивые подруги занимаются своими делами, и считает нечестным делиться своей интеллектуальной собственностью. Варя уточнила, что без проблем даст отсканировать лекции, когда кто-то заболеет, но разбрасываться своими личными наработками она впредь не будет, пусть на нее не обижаются и делают все сами. Говорила это все Варя в очень мягкой форме, с осознанием своего справедливого выбора. Этот микробунт стоил Кресовой бессонной ночи накануне и полного, безоговорочного презрения со стороны одногруппниц после. Ее незамедлительно окрестили крысой, создали группу единомышленников в интернете, где всячески обливали грязью и унижали за спиной. Варя стала изгоем, плевательницей для желчи, прокаженной. На дни рождения ее не приглашали, на ночные дискотеки она не имела входа. Все парни в общежитии были осведомлены, что Варя – убогая тварь, подлая тихушница, подставляющая людей. Решение уничтожить морально неудавшуюся бунтарку стало единогласным. Еще не успев свернуть за угол коридора, Варенька часто могла услышать шепот сплетен о собственной неприметной персоне. Ей навязывали несуществующие грехи и унижали с отчаянной злобой:

– Дааа… есть у нас в группе одна крыса, пацаны. Ууух, как она меня бесит! Сразу после пар бежит в комнату делать домашние задания, чтобы побыстрей лечь спать (а то ведь завтра важный экзамен, надо выспаться и быть во всеоружии, блеснуть на фоне остальных выродков никчемных). Молодая баба, а никогда не сходит в клуб, не поцелуется. Она вообще не гуляет никогда. Гнилая задротка! Даже на лавке лишнюю минутку посидеть не может! А утром вместо того, чтобы расчесаться, как полагается адекватной особе женского пола, она натянет штаны до ушей и языки повторяет! Разве это нормально? Дура, серая, забитая тварь. Просто балдеет от того, что она все знает, а мы нет. Она так сильно на парах тянет руку, что уже, наверняка, вывихнула плечевой сустав. А если пока не вывихнула, то того ей желаю, чтобы неповадно было глаза мозолить честным людям и постоянно выделываться! Развернется сволочь и на нас косится, как на дебилов конченных. Понятно, что всех она бесит. Заслужила гадюка!

Когда Варя серьезно заболела и слегла с температурой, ей никто не помог, не дал ни одной лекции, не говорил, что задано. Все просто тряслись от счастья и желали ей всяческих осложнений. Трудно сказать, что вызвало такую непримиримую ненависть в столь юных сердцах. Но что бы это ни было, Варя испила чашу страдания до дна. Она так и не нашла друзей, парни ее избегали, слепо доверяя суждениям ожесточившихся студенток. Варя не мстила в ответ, спокойно переносила мучения и оскорбления. Она выбрала принцип непротивления злу насилием. Собака уже вцепилась, и девушка не пыталась вырваться из ее ожесточенной пасти. Она поддалась и смирилась с неизбежным. Свора почувствовала, что сопротивление отсутствует, и временно отпускала жертву рока лишь затем, чтобы вскоре перехватить место укуса и ранить еще больнее.

Но Варя, вопреки всем проклятиям, выжила, справилась и спокойно сдала все экзамены, блестяще защитила диплом, окончила магистратуру. Потом нашла работу по специальности, ее взяли на хорошую должность. Она успешно занималась переводами, консультировала клиентов и фирмы, организовывала корпоративные курсы обучения иностранным языкам. Доход ее был просто отличный. В свободное от работы время она написала роман, и он внезапно стал популярным. Жизнь неожиданно развернулась к Варе светлой стороной, вероятно, щедро одарив за все мучения прошлого. Ее стали уважать, носить на руках, признаваться в любви. Кресова удачно вышла замуж за успешного человека, искренне любящего ее, и жила в самом престижном районе города. Ее окружали поклонники, любимые дети, заботливый муж, творческие искания. Варя была счастлива, полностью зализала раны прошлого и обрела покой в сердце. Впервые за долгие годы.

Гармонию новой реальности разрушило особое приглашение ректора университета на встречу выпускников. Варин факультет тоже собирался. Кресова долго мучилась в сомнениях, но решила отбросить обиды прошлого и все же пойти. Она верила в то, что зрелые люди всегда осознают грубые ошибки прошлого и раскаиваются в них. Своих мучителей она давным-давно забыла и простила от всего сердца. Изящная и элегантная, в строгом сером костюме, Варя светилась интеллигентностью и лоском на фоне пошло расфуфыренных дам. Поблекшие и подурневшие, одногруппницы бурно делились в пьяном порыве жизненными историями. Ни одна из них не работала по специальности, в основном все были секретарями, администраторами, продавцами-консультантами, мастерами ногтей, бровей, ресниц и эпиляций. Варя скромно молчала. Никто из пришедших на встречу женщин не читал книг, тем более новинок литературы. Никто даже не слышал про успех Вари. Но зато все вспомнили, накатив термоядерную дозу алкоголя, что Варя – крыса, начали смеяться и наполняться садистским задором. Свора оживилась, залязгала пенящимися зубами, заклацала бешенством. Одна бойкая матрона, прежде бывшая миловидной блондинкой, заявила с заливистым хохотом, с искренней ненавистью глядя в лицо Варе:

– Ты – крыса, и жизнь у тебя крысиная. Ни друзей нет, наверное, с твоим характером, ни мужика нормального. Поделом тебе, убогая овца!

Пьяный выпад бывшей одногруппницы заставил Варю съежиться, побледнеть, испариться из этой клоаки звенящего унижения. Она извинилась, что, к сожалению, у нее совершенно нет времени и быстро, спотыкаясь и неуклюже цепляясь за стены, выскочила на морозный воздух. Стеклянная дверь захлопнулась. Тут же поднялся гулкий, сытый чад проклятий в спину. Спустя пять минут входная дверь снова звякнула. Все оглянулись в надежде увидеть малодушную жертву и добить ее с ликующим наслаждением. Но это оказался Васька. Уже даже не Васька, а Василий Петрович, плотный, коренастый мужчина с плешью и багровыми щечками. Радостно помахав маленькой ручкой шумной компании, он бодро вскрикнул:

– Приветствую, девоньки! Кто из вас теперь Варвара Кресова? У кого автограф брать?

– Ты что, совсем белены объелся? Что за ролевые игры? Выгнали мы твою никчемную пассию с победоносным успехом. Поджала крыса хвост, век ей сыра не видать!

– Ну, не дуры ли! Как выгнали? Она же теперь важный человек, известна на весь мир! И стар, и млад зачитывается новой писательницей! Да и муж у нее – известный бизнесмен. Дом – полная чаша, светская дива наша Варька стала. Я-то и пришел, сказать по правде, только ради нее, связи навести в высших кругах, то-се. Устал мыкаться по издательствам, шишки себе набивать. Догнать успею, как думаете?

Гробовое молчание накрыло присутствующих. Ни один бокал не звенел, поленья в камине скорбно потрескивали. Впервые в жизни для зачинщиков травли стала доступна тишина. Тишина, в которой можно услышать собственную душу.

Горе от ума

Когда Зинаиде Демидовой исполнилось тридцать три года, она внезапно прозрела. До просветления была она девушка образованная и интересующаяся, увлекалась духовными практиками, нумерологией, астрологией, хиромантией, картами таро, гаданием на свечах, кофейной гуще, яйцах, зеркалах, курином помете, струе бобра и прочих гнусностях сомнительного свойства. Закончилось все тем, что жженые газеты, которые были призваны предсказать судьбу для исключительной души, чуть не поспособствовали пожару в доме. Мать, вовремя открывшая дверь, выплеснула ведро воды на священный алтарь предсказания, плюнула в сердцах и заорала истошным голосом:

– Совсем тебе, Зинка, мозги скрутило твоей ахинеей. Прекращай свои дремучие ереси, а то хату последнюю спалишь, а очереди из женихов, желающих приютись твою блаженную голову, пока не наблюдается. Если так подгорает пучелло на бесовские ритуалы – вот тебе Бог, вот тебе и порог. Сама подумай, ведь не маленькая уже, поди, за тридцатник перевалило. Объясню тебе языком ученым, который ты уважаешь. Может, так дойдет. Дело ведь простое, как дважды два: если ты правильно выбрала свой путь, то внимание высших сил даст тебе такой всплеск сил и возможностей, что приведет к стремительному росту. Вот почему именно в твоем возрасте многие достигают настоящего успеха. Глянь на того же Иисуса Христа: он в твои годы уже и воду в вино превращал, и мертвых воскрешал. А от тебя одни убытки! В народе бытует мнение, что 33-летие сопровождается глобальными изменениями, бедами, гнетущими неприятностями, если бездумно подходить к делу. Людям в этом возрасте рекомендуется соблюдать осторожность и не рисковать без крайней нужды. А ты совсем ополоумела. Бабе уже о душе пора подумать, а она газеты поджигает, как ребенок несмышленый. Марш на улицу! Вместо того чтобы глаза портить научными химерами да заунывными премудростями, сцепи парня толкового, к хозяйству пригодного! Еще и обои поможет тебе переклеить. Те самые, что ты испортила своими причудами.

– Да какое поможет, мама. Я их даже не могу на разговор толковый развести, не то, что на помощь по быту. Все, как один – сущие пигмеи. Напрасно я корпела над научными трактатами и сушила свой мозг в библиотеках по младым когтям. Кругом одно косноязычное быдло. Посмотришь новости и статистику – все благополучно и в ажуре. Мол, в последнее время мужчины любят исключительно эрудированных и умных женщин. И соцопросы тому подтверждение. Я уже не малый ребенок и прекрасно знаю, что первое, на что смотрит парень, это на грудь, задницу… на внешность короче. Оно и понятно, все мы грешные создания. Но потом что? Не сидеть же всю жизнь и пялиться на грудь – тоска заест, верно?

– Ну, так и выводи их на разговор, начинай задавать вопросы первая. Не раскиснешь!

– Какое там! Я ни в коем случае не хочу никого обидеть, мама, просто констатирую. Но все-таки… о чем разговаривать с мужчинами? Какие темы им интересны? Автомобили, политика, финансы, рыбалка? Это, конечно, сложно под всех подстраиваться, но хотя бы нащупать общие увлечения. Я ведь понимаю, что не все готовы обсудить «Мир как воля и представление» Шопенгауэра или млеть от сонаты для фортепиано Скрябина, но что же их действительно интересует? Женские темы точно в пролете, это я понимаю и не гружу, но чем же завлечь толковым таким, проникновенным? И эти конфузные минуты молчания, паузы тоже смущают. Мучение одно!

– Ну и дура! Вымахала с кобылу, а ума не прибавилось. И вообще, если ты Шопенгауэра прочитала как рядовая ботаничка, это еще не признак ума. Прочитанное еще нужно проанализировать и применить в реальной жизни. Вот тогда и от Шопенгауэра будет толк! А так пшик один, кукиш с дымом! Слушай меня, я тебя научу уму-разуму, иначе так и помрешь старой девой. Мужчины – это великовозрастные дети, не более того. Делится это племя на две простые категории: те, которым нравится, когда их слушают с полуоткрытым ртом и засыпают комплиментами и те, которых надо направлять мудрой рукой. Придумывать, куда сходить, о чем разговаривать, на что потратить их заработки (поверь мне, они с удовольствием будут это делать). Мы с тобой беремся исключительно за вторых. Как показывает практика, с такими надежнее. Первые норовят улизнуть в блуд и воодушевленно ссать в новые уши каждые пару месяцев. Чтобы вам было о чем говорить, мужчина должен быть умным, эрудированными, должен уметь размышлять о жизни и анализировать. Ты – тоже. Но никто не отменял взаимный интерес, когда он есть, тогда такой проблемы вообще не возникнет. Взгляни на собак – задорно нюхают друг друга под хвостиком и вполне счастливы. А ты вместо прямого действия извилины в трубочку сворачиваешь. И тем губишь дело! Слышала я твои потуги, кого угодно заставят зевать во всю ивановскую. Чешешь о производительности процессоров, об установке фильтров нулевого сопротивления на автомобили с турбинами с изменяемой геометрией наддува, о влиянии шипящих русского языка на скорость произрастания бобовых за полярным кругом. Слушать противно, а тем более прирасти сердцем! Да лучше три про матовый блеск помады от «Диор» или про сумку от «Луи Батона». К тому же откинь свою никчемную спесь, будь проще. Включи чувство юмора, заведи самца. Плечико оголи, поведи им томно, а сама вдруг неожиданно задай вопрос с лукавым взглядом: «Как Вы думаете, как лучше избавляться от трупа – в кислоте растворить или сжечь? Что будем делать, если наш будущий ребенок вырастет геем? Как вы относитесь к тантрическому сексу на кладбище?». Прекращай быть синим чулком. Пока никто тебя не знает как суровую инокиню в саване – твои руки развязаны. Но для этого нужно иметь интеллект и развитую фантазию, а ты только буквы через себя прогоняешь вхолостую. И пылятся они у тебя на стеллажах души. Ищи такого же выхолощенного, будете вместе тупить в стерильной невесомости. А впрочем, ступай в кафе. Чем черт не шутит. И не таким в жизни фартило. Главное, вырваться из насиженного гнезда.

Так, благодаря проклятиям и молитвам матери, Зиночка оказалась в тот злополучный вечер в уютном заведении в центре города. Интерьер был выдержан в лучших безвкусных традициях начала двадцать первого века. Лютый гламур лиловых стен прикрывался щедро драпированным безумством ламбрекенов и штор. Кресла в виде розовых туфелек душно гармонировали с витиеватыми шрифтами на стенах, взывающими на иностранном языке к любви и гармонии в доме. Зина была очарована и немного смущена подобной роскошью. Потягивая винцо из бокала, она с умилением взирала на вычурные крендельки декора и вздыхала. Вино смягчило первое напряжение и растворило недавние сомнения в невозможности выстроить диалог. Зина была готова к любви. Сердце ее взалкало запретных свиданий, порочных встреч, Луны, соловьев и сорванных поцелуев.

Как известно, во многих духовных учениях сила мысли материальна. Чудо не заставило себя ждать и прорвалось в мир стремительным фонтаном. Щечки Зины стали пунцовыми от запретных дум и выпитого спиртного, грудь бурно вздымалась под тонкой трикотажной кофточкой. Искусственный свет добавил прелести ее весьма посредственному, поблекшему личику. В блеске вечера каждый урод превращается в богиню услады. Это преображение личности не преминул заметить элегантный мужчина, сидевший за соседним столиком. Одет он был с провинциальным шиком. Костюм с глянцевым отливом плотно сидел на его сбитом теле, узенькие щелки-глаза с умилением взирали на пышную грудь случайной незнакомки. Как только взгляд кавалера, пойманного в силки, устремился в полные ожидания очи Зинаиды, то взоры их встретились, и загорелась искра взаимного притяжения, воспетая в многочисленных романах. Пока за окном кружилась метель, и в глаза било мятежным одиночеством снега, два не вполне юных сердца обрели друг друга. Мужчина, к полному счастью Демидовой, оказался не из робкого десятка и стремительно ломанулся к столику понравившейся дамы. Приближаясь к объекту симпатии, незнакомец хитро и как-то по-птичьи подмигнул.

– Если я Вас не потревожу, то позвольте присесть за столик и составить Вам компанию. Буду счастлив, как гимназист перед летними каникулами.

– Конечно, конечно. Я как раз подумывала о том, чтобы самой предложить Вам подобный экспромт. Но вы словно почувствовали мою мысль, поймали ее на лету и превратили в материю. Известно ли Вам, что физик Исаков утверждал, что мысль действительно имеет физическую оболочку. Как тут не поверить в его убеждение?

– Потрясающе! Вы тоже увлекаетесь его трудами? Конечно известно! Он даже сумел рассчитать «мыслительный вес». Я Вам даже больше скажу! Физик-теоретик Шипов объяснял материальную природу мыслей тем, что они являются элементами торсионных полей. По его мнению, мысли представляют собой самоорганизующуюся структуру, которая способна жить своей жизнью, за пределами источника своего возникновения.

Зинаида была очарована и побеждена. Евгений оказался мужчиной ее грез, рыцарем из фантазий. Они сидели долгие часы, делились знаниями, экспериментами из жизни, обнаруживали общие и интересные темы. Рассуждали о глубинном единстве всех вещей и явлений, переходе частиц в энергию и, наоборот, о зависимости свойств субатомной частицы от наблюдения. Случайные знакомые пришли к единому мнению, что законы квантовой механики весьма трудны для восприятия, однако похожи на мистические откровения. Во время затянувшейся беседы мужчина щедрым жестом предлагал понравившейся девушке выбирать дорогие блюда, да и сам не гнушался богатым ассортиментом. Развалясь в розовом кресле с мечтательной, сытой улыбкой, Евгений ласково провозгласил:

– Зинаида, друг мой единственный! А вот вибрации любви – это вообще отдельная вселенная. Ведь сколько страданий, сколько бед человеческих от невозможности понять друг друга, осмыслить и возлюбить! Каждый думает, что тут сверхсложного! Люби себе да не желай зла ближнему! Ан нет! Если все так просто, почему еще никто не собрал любящих людей в одном месте и не исцелил все человечество разом? Хотя, возможно, те, кто излучает истинные целебные вибрации, застряли в каком-то квантовом поле. А счастье так просто, милая Зина! Казалось бы, сидим мы с вами вместе…вкушаем трапезу, имеем доверительную беседу, расцветаем от человеческого тепла. Чего же еще желать, милая? Но и здесь есть ложка дегтя – физиология человеческая. Вынужден Вас оставить буквально на пару минут по нужде сортирного свойства. Уж не прогневайтесь, таково бремя природы человеческой. Рядом с возвышенным всегда соседствует пошлое, тривиальное. Надеюсь, Вы простите жертве пищеварительного процесса сию вольность и не оскорбитесь в нежных чувствах.

Зинаида кокетливо рассмеялась. Евгений снова ласково подмигнул птичьим глазом и ловко улизнул в сложную систему коридоров. Демидова ощущала непривычное спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Все люди вокруг были полны нежнейших чувств и доброты. Бармен расплывался бархатной улыбкой. Пара за соседним столиком держалась за руки с благосклонной лаской. Даже озябшие голуби за окном таинственно ворковали, ощущая незабываемый вкус вечера на тонких клювах. Они кивали озябшими головками, словно соглашаясь с достойным выбором Зинаиды. Очарованная, припорошенная негой мечтаний, Демидова пришла в себя только спустя полчаса. Евгений по-прежнему не вернулся из мест философских уединений. Вывел ее из состояния блаженного забытья официант, громко отчеканивший прямо над ухом:

– Заведение закрывается через десять минут. Изволите брать счет?

Эфемерный мир грез рухнул, рассыпался на тысячи осколков. Зинаида сидела за столиком одна, не в силах вымолвить ни единого слова. И это после красноречивых рассуждений о квантовой физике! Она резко кивнула, молча оплатила счет, составивший ровно половину ее скромного заработка учительницы, механически натянула вытертую на рукавах старую шубку. Уже после, стоя за дверью кафе, Зина чувствовала, как горькие слезы стекают по ее щекам, смешиваясь с сухим, бесчувственным снегом. Голуби по-прежнему подмигивали бусинами глаз, бередя сердце чем-то до боли знакомым и безжалостным. Город накрывала ночь.

Сосед

Есть у меня знакомый дед Иван Павлович Жмуркин. Сколько ему лет – даже бабки на лавках возле подъезда не знают. А уж они на это дело первые мастерицы, уголовного следователя переплюнут по профессиональной хватке. Лично мне среди этих тайных шпионов неуютно живется. Позвольте представиться: Серега. Мужчина я одинокий, по профессии программист. Зарабатываю, следовательно, вполне себе неплохо и являюсь нектаром и амброзией для женского пола. По этой причине, в первую очередь, ко мне время от времени приходят в гости некоторые дамы свободных взглядов. Пожилым девственником не являюсь, хвала небесам. Выгляжу вполне презентабельно, пылью и паутиной не покрыт, блохи не кусают, мхом не зарос. По природе не бабник, но сладкого не чураюсь под настроение. Иногда засвербит на душе и ниже – коней выводи. Именно в такие дни я знакомлюсь в сети с девушками. Иногда я их сам привожу, иногда встречаю у подъезда. Порой просто вечером куда-то надо по домашним делам сходить. Осенью, зимой и весной еще ничего. Но вот летом – это постоянный «проход через строй». Две лавки с бабками у подъезда, пристально и оценивающе изучающими входящих-выходящих. Да потом еще и обсуждающими всех вдоль, поперек и по диагонали. Лично меня это напрягает страшно. Каждый проход – как экзамен перед профессором-самодуром. Результат неизвестен заранее, поджилки трясутся, в области бедер знобит. Однажды даже краем уха услышал про себя суровый вердикт – волосы во всех местах зашевелились.

– А этот, с пятого этажа задрот, Сергей который, порядочная скотина! Хотя с виду – скромник-скромником. Очи в пол, в глаза не смотрит, типа стесняется.

– Ага! Знамо дело – программист. Айтишники – они все такие. Анальники вшивые, вруны! В темном омуте, как известно, черти водятся. В наше время парни его возраста во дворе пиво пили, баб щупали, в футбол гоняли, а этого даже в парк не вытащить на пару часов. Домосед жуткий с болезненной бледностью. Скуп на эмоции. Сразу видно – сволочь! О себе высокого мнения, а все вокруг – дураки. Станешь жить с такой слизкой жабой – в болото засосет. Затянет на самое днище. Даже в плане девок хитрый хмырь, нечистая сила. Постоянно в уме крутит задачи на логику и сопоставление. Поэтому переплачивать за секс не будет – зачем ему на жену всю зарплату спускать, если хватает пару-тройку раз в неделю, заплатив двадцатку зелени залетной шлюшке? И умный он слишком, чтобы понять, что подобные потаскухи присматривают его не из любви, а как дойную корову для себя и прицепа. Вот и крутит ими по очереди. Что ни неделя, то новые морды низкой социальной ответственности мимо нас шуруют. Ну и жук! Пачкун редкостный!

Вот так по моей невинной спине прошлись сердобольные соседки. Бульдозеры – и те зачастую добрее. И что я могу сделать? Да ничего ровным счетом! Терпеть и съеживаться при каждом променаде, проклиная в душе старых мегер. Эти «божие одуванчики» растут исключительно на лавочках, щедро прогреваемые летним солнцем. Я часто перед сном даже разрабатываю стратегии: чтобы бабушки не распространяли слухи, надо убрать бабушек; чтобы убрать бабушек, следует перенести лавочки; чтобы перенести лавочки, требуются особые разрешения. Здесь обычно мои логические умозаключения обрываются, и я падаю в спасительную, клейкую бездну сна. И с тем заканчиваются мои будничные метания духа.

Но удивительное явление – эти столетние ведьмы ни единого слова не говорят про Ивана Павловича, или Палыча, как они его с любовью кличут между собой. Чем-то обаял их этот неубиваемый временем дед, бодро вышагивающий со ступеней крыльца. Сам Жмуркин мал ростом, худощав, седой как лунь, с постоянно слезящимися глазами и хлюпающим носом. Но вопреки внешней неказистости, дремлет в нем великая харизма гения. Окинет дед веселым взглядом сплетниц, взмахнет палкой и гаркнет на всю мать:

– Здорово, галки неугомонные! Снова лясы точите на страх всем соседям? А ежели стрихнину вам в семки наподдам!? А как смотрите на то, что оболью вам лавку валерьянкой – коты сбегутся лавку метить, а их метки, ой, какие вонючие. Смотрите мне, со мной разговор короткий. Хвосты поджать, ладошки на мандошки, а когти на локти!

И все! Молчат как партизаны при обходе немцев, пикнуть бояться. А со мной – иной разговор! Точнее, даже не разговор, а презрительное молчание и плевок в спину. Со мной эта стая зубастых овчарок образцово-показательно не здоровается в ответ. А попробуй сам не поздороваться – сгноят во цвете младых лет, в асфальт закатают. И все бабки умолкают или тихо шепчутся, пока я в подъезд не зайду. Для них я все равно ненавистный сосед, бросающий бычки и писающий в подъезде, даже если я этого никогда не делал. Да какое «делал», даже в мыслях не было! Но Жмуркин – дело другое. И выправка у него всегда гордая, и этаж ближе к небу. Живет этот старый генерал на последнем этаже и в ус не дует. Командует всеми направо и налево, радуется преклонным летам. Вашего покорного слугу периодически вызывает к себе, даже если у меня катастрофически нет времени. Но с Палычем спорить себе дороже. Лучше смириться и вызвать лифт.

Одолевал меня старый хрыч с периодическим постоянством, пока его просьбы не превратились в хроническое заболевание. Я попросту смирился с неизбежным. Настраивал ему программы немудреные на компе, чистил браузер от спонтанного мусора, помогал с настройкой приставки. Надо заметить, что Палыч – дед, увлекающийся новинками. Постоянно что-то модернизирует, приобретает по нужде и без, пытается сам подключить и, соответственно, ломает. За технологиями поспеть пытается, но только взбивает старыми копытами борозду, буксует. Я в глубине души осыпаю незадачливого экспериментатора трехэтажным матом, но подключаю все заново и терпеливо объясняю новую систему зевающему деду. Тот скрипит, брюзжит, жалуется на мошенников по телефону и беспутниц в сети, пытающихся соблазнить то, что уже давно почило в бозе. Меня он не слушает, так как всегда имеет собственное мнение, отличное от мнения сопли, почуявшей себя крепкой настойкой. Так и живем. Точнее не живем, а выживаем в нашем многоэтажном доме, полной чудес обители недоразвитого гуманизма.

Так вот что случилось далее. Мои внутренние биоритмы уже настроились на благотворительные встречи с Палычем. Прошел один месяц, второй, перегорел и третий, а от червивого гриба не поступило ни единого звонка. И если первый месяц я тайно ликовал, то к концу третьего засомневался и приуныл. Решил сам набрать властного соседа, предчувствуя дурную весть от его близких родственников. В ответ в телефонной трубке раздался привычный раскатистый бас строевого командира:

– Алло! Жмуркин у аппарата!

– Иван Павлович, у Вас все в порядке? Сто лет Вас не слышал, забеспокоился о вашем здоровье.

– Вот же говнюк малолетний! Звонишь узнать, не дал ли я дуба?

– Что?!

– Что-что, хрен на что! Не сдох ли я? Не отбросил ли копыта? Не примерил ли деревянный макинтош? Не протянул ли ласты? Не задрал ли пятки к потолку? Не откинул ли хвост? Не отдал ли концы? Не сыграл ли в ящик? Не отправился ли в кругосветку в Аид? Не околел ли под забором? Не надейся, пипка дрожащая, время мое еще не пришло! Не звонил я тебе, потому что повода не было. Я и сам с техникой разобрался, тут как два пальца обоссать. Дело твое нехитрое, только апломб зловонный из себя дуешь. Паразит!

– Ну, хорошо. Я рад, что у Вас все в порядке.

– Давай. Кстати… ты… это… раз уж ты перданул из норы… Внук отдал мне старый айфон. А этот айфон, пардон, как вражий гондон. Я его и так, и эдак, он все равно и барон, и франкмасон, не поддается в умелых руках. Все это буржуйские происки на мою голову, басурманская подстава извечная! А ты с буржуями, как известно, на короткой ноге. Вот зайди его подключи и настрой мне. Там какой-то Дункан Маклауд надо сделать, итить его в дышло.

– Не вопрос. На днях зайду, настроим без проблем.

– Договорились! Буду ждать!

Слушая раскатистую скороговорку деда, я глупо и радостно улыбался. На сердце потеплело, жизнь снова обрела выпуклый смысл и звучание. Я вдруг понял, как неистово, страстно и тайно скучал по старому мерзавцу. Хороший дед Иван Павлович. Дай Бог ему здоровья и долгих лет.

Бодрум

Стоял теплый октябрьский вечер. Влажная истома накрыла бухту Гюмбет. Ольга Бекасова сидела на террасе турецкого отеля и всматривалась в россыпи огней, опоясывающие прибрежную землю. Их сияние затмевало скромную улыбку звезд в ночном небе. Воздух турецкой Ривьеры словно дышал роскошью и негой, скользил по лицам отдыхающих и гладил щеки случайной лаской. Приближалась ночь, полная вздохов, признаний в любви, сплетений тел, разгульного безумства ночных клубов.

Ольга была одна. Ей недавно исполнилось сорок два года. Вспоминая этот назойливый, ставший неприятной обузой и скорбным напоминанием праздник, женщина поморщилась и нервно дернула рукой, словно отгоняя от своей памяти болезненное, жалящее в самое сердце воспоминание. Никто ее не поздравил. Точнее, поздравили коллеги в шумной сутолоке обыденной формальности. Поздравили давно забытые, словно потускневшие картинки в сети. Они уже давно не были друзьями в привычном понимании. Это были блуждающие тени в недрах прошлого, полузатертые, блеклые и бесконечно далекие. Позвонила подруга Светлана, энергичной тарабарщиной пожелала мужиков, укладывающихся штабелями, побольше бабла в дом и здоровья в преклонных летах. Едва ли кто-то искренне вспомнил именинницу в ее главный день. Все сухо и исправно выполняли свой долг, как будто зевая, поливали цветы или чистили унитаз в квартире. И делать бесконечно лень, и отмахнуться не получится. Родители именинницы уже давно ушли в мир иной, детей и мужа у нее не было. Ольга стойко выдержала свой праздник за просмотром сериалов и поеданием торта в одиночестве, а утром с облегчением выдохнула.

Чуда, по обыкновению, не случилось. Никто не прислал ей букет-сюрприз с анонимной открыткой, никто не позвал на мероприятие-экспромт, никто в целом не сказал ей именно тех слов, которых Оля ждала всю свою ушедшую молодую жизнь. Жертва ускользающей молодости решила чудить сама. Она приобрела путевку на дорогостоящий курорт, купившись на рекламные прелести буклетов и восторженные отзывы туроператоров. Бодрум не обманул ожиданий и даже превзошел их. Архитектурная аскетичность белоснежных домов и синих переплетов органически вплеталась в природный ландшафт. Эгейское море, с мудрой безмятежностью взирающее на жалкие потуги смертных, со вздохом вспоминало лучшие дни. Дни, когда на Земле рождались древнегреческие герои, поддерживаемые богами или силой собственного убеждения. Узкие накрахмаленные улицы, щедро цветущие кусты, продавцы, словно забывшие стереть в сонной одури многовековую пыль с залежавшихся товаров. Это не была типичная Турция. Это было царство древнего величия, накрывшееся тяжелым, спасительным сном.

Ольга давно не верила в любовь. Она уже лет пять не получала комплименты на улицах родного города. Налитая, яркая красота молодости уступила место погасшему взгляду, первым седым волосам, нервному тику, угасшим надеждам. Оля знала, что уже не так хороша, как прежде. Она смирилась с неизбежным и просто тихо сидела на террасе отеля, втягивая в себя чарующее, прощальное тепло Гюмбета. Даже турки не смотрели в ее сторону, как это обычно бывало на других курортах. Блеклая шатенка с грустными глазами, затянутыми сеткой первых мимических морщин, не привлекала их внимания. Бекасова не питала ложных убеждений о своей привлекательности и вышколенности персонала. Она знала, что уже не так интересна, как на заре лет. Никто уже не будет предлагать ей руку и сердце или биться за ее внимание, даже если вмешается администрация отеля. Век женского очарования короток, как морская волна, набегающая на прибрежный песок. Сквозь тусклый сумрак фонарей слышались шорохи затаившихся парочек, доносилась залихватская музыка, влекущая в сторону разгульной жизни, полной безумств и расточительства.

Оля вздохнула и отправилась в номер спать. Душный полумрак комнаты и гул незнакомого места больно били по нервам. Бекасова металась по кровати всю ночь, так и не сомкнув глаз. Наступил ранний рассвет, разлившийся по небу жидким серебром. Одинокая пленница отпуска бродила по пустынному берегу, превратившемуся в утрамбованный бетон вместо обещанной покорности песка. Все пространство пляжа было усеяно пустыми бутылками, бесчисленными окурками, презервативами, обертками от чипсов и шоколада. Все то чистое, светлое, о чем мечталось в далекие дни, было поругано человеческой жизнедеятельностью, гнусной и бездумной в момент спонтанного счастья. Никто не жил будущим, не писал сценария, не строил воздушных грез. Стихия настоящего момента втопталась в древнегреческий пляж и превратила его в унылую пустыню растоптанных иллюзий. Ольга, единственная обитательница пляжа на рассвете, сидела на грязном и липком лежаке и старалась не опускать глаза под ноги. Женщина всматривалась в горизонт с белыми пятнами кораблей, следила за небом, расцарапанным безжалостными самолетами. Даже птицы забыли о курорте. Туристка долго и внимательно слушала тихий плеск волн. Тот, кто живет вдали от моря, обречен на извечную тоску и томление по неизвестным берегам. Оля не была исключением.

После завтрака Бекасова отправилась к бассейну, возле которого планировалась развлекательная программа, скудная и незамысловатая в конце сезона. Крики аниматоров рвали нежное сияние утра, приглашая принять участие в метании дротиков, аквааэробике, бесплатной лотерее. Оля, вздрогнув от внутреннего отторжения, покинула эпицентр веселья, разместилась на верхнем ярусе лежаков, заняла неприметное место в тени зонтика и принялась читать. Она искренне надеялась, что агрессивное скудоумие работников сферы развлечений обойдет ее стороной. На время она забылась в спасительной атмосфере книжного шелеста.

– А кто это у нас такой новенький? Красавица! Пошли в бассейн спортом заниматься! Надо веселиться, надо отдыхать! Смотри, какая у тебя красивая прическа!

На край лежака лихо завалился накаченный, полный жизни молодой турок с яркими глазами и белоснежным оскалом. Был он загорел, плечист и источал аромат неизрасходованной жизни, полной желаний и устремлений. Было парню около тридцати лет. Ольга иронично взглянула на громкого субъекта и, осознав, что так просто она от него не отделается, ответила в фамильярной тональности одноразового знакомства:

– Благодарю! Да и ты далеко не ушел, волосы у тебя – высший класс.

– Врешшшь!

– Это еще почему? Смысл мне заливать?

Дерзкий турок резко рванул с головы затертую кепку, повернутую козырьком назад, и суетно пригладил на голове редеющие вихры.

– Видишь, плешь у меня уже. Какая прическа? Врешь, говорю!

Оля опешила, растерялась и не знала, что ответить. Обычно персонал отеля никогда не позволял себе подобной бесцеремонности. Незадачливая туристка чувствовала себя неловко из-за того, что невольно покривила душой, отмахнувшись от искреннего комплимента в свой адрес. Наглый субъект у ее ног вдруг резко подхватил сумку Оли, скользнув хватким взглядом по ее поверхности, и воскликнул:

– И сумка у тебя красивая. Хотя и дермантин.

Затем он осклабился, скривился и с хищной улыбкой собственника уставился на собеседницу, словно выжидая благоприятный момент для прыжка. Парень немного напоминал дикое животное. Напряженное, гордое, смелое, в глубине души ненавидящее свою дичь. Оля пришла в себя от вопиющей наглости.

– Да, дермантин, я и не скрываю. Не вижу смысла кожу на пляж таскать. К тому же ни одна тварь живая не пострадала. А ты что же, аниматором здесь работаешь?

Судорога прошла по телу незнакомца как электрический разряд. Он полоснул черными лезвиями глаз по любопытной туристке и взревел в показном исступлении:

– Откуда знаешь?

– Много ума не надо. Ты единственный, кто с задором бегает среди лежаков и выслеживает зазевавшихся. Надоели тебе, поди, туристы, хуже горькой редьки?

– Не понял, повтори.

– Все ты понял. Устал ты, говорю. Конец сезона, а вынужден среди сгоревших тел скакать бодрым козликом. Верно? По семье, наверное, скучаешь? Ты хоть посиди просто, отдохни, не гни из себя натужный задор. Как зовут тебя?

– Виктором зовут.

– Какой ты Виктор? Ты такой же Виктор, как корова – балерина. Скажи настоящее имя, не кривляйся.

Парень вдруг весь как-то странно сжался, заерзал глазами. По толстой шкуре проходимца на миг пошла рябь сомнительного доверия. Он взял Ольгу за руку и, глядя прямо в глаза, тихо, вкрадчиво произнес:

– На самом деле я – Хуссейн. Но это только для тебя, никому ни слова. Договорились?

– Договорились. Ступай кушать – время обеда. Туристы-туристами, но и себя не забывай.

– Позже, пока работа.

После он пропал среди туристов, расплескивая показную щедрость призыва. Это была лицемерная буря эмоций, рассчитанная на невнимательных зрителей, находящихся подшофе. Ольга внимательно и долго наблюдала за аниматором. Как только лицо ее нового знакомого отворачивалось от очередного постояльца отеля, улыбка тут же стиралась, словно завеса уныния падала на лицо шута. Это было настолько гнетущее, вымученное страдание, что Оля почувствовала некую жалость к колоритному персонажу. И это вызвало ее интерес. А интерес, как известно, является первым проявлением любви.

С тех пор Хуссейн стал преследовать Олю на территории отеля. Он возникал спонтанно, как нечистая сила. Выглядывал из тьмы, подкрадывался бесшумно и таинственно. Он менял настроения, расцветки, тембр голоса. Один день он скорбно изливался о проблемах в семье и был взъерошенным и острым, как остро отточенный топор. На другой Хуссейн вдруг становился мягким облачком, нежно льющим свет комплиментов. Он всегда был спонтанным и разным. Оля никогда не знала, что ожидает ее в последующую минуту. Это был мистический дух, мятежный и непокорный, который планомерно подчинял себе волю Бекасовой. Сердце туристки согрелось и ожило. Женщина не заметила, как отдала сердцееду огромные деньги на туристические экскурсии. Такие же туры стоили за углом отеля в разы меньше. Но Оля обращала на это никакого внимания. Она бродила по развалинам Эфеса, обгорала в изнеможении в белоснежных травертинах Памуккале, кормила черепах в Дальяне. И все это время лицо ее не покидала едва уловимая улыбка. Влюбленная женщина смотрела на мировые сокровища сквозь рассеянную дымку грез и ждала очередного вечера, блаженной минуты, когда она снова встретит Хуссейна. Ловкий похититель сердец никогда и ничего не обещал прямо. Он шептал ей в ухо фразы «Моя любовь», «Королева, пошли танцевать», «Моя принцесса», и эти незначительные брызги слов распускались внутри души райскими цветами. Ольга сомневалась и пока не решалась верить своему счастью. Она ловила тайные взгляды, жадно перехватывала их на лету и придавала улыбке иноземца гораздо больше смысла, чем требовали здравые размышления. В душе затеплилась надежда, стена между ними таяла. Стена внешних приличий, возрастных ограничений, национальных расхождений. Бекасова страдала сладкой бессонницей, до утра скользя по склону вкрадчивых желаний. Она вновь стала жить, дышать и верить в чудо.

Закончилось все внезапно. Злополучный аниматор очередной раз выманил у наивной поклонницы деньги на вход в ночной клуб, конечно, не предупреждая о том, что женщины вправе воспользоваться правом бесплатного посещения. Оле была безразлична подобная хитрость. Она понимала, что ее бессовестно надувают, осознавала, что Хуссейн провожает ее в заведение отнюдь не за красивые глаза. Но в глубине души зрела надежда, что отношения между ними выйдут на более высокий уровень взаимного притяжения. Пронырливый аниматор завел остриженное стадо постояльцев отеля в клуб, раздал всем по разведенному коктейлю и вдруг неожиданно устремился к молодой девушке, сидящей за соседним столиком. Это была молодая красавица двадцати лет, с пленительным цветом лица и роскошными волосами. Продувная турецкая бестия, поигрывая буграми мускулов, внезапно обняла юную фею за талию и протянула ей алую розу. Затем она ловко оплела девушку сетью привычных чар, и уже спустя минут десять кокетка сидела у аниматора на коленях. Оля стояла с разбитым сердцем и наблюдала, как искра между двумя людьми превращается в страстный поцелуй, в горячие объятия. О нерадивой отшельнице попросту забыли. Спустя пять минут Хуссейн предупредил туристов, что он уходит, а они могут продолжать веселиться хоть всю ночь. Исчез он не один. Позже Бекасова в неистовом танце пыталась выплеснуть свою боль, зализать свежие раны оглушительного разочарования. Ноющая сирена мелодии тупым рефреном билась о ее виски, глушила с яростным надрывом. Оля почти ничего не чувствовала, забывшись в пустоте потного, пьяного, распутного месива. Она не осознавала пошлых, грубых кавалеров, пытавшихся примостить свое спонтанное вожделение к ее хорошо сохранившемуся телу. Она лишь помнила, как словно подстреленная птица, плелась к отелю, увязая в притязаниях настырных зазывал и мечтая оказаться в одиночестве. Приблизившись к непропорциональному козырьку отеля, выполненному в вульгарных потугах на античную классику, Оля опустилась на скамейку, не в силах пересечь пространство холла. Женщина решила отдышаться и прийти в себя. Бекасова открыла телефон и набрала в социальной сети фамилию и имя развязного аниматора. Он оказался женат, имел детей, жил в глухой деревне. Оля прозрела в один момент, и что-то липкое, гнетущее, похожее на стойкое отвращение, коснулось ее души. Так незаметно прошло полчаса. Звезды на небе презрительно корчились в приступах смеха, потешаясь над проблемами смертных. Мотоциклы с ревом проносились по оголенным нервам, взвизгивая проклятиями и упреками. Где-то неподалеку выла собака. Выла не потому, что было нечего есть, а от затхлого однообразия жизни. Этот вой, монотонный и жалобный, внезапно смягчил умелый свист. Из автоматически открывающихся дверей отеля выскользнул Хуссейн с довольной улыбкой и, заметив одинокую Ольгу, примостился рядом. Он признался, что перебрал, выпив семь алкогольных коктейлей, что, к сожалению, отдалился от основ ислама. Грешник жаловался на то, что Турция увязла в светском разложении нравов, жаловался на собственное бессилие, невозможность сопротивляться новому времени, постоянное желание снять напряжение. Удовлетворив первичную похоть, парень рассыпался мягким ворохом слов, предлагал новые туристические маршруты за минимальные деньги, мягко скользил огненными глазами по обнаженным ногам спутницы. Трель ночного соловья оборвалась на предложении продолжить волшебный вечер в номерах. Оля словно застыла, с глухим изумлением глядя на подобный разгул равнодушия и бесчеловечности. Она резко встала, развернулась спиной к незадачливому соблазнителю и ушла без слов и прощаний. Больше они не общались. Хуссейн словно не замечал ее присутствия, обтекая столики и лежаки ловкой, крадущейся ртутью тела.

Тем временем отпуск подходил к концу. Словно почувствовав скорое приближение зимы, ветер безжалостно срывал малиновые лепестки увядших соцветий, и они, одинокие, съеденные палящим солнцем, умирали на дороге. Лишь однажды, на миг забывшись, выкатывая с треском чемодан из отеля в конце заезда, Ольга с печалью оглянулась на холл и кинула прощальный взгляд на аниматора. Он стоял возле группы только что приехавших туристов и извивался ужом перед рыжеволосой, видной дамой в возрасте:

– Ах, какая конфетка! Полежишь на солнце здесь – превратишься в котлетку. Тут я тебя и скушаю!

Преображение

Ваня Коровец – мой лучший друг со времен детского сада. Сразу оговорюсь, что, да, мы с ним искренне верим в дружбу между мужчиной и женщиной. Ему тридцать лет, а мне уже тридцать пять. И да, попрошу не ухмыляться и не закатывать глаза. Нет, мы никогда не спали. И нет, не собирались. Как я могу воспринимать человека, с которым кидала яйца с балкона на головы прохожих или разрезала мамину штору в детстве, как смутный объект желания? Я ведь до сих пор помню, как прирожденный хулиган в пятилетнем возрасте упал на колени перед моей тетей, которую видел первый раз в жизни, и надрывно пропел: «Примадонна нежная, примадонна страстная, вся слегка небрежная, для мужчин опасная!». Зрелую родственницу он в те дни предельно шокировал жарким пылом знакомства. Так и вы шокируете меня своими необоснованными подозрениями. Побойтесь гнева небесного!

Прямо в настоящий момент я состою в серьезных отношениях, и мой молодой человек никогда не был против такой дружбы. Отношения мои длительные, стабильные, прямой дорогой ведущие в законный брак. Подобная ответственность отнюдь не присуща моему другу. Только за последние пять лет он сменил уже несколько десятков барышень. Надо отметить, друг мой весьма неразборчив в вопросах любви. Были у Вани и блондинки, и шатенки, и брюнетки, и рыжие. Были миниатюрные Дюймовочки и модельные каланчи. Но ни с одной пока не срослось. Однако у многочисленных пассий Ивана была одна общая, всеобъемлющая страсть – они все меня люто ненавидели. От первой он тупо меня скрывал (мог гулять со мной или просто общаться, а ей врал, что пьет пиво с мужиками). Когда он стал встречаться с новой, я, предельно устав от такого лицемерного отношения, прямо заявила, что я знаю его дольше, чем его новые пассии, я существую, и пусть они об этом знают, если он хочет продолжать со мной дружить, если ему это действительно важно. Он сказал, что важно до глубины души, и внезапно перестал врать. Очередной новой девушке Иван всегда говорил, если собирался со мной встретиться, не прятал мои сообщения, они находились в широком доступе.

Все изменилось в один миг. Однажды Ваня исчез из моей жизни на длительное время. Он не звонил, не строчил сообщения, попросту испарился. Естественно, я стала подозревать что-то неладное, подлое, грозящее расстроить нашу устоявшуюся гармонию взаимной симпатии. И в тот момент, когда я сама решила набрать исчезнувшего проходимца, он мне вдруг позвонил и пригласил на День рождения. Вкрадчивым, непривычно серьезным голосом нашкодившего первоклассника, Ваня пропел в трубку:

– Галька, тут такое дело. Я позвал на свою днюху девушку, которая мне предельно нравится.

– На сколько дней нравится? Позволь осведомиться заранее. На пару недель, или, как обычно, до первого похмелья?

– Нет, Галя. Попрошу не шутить, это меня больно ранит. На этот раз все изменилось, и намерения мои самые что ни на есть серьезные. Да, я был беспутным козлом, бездумно щиплющим лютики и ромашки в чужих огородах, но сейчас все изменилось. Изабелла – моя страсть и любовь до гроба. Видела бы ты ее! А, впрочем, скоро увидишь и сама все поймешь. Она – ангел, чистая красота и небесное совершенство. Ни одного грязного слова, пошлого намека. Волнующая, глубинная чистота. Благодаря ей я как будто стал смотреть дальше, выходить за пределы собственного душевного разлада. Она собрала меня воедино из невнятных фрагментов и облагородила святым светом истины. Когда вижу мою любовь, то от счастья, невероятного, высшего счастья утрачиваю слова, немею, жаром охватывает тело. Если она не станет моей женой, то я зря живу на этой планете, напрасно разрушаю озоновый слой своим ущербным газоиспусканием.

– Звучит вполне убедительно. Не волнуйся, постараюсь вести себя прилично по мере сил.

– Спасибо за понимание. Глубоко благодарен. Это для меня на самом деле очень важно – произвести хорошее впечатление на будущую невесту.

Скоро я действительно убедилась в том, что Ваня не врал относительно того, что теряет словарный запас в присутствии дамы сердца. Он превратился в круглого идиота, с пламенеющими щеками и бессвязной речью примата. Изабелла Пупкова была очень хороша собой. Платиновая блондинка с бесконечными ногами и хорошеньким личиком голливудской звезды манерно сидела в обшарпанном кресле съемной квартиры и являла собой императрицу в пятом поколении. Перед тем, как эта победоносная богиня опустилась на место, предназначенное для именинника во главе стола, Ваня суетливо смахнул крошки под тылами возлюбленной. Изабелла томно обхватила бокал, отпила маленький глоточек, оттопырила мизинчик и брезгливо произнесла, охватывая высокомерным взглядом собравшуюся честную компанию:

– Шампанское у тебя, Иван, оставляет желать лучшего. Явно фальсификат. Качественное игристое вино должно обладать тонким ароматом и полным, гармоничным вкусом без тонов окисленности.

Сидящий рядом Сережка, работавший с Ваней в одном отделе, благодарно закивал вихрастой головой, одобряя слова тонкого эксперта:

– Абсолютно согласен с Вами, милая леди. Бывало, в юные годы выжрешь бокальчик-другой, так сразу душа раскисает в блаженном полуобмороке, тянет на разбойный свист и дикие танцы. А нынче выкушаешь – просыпаешься в своей постели, в затертой до дыр пижаме, и отрыжка одна холостая, и в голове туманный сумбур. Эта ослиная моча хороша лишь, чтобы воздух портить да тараканам усы полоскать.

– Фи, какие неприличные слова Вы изволите употреблять. Мы же с Вами не в притоне и не в тюремном заключении. К тому же в Вашем обществе присутствуют благородные дамы. Извольте выражаться галантно.

Сергей резко подсобрался, вобрал в себя живот, приосанился. Воздух в комнате с тех пор стал как будто разреженный. Гости сникли, с опаской ожидая реакцию судебного исполнителя, сидящего в кресле, на каждое произнесенное слово. Как-то странно скребло под ложечкой, хотелось выскочить вон из класса, сделать ноги. Самопровозглашенная аристократка отравила все: дружеское участие, чувство юмора, тепло, неизменно связывающее наши привычные посиделки. Такое она не ест, такое не пьет, музыку такую не слушает, книги такие не читает, слова бранные не употребляет. Во все разговоры она бесцеремонно встревала лишь с одной фразой «А вот я…». Сам именинник как-то незаметно оказался на заднем плане, стерся в блеске имперского величия спутницы. Про него напрочь забыли. Покорный раб лишь сидел и восторженно внимал ораторскому искусству королевы Изабеллы. Она же четко и лаконично чеканила тост во имя своего безропотного слуги:

– Я довольна нашими отношениями, Иван меня вполне устраивает. Он получил достойное образование, обладает положительными качествами работника и гражданина. Финансово грамотен, материально стабилен, психически устойчив и не скуп. Однако есть кое-что, что ужасно меня раздражает: он на постоянной основе культивирует нездоровое питание. Иван ест одни бутерброды с майонезом, колбасой и сыром. Я же, в свою очередь, искренне опасаюсь за его желудок и пищевые привычки. Проблемы этой вопиющей он не замечает, на мои обоснованные претензии никак не реагирует. Я же в этой области истинный специалист. Любая еда в моих глазах превращается в белки, жиры и углеводы. Если я ем что-то сладкое, то не могу не думать о том, что кальций усваивается хуже; если съела морковку, не заев чем-то жиросодержащим, то расстраиваюсь, что не усвоился витамин В. Переживаю о ферментах, о времени пищеварения, о несовместимости продуктов. Я не могу наслаждаться едой и не волноваться о моем здоровье. Даже на праздники! Только посмотри, что передала тебе на стол твоя нерадивая, легкомысленная мать! Все эти сложносочиненные салаты, щедро сдобренные химическим майонезом, запеченные гуси, копченые колбасы. Иван, прошу заметить, ты уже не мальчик, возраст твой стал стремительно приближаться к зрелому. Предлагаю выпить за твою сознательность в вопросах питания!

Иван краснел, смущался, мычал, покорно кивал, исправно наполнял бокал избранницы новой дозой алкоголя. Капля за каплей богатство языка Изабеллы стало стремительно смещаться в сторону забористых выражений. Она буквально преображалась на глазах. Постепенно стало заметно, что королева явно тяпнула лишка. Хваленый здоровый образ жизни, отсутствие вредных привычек, медитацию и ежедневную йогу как ветром сдуло. Рефлексии и прокрастинации были отброшены в сторону. Мадам стреляла у всех сигареты, задирала ноги в неистовом канкане, визжала в манере развязного поросенка, первый раз вырвавшегося весной на лужок. Абсолютно забыв про Ивана, обнимая Сергея за плечи и присасываясь к его устам влажным поцелуем, царица стучала ложкой по столу и требовала немедленно включить «Владимирский централ», иначе клык выбьет с ноги. Трудно было представить более пленительное преображение. Из поборницы морали и этикета девушка стремительно превратилась в источник протечки канализации. Сквернословие исторгалось щедрыми потоками из пленительного рта. Движения были развязны и полны сексуального призыва. Иван, пытаясь унять возлюбленную, впервые за вечер вдруг превратился в самого себя. Он вновь обрел дар речи. Что послужило тому причиной: фантастическое превращение из арабского скакуна в тяжеловоза или же полная утрата любви – рассудят мудрые потомки. Именинник же просто схватил пьяное новообразовавшееся быдло за ручку и тихо, испуганно прошептал, пытаясь загладить неприятную ситуацию:

– Изабелла, возьми, в конце концов, себя в руки. Ты ведешь себя так, как не подобает женщине в приличном обществе. Утром тебе будет стыдно от содеянного. Угомонись!

Девица уставилась на бунтаря упрямыми, бычьими глазами, словно не понимая и видя кавалера в первый раз. Затем она утробно захохотала жеребячьим басом, задрала юбку, хлопнула себя по коленке и смачно произнесла, сплевывая в салат:

– Харэ вонять, петух драный! Какая я тебе Изабелла, едрить ее за ногу, Росселлини? Эллка я, Эллка Пупкова! Тащи быстро семки и не вякай, убогий! Не капай мне на мозги, вымя коровье, говяжий рубец. Власти тебе не обломится! Братва, врубай Круга! Понеслась!

И взвившись с потрепанного трона, королева изволила танцевать. Жаркое это было представление! Летели стулья, со звоном бились бутылки, стучали в стену соседи. Все закончилось тем, что наряд полиции нагрянул в логово будущего убежденного холостяка. Убеждение возникло сразу же после преображения. Как утверждал старина Энди Уорхол, получив три пули в живот от разъяренной экстремистки: «Обычно говорят, что время все изменяет, а в действительности перемены – дело рук человеческих».

Пастораль

Когда ты молод, жизнь представляется чарующей и полной светлых надежд. Когда ты живешь в общежитии, и ночью звенит оглушительная музыка, подкрепляемая звоном пустых бутылок, выброшенных из окна, ты просто улыбаешься, переворачиваешься на другой бок и засыпаешь крепким сном младенца. Другое дело, когда тебе переваливает за сорок. Нервы уже не те, мысли съедают мозг, кровь кипит неистовством. Заснуть невозможно, каждый шорох раздражает. После бессонной ночи ты начинаешь ненавидеть всех соседей, мешающих твоему заслуженному покою. Каждый источник шума вызывает мигрень и нервный тик.

Именно к такому заключению пришли Антон и Елена Петровы. Жили они в законном браке уже более двадцати лет душа в душу. Были людьми спокойными, покладистыми, не склонными к внешним аффектациям. Работали они удаленно переводчиками, предельно избегая внешних контактов. Детей у них не было. Пес Вольтер, старый кудлатый пудель, великолепно дополнял эту умиротворенную идиллию. Никто и никогда не слышал его надрывистого лая, воя по пустякам. Лишь ближе к старости стал он тихо похрапывать, но весьма ненавязчиво и деликатно. Жить бы Петровым да радоваться, да не тут- то было. Многоквартирный дом, в котором они обитали, являл собой филиал ада на Земле. Проел он Антону и Елене всю печень и служил источником постоянного недовольства. Однажды вечером супруга сидела на кухне и в сердцах жаловалась благоверному на текущее положение дел:

– Дорогой мой Антонио, сколько живу в этой квартире – столько страдаю. Ненавижу всех соседей сверху и снизу. Ты ведь помнишь, у нас с ними не раз были конфликты. Мы просто мешаем друг другу существовать. Дошло до того, что когда я слышу их голоса и шаги, а шумоизоляция в доме никакая, то меня начинает трясти крупной дрожью! Я медленно и верно превращаюсь в невротика и понимаю, что жить в таком негативе просто невозможно. Что делать – не знаю, просто опускаются руки. Менять квартиру нет смысла, сам знаешь, так как там могут быть такие же соседи. Это как брать кота в мешке, менять шило на мыло. Я постоянно мечтаю о частном доме. Это реально уже крик души, рана на сердце. Что делать-то?

– Понимаю тебя, Леночка. Понимаю, как никто другой. Сам прошел все эти круги ада, страдал и нажил кучу внутренних болячек от нервов. Это просто невыносимо. Прямо хоть из дома беги, хоть вой на перекрестке белугой. Как будто стадо слонов живет, а не люди. Сверху еще ребенок родился на нашу беду. Сначала орал как сирена, теперь носится. Я расписание их по часам знаю. Живу жизнью соседей, свою забыл. Ненавижу их, но ничего не могу поделать. Либо смириться, либо дом в глухомани покупать, подальше от табуна. Ведь кто они, как не табун лошадей? Хлопают дверями, ржут, истошно гогочут. Стены трясутся до часу ночи, а то и дольше. Это смерти подобно! Постоянно что-то сверлят, колотят, шуршат, шкрябают, забивают. Соседка вечно гундит басом. Видимо, кого-то воспитывает. Противные твари! Самое смешное, что эта же самая соседка всех вокруг выслеживает и делает подкопы под частную жизнь: кто-то покурил не там, кто на газон наступил, кто-то девушек меняет как последний скот. А в своем порочном глазу бревна не замечает! Жаба криворотая!

– О, как же ты прав, милый! Все выходные у меня на голове как будто батутный центр начинает работать, а еще слоны смылись из зоопарка и прыгают в пьяном угаре. Из дома приходится уходить, потому что находиться просто невозможно: ни почитать в тишине, ни вздремнуть. Снизу вечно орущие соседи с караоке. В придачу такое ощущение, что они ходят в деревянных тапках на металлической подошве. Роботы, а не люди, бессердечные терминаторы! За стеной слева – что-то роняющая и топающая круглосуточно бабка. Через этаж сверху – мать-героиня с безумными отпрысками. Полный боекомплект, предел сил человеческих! И бонусом идет недавно появившаяся конструкция в примыкающей квартире справа. Наши смежные кровопийцы возвели у себя в ванной Вавилонскую башню из стиральной машины и сушилки. Вся эта композиция вписана шкаф до потолка, прилегает к стене, естественно. Включают исключительно после десяти вечера, экономят семейный бюджет. И понеслась! Вибрация и жуткий низкий гул передаются по стенам. У нас в спальне вибрируют даже кровать и стол. Туши свет!

– А вспомни соседей, которые живут напротив. Глаза бы их не видел! Пьяницы и бузотеры! Лет десять назад они устроили самый настоящий пожар. Огонь тогда даже перекинулся на нашу деревянную дверь. А мы спали! Слышали крики, конечно, но думали, как обычно, что пьяные мерзавцы дебоширят. Слава Богу, более разумные соседи нашу дверь начали тушить, иначе бы лишились крова. А вообще эти пьяницы чего там только не устраивали, всю душу съели: и на лестнице любились, и в лифте отливали, и пытались сломать наш замок, перепутав дверь в угаре, и просили еды для детей Христа ради. Однажды даже сосед после очередного возлияния на коврике изволил почивать под нашей дверью. Развалилось мурло, сладко причмокивает. Пришлось полицию вызывать. Опять же, самим жрать нечего, а детям собаку завели. Собака холодная и голодная целыми днями, воет, истошно лает на балконе по несколько часов. Вынос мозга еще тот. Нет сил терпеть!

– О да, сущие отморозки, бесовское отродье, не меньше! А как ты думаешь, влияет ли в многоэтажном доме энергия невежества соседей на нас? Я лично считаю, что, безусловно, влияет! Мы уже превратились в трясущиеся тени, утратили врожденный потенциал души в этой преисподней! Только представь: в окружающей нас сотне квартир маргиналы беспросветно пьют водку и занимаются животным сексом без страха и упрека! Смотри, мы уже прожили в этом доме больше двадцати лет, а сколько дней жизни мы чувствовали себя счастливыми? Ты думаешь, что у дома нет общего энергетического фона? Откуда тогда такая безысходность на улицах города? В городе нет ни одного святого человека или человека, очищающего своим присутствием атмосферу. Любовь ушла из нашей жизни, не задержавшись. Почему частыми гостями у большинства являются ненависть, страх, уныние? А все потому, что мы насквозь пропитаны хмурыми лицами, всеобщей ненавистью, подлым злорадством. Каждый только и ждет, чтобы насолить ближнему, плюнуть ему в суп, смешать с грязью.

– Поддерживаю! Раньше было хорошо, когда весь подъезд был в соседях, которых мы знали, общались. Да и мы были моложе, легче все переносили. В молодости редька кажется круассаном, а хрен – капучино. Люди добрые ушли в мир иной со временем. Раньше народ жил дружно, был намного честнее, сейчас же общество ссучилось, все обманывают всех, у этих подлецов только деньги на уме. Причем скажу одну крамольную вещь: чем человек беднее, тем он гнилее, за деньги мать родную продаст, если обломится такая возможность. Вломилось племя варваров с жадными, загребущими руками. Все, что могли – извели, что росло – вытоптали. Мало нам выродков внутри дома – снаружи тоже поддают перца. Бесят идиоты, которые во дворе тусуются и на всю улицу музло врубают. И такое ведь убожество слушают… либо русский рэпачок, либо попсовую долбежку, ну и блатняк на десерт. А летнее круглосуточное кафе недалеко от дома? Яйцами-помидорами не докинешь, сабвуфер сотрясает всю округу, а менты ими же, хозяевами заведения, прикормлены! Тройной стеклопакет наглухо мной задраен, и все равно «дум-дум-дум» по мозгам долбит до глубокой ночи. Только беруши и спасают! Величайшее изобретение человечества! Да еще травы успокоительные благолепные. Все остальное – что мертвому припарка! Вообще, жить в многоэтажке – та еще авантюра!

– Да уж! Квартира – это та же тюрьма, только из нее можно выйти на улицу. Частный же дом – это свобода, ты в нем сам себе хозяин. Понимаешь? Хозяин! В квартире нельзя сделать лишний чих, громко включить музыку; соседи следят за тобой, сочиняют немыслимые слухи, особенно когда им помогаешь. Они вечно видят, кто пришел, кто ушел, кто женился и развелся. Если сорвет трубу или в ванной забудешь закрыть кран, то все – затопишь соседей, делай им ремонт. Личное пространство у нас – это только наши скудные квадратные метры в квартире, все, что за порогом или около дома – общее, обмызганное, заплеванное и поруганное. Частный же дом – это все твое, родное. Клумбочка, огородик, беседка, гараж… все твое. Можешь хоть толпу друзей собрать на шашлыки, песни горланить, на флейте играть – тебе слово никто не скажет. Поэтому я уже давно мечтаю о своем загородном коттедже среди глуши, где мы будем наслаждаться тишиной и спокойствием и не слышать этих вездесущих тварей. Я помню, в детстве жила летом у бабушки с дедушкой. Это такие теплые воспоминания, ничем не омраченные. Они жили в частном доме. Два старичка, без всяких телохранителей и сигнализаций, даже без решеток на окнах, и никогда ничего не случалось. А природа вокруг?! Истинный источник вдохновения и гармонии! Мечта!

– Согласен с тобой на все сто! Я тоже поборник пасторали. Сплю и вижу, как возлегаю на заливных лугах, вдыхаю незапятнанный воздух, ощущаю мелодию вечности. Нервы мои восстанавливаются, органы чувств возвращаются в изначальное равновесие! Если рай на Земле возможен, то только в собственном доме, на лоне природы. Идиллия!

Судьбоносное решение было принято в тот же вечер. Петровы решили сменить городскую суету на сельскую благодать. Они продали квартиру в городе и купили разваленный домик в дальней деревне. Пастораль из обители грез резко превратилась в постоянные вложения денег, времени и нервов. Началось сомнительное веселье: строительную бригаду было не найти, рабочие оказались косоруки, падки на крепкие напитки и требовательны к дополнительным расходам. Всегда спокойная и интеллигентная Елена Петрова орала истошным голосом, тряслась и сквернословила, но толку от ее расшатанных нервов было мало. В дополнение к основным заботам внезапно выросла трава, а соседи жали забором. Выпал слишком ранний снег, словно насмехаясь над пасторальной затеей. Деньги уплывали, съеживались. Все пересобачились вдоль и поперек. Один Вольтер был спокоен и расслаблен. Вероятно, для него действительно наступила пастораль. Он благозвучно чесал блох задней лапой и взирал с умилением на ничтожные проблемы хозяев. Те же были упрямы, имели запас прочности, продолжали вкладывать все деньги и время, чтобы продолжать бег по кругу.

Все хорошее, как и плохое, когда-нибудь заканчивается. Подошел к логическому заключению и круговорот строительной скорби. Петровы, наконец, выдохнули и вступили в законные права хозяев. Они даже устроили ужин при свечах, улыбаясь друг другу впервые за долгие месяцы и поднимая чашки чая за будущий покой. Ночь прошла в тихом блаженстве. На следующий же день супруги услышали, как соседи зовут их на «праздник вступления в райскую жизнь». Они решили оценить местные традиции и не отрываться от коллектива. В темной, жарко натопленной избе их заставили выпить какой-то странный самогон, а потом еще и гоняться за козой до изнеможения. Коза была бодлива и суетна, норовила ускользнуть от жадных рук. На следующее утро выяснилось, что в деревне существует такой ритуал для «новоселов». Петровы сразу же задумались и опечалились. Здесь как-то странно жили люди: не было никакой приватности, и соседи знали почти все друг о друге. Это сильно напоминало что-то из недавней жизни. То, о чем мечталось поскорее забыть. К тому же каждую ночь невозможно было уснуть из-за соседских пьянок-гулянок; собак, которые беспрерывно лаяли; петухов, дравших горла на рассвете.

Петровы не унывали и приняли решение поставить высокий забор, чтобы наконец-то достичь блаженного берега изоляции от внешнего мира. Пусть они теряли пасторальные панорамы, но зато сохраняли истощенные нервы. Сказано-сделано. Ограда возникла за считанные дни. Да только это мало помогло в общем положении дел. У одного соседа была шумная газонокосилка, у другого плакал ребенок, у третьего визжала свинья, у четвертого гремела музыка, пятый поджигал кучу хлама как оккультный костер. В самом доме ночью слышались странные шорохи, скрипы, вздохи. Как только дрожащие новоселы включали свет, трясясь всеми поджилками, в окно сигал толстый соседский кот Толик, сдобный, как калач. Крал он у зазевавшегося Вольтера ливерку и сметану. Подметал чужое добро с усатой ухмылкой вора в законе. Дрова отсырели, мыши шуршали подлой ратью, магазин приезжал лишь раз в неделю. Дачники с наслаждением целый день косили траву, шашлычники жгли мясо с неуемным запалом, орава малолетних бандитов с шумным визгом плескалась в бассейне и крала яблоки в саду. Содержать дом было накладно и физически тяжело. Все время что-то ломалось (протекала крыша, сгорал котел, ржавел водопровод). Сад и огород требовали постоянного ухода, и супруги чувствовали, что превращаются в безропотную рабсилу, в то время как они рассчитывали в свое время на пастушьи свирели в полях. В конце концов, жизнь обернулась борьбой за выживание. Петровых проклинали как изгоев. В отместку за махровый индивидуализм у них свистнули простыни с веревок во дворе. После сперли с летней кухни газовый баллон. Верный пес подозрительно проспал криминальное вторжение. Вскоре выяснилось, что ушлые соседи вместе с куском мяса подсунули ему таблетку снотворного, чтобы не вякнул лишнего. Хорошо, хоть не отравили, совести хватило. А однажды случилось страшное. Елена вздремнула днем, пока супруг отправился на рыбалку. Когда женщина спросонья открыла глаза, то увидела, что какой-то хмурый субъект сидит на кровати и гладит ее по ноге. Крик взорвал покой жаркого полудня. Незнакомец, однако, оказался не робкого десятка и не убежал, а стал стаскивать Петрову с кровати. На отчаянный ор испуганной жертвы собралась вся округа, благо дело, Антон забыл закрыть за собой калитку. Пришелец находился в наркотическом порыве и отчаянно сопротивлялся. Его кое-как скрутили, насилу привели в чувство. Рыдающая Петрова просидела весь вечер, уткнувшись хлюпающим носом в плечо супруга. Она тихо повторяла дрожащим от слез голосом:

– Там, где была пастораль, Антоша, ликует сумятица. Нет ничего в этом месте, приятного сердцу. Слово здесь – плевок в рожу, трава – крапива жгучая, а человеческое участие – волшебный пендель с ноги. Поэзия мертва, иллюзия испарилась. Ну ее к бесу такую пастораль, ну ее к лешему!

Миллионер

Володя Махоткин – один из тех редких счастливчиков, которые порвали систему, сбили матрицу одним прицелом, вышли в дамки. Случилось это внезапно. Герой наш всегда служил наглядным примером того человека, которого не замечают с рождения. Даже когда он был крошечным младенцем и страшно хотел есть, то реветь не смел, опасался. Новорожденный страдал, улыбался, ходил под себя, лежал мокрым, но никогда не обременял устоявшийся быт родителей. Постепенно они приспособились к ангельскому нраву сына. Сначала хвалились перед всеми соседями и родственникам спокойным малышом, потом привыкли к комфорту, а затем и вовсе перестали замечать безмолвного отпрыска. Усугубилось положение дел Володи тем, что следом за ним в мир пришла его сестра, вечно орущая, требовательная, капризная до омерзения девочка. Родители очнулись, приободрились, кинулись спасать неудобную дочь. Постепенно они так вошли во вкус самоотдачи, что полюбили ее всем сердцем. Володя же был окончательно, бесповоротно забыт. Едва ли кто-то замечал тихого, длинного, бледного мальчика, осторожно выглядывавшего из-за домашней суеты. Учился Махоткин весьма прилежно, но даже за этот губительный изъян школьники его приняли с равнодушием, что несвойственно детской породе. Он был бесцветной пищевой молью, спрятавшейся за сытым спокойствием круп.

Володя никогда не играл во дворе, так как не имел друзей. Мальчик читал книги, погружаясь в невидимые миры и фантазии, в которых он представлял себя Александром Македонским или Спартаком. Он покорял греческие города, завоевывал Египет, призывал рабов к бунту, усмирял диких скакунов, пленял первых красавиц мира. Да, он был неотразим, но, увы, лишь в своих мечтах. В реальности он по-прежнему оставался блеклой тенью своих воинственных притязаний.

Незаметно пробежала учеба в университете, в серой и монотонной изоляции от сверстников. Романтические чувства, присущие духу молодости, также обошли Володю стороной. Он был примерным студентом, но педагоги не любили его, презирали, относились скептически к зазубренной механике ответов. Они все ждали яркого проявления индивидуальности, критического мышления, но Володя не был способен на подобные экспромты. Он предпочитал утрамбованную, пресную стабильность. Жена у Махоткина появилась скорее благодаря усмешке фортуны, чем собственному добровольному выбору. Сложно сказать, как они познакомились, но поговаривали, что супруга была просватана за серого кардинала благодаря стараниям маменьки. Тем не менее, партнеры замесили достаточно крепкий брак. Детей у них не было. Они просто не могли родиться в этой атмосфере пыльного бессилия, как не возникает искра в отсыревших дровах. Супруги покорно смирились с отсутствием взаимных чувств и интересов. Разговоры семейной пары были вялые, бесцветные, словно расплывшиеся в трясине равнодушия.

Жил Владимир в небольшом городке. Конструкторское бюро, в котором работал наш герой, дышало на ладан. Платили через пень-колоду, часто отправляли домой за свой счет. Должность у Махоткина была ничтожная, коллеги за спиной называли его тряпкой и мучным червем. Безвольный философ никогда не бастовал и не стремился к лучшему. Да и зачем? Пусть рвут греблю те, у кого врожденные амбиции. Владимир же усвоил с рождения удобную мудрость востока и плыл по течению жизни, искренне доверяя судьбе. Бездействие стало его девизом, лень – током крови. Даже на почте, когда мужчина оплачивал коммунальные услуги (всегда в один и то же день, консервативно отвергая электронные платежи), ловкая работница умудрялась всучить ему лотерейный билет. Владимир не смел отказать назойливой дамочке и покорно брал яркую бумажку, со вздохом засовывал ее в карман. Спустя неделю Махоткин методично проверял билет и выбрасывал его в мусорное ведро. Чудеса обходили его дом стороной, гнушаясь бесхребетного аскета.

Но вышло так, что судьба однажды проснулась не с той ноги, встряхнулась и наконец-то обратила внимание на призрачную амебу, копошащуюся в иле жизни. Когда Владимир очередной раз, зевая во весь рот и почесывая место ниже спины, сверял лотерейный билет с выигрышной комбинацией цифр, то обнаружил, что сорвал джекпот. Призовой фонд составил миллион долларов. Не веря своим глазам, Махоткин покрылся потом, почувствовал непривычное головокружение. Обычно бледное лицо победителя внезапно стало пунцовым. Колени подогнулись, глаза вылезли из орбит.

– Маша! Маня! Марииияя! Быстро иди сюда, неси корвалол!

Тощая супруга от непривычного проявления чувств со стороны мужа также глубоко разволновалась, заметалась раненой рысью, засеменила протертыми до дыр тапками. Вероятно, она решила, что благоверного трахнул инсульт. Иначе как можно было объяснить такое пленительное преображение? Узнав, что случилось, Мария Махоткина незамедлительно рухнула в обморок. Придя в себя, счастливая и мертвенно бледная, жена просипела сквозь щербатые зубы:

– Вот же счастье привалило, аж сердце щемит! Ну, заживем теперь! Всем врагам на радость заживем! Пусть сдохнут те, кто нас не захотел!

Надо сказать, что ошалевшая от восторга женщина хватанула лишка. Впрочем, действительно счастливым людям это позволительно. Простим ей такую спонтанную причуду. На самом деле врагов у них не было. Впрочем, как не было и друзей. И знаете, что самое забавное? Как только об удаче Владимира узнали родственники (ведь город маленький, объявили по телевизору), которые давно перестали с ним общаться, они тут же проявились со всех сторон света. И если раньше знакомые люди находили Махоткина скучным, как оливье без горошка, то тут вдруг стали видеть в нем исключительного гения. Первым позвонил дед Гавриил, поздравил с головокружительным успехом и без обиняков приступил к делу:

– Володька, ты же помнишь, что я уже лет десять пытаюсь достроить эту чертову баню на даче? Да что поделаешь с этой позорной пенсией? То жена шубу себе норовит прикупить, то дети берут за горло. Нет мне покоя, нет успеха в моем предприятии! Одна на тебя надежда! Подсоби, родимый! Тебе же это как два пальца об асфальт! Я ведь не хоромы требую, а простую русскую баньку, незатейливую, без хрени и интеграций в дом. Ведь что может быть лучше, чем из бани выбежать босиком по пушистому снежку,  а летом голышом в сумраке сигануть с разбегу в озерцо! Подумай, роднуля, ведь и тебя позову косточки погреть, покуражиться! Да еще и дябнем за выигрыш! Благолепное дело, сам понимаешь! С кем мне еще накатить, как не с любимым Володькой! Всегда тебя выделял в толпе ребятни за рассудительный нрав и доброе сердце! Уважь, Христа ради!

Пока Владимир приходил в себя от неожиданной просьбы, раздался новый звонок. В трубку жадно дышала теща, грузная и требовательная, как самосвал.

– Володенька, зятек мой любимый и единственный, наслышана про твое счастье! От души поздравляю! Уж кто-кто, а ты заслужил такой чести. Всегда говорила, что ты у меня талантлив как демиург и нравственен как апостол. А сердце у тебя какое: доброе, нежное! Сущий самородок, жемчужина в развалах беляшей! Володенька, ведь знаю, что и так меня не забываешь, но напоминаю о сущей мелочи, ничтожной ерунде. Насколько ты помнишь, стукнуло мне недавно семьдесят пять лет, а я еще ни разу в Турции не была. Стыдно соседкам признаться – засмеют! Они же каждый сезон на югах тушки коптят, изъездили и Крым, и Рым. Володенька, заметь, я же всегда скромной была, так и здесь Италии не требую по законному праву. Отправь к османцам, не будь засранцем! Мечтаю нервы восстановить, моря нюхнуть. Ты же помнишь, какая я сердечница. Вечно маюсь с тахикардией. Дай же хоть перед смертью на мир одним глазком глянуть. Уважь мать вторую! А то помру и не узнаю, каково оно, в странах иноземных. Ты потом каяться будешь, да поздно будет пить боржоми!

После наглой выходки тещи телефон словно прорвало. Звонили бывшие одноклассницы и страстно приглашали на свидания, невзирая на женатый статус и потрепанную временем внешность Владимира. Все до единой клялись в вечной любви и жаловались, что не имели смелости признаться в чувствах в юных летах, ибо были скромны до дрожи в коленях. Звонили племянники с гениальными идеями для бизнеса, коллеги с просьбой одолжить деньжат до получки, случайные попутчики в общественном транспорте, продавцы из ближайшего магазина, дамы низкой социальной ответственности. Махоткин, красный, потный и предельно уставший от наплыва внимания, внезапно впервые в жизни сбросил входящий вызов, отключил телефон и, гордо вздернув голову всенародно признанного героя, скрутил комбинацию из трех пальцев. Затем король фортуны отчеканил обалдевшей супруге:

– Маша, милая моя Маша! Шиш им всем с маслом! Есть квас, да не про вас. Есть суши, да не для хрюши. Собирай чемоданы – мы едем в Париж. Будем жрать устриц на Монмартре да попивать винцо в свое лицо. А чужое пусть катится колбаской по Малой Спасской! Туда ему и дорога!

Золотая курочка

Мой дедушка Семен Горский был очень хорошим человеком, но чрезвычайно серьезным. Я с раннего детства его немного побаивалась, обходила стороной. Но однажды, в минуту расшалившейся бравады, поступилась к деду и, внутри замирая от страха, выпалила свой дерзкий вопрос:

– Деда, а, деда? А ты почему всегда такой угрюмый и неулыбчивый? Болит что?

– Отставить, Женька! Шагом марш борщ есть – бабушка уже приготовила. Не по годам тебе и не по званию подобные глупости вопрошать! Если молчу – есть причина. Нечего трепаться по пустякам, воздух сотрясать. Ну ладно, так и быть, скажу, но обещай съесть весь обед без капризов, не огорчай бабушку. Знай: фальшивая улыбка (особенно если не идет человеку и некстати) никоим образом не украшает мир. Все вокруг натягивают оскал на физию не по делу – смотреть тошно. Жизнь вокруг такая… подхалимническая что ли, пошлая. Мучают себя люди, следуют буржуйским заповедям, а сами того не понимают, что улыбка им эта натужная идет как корове седло. Ощущение невидимых железных пальцев, которые засунули им в глотки и растянули рты до ушей. В глазах боль от этих пальцев и страх перед кризисом или увольнением. Холод по спине берет от этой выстраданной, навязанной фальши! А я не могу постоянно лыбу тянуть. Мое лицо требует отдыха. Если же полностью расслабляю лицо, оно приобретает выражение надменного хлебальника. Из-за этого многие люди считают меня скверным человеком. Постоянно излучать позитив и счастье априори не возможно, мы же не лучезарные роботы, в конце концов. Жизнь состоит как из белых, так и черных полос. Но если человек постоянно находится в унынии, плохом настроении и злости – окружающим с ним будет тяжко. И это, прежде всего, относится к женщинам, заруби себе на носу. Серьезных женщин не любят. Мало того, на дух не переносят. Глубоких, достойных выбрасывают за борт жизни. Или даже не так – их обходят стороной. Запомни на всю жизнь: женщина должна быть легкой и воздушной. Как безе, как летний ветерок, как птичка, щебечущая без умолку. Энергичная, зажигательная и всегда с огоньком в глазах. Она должна легко отпускать обиду, легко приврать, легко ступать ножками по тернистой земле. Кому важно, что у тебя в голове и в сердце? Пустышка или глубокая женщина с непростой судьбой, искусно маскирующая свое внутреннее состояние под сладкую вату? Главное, парить и собирать медок. Бери пример со своей бабушки. Пашет как вол, а порхает бабочкой.

Речь деда меня не вполне убедила, так как я была шустра не по годам. Мне казалось, что разницы нет: мужчина ты или женщина. Если уж родился на свет – имей совесть и изливай на окружающих свет вместо уныния. Слишком серьезные были для меня скучные и кислые как лимон. Я была убеждена, что у всех людей без исключения свои трагедии и невзгоды. Это не определяет тебя как человека. А вот твое отношение к вещам – определяет. Можно делать рожу кирпичом и наводить смертную тоску на окружающих, а можно относиться мудро, по-философски и везде искать для себя то, чему поучиться и как стать лучше. Я присматривалась к деду, фыркала в недоумении и бежала на кухню, озаренную теплой улыбкой бабушки Анастасии. Та обнимала меня ласковыми руками, покрывала поцелуями, нежно качала на руках. Слова лились непрерывным потоком, порождали завораживающие сказки, облекали реальность в мистические одежды фантазий. Улыбку же деда я никогда не встречала, как и не слышала его смех.

И лишь однажды случилось истинное чудо. Вся наша шумная орава понаехавшей детворы играла в казаки-разбойники и ради шутки закрыла бабушку в курятнике. Мы вспомнили о ней только рано утром и в ужасе помчались к месту совершенного преступления, готовясь принять заслуженное наказание. Но когда мы пришли за бабушкой, то застали ее спящей на раскладушке в обнимку с курочкой. Женщина мирно сопела с той же самой теплой улыбкой на лице, которая сопровождала ее повсюду. Солнце пробилось в курятник и мягким золотом нежилось на лице спящей, клубилось пыльной негой. Когда бабушку разбудили, то увидели, что рядом с ней куры спокойно снесли свои яйца, словно принося дары к ногам великой богини-матери. Но поразило нас не то, что бабушка словно не заметила нашей вопиющей провинности и не то, что курицы приняли ее за свою. Нас поразил оглушительный смех деда, раздавшийся за нашими спинами. С тех пор Семен называл свою жену исключительно «золотой курочкой».

Надо сказать, что мне с кличкой повезло гораздо меньше, хотя я также однажды привела хмурого деда в веселое расположение духа. Когда я стала студенткой и, следуя моде того времени, остригла свою голову почти под нуль, то, встретив меня на вокзале, бабушка лишь тихо и грустно покачала головой. Семен же наоборот, заметив мою кардинально изменившуюся внешность, зашелся смехом, который был в его жизни на вес золота.

– Ну, Женек, выдала ты! Бабушка у тебя – золотая курочка, а ты – курачок недоделанный. Яблочко-то упало, да не к той яблоньке откатилось. Когда петух помрет в курятнике – пущу тебя на царство. Горланить будешь на рассвете да кур топтать. Но смотри мне: не сдюжишь – на суп пустим, даже перьев не оставим. Будешь знать, каково это быть «Я и баба, и мужик, я и лошадь, я и бык».

Но даже самые редкие проблески веселья, похожие на радугу после дождя, ушли в небытие. Время стремительно бежало. Деда Семена не стало, и все изменилось. Он ушел так же серьезно, как и жил, без шутовства, иронии и улыбок. После ужина отправился пораньше в спальню, сославшись на ноющее сердце, а к утру его уже не было. Первый год бабушка словно сама забыла, что в мире существуют улыбки и смех. Светильник ее негасимого внутреннего счастья иссяк. Лишь спустя три года стали вновь проявляться теплые отблески жизни на ее сморщенном, словно навеки потухнувшем лице. Однажды я подарила бабушке мобильный телефон и для начала научила пользоваться диктофоном. Теперь уже другая взрослая женщина, как легкая птичка, стала щебетать одинокой старухе волшебные сказки о новом устройстве, с помощью которого можно связаться со всем миром (а возможно, и за его пределами) за одну секунду. Через пару недель я снова приехала в гости и решила проверить, как старушка осваивает современные технологии. То, что я увидела, меня поразило. Бабушка постоянно надиктовывала короткие письма и сохраняла их в памяти телефона. Письма-послания, полные нежности, любви и тоски по ушедшему возлюбленному. Сложно сказать, сколько их было. Думаю, не меньше сотни. Бабушка обращалась к Семену каждый новый день. Она забывала про завтраки, огород, кормление домашних животных, сон, как будто искренне верила, что современные технологии позволят ей связаться с родным человеком хоть на минуту. Анастасия писала о первой встрече, когда дедушка угостил ее лимонадом, который показался девушке слаще меда. Старушка жаловалась на слепые глаза и трясущиеся пальцы, не позволяющие ей правильно нажать нужную кнопку, чтобы быстрее связаться с мужем. Бабушка верила, что если бы дед был живым, то он бы обязательно разобрался во всех сложностях и помог ей с техникой. Если Горская пекла пирожки, то сразу же приглашала умершего супруга, нахваливая начинку и аромат. Она рассказывала про соседей, читала деду стихотворения из открыток, которые он ей когда-то присылал, жаловалась, что запах из его свитера почти выветрился. Бабушка собирала цветы в поле и представляла, что это сам дед, как в былые времена, зашел в дом и стоит на пороге, хмуря косматые брови над благоухающим букетом. Тогда она еще не знала, что в недрах цветов прячется скрытая улыбка. Полное негасимой любви сердце пело песни, плакалось о детях, которые редко навещают, рассказывало, что кот Мурзик совсем не приходит домой после смерти любимого хозяина, одичал и отощал – совсем сладу с ним нет. Последнее сообщение, которое я услышала, звучало так:

– Спасибо тебе, мой родной Семочка. Больше не буду тебя тревожить и докучать – звоню в последний раз. Да уж… сама прекрасно понимаю, что разнылась, расклеилась. Я ведь знаю, что серьезных женщин никто не любит, так ты мне всегда говорил. Спасибо за долгие годы счастья, которые ты мне подарил. Спасибо за деток. Спасибо за то, что научил любить. Раньше я думала, что ты уж очень суров и совсем не умеешь улыбаться. А после того, как ты ушел, я вдруг поняла, что только одна твоя улыбка и существовала для меня на всем белом свете. Покойся с миром. Твоя Золотая курочка.

Собачники

Я, Виктор Павлович Сурикат, осмеливаюсь во всеуслышание заявить, что люто ненавижу собачников! Знаю, что подобный выхлоп в наши дни грозит штрафом, презрением окружающих и проклятием общества защитников природы. Наверняка, волонтеры уже замышляют убийство вашего верного слуги, прямо в эту минуту. Но мне плевать! Я хоть и тварь, но вполне себе не дрожащая, имею право голоса и мнения! Мне, хвала небесам, уже не семнадцать годков стукнуло, а шестой десяток пошел.

Позвольте теперь представиться. Человек я обычно сдержанный, законопослушный. Некоторые, боюсь сказать, даже сочли бы меня вполне себе предсказуемым, как ноющие суставы перед дождем в преклонном возрасте. Работал профессором филологии в университете. Должность была почетная, студенты меня вполне уважали, особенно в период экзаменов. Не буду сейчас разводить жалобы про то, что молодежь в наше время совсем не читает книг, не ходит на конференции, лекции прогуливает. Это все понятно и без лишних слов. В молодые годы мозг занят исключительно делами амурными, на серьезные напряжения у него попросту не хватает времени. Нет, не подумайте, я не ною, но даже я, предельно занятой человек, находил время и читал книги в метро. Советовал им поступать так же. Но никто моему совету не следовал, куда им, мол, не барское это дело! Дармоеды и проходимцы – иначе не назовешь! Я делал на конференциях конспекты, записывал интересную информацию, а молодежь либо не ходила на конференции, либо спала на них без задних ног с наглыми мордами. Иногда даже всхрапывали так, что невольно вздрагивал и ронял стопку бумаг! Ни стыда – ни совести! Научных интересов у молодежи не было, хотя они пришли в университет. В докладах и презентациях у них всегда подло скопирована информация из интернета. Приносили каждый день по двадцать одинаковых рефератов. Слово в слово содрано, даже ленились фразы местами поменять и подбросить синонимов. Безмятежные раздолбаи! Одному набрался храбрости и высказал свое негодование. И что в ответ? Рожа даже не покраснела, наяривал в ответ с апломбом: «Это, уважаемый товарищ Сурикат, все глобализация виновата. Коллективное бессознательно не дремлет. Даже Юнг об этом писал, а ведь не дурак был, хоть и интернетом не пользовался! В голове каждого человека возникает видение, которое не связано с его жизнью, голос из невидимой вселенной. Приблизительно как знание, которое человек не получал, а оно у него есть. Иначе откуда могли появиться одинаковые рефераты? Исключительно шепот звезд, дыхание вечности! Это все мифические образы, сидящие глубоко внутри нас, мистические архетипы. Примитивные религии в самых разных областях Земли были основаны на этих образах. Это так называемые динамические религии, исключительной и решающей идеей которых является то, что существует всеобъемлющая магическая сила, вокруг которой все вращается. Будь я неладен, если не так. Зов предков нас окружает воистину! Божественное чудо, печать ангелов!». Ну как с ним спорить – себе только нервы трепать. К нему же, к такому подонку, на кривой козе не подъедешь.

Впрочем, простите, отвлекся. Задел сопливый стервец за живое. Давайте вернемся к нашим баранам. Меня просто ужасно стали бесить собачники. Их слишком много и они меня буквально преследовали. Собак изначально одомашнили в сельском хозяйстве, для охраны и охоты. Зачем люди стали тащить их в город и держать в квартирах? Уму непостижимо! Вечером возвращаешься после работы по узкой дороге впотьмах, и почему-то это тебе нужно стараться обходить этих мелких собачонок, чтоб их не раздавить. Один раз ненароком наступил на кривую веточку, а это оказалась, представьте себе, лапа престарелой болонки. Та как давай визжать, даже с перепугу за штанину тяпнула, но тут же отпустила. Видимо, сразу поняла, что сморозила непотребство. Я в целях самозащиты или от неожиданности спонтанной наподдал ей ботинком под хвост. Мелкая вошь отлетела метра на два, врубилась носом в сугроб. Тут уже завопила хозяйка, рослая женщина с ухватками лесоруба. Пользуясь дурным освещением во дворе, я поспешно ретировался, но осадочек, знаете ли, остался.

Большинство собачников – жуткие свиньи. Они просто обязаны выгуливать своих шакалов в намордниках, на поводке, но по факту многие отпускают «побегать» лохматую «диточку». Идешь, бывало, по улице, никого не трогаешь, а навстречу тебе несется, раскрыв слюнявую пасть, громадный кобель. Отбиться нечем, убежать некуда. Волкодав с разбегу прыгает тебе грязными лапами на грудь, норовит лизнуть ухо или нос. Пальто безнадежно испорчено, от толчка лежишь на лопатках. Пытаешь орать, но толку шиш – пес уже гордо топчется по твоему содрогающемуся телу, слюни у него текут тебе шарф. И только потом вдалеке видишь выгуливающего его хозяина, который фривольно покрикивает: «Не бойтесь, не бойтесь, он не кусается. Отелло, ко мне, малыш!». А сердце в пятки уйдет за это время, вспомнишь всех святых угодников.

Опять же вездесущая проблема фекалий на тротуарах. Милосердные любители животных в большинстве случаев оказывались выше того, чтобы за ними убирать. Какахи украшали дворы щедрыми ожерельями. Иногда лежали плотными камешками, иногда были размазаны зазевавшимся страдальцем. Приходила весна и показывала, кто и где спал, а кто и где ювелирничал. Но для собачников каждый отдельный катушок – самоцвет неограненный, а каждое желтое пятнышко подобно зелоту без примеси. Их собаки фонтанировали на столбы, загаживали автомобили! Глаза бы не видели, ноздри бы не трепетали!

А еще ужасно бесил постоянный собачий лай за окном. У нас во дворе есть площадка для выгула собак. Рядом лес и парк, но нет… нашим местным собачникам лень нести туда свои царственные тушки, они тупо стояли возле подъездов под окнами домов, а их псины от скуки выли на весь двор. В теплое время года эта лающая псарня под окнами продолжалась практически круглые сутки, невозможно было открыть окно. Да и сквозь закрытые окна этот лай прекрасно слышно. Сущая погибель!

Некоторые умельцы и выгуливать питомцев не считали нужным – собаки гадили прямо на пол в подъезде, и пока хозяева удосуживались убрать, все соседи должны были нюхать и страдать, страдать и нюхать.

А однажды утром просто запахло криминалом, разверзлись хляби небесные, не больше – не меньше! Вышел из лифта и увидел такую картину маслом: соседский пес Портос, откормленный лабрадор старой закалки, кладет кучу прямо перед дверью моей квартиры. Спину выгнул жирным горбом, пыхтит с натуги, уши навострил от удовольствия. Прямо на коврик сие сокровище подкладывает, старается! Онемев от ужаса, я возвел глаза на соседку, которая стояла рядом с горбунком. Та вдруг неожиданно покраснела, словно поймали с поличным, и суетно извиняется скороговоркой: «Ой, ой, ой! Простите. Не дотерпел. Я сейчас все уберу, не переживайте! Он обычно хороший мальчик, послушный пирожок. Такого за ним не водится». Не скажу, что меня это не задело. Более того, я выпил пустырника на ночь, чтобы унять нервную возбудимость. Утром я с опаской выглянул за порог и с облегчением увидел, что все аккуратно убрано. Целый день у меня из головы не выходил этот золотистый ретривер в порочной позе, я даже забывал тему лекции и запинался. Вечером кто-то позвонил в дверь. Осторожно приоткрыв глазок, я увидел знакомую хозяйку собаки с недержанием. Искренне испугался, что снова навалил аспид. Однако я ошибся. Дамочка неожиданно протянула мне пирог, который сама приготовила, и очень извинилась за вчерашний инцидент. Мне даже немного стало стыдно за то, что я целый день проклинал соседку. Я словно впервые ее заметил. Она оказалась очаровательной женщиной с глазами сапфирового цвета и доброй улыбкой. Так вышло, что конфликт был моментально исчерпан. Более того, очаровательная особа стала приглашать меня на чай и совместные прогулки. Мы нашли много общих тем, затягивающих и увлекательных. Она оказалась одинокой учительницей алгебры. Незаметно мы стали хорошими друзьями и, не побоюсь этого предположения, вполне возможно, вскоре наши отношения вполне могли бы выйти на новый уровень близости. Да как бы не так! Опять вмешались проклятые собаки!

Однажды мне на глаза попалась информация на каком-то сайте, которая гласила, что собаки, когда садятся для своих нужд, ориентируются строго по сторонам света: либо с юга на север, либо с севера на юг. Мой пытливый ум решил проверить эту теорию на деле, дабы после поразить практическими выводами соседскую пассию. Я подключил компас на телефоне, стал напряженно следить за всеми соседскими собаками и выяснил, что из ста случаев девяносто три раза одна собака располагалась с юга на север, а другая – с севера на юг. Я наблюдал за семейством псовых в течение целых трех месяцев! Я выслеживал, истаскался, похудел, потерял покой. Я забыл про соседку, вечерние чаепития, стихи при Луне. Я утратил интерес к творчеству Борхеса и Лермонтова, плюнул на студентов, не закончил научный труд. Я не спал ночами и жадно ждал утра, когда первые собачники выйдут из своих чертогов. В конце концов, я потерял работу, любовь всей своей жизни, уважение коллег. Когда я очнулся – было уже поздно: я оказался на улице без средств к существованию и четких планов на будущее. И вот что я хочу вам на все это беззаконие повторить: во всем виноваты одни лишь подлые собачники! Больше некому, уж поверьте мне на слово! Эта вся страсть к собакам от ущербности и половой дисфункции. Нормальному человеку в голову не придет держать в квартире животное, смущать пытливые умы соседей. Вот в будке на цепи – другое дело.

Поклонник

Есть ли что-нибудь на свете более унылое, наводящее тоску и мысли о человеческом бессилии, чем провинциальный город глубокой осенью? Деревья утрачивают свою яркую привлекательность, земля лежит в податливом изнеможении, сырая, стылая, хлюпающая под ногами с глухим безучастием к человеческим печалям. Весь пейзаж соткан только из трех компонентов: серого неба, черных деревьев и бурой, неопределенного цвета грязи. Дождь превращается в самого частого гостя, ветер бьет неустанно по лицу, словно наносит тугие пощечины. Хлесткая, невыносимая жизнь. Грустно до одури, а надо продолжать жить и ждать чего-то мутного, неопределенного, внешне похожего на надежду.

Так думала про себя Виктория Соколовская, сидя у кровати лежачей матери. Переехала она в этот забытый Богом и людьми край три года назад. Отца давно похоронили, мать тяжело заболела и требовала каждодневного ухода. Вика была девушкой одухотворенной, предельно нравственной, парящей в книжных идеалах. Эти характеристики личности спорно повлияли на ее взрослую жизнь. Замуж Виктория так и не вышла, хотя ей исполнилось уже сорок пять лет. Когда не стало отца, больше мужчин, искренне любящих, у нее не осталось. Соколовская была недурна собой, и ее немного осунувшееся лицо еще хранило черты былой привлекательности. Она напоминала что-то давнее, ставшее раритетом, отзывающееся в сердце образами из классической русской литературы. Стройная, летящая, обладающая хрупкой утонченностью лица, Вика умела нравиться и вызывать нежность. Нежность и странное сожаление об утерянной красоте прошлого. Наглости в ней не было, хватка жизни также напрочь отсутствовала. Вероятно, родись Вика в эпоху балов и дуэлей, блистать бы ей и быть первой красавицей. Поэты, вероятно, писали бы ей стихи, посвященные черным очам. Глаза действительно были какой-то неземной формы. Черные, огромные, живые, полные робкого удивления, приподнятые к вискам. Но, к сожалению, глаза эти появились в тот момент, когда робость вела к забвению, а доброта к осмеянию. Так уж случилось, что душа Вики выбрала немодный путь – путь служения ближнему в ущерб себе. Вот и сейчас она работала учительницей в средней школе, не жалуясь на непослушание детей, принимая все безропотно и покорно. Вечером ее ждали не свидания с поклонниками, а старая, охающая мать, женщина волевая и властная. Та требовала ужин четко по расписанию, без устали придиралась к уставшей дочери, изводя ее лавиной мелких поручений и упреков. Вика не жаловалась – она уже давно смирилась с тоскливой судьбой в этой беспросветной глуши. Мать у нее была единственным близким человеком. Человеком обременяющим, капризным, но бесконечно родным. Жизнь крупного города была забыта, вытерта из памяти. Ушли в небытие театр, прогулки, концерты, музеи, встречи с подругами и их детьми, случайные поклонники. Жизнь превратилась в ноющую, саднящую рану с моментами временного забытья в книгах.

Вика свыклась со жребием судьбы уже давно, после тридцати лет. Душа ее просила взаимной любви, да так и не получила. Все ей говорили, что надо жить с конкретным мужчиной, надежным, перспективным и ответственным. Симпатия и любовь – это одно, а реальный брак – дело бесчувственное, рассудительное, совсем как бизнес-проект. В моменты таких советов Вика обычно вздрагивала, вскидывала с негодованием глаза и тихо шептала:

– Как это: тупо выйти замуж и плевать за кого, лишь бы в комфорте пылиться? Это же как съесть нелюбимое блюдо, давясь неизбежным. Я даже к парикмахеру незнакомому хожу с опаской. Лучше подожду своего, похожу немного лохматой… а тут завязка на целую жизнь. А как быть с чувствами человека, который искренне ждет от тебя любви? Подлый обман, глухой, неприкрытый цинизм. Нет уж, увольте!

Ответ на такую пламенную, справедливую речь был всегда один:

– Дура ты! Фестивали отгремят, конкурсы окончатся, огни погаснут, и поедешь ты в пустую, холодную квартиру, где никто не спросит: «Как дела, мамочка, устала сегодня?», никто не повиснет на шее с криком «Бабуля, мы так соскучились!». Помрешь ты одна без мужской ласки, без детского лепета.

Слова эти оказались пророческими. Вика уже сейчас чувствовала себя мертвой, обессиленной, словно сгоревшей дотла. Женихов у нее уже давно не было, местные жители сторонились «ученой воблы», как они ее называли за глаза, презрительно шушукаясь за спиной. Даже коллеги избегали чего-то странного, нелепого, немного наивного, присущего одной Соколовской. Этот странный воздух внутри учительницы словно напоминал о том, что они имели в молодости, да бездарно прожгли.

Дни бежали с серой однородностью осенних дождей. Однажды, когда уставшая Вика возвращалась с работы, то увидела, что пока она учила детей, на улице выпал первый снег. Женщина ступала по искрящемуся сиянию тропинки и чувствовала себя немного лучше, чем обычно. Снег вернул ей давно забытое чувство обновления. Она улыбалась и чувствовала себя живой. Внезапно идиллию очищения прервал пьяный, заплетающийся голос сзади:

– Эй, ты, стой! Стой, кому говорю! Мишка-япончик, давай познакомимся?

– Простите, это Вы мне?

– Кому еще? Конечно тебе, больше некому. Ты мне нравишься, давно за тобой наблюдаю. Красивая ты баба, но дикая, что сыч. Проще надо быть.

Виктория изумленно всматривалась в случайного прохожего. Это был мужчина среднего роста, плотный и гнусно ухмыляющийся. Лицо поражало наглым задором, раскисшим, липким и каким-то даже влажным в небрежном отупении. Было в незнакомце нечто от красного, вареного рака, еле шевелящего клешнями в кипятке. Проще сказать, пьян был кавалер в дупелину.

– Простите, но я не желаю знакомиться.

– Ишь ты, какая неприступная. А я говорю… нравишься! Нравишься ты мне! Меня Степаном звать. Буду хорошим хахалем!

Услышав слово «нравишься» раз пятьдесят в разной тональности, Вика шмыгнула в темный переулок подальше от настойчивого ухажера. Сил и прыти на преследование у избранника попросту не было. Он неуклюже прошлепал пару шагов и завалился на свежевыпавший снег, ворча спросонья плаксивым фальцетом «нравишься, сказал – нравишься».

Случайная встреча не оказалась единственной. Как выяснилось, джентльмен, любящий крепкие напитки, оказался настойчив в своей страсти. Этому немало способствовали остатки финансовых средств в кармане Степана. Он похмелился на кровные с утра и лихо ввалился прямо в дом к матери потенциальной невесты. Старшая Соколовская гордо сидела на кровати и с недоумением вглядывалась в красное, опухшее лицо посетителя. Вика в эту минуту съежилась рядом в кресле. Степан в свою очередь сорвал свою затертую шапку, сжал ее в кулак и театрально рухнул на колено.

– Пардон, мадам, не хмурьте моську – я с высшими чувствами и намерениями пришел. Дело мое сердечное, и не уважить его способны лишь черствые сухари. Не велите казнить, велите миловать. Осмеливаюсь просить руки Вашей дочери.

В отличие от Вики, мать знала всех соседей с непредвзятостью судебного эксперта. Знала она и всю алкоголическую братию, нарушающую покой честных граждан.

– Так уж и просить. Ты иди и проспись для начала. Пьешь как губернатор на пенсии, а свататься пришел. На морду глянуть противно.

– Изволите обижать. Да, внешностью я, возможно, не Ален Делон, но и одеколон не пью. Пью лишь благородные напитки, да и то по праздникам.

– Знаю я твое «по праздникам». У тебя что ни день – то благорастворение.

– Так разве я повинен в том, что праздников много развелось, всех надо уважить? Одних церковных – хоть жопой жуй. А бобра защитить надо, а моржа, а космонавта и архитектора? Не могу отказать сердечным.

– Ой, да иди ты лесом. Амбре от тебя сатанинское. Как конь взмокрел, табло в мыле. Викуся, открой, пожалуйста, форточку, а то сомлею раньше срока.

– Напрасно вы на честного человека бочки катите. Мылся вчера вечером, зуб даю. Просто труды наши тяжкие, скорбные, чай, не в офисах штаны просиживаю с подмышками, смазанными кремом и антиперспирантом. Но зато я и не голубец, а истинный мужик. В хозяйстве хорош, дочь Вашу любить буду, не обижу. Потому как нравится она мне. Прикипел всеми кишками.

– Лет-то тебе сколько, жених?

– Всего пятьдесят, совсем младенчик. Доче Вашей еще и тридцати нет, мы с ней детишек десяток настрогаем. Я в этом деле охоч и прыток.

Вика внезапно рассмеялась, нащупав возможность отказа:

– Мне сорок пять! Закуси удила, донжуан.

– Да ну? Быть не может! А хорошо сохранилась стерва! Видать, обманулся. Все это ваши бабьи штучки. Ну, да и ладно, попрекать тебя возрастом не стану, потому как чувства имею искренние, бездонные. Ничего страшного. Родим не десяток, а двоих – тоже свой след оставим. Нравишься ты мне, и все тут!

Пламенная речь не возымела действия. Выгнали Степана в шею, спустив с крыльца в интеллигентной манере. Надо заметить, его это мало смутило. Он по-прежнему изо дня в день преследовал Вику, рассыпался в любви, мычал пьяным словом «нравишься». Вика перепробовала все, она даже научилась сквернословить, что в целом было ей несвойственно на протяжении жизни. Глаза ее пылали гневом и брезгливостью, щеки рдели. Ничего не помогало. Кавалер оставался неумолим в своем намерении. Более того, уйдя в кромешный запой, Степан облек идею в надрывную одурь мании. Он скрывался за каждым поворотом, догонял возлюбленную на ржавом велосипеде, предлагая поднести пакеты с продуктами, оглушительно свистел в след с сальным вожделением. В конце концов и без того непрезентабельная внешность преследователя превратилась в подобие звериной. На Степана было откровенно страшно смотреть. Был он всколочен, с мутными глазами, алый как советское знамя. Слова вырывались нечленораздельные, он скорее мычал и хрипел, чем разговаривал.

Лицо доброй монашки влекло к себе Степана неустанно. Он видел в нем свет, икону и смысл всей своей пропащей жизни. Одежда горемыки-поклонника окончательно прохудилась, стоптанные ботинки просили каши. Складывалось стойкое ощущение, что он надел последнюю отцовскую обувь, которую тот носил всю свою сознательную жизнь. Степан не следил за гигиеной, на всю улицу от него разил стойкий запах пота и рыбы. Постепенно он дошел до состояния полного смердящего скотства. Шамкая беззубым ртом, встряхивая сальными волосами, мужчина пугал прохожих агрессивными повадками. Лицо у него было уже не багровое, а какое-то серое, истрепанное. Эта обшарпанная биомасса змеилась вонючим потоком вокруг насмерть испуганной Вики каждый день. Нацепив засаленный тулуп, нахмурив узкий лоб, упрямый жених осаждал интеллигентную женщину с коварным злорадством. Он начал оскорблять ее, унижать прилюдно, грозил побоями. Никто не заступился за жертву темной страсти, все только потирали руки и наблюдали за дальнейшим развитием событий. Кто даже подсмеивался и шипел вслед:

– Может, это твой суженый, любовь, предначертанная свыше? Принц – не иначе! Не прогадай, попробуй с ним! Не профукай свою судьбу! Кто знает, может, это твой последний шанс, перестарок.

Вика молча терпела все. Она даже не вызвала полицию, потому что, как почти все порядочные люди, считала себя виновной в некоторой степени. Она сносила унижения, прощала бранные слова, позволяя себе лишь дома рыдать в подушку. На людях женщина всегда выглядела бесстрастной и равнодушной.

Вышло так, что буйный поклонник неожиданно пропал, словно растворился в трясине запоя. Не было видно его долго, более двух месяцев. Вика даже стала беспокоиться, не двинул ли он ноги в безудержной вакханалии чувств и возлияний. Она поставила за него в церкви свечку, искренне пожелав дебоширу возродиться в лучшей жизни. Однажды вечером Соколовская шла из магазина по неосвещенной узкой дорожке. На темном небосводе сжались замерзшие звезды, зябко мерцая от холода. Внезапно учительница заметила, что вдали что-то шевелится в снегу. Подойдя ближе, Вика увидела пьяного Степана, который еле шептал синими, окоченевшими губами:

– Помогите мне, люди добрые.

Женщина забыла всю боль и унижения прошлого, кинулась к страдальцу, спросила, чем может помочь. Она с ужасом осознала, что навязчивый поклонник лежит весь в крови, плавно расползающейся на снегу. Внезапно бледное, пьяное лицо Степы разверзлось теплой улыбкой узнавания. Даже в состоянии полного угара он признал свою икону, свою единственную звезду. До других звезд на небе ему не было никакого дела. Степан прорычал басом в испуганное лицо:

– Опа-опа, Америка-Европа! Азия-Евразия, что за безобразие! Кого я вижу в день святого Валика! Не обманул паразит, не прокинул! Сама богиня любви спустилась на землю грешную. Да прямо ко мне в жаркие объятия! Помоги же мне, моя Афродита. Попал я в переплет, не поверишь. Шел я прямо к тебе после химии, а в рукавах у меня были два отборных пузыря красного винца. Даже не шел, а летел на крыльях лямура. Хотел у тебя попросить прощения за все нанесенные обиды в пылу беспамятства. Белку я поймал, лютую, зеленую белку. И, что греха таить, для смелости и сугреву слегка принял на грудь предварительно. Уж больно ты сурова, без рюмочки-второй к тебе страшно и подступиться. Амур же освещал мою дорогу десницей огненной. Замечтался я, ясно дело, под ноги не смотрел. И тут, херак, не вписался в поворот и навернулся на льду. Пал теперь как лебедь раненый, роком оскверненный. Бутылки все разбиты, как, впрочем, и разлетелась душа моя вдребезги. Лежу распятый в луже винной, как Христос в собственной крови. Помоги хоть снять пальто, моя зазноба, чтобы руки не изрезать. Из-за тебя единственной страдания претерпеваю земные.

Виктория вдруг бесшумно опустилась на снег и, закрыв глаза ладонями, жарко и неистово разрыдалась. Сквозь плотину чувств прорвалась вся горечь и обида на жизнь, нескладную судьбу, разбитые мечты юности. Степан испуганно притих, боясь пошевелиться рядом с таким глубоким, до сих пор не проявленным горем. Сверху падал невесомый снег, устилая дорожку мягким саваном. Падший мученик выставил язык навстречу плавно опускающимся хлопьям, а затем облизал потрескавшиеся губы. После он вдумчиво произнес с глубокомысленным выражением лица:

– Истинная засада! На вид как сахарок рассыпчатый, а надкусишь – сплошная пустота. Вот она – жизнь человеческая: везде заблуждение, везде обман!

Безусловная любовь

Софья Михайловна вырастила замечательную дочь. Мужа у Гусыкиной не было, но это не помешало одинокой женщине подарить миру славное дитя. Точнее, супруг когда-то существовал, но недолго и опрометчиво. Осознав свою ошибку, молодожен весьма ловко смазал лыжи и удрал от возлюбленной на второй день после свадьбы. Была Софья Михайловна достойным образцом эпохи дефицита. Работала учителем географии в средней школе, любила принарядиться в люрекс и леопард. Воинственный начес на голове напоминал объемный шлем. Дети ее боялись. Когда властная, грузная дама входила в класс, зависала звенящая тишина. Прокручивая золотой перстень с массивным александритом на пальце, Софья Михайловна наводила страх лишь одной фразой «К доске пойдет…». Затем возникала долгая, мучительная пауза. Было слышно, как пролетает муха или гудят лампочки. Едва лавина рока обрушивалась на голову избранного ученика, спасенные одноклассники облегченно выдыхали. Такова была мать Юли Гусыкиной, ни больше – ни меньше!

Когда дочь учительницы стала привлекательной девицей на выданье, то, по словам Софьи Михайловны, моментально вырвалась в дамки. Учеба с отличием в университете, престижная работа и благоприятная внешность позволили ей без проблем понравиться состоятельному мужчине. Ухаживания были стремительными, свадьба состоялась всего спустя полгода. Софья Михайловна потирала руки и приговаривала:

– Молодец, девка! Моя работа! Можно теперь расслабиться и наслаждаться заслуженным комфортом. Вырастила я тебя умницей – своего вовек не упустишь, да и мать уважишь родную. Мозги на месте, совесть прозрачная. Недаром я в тебя влила всю свою молодость и жизненную энергию. Не зря боролась и страдала, ой, не зря. Гордость моя! Вся в мамочку!

На собственный день рождения состоявшаяся теща тут же потребовала от дочери натуральную шубу. Дирижируя полной рукой, старшая Гусыкина подробно объясняла свой нескромный выбор.

– Понимаешь, дорогая, не иметь шубу для женщины в моем возрасте подобно краху всей жизни, полному позору. Коллеги засмеют за нищебродство. Я же по школьному коридору как по подиуму шагаю, под пристальным наблюдением оценивающих глаз. Десять лет назад я покупала норковую шубу, но она была тяжелая как могильная плита. В прошлом сезоне я решила взять облегченный вариант и приобрела полушубок из стриженого бобрика. За время носки новая шуба сразу потеряла товарный вид, появились заломы. Скорее всего, продавец меня попросту облапошил. Это оказался не бобрик, а кролик стриженный, он тоже поначалу неплохо смотрится. Настоящий же бобер – один из самых стойких в носке мехов и не сваливается никогда. Нарвалась я на подделку – что тут скажешь. Надули мерзавцы! Поверь мне, Юлька, я ведь не излишеств каких требую, а простой мех для утепления. Шуба – это не показуха и не статус, а элегантный предмет гардероба, достойный истинных леди. Купить шубу – это не для понта дешевого. Для меня это просто красивая зимняя одежда, которая при должном уходе прослужит много лет, а потом еще и перешить не зазорно. Мех можно переставить куда-нибудь, если он будет выглядеть хорошо, и моль не поточит. И я не вижу в этом ничего криминального. Шуба – ценная вещь, хотя если уж испортилась – ничего не поделаешь. Так и в моем случае вышло, что уж теперь локти кусать. Жду твоего подарочка. Буду ходить, как Венера в мехах, и зятя заботливого нахваливать!

– Мама, прошу тебя, откажись от этой идеи. Подумай, как дорого стоит такое удовольствие и сколько вреда приносит окружающей среде. Ненавижу шубы всей душой. И дело не в защите животных. Я спокойно ем мясо и люблю кожаные вещи, которые служат годами при должном уходе. Но тут стоит пояснить. Забивая корову, к примеру, мясо идет в пищу, кожа – на изделия, кости – на костную муку и удобрения. Все части туши идут в расход, жизнь у животного отнята не зря, быстро и без мучений. Но шубы… шубы – это плевок в вечность! Убить тысячу мелких пушных зверей, чтобы просто покрасоваться их мехом на себе любимой! Подумай только: c них еще живых шкуры сдирают и бросают умирать в страшных мучениях. Неужели тебя совсем не смущает реальная цена этого отвратительного предмета гардероба? Не проще ли приобрести эко-мех, который сегодня на пике популярности?

– Ой, слушать противно, какая ты зануда! Согласна с тем, что животин жалко. Но если рассуждать здраво и непредвзято: я же не сама убила этих зверей. Они уже сдохли во имя красоты, и я не могу их оживить, не так ли? Мне пойти и сжечь магазин меховой одежды во имя абстрактной справедливости? Это будет еще большим неуважением к убитым тварям. Получается, они погибли напрасно, жертва их великая псу под хвост. Уж лучше купить недрогнувшей рукой и относить по-человечески, не сетуя на вселенскую гнусность. Знаешь, кто меня возмущает меня гораздо больше, чем невинные носители шуб? «Зелёные» террористы, которые выпускают зверей из фабрик, а после строчат слезоточивые тексты наподобие «Они найдут новый дом, вернутся к истокам». Вот же уроды и лицемеры! Религиозные фанатики во плоти! Мы не в раю живем, где порхают колибри, медведи играют на арфе, а в приземленной реальности. Эти звери выросли в клетке с рождения. Для них воля подобна предсказуемой смерти. Зато потом можно потешить свое самолюбие и гордиться тем, что якобы спас невинные души. Прекращай свои протухшие нравоучения, не к лицу тебе подобная тривиальность. А вообще, ты не думала, что твои хваленые эко-шубы, тьфу, произнести противно, вредят гораздо больше? Смотришь на этих куцых чебурашек и воротит. Недаром к этой игрушке в магазине никто не подходил. Натуральные же произведения моды хранятся годами, их мало кто просто выбрасывает на свалку. Да и это не проблема – они разлагаются гораздо быстрее. А убогая синтетика? Ее изготовление уже вредно, разлагаться она будет сотни лет, а если сжигать эту дрянь – очередной выброс дерьма в атмосферу. Человек потреблял и потреблять будет, смирись уже. У самой рыльце в пуху.

Юля действительно смирилась, и вскоре на внушительном теле Софьи Михайловны красовалась обновка из шиншиллы. Бобрик был окончательно забыт. Коллеги выпали в осадок от такой роскоши. Войдя во вкус красивой жизни, ближе к новому году теща потребовала новую игрушку – дорогую кожаную сумку. На все протесты дочери она лишь отмахивалась с пренебрежением и убедительно вещала:

– Юлька, хорош ныть – голова от тебя раскалывается. Вот же дал Всевышний сирену визгливую вместо дочери. Пойми ты и осознай, наконец, больше повторять не стану. К шубе, подобной моей, просто жизненно необходима дорогая сумка. Моя затертая котомка с рынка рядом с таким великолепием смотрится как седло на корове. Уважь мать хоть один раз и не трепи нервы. Я уже даже за тебя сходила в магазин, присмотрелась. Только и думаю, как время твое драгоценное не палить, забочусь и оберегаю от мук выбора. В общем, предложили мне несколько сумок «Биркин» на выбор. Я пока в раздумьях, какую взять, но склоняюсь к крокодилу, цвет – фиолетовый, фурнитура – золотая. Хозяйка бутика уверяет, что все сумки настоящие, без сучка и задоринки дельце выгорит. К тому же математичка на меня давно зуб точит, пусть зальется ядом зависти. Пройду рядом с ней дамой из высшего общества, пусть томится, как и положено серому люду, вдыхает флер изысканности и аристократизма с перекошенной рожей. И не упрекай меня за подобную слабость, мала еще мать носом тыкать в лужу. Если я имею тенденцию к тщеславию и связанным с ним удовольствиям, и если позволяют средства, почему я должна себе отказывать в подобных мелочах? Я искренне считаю, что даже человек со средним доходом, если он, не голодая, подкопил деньжат и спустил их на качественную вещь, которая не выйдет из моды очень долго, предельно прав. Почему бы и нет, в конце концов? Ведь как гласит нетленная мудрость «Мы не настолько богаты, чтобы позволять покупать себе дешевые вещи». А уж твой муж имеет доход выше среднего, может раскошелиться любимой теще на погремушки. Так что влей ему в уши мою скромную просьбу. На то и женщина, чтобы супруга доить.

Юля бледнела, внутри бунтовала против подобной наглости, но не смела отказать. Софья Михайловна опять добилась своего и гордо щеголяла с обновкой в учительской. Дальше – хуже. Пронюхав ноздрями хищника интеллигентную слабину зятя, теща вошла в бессовестный запал. Она тянула золото, драгоценные камни, путевки в экзотические страны, деньги. Осмелев окончательно, Гусыкина буквально села на шею зятю и свесила ножки. Тот терпел, отстегивал кровные и втайне проклинал безудержный аппетит крокодилицы. Софья Михайловна лишь подсмеивалась над кривой ухмылкой родственника и скидывала ссылку на новые сережки.

– Ты уж прости, любимый зятек, не могу я без золота существовать. Это, может, звучит странно, но я просто не в силах себе отказать. Я не могу проходить мимо витрин с украшениями, золотыми браслетами, колье. Изведу себя, если не приобрету блестяшку. У меня просто чешутся руки на подобное благолепие. Не усну, пока себя не порадую. Мне кажется, с возрастом аппетит на предметы роскоши только растет. Вам меня пока не понять в силу возраста. Когда мне было тридцать лет – мне тоже было плевать на драгметаллы. Жила себе, книжки почитывала, дочь растила в убогом смирении. Только после шестидесяти осознала всю прелесть манящего блеска, все порочное таинство слепящих витрин. Люблю много на себя навешивать золотых украшений. Цепочек, сережек, брошей. Подбираю все по рисунку, камням… Многие твердят, что много золота – признак плохого вкуса, а я считаю, что наоборот. В моду входит все восточное в последнее время. Так уж вышло, что наша славянская кровь больше благоволит к востоку, чем к европейской моде. Лишь некоторым избранникам фортуны идет большое количество украшений. Я к таковым себя причисляю, так как есть в моей стати нечто царственное, достойное шика. Я однажды обалдела, когда мне одна девица заявила, что я вся золотом обвешалась, как елка новогодняя. Метнула она эту словесную нечистоту исключительно из-за зависти. Ведь на мне только и было, что золотая цепочка с кулоном, да браслетик. Ну, еще пару длинных сережек. Только и всего! Кругом враги! Так и норовят вцепиться в горло за великолепие. На критиках моих любой люкс будет смотреться ущербным хламом. Даже золото, благороднейший из металлов, таких дворняжек превратит в продавщиц из колбасного отдела или цыганок. И нечего на зеркало пенять, коли рожа кривая. А я носила, ношу, и буду носить. Для меня это важнее тряпок, белья и нравоучений. Я хоть голой могу быть, зато в золоте. Пусть выкусят!

Однажды утром Юля нашла на обеденном столе записку от супруга. Там было всего несколько предложений, однако били они наотмашь: «Юля, прости, но я так больше не могу. Я работаю только во имя твоей ненасытной матери. Она высосала из меня всю кровь. Я устал и требую развода. Встретимся на суде. Виктор». Таков был финальный аккорд счастливого брака. Узнав о случившемся, Софья Михайловна взревела как мотоцикл без глушителя. Прямо из рук ускользала крупная, обычно безмолвная рыба. Стукнув кулаком по столу, Гусыкина накинулась на залитую слезами дочь:

– Мокрая курица! Вся в отца-скотину. Так и знала, что ушами прохлопаешь, не удержишь. Хитрее надо быть, податливее. Где надо – лизнуть, где выгорит – под хвостом мазнуть. Меня просто бесит твоя бесхребетность! Родилась ты амебой – такой и помрешь. И это я тебе еще польстила! Простейшее одноклеточное хоть ядро имеет, а ты только питательные и сократительные вакуоли и жировые глобулы. У тебя хоть небо над головой разрывается, а ты лишь вежливо улыбаешься и согласно киваешь. Курьер опоздал? Ничего страшного. Таксист курит, а тебя тошнит? Бывает. При доставке сильно поцарапали двери? Да ладно, незаметно же, замажем сами. Не там ты мажешь, дура. Мазать надо там, где скрипит, как в полном кошельке. Проворонила такого кормильца! Змея, каракатица! Зарезала без ножа, удушила тряпкой вялой! Учила я тебя все детство, учила, да толку с такой размазни! Блуд питается покорностью, как огонь хворостом! Вот и муж твой, наверняка, подался в разврат, напрочь забыл о совести и ближних. Наплевать ему на тещу, глубоко наплевать. А я ему всю душу отдала, все сердце вывалила на блюде, как утку на Рождество. Вот как вы мне ответили на ласку, на любовь безусловную, материнскую. Не знает ваше пошлое поколение семейного тепла, ответного чувства, не ценит заботы родительской. Гнилое семя, сорная трава. Мучители мои, душегубы! Пыталась я спасти вашу семью, да напрасно. Два дебила – это сила, а два урода – развод и свобода.

Маска

Синий испуг неба проглядывал между ветвей, трепещущих в ожидании ливня. Где-то вдалеке еле слышно рокотало незримое чудовище, словно всхрапывающее хищными ноздрями. Пыль на земле вихрилась, тянулась к небу, слепила глаза. Птицы затихли, предчувствуя нечто ужасное, но давно ожидаемое. Они безмолвно смирились перед стихией. Страшные тени перепрыгивали через карниз и погружались в комнату, где сидела в инвалидном кресле девушка девятнадцати лет. Звали ее Марина Перевозникова. Просидела она в этом кресле с самого раннего детства.

Марина появилась на свет в недобрый час. Семья ее обладала всеми проблемами неблагополучной жизни. В таких семьях довольно часто рождаются больные дети. Марина не была исключением. Родители-алкоголики оказались не способны прокормить даже себя, не говоря уже о многочисленных отпрысках. В темной, тесной квартире поселилась вечная грязь, старая мебель, гнилой пол и прочие приметы борьбы за выживание. Братья и сестры Марины так и не получили достойного образования, работали за копейки, проклинали жизнь и успешных соседей. Все без исключения дети были худые, больные, неухоженные, слабые морально и физически, абсолютно неприспособленные к жизни. Складывалось впечатление, что они появились на свет просто по той причине, что государство неплохо платило за многодетность, поощряя падение. Зачем работать, когда можно родить очередного ребенка и дальше с наслаждением пропивать эти деньги? Какими они там вырастут… косыми, кривыми, травмированными… да и вырастут ли вообще – Перевозниковым было глубоко наплевать. Даже государство закрывало глаза на эту вопиющую несправедливость. Главное – повысить рождаемость, а повышала страна его за счет таких вот неблагополучных семей. Никто не контролировал, куда расходуются детские пособия, никто не интересовался благополучием самих плодов корысти. Социальная опека застыла в летаргическом сне. Повсюду царила абсолютная лень и расхлябанность, щедро отполированная позитивной статистикой.

Именно в такой семье родилась Марина. С самого рождения у девочки были проблемы с бедром. Врачи ей советовали операцию, но из-за слишком хрупких костей выполнить ее было невозможно. Слабое питание, отсутствие солнца и прогулок на улице, нервное истощение определили судьбу ребенка. Самое удивительное было то, что Марина могла ходить, но неопытный врач поставил ей неправильный диагноз ДЦП, который ушлая мать решила оставить, предчувствуя последующую материальную выгоду. Она тут же посадила дочь в инвалидную коляску, подаренную сердобольным соседом, просто потому, что Марина плохо ходила. Мать не пыталась развивать дочь, заниматься с ней для улучшения физической формы, выполнять комплекс поддерживающих упражнений. Зачем? Ведь в случае полного излечения девочка перестала бы получать социальную пенсию, а это было абсолютно не на руку безработной мамаше. Она пресекала все попытки дочери подняться, грозила ей в пьяном угаре, била по лицу за непослушание.

– Сиди, тупица, не смей шевелиться. Начнешь бегать и прыгать, как здоровые дети, кость твоя тут же выскочит из сустава бедра. Что потом прикажешь с тобой делать? Сутками сидеть рядом? Ложечкой кормить до гробовой доски? Мало мне проблем в жизни, еще ты поднеферилась! Родилась на мою погибель, убогая. Не смей слезами жалобить! Слезы твои пустые, крокодильи. Все вы готовы мать жрать без зазрения совести, дай вам только волю. Смотри мне, пожалуюсь отцу на тебя – выпорет как сидорову козу, последних костей не соберешь.

В таких условиях росло бедное дитя. Никто ее не жалел, все только попрекали куском хлеба и физическим уродством. Чем старше становилась девочка, тем больше усугублялось ее плачевное, одинокое положение. Друзей у Марины не было, братья и сестры ее избегали. Книги в доме не водились и считались высером интеллигентных мразей. Девочка просто сидела и целыми днями наблюдала за соседями в окне, тонко чувствовала переменчивую игру природы. Она могла определить приближающийся дождь лишь по легкому дуновению ветра в форточку, по пыльной истоме земли. Складывалось впечатление, что Марина, лишенная привычных развлечений детства, открыла нечто за пределами зримого мира. Она заменила знания обостренной чувствительностью, а обиду – добротой и смирением.

Девочка не ходила в школу, потому что мать боялась, что роковая тайна раскроется, а финансовый поток внезапно иссякнет. Анна Эдуардовна не разрешала Марине выезжать из квартиры без коляски. Маленькое окно в вечно темной комнате девочки, куда никогда не проникало солнце, было дополнительно завешено плотной, рваной шторой в те редкие, полностью одинокие минуты, когда Марина сбрасывала маску и превращалась в саму себя: слабую, истощенную, бледную, но почти здоровую. Девочка раскидывала руки, представляя себя птицей в голубом небе, и, хромая, танцевала под музыку, которую никогда не было слышно. Эта музыка играла внутри одинокого подростка. Подобные вольности отшельница позволяла себе лишь в то время, когда дома никого не было, то есть почти никогда. Редкие моменты счастья и свободы дарили ей куда большее наслаждение, чем зачастую радуют юных девушек новые платья. Собственно, платьев у Марины никогда и не было. Два спортивных костюма, доставшихся ей от старшей сестры по наследству, служили основными предметами повседневного гардероба. Мать считала, что нечего расходовать деньги впустую на человека, который почти никогда не выходит из комнаты. На улице же можно прикрыть огрехи одежды объемным пледом.

Кода Марине исполнилось восемнадцать лет, она не задувала свечи на торте и не праздновала день рождения в компании сверстников. Девушка отправилась с матерью на врачебно-трудовую экспертную комиссию получать инвалидность, чтобы ей платили пенсию. Анна Эдуардовна постоянно обещала дочери, что после того, как та официально получит инвалидность, все притворство обыденности, наконец, закончится, и Марина будет жить нормальной жизнью. Девушка мечтала все детство, как наступит этот долгожданный, светлый день, когда она не будет пригвождена к инвалидной коляске, сможет гулять, выходить из квартиры и жить своей жизнью. Но вот она получила инвалидность первой группы, и ровным счетом ничего не изменилось. Затворницу по-прежнему не выпускали из темной квартиры, потому что мать опасалась, что Марину увидят соседи или знакомые врачи, и семья лишится пособия. Марина очень любила маму, несмотря на несправедливое заключение в неволю. Любила так сильно, что не могла сопротивляться и огорчать. Но ей было так плохо и тяжело, что девушка глотала соленые слезы, не имея сил стереть их руками. Марина знала, что у нее просто не хватит духа протестовать из-за любви к матери. Убитая надежда не породила протест. Она лишь способствовала бессильному потрясению и апатии.

Марина долго и безмолвно сидела в инвалидном кресле, перебирая в памяти редкие моменты счастья, выпавшие на ее долю. Она вспоминала угасшего в пьяном угаре отца. Человек он был пассивный, безвольный, но сердце у него было доброе. Видя боль дочери, он вывозил ее в лес, подальше от людских глаз, учил кататься на велосипеде, возил на коляске в бесплатную музыкальную школу. Случалось это редко, но даже эти тусклые проблески человеческого участия служили самыми отрадными воспоминаниями в жизни Марины. Но глава семейства скоропостижно скончался, а дочь каждый день скучала по нему, и ей было некому высказаться о своей проблеме, потому что она понимала, что никому до нее нет никакого дела.

Мать в агрессивной манере, полной визгливой истерии, продолжала преувеличивать проблемы со здоровьем дочери. Так проходили лучшие годы жизни, созданные для любви, творчества, увлечений. Марина не выходила из дома без Анны Эдуардовны, всегда покорно сидела в коляске, бывала только в поликлинике, чтобы получить рецепты на лекарства или справки на льготы, или в храме. Даже в священном месте девушка скорбно сидела в коляске, делая вид, что она не ходячая. Люди смотрели с брезгливой жалостью на жертву судьбы и гордую мать рядом, предлагали помощь и деньги. Мать никогда не отказывалась, заискивала перед случайными благодетелями. Марина сжималась, чувствовала жаркую вину, мечтала поскорей убраться в безопасное место. Ту привычную, темную берлогу, где ее никто не увидит, и где ее, наконец, перестанут жалеть.

Только благодаря инициативе состоятельной тети Марина поступила в колледж, где училась дистанционно, не выходя из дома. Та же сердобольная родственница отдала племяннице старый компьютер. Девушка обладала врожденными талантами, была неглупа и быстро осваивала навыки графического дизайна. Благодаря упорному труду и тому, что она считала учебу единственной отдушиной в жизни, Марина создавала настоящие шедевры, поражающие оригинальностью замысла. Работы ее заметили, стали хвалить. В социальной сети даже появился настоящий поклонник ее творчества. Саша написал сообщение, выражая личное восхищение автору. Он был первым, кто стал искренне интересоваться мыслями Марины, ее внутренними переживаниями. Они переписывались каждый день о сотне обыденных мелочей, но главная боль девушки так и осталась тайной за семью печатями. Она жгла ее изнутри, мешала дышать. Марина просто не смела признаться первому и единственному другу, что она – инвалид поневоле. Чувствуя, как маска фальшивой ущербности словно навеки приросла к ее невинному лицу, девушка ненавидела себя и винила за обман ближнего. Не проходило ни дня, чтобы она не просыпалась в слезах, не рвала на себе волосы, не думала о своей подлости.

Бежали дни, проходили месяцы. Саша все реже предлагал встретиться, удивляясь нарастающей отстраненности подруги. Марина стала даже избегать его, чувствуя внутри тупую, ноющую вину при разговоре. Каждый новый день она просыпалась с мыслью, что сегодня признается другу в том, кто она есть на самом деле. Она знала, что в этот самый момент он отвернется от нее, так как не сможет замарать себя такой подлой ложью. Нет, нет, он слишком хорош для нее, слишком чист и бесхитростен. Он был рожден для иной, максимально открытой жизни. Жизни, полной воздуха, света, искусства и правды. Ему просто нечего делать в этом змеином вероломстве, в этой малодушной подлости. Ближе к обеду смелость для признания куда-то испарялась, уступая место скользким отговоркам. Вечер был полон изнурения всех душевных сил. Марина буквально угасала в сомнениях и задушенной правде.

Однажды она решилась, перерезав себе все пути к отступлению согласием на реальную встречу. Стоя у зеркала в платье старшей сестры, так как своих собственных у нее никогда не было, Марина пристально вглядывалась в незнакомое отражение в зеркале. Перед ней стояла тощая, почти прозрачная моль с вытянутым от удивления лицом. Неужели это была она? Чье это было лицо со светло-русой копной волос и прозрачными, почти бесцветными глазами, в которых утонула сама жизнь? Незнакомка таращилась, хмурила белесые брови. Под глазами залегли глубокие, черные тени, скрывающие муку тайны. Марина сморщилась, недовольная отражением, и отошла от зеркала. Затем она тихо открыла дверь, пользуясь отсутствием матери, и впервые в жизни ускользнула в незнакомый мир без мнимой поддержки инвалидной коляски. Робко опираясь на поручни, прижимаясь к стенам домов, сжавшись, вжимая голову в худенькие плечи, Марина приближалась к месту свидания. Они договорились встретиться возле торгового центра. Спрятавшись за углом витража, девушка жадно вглядывалась в прохожих, высматривая знакомое, такое родное лицо друга. Он пришел вовремя и оказался еще лучше, чем Марина представляла в мечтах. Статный, высокий, с открытым и уверенным лицом, с любопытным блеском в черных глазах. Девушка смотрела на него, и ее била нервная дрожь. Она вдруг осознала, что та дружба, которая чудесным образом зародилась между ними, на самом деле была чем-то большим, непознанным и оглушающим. Парень начинал нервничать, пристально всматриваться в часы над входом, часто оглядываться по сторонам. В какой-то момент Марина вдруг сильно прижала кулаки к груди, развернулась и побежала в обратную сторону, путаясь в подоле платья, неуверенной походке, сбивчивом потоке мыслей. Красная и запыхавшаяся, девушка вернулась домой, падая на ступенях лестницы в подъезде, сдирая колени в кровь. Ноги странно заплетались, отказывались идти, словно подтверждая фальшивый диагноз врачей. Нервы плясали и были натянуты до предела. Она бежала, билась, силилась спастись, вернувшись в безопасную, такую привычную клетку.

В проеме двери стояла разъяренная мать, широко растопырив локти. Спитое лицо с мутным взглядом пылало гневом.

– Совсем озверела? Кто тебе позволил на улицу смываться? Что люди скажут? Ни стыда у тебя, ни совести. Да еще платье у сестры отжала, мерзавка. Совсем страх потеряла! Решила мать родную подставить! Быстро иди в дом, а то заметят и лишат вспоможения! Что потом жрать будешь? На какие шиши балду гонять? Привыкла, небось, на перинах нежиться да мух на окне считать. Поганой метлой тебя теперь на работу не загонишь! Не видела ты смаленой совы!

Тихая покорность дочери вдруг сменилась истерикой. Пятясь назад, неуклюже оседая на отказывающую ногу, Марина закричала:

– Я так больше не могу! Дайте же мне жизни! Видит Бог, я не прошу многого. Хоть минуту, хоть каплю счастья. Каждый день я чувствую себя ужасно одиноко, мучаюсь и вспоминаю отца. У меня есть братья и сестры, но они меня избегают и смотрят с презрением. Я просто не знаю, что мне делать, как быть. Я очень люблю тебя, мама, но я не могу так продолжать, быть невидимкой и тенью. Мне не хватит смелости что-то изменить из-за любви к тебе. Единственный человек, с которыми я общалась в интернете, сегодня утерян навсегда. Потому что я просто не могу рассказать ему об этой ситуации, об этом отвратительном вранье, гнусной фальши. Просто хочу, чтобы это поскорее закончилось. Мама, что же мне делать? Мамочка, пойми меня, наконец, и помоги выбраться из этого болота лжи! Я гибну, я тону, милая, родная, любимая мама!

В сумрачном чреве подъезда наступила тишина, нарушаемая лишь нервными всхлипываниями несчастной. Суетно похлопывая дочь по плечу, Анна Эдуардовна щурила узкие щелки глаз:

– Ну, будет, будет реветь. Разнюнилась тут. Все я понимаю, не чурбан же я, в конце концов. Ты лучше… это самое… зайди-ка быстрей домой, там и поплачешь, доча. В комнате-то оно сподручнее будет, да и люди не увидят. Думаешь, ты одна такая страдалица на всем земном шаре? Каждый человек бремя несет, для того и рожден. То, что причиняет тебе боль, дает и силу ее пережить. Главное, молчи и терпи. Христос терпел и нам велел. В колясочку садись… так… правильно. Вот тебе и плед на коленки, вот и шторку сейчас прикроем. Спи, моя маленькая, моя глупенькая… тихо, спокойно спи…

Письмо другу

Елена Владимировна Шпак работала проектировщицей в отделе отопления и вентиляции уже пятнадцать лет. Каждый день она вглядывалась в сытую, безразличную праздность коллег и тайно грустила. Трудилась она без напряжения, с вялой ленцой. После университета девушка была полна сил и желаний, горела азартом, предлагала инновационные, смелые решения. Позже Леночка заметила, что рвение ее вызывает лишь раздражение, а умные предложения – зависть. Все вокруг варились в густом, инертном желе, а Лена бродила, исходила соками жизни, чадила. Никому не было нужно подобное сумасбродство. Постепенно юная сотрудница уяснила, что своим неуемным энтузиазмом не только распугивает потенциальных друзей, но и наживает врагов. Чрезмерное старание не приносило прибыли, оно не поощрялось и, более того, порицалось. Лена смирилась, покрылась пылью равнодушия, успокоилась и тут же стала своей в доску. Вместо блеска в глазах появились кофе-паузы с песочным печеньем, авралы трансформировались в сплетни о соседних отделах. Жизнь потускнела, но стала удобной. Постепенно Леночка превратилась в Елену Владимировну, тихую, неприметную женщину в трикотажной кофточке и поношенных джинсах. Мечты молодости сменили контейнеры с обедами, творческие идеи – блуждания на сайтах светских новостей. Елена стала обычной офисной тефтелей на пару, без надежд, без огня, без исканий. Но когда она возвращалась домой, то в киселе забытых грез вспыхивала искра, царапающая еще не совсем остывшую душу. В такие моменты женщина вспоминала, что когда-то очень давно, в другой жизни, она мечтала стать писательницей. Родители глумились над подобной блажью, называли дочь экстравагантной дурочкой, открыто смеялись и, в конце концов, отправили поступать на факультет, который Лена бы выбрала в самую последнюю очередь. Проходили годы, стирались фантазии, но иногда, в минуту возрождения чувств, рука сама тянулась к листу бумаги. Нет, женщина уже не мечтала и не надеялась что-то изменить. Это скорее был инстинкт самосохранения, тайный порыв к спасению. Вот и сейчас, вернувшись с постылой работы, Лена на миг представила, что пишет письмо лучшему другу. Другу, которого у нее никогда не было.

– Здравствуй, родной, любимый. Жалуешься, что давно не пишу и совсем про тебя забыла. Каюсь, грешна. Не то чтобы совсем нет времени, но я словно обессилела, лишилась энергии. Работа высасывает все соки, превращает в бесчувственное животное, способное лишь принимать в рот пищу, лежать на диване и смотреть сериалы. Уже вижу, как ты хмуришь лоб, осуждающе смотришь мудрыми глазами на мои кривые строчки. Ты никогда не любил моей бездеятельности, всегда желал мне лучшей жизни, жизни деятельной, полной творчества и любопытства. Но я не терминатор, способный вынести пошлую пыль обыденности и не заржаветь, а живой человек, слабая женщина. Выслушай же, милый, мою настоящую историю жизни. Выслушай и не осуждай. Так уж вышло, что я разменяла свет на пошлость по собственной воле. Сама виновата, корить теперь некого.

Буквально с рождения мучаюсь. Я выросла в ужасной среде. Это самое мягкое, что я могу сказать о своем детстве и юности. Я думала, что когда повзрослею и начну жить одна, все наладится и превратится в весенний сад, но нет, совершенно нет. Силы иссякли совершенно. Я ничего не добилась. Сколько бы я не старалась, денег и карьерного роста у меня нет, и никогда не будет. Хочется спросить у всех мучеников судьбы, рожденных на дне жизни: «Как живете? Как справляетесь со стыдом перед самими собой за детство, юность, с тем, что кто-то рождается в богатой семье, получает лучшее образование, не знает, что такое – считать каждую копейку, дрожать и унижаться, скрывая желания?». Неужели это все проходит бесследно? Не верю! Тот, кто с детства экономил талончик в троллейбусе и со страхом высматривал контролеров на следующей остановке, никогда не научится гордо держать голову и чувствовать себя свободным человеком. Я давно уже взрослая, но меня сильно задевает, когда меня хоть как-то пытаются унизить и уколоть. Я замечаю за собой, что это моя проблема, моя личная боль, которая никогда не пройдет, всегда со мной рядом. Моя семья была не нищая, родители не пили и работали на заводе, но все, что я помню из детства – это куча психологических проблем из-за ощущения своей никчемности. Я даже не могла подруг пригласить домой, стеснялась, пряталась и придумывала тысячи отговорок. Уже тогда многие люди делали евроремонты, у нас же затхлое старье и беспорядок были нормой. У всех одноклассников родители были состоятельные, образованные, у меня же – деревенские и простые. Мы никогда не голодали, но особо ничего не могли себе позволить. Я и сейчас завидую людям, которые выросли и стали с родителями лучшими друзьями, у кого были интересные родственники и друзья семьи. Со своими даже не представляю, о чем говорить. Ни к чему не стремились в жизни, их всегда и все устраивало. Все разговоры об акциях на зельц, рассаде, кухонной плите, соседях-говнюках и проволочнике, пожравшем картошку. Другие родители имели хобби, ходили друг к другу в гости, на пикники, старались украсить жилище, играли на гитаре и пели на семейных вечерах, устраивали литературные конкурсы, театральные представления, собирались всей родней и играли бурные свадьбы, любили детей и жили ими, умели развеселить и много, так много рассказывали. Вот ничего этого не было, хотя у подруг были именно такие семьи. Духовная нищета – самая страшная. Теперь я это знаю. Я старалась развиваться, читать, чтобы хоть как-то справиться с глухим, топким бесчувствием, однако все, что я получала за подобные попытки – смешки и унижения. Основная беда нищих семей в том, что они привыкли сдаваться без малейшей попытки борьбы. В них крайне редко рождаются принципиальные люди, сильные духом. Такие семьи сами такого не знают и не умеют, и не учат этому своих детей. Я же какой-то другой уродилась, но силы мои уже на исходе. От этого и страдаю повседневно, до головных болей и тошноты. Видно, пошла я в покойного деда. Тот всегда был бешеным, как дикий зверь, но никогда не сдавался. Но если я унываю – у меня сразу бедлам в квартире, не могу довести начатое дело до конца. Загораюсь и моментально гасну. Дед же был иным. Он и жил в чистоте, и до последнего дня жизни книги читал, и разными вещами интересовался. Притащит себе с помойки ткацкий станок и ковры плетет на нем, лучась восторгом. Восхищаюсь им постоянно, помню и всегда держу в голове. Ведь если он не сдавался – значит, и я смогу, и у меня срастется.

Своих людей и свое место в этом мире не могу найти. Часто остаюсь без денег, потому что работодатели обманывают меня с большим вкусом. У меня до сих пор нет дома, живу на съемной квартире. Хозяйка нервная, мне не доверяет. Ненавидит за снятые со стен ковры, проверяет мой быт каждые выходные, приходит всегда внезапно. Мой вечный кошмар – поворачивающийся ключ в замке ранним утром и любопытная рожа в проеме. Даже в свободный день нет мне покоя. Нет друзей, нет молодого человека, да и не было никогда. Постоянно попадаются не те люди и не те ситуации, словно я проклята с рождения. В университете пять лет ждала и надеялась, что один парень меня заметит – не заметил и женился на блондинке из состоятельной семьи. Я же русая, долговязая, невзрачная. Случались только маленькие знаки внимания, примерно раз в год, как блуждающие огни в кромешной тьме. Вокруг постоянно попадаются именно такие люди, которых я на дух не переношу – очень шумные и тупые соседи, пьяницы, агрессивные коллеги, сплетники, моральные уроды. Сейчас мне уже тридцать восемь лет, а чувствую себя разваленной старухой. С зубами все очень плохо, больше половины – гнилые, денег на хорошего стоматолога вечно не хватает. Я не пью, не курю, пломбирую остатки, но бесплатный сыр только в мышеловке – зубы стремительно теряю. Уже даже стесняюсь разговаривать, смеяться во весь рот. Постоянно борюсь с лишним весом. Я худая, так как занимаюсь спортом, но битва с калориями будет до конца моих дней, я это знаю. Есть люди, которые могут слопать целый торт в одно горло и парить воздушными феями без усилий. Это не про меня. Я в вечной борьбе, в вечной гонке за стройную тушку. Мне нравятся очень худые тела, но почему жизнь такая несправедливая? Некоторым наплевать на тело. Они жрут ведрами и тазами, а все равно как изящные лани, а я – заключенная еды, в вечной тюрьме удушающих диет. Мой желудок вынужден давиться кефиром и гречкой, отсюда мои дурные мысли и настроения. Не могу высыпаться, вынуждена вставать в семь утра каждый день – это просто не для меня, но надо спешить на работу, от которой ты получаешь минимум, чтобы просто выжить. Рабский режим вечного мученика! После обеда клонит в сон, а надо терпеть и стараться делать вид, что усердно работаешь. Я давно хочу свой бизнес, и работать на себя. Конечно же, не получается, нет начального капитала. Да и откуда же ему взяться? Самое обидное, что жизнь такая несправедливая, хотя я очень много старалась и продолжаю стараться изменить ее. Ты скажешь: «Ну, да, так бывает. Нечего раздувать из мухи слона, так почти все живут и не жалуются». Тогда зачем же мне такая жизнь? Я безумно устала, нет сил и желания ни на что, еле-еле хожу на работу и падаю в кровать после. Я пока ни разу не получала от жизни того, чего хотела. Регулярно проигрываю, с постоянством и размахом. Я не знаю вкуса счастья, везения, покоя, любви и победы. И нет, ничего плохого никому не сделала. Скорее наоборот, я всегда и со всеми добрая, вежливая, заботливая. Живу одна и мне безумно больно от всего, что со мной случилось. Просто существую и жду с огромным нетерпением конца и избавления от этой пытки. Много лет меня преследует душащее желание исчезнуть, пропасть без вести, уничтожить все, что было мной оставлено. Я не чувствую интереса к людям, они не привлекают меня ни в романтическом, ни в сексуальном плане, и меня это пугает. Еще больше меня настораживает то, что я потеряла интерес практически ко всему: искусству, природе, наукам. Я могу не принимать душ неделю, забыть помыть голову. Я и без того не красавица, а от этого еще и чувствую себя мерзко, не хочу выходить в люди. У меня часто случаются сонные параличи, естественно, сопровождаемые слуховыми и зрительными галлюцинациями. Мне часто кажется, будто за мной наблюдают, будто кто-то следит за каждым моим движением и словом, а на работе я со страхом ищу скрытые камеры. Часто при общении с людьми я трясусь, задыхаюсь, пытаюсь избавиться от гнетущего общества. Я не верю им, все они лгут. Мне кажется, люди общаются со мной из жалости, или потому что другого выхода нет, поэтому я не стремлюсь к общению, избегаю его. Мне хорошо одной, хоть и страшно, особенно по вечерам, когда внутри так пусто, а на улице так темно, почти как в моей одинокой, загубленной душе. Я часто не могу сосредоточиться на вещах, не могу перестать мечтать, опаздывать, посвящать дни глупому разложению в кровати. Иногда мне кажется, что я правда однажды сойду с ума и умру глупой смертью во время психоза. Люди свяжут меня и добьют топором, о чем втайне мечтали много лет. И будут правы. Жизнь моя мелкая, как чайная ложка. Что же со мной случилось? Как вышло такое нисхождение в пропасть? Ведь я всегда была против подобного… и вот до чего я докатилась сейчас. Скажи мне, мой единственный друг, у меня депрессия? Может быть, а может это лишь период тьмы, и я драматизирую? Может быть. Может.

Если я родилась в неблагополучной семье, то я не достойна любви? Меня никто и никогда не полюбит? Скажи же мне, ответь. Даже если я хороший человек? Я не выросла меркантильной тварью, не способна обидеть ближнего. Я тихая, стеснительная, всегда хочу помочь и сделать, как лучше. Я всегда буду невидимкой? Просто потому, что не выбирала, в какой семье родиться? Проблема бедных в том, что они считают нормой ад. А я не считаю, я отвергаю его всем сердцем и хочу другого мира: ясного, правдивого, цельного. Жизнь и мир не такие, как принято их принимать и смиряться. Они прекрасны, полны приключений, чудес и возможностей. Просто у бедных нет на это времени и денег. В каком-то смысле это порок общества, недоразвитие всего человечества. Бывает, человек сделал все, что мог, и даже больше. Он рвал себя бесконечными попытками, кромсал свою душу и тело в желании получить законное счастье. Счастье не по праву рождения, а по вселенскому смыслу и божественному предначертанию. И все равно он беден и несчастен… этот трудолюбивый, одинокий, страдающий человек. Он так и не смог дать хорошую жизнь своим детям. Безмерная любовь – это не путевка в жизнь, ее недостаточно. Очень это все тяжело. Нас учат, что деньги не главное, но деньги – это хорошее, свободное, здоровое, вкусное, вежливое. Приятная внешность, уютный дом, интересные события, изысканная еда, красивые вещи, время. Это больше, чем просто бумажки. Это твое право жить по собственному выбору. Без них ты существуешь, бьешься и борешься, но только не живешь. Бедные люди не виноваты, что их тоже родили бедные и несчастные люди. Они бывают очень достойными и возвышенными. Надеюсь, мой комплекс бесприданницы не оттолкнул тебя. Нет, конечно, нет. Ты всегда добрый и понимающий, за что я тебя и люблю. Скучаю по тебе и жду ответа. Пиши, мой друг, всегда рада тебе и твоим мыслям. Твоя Лена.

Откинувшись на спинку стула, женщина задумчиво сидела в теплом свете настольной лампы, целиком погрузившись в мечты. По лицу ее блуждала усталая улыбка. Сонное оцепенение прервал истошный крик на улице. Из открытой форточки доносилась словесная перепалка. Сосед, пьяный до зеленых соплей и сжеванных рукавов, учил нерадивого собутыльника:

– Саня, ну ты дурила! Зачем бояру взял? Говорил же тебе: настойку пустырника надо брать! Она же дешевле на целых пятнадцать копеек! Все тебя учить надо, что бы ты без меня делал?! Пропал бы во цвете лет младых! Ох, житие наше тяжкое, скорбное. Сыта свинья, а все жрет, наша же доля сиротская. Копил, копил, да черта и купил. Легкий кошелек – тяжелое проклятие.

Маньяк

Детективы – это безумцы, которые ради раскрытия преступления способны заставить планету крутиться по часовой стрелке. Мария Павловна Бережная выросла на детективах. Она просто обожала книги Агаты Кристи с их закрученными сюжетами, зловещими тайнами и интригами. Еще в детстве поклонница читала и перечитывала запоем лучшие произведения автора. Девочка искренне любила писательницу за умение так запутать следы, что никогда не догадаешься, кто убийца, хоть мозг продай. Чтение и многократное перечитывание умозаключений Пуаро или мисс Марпл доставляло ей прямо-таки интеллектуальное наслаждение и научило анализировать и связывать разные события в последующей жизни. Уже, будучи взрослой, представительной дамой, Мария Павловна томно вздыхала и повторяла с неизменным восхищением:

– Люблю эту чертовку за ее неповторимый стиль, за ее благородную, цивилизованную «английскость», за разнообразные сцены из британской жизни. За то, что она умудрялась в достаточно скупых фразах прекрасно показать разнообразные характеры и типажи людей; за то, что не держала читателей за идиотов; за советы по жизни, данные вроде бы между прочим, но от этого не менее ценные; за то, что учила быть внимательной к деталям. Поверьте мне, детали – это то, что создает реальность, сам дьявол на них поднаторел, а он дураком не был. А любовь – она у нее не главная, но такая приятная составляющая, греет женскую душу с завидным постоянством!

– Но позвольте, как можно так искренне восхищаться низкопробной литературой? Агата Кристи – это развлекательное чтиво. Хотите серьезных вещей – читайте Сартра и Камю.

– Избавьте меня от Ваших претензий на элитарность! Этого пресловутого высокого искусства и надрыва и так в жизни хватает. Спите спокойно под ваш артхаус и философские словоблудия, а меня попрошу не тревожить. Мне вполне неплохо живется и с Агатой, и с Марининой, и с Куликовой, и с Чейзом, и даже с Донцовой. Я блевать радугой от совершенства не желаю, мне достаточно моих милых, близких сердцу вещиц. Я и сама мастерица всякие штучки изобретать и подглядывать там, где другие бревна не заметят.

Так рассуждала Бережная и, надо заметить, не кривила душой. Замечала она действительно многое, даже больше того, что было на самом деле. С легкой руки Марии Павловны сотрудники определили, кто небрежно сливает кофе в умывальник. Этим «выродком», как окрестила его наша героиня, оказался хилый, сутулый инженер Тихонов. До момента раскрытия преступления мужчину причисляли к вполне сознательным офисным работникам. Но грех – есть грех, от него не спрятаться даже в туалетной кабинке. С подачи доморощенного детектива злоумышленника начали методично третировать и портить ему кровь. Закончилось все тем, что Тихонов громко уволился, не имея сил и желания работать в душном климате серпентария. Мария Павловна ликовала и потирала руки. Войдя во вкус расследования, она тщательно следила за зазевавшимися коллегами, искала чужие волоски на их рабочей одежде, принюхивалась к пятнам, оставленным от чашек. Она словно превратилась в овчарку-ищейку с обостренным нюхом и бесшумными лапами. Ее стали бояться, тихо ненавидеть, но уважать. Вершиной личных талантов Бережной стал молодой специалист, тайно наматывавший рулоны туалетной бумаги под рукава свитера. Мария Павловна молниеносно учуяла опасного субъекта, выследила по алым пятнам на щеках, суетливой походке вдоль стен, виноватой улыбке. Прямым доказательством злодеяния послужил край бумаги, скромно выглядывающий из-под обшлага рукава. Подкравшись сзади, Бережная ловко схватила трепещущую на сквозняке улику и принялась яростно разматывать. Сотрудник, пойманный с поличным, краснел, заикался, пытался оправдаться в глазах опытного детектива. Все было напрасно. Как говорится, нечего сваливать волку на холку. Так развлекалась Мария Павловна, так она служила во благо отечества.

Началом расследования нового дела послужило подозрительное лицо нового соседа с третьего этажа. Хмурый субъект не понравился Бережной сразу. Однажды возвращаясь с работы, наблюдательная женщина заметила, что данная личность обладает подозрительным взглядом. Подобные глаза она часто встречала у маньяков-убийц в детективных сериалах. Мария Павловна моментально встала в стойку, принюхалась и навострила чуткие уши. Она начала замечать, что данный персонаж часто высматривает миловидную девушку с собакой. Маньяк приближался к жертве поближе, топорщил усы и садился рядом на скамейку, пристально полируя взглядом. Более того, внимательная дама заметила, что эта нечисть снимает юную особу на камеру со своего балкона, подло и украдкой. Пес у девушки, надо сказать, был бойцовской породы, мускулистый и сбитый телом. Именно это обстоятельство пока сохранило жизнь несчастной, по мнению подпольного следователя. Мария Павловна приговаривала про себя:

– Попробуй только приблизиться к ней, мерзавец. Цербер тут же схватит тебя за ляжку. И будет прав! Собаки умнее слепых людей, сразу подадут знак о приближающейся опасности.

Цербер и правда нервничал. Он напрягал мясной, крепкий загривок и утробно хрипел при приближении незнакомца, чем полностью подтверждал гениальные предположения сыщика. Мария Павловна в это время тайно собирала компромат. Она загибала пальцы и делала выводы:

– Итак, попался голубчик, возьму тебя тепленького. Согласно исследованиям ФБР, у серийных убийц в детстве наблюдалась хотя бы одна девиация из трех: недержание мочи, пиромания (поджоги), мучения животных. Так, первый пункт налицо. Вижу, что задница у моего подозреваемого несоразмерно велика. Следовательно, носит памперс. Животных мучает определенно, так как каждый раз при выходе во двор напрягает Цербера, а тот сразу чувствуют подставу. Поджога пока не случилось, но это дело наживное, боится вызвать подозрения раньше времени. Вопреки расхожему мнению, маньяка почти нереально встретить в глуши. Они предпочитают держаться рядом с людьми. Многоквартирные дома для них – как цветущие луга для пчел. Маньяки обожают все виды оружия, особенно ножи и топоры, могут даже их коллекционировать. Уверена, мой из таких, даже зрачки у него отливают сталью, явно лезвия любит натачивать по тихой грусти. Маньяки никогда не занимаются спортом. Здесь мой соколик прокололся целиком и полностью – ни разу его не видела на пробежке. Всегда вяло двигается, полноват и одутловат как сарделька свалявшаяся. Точно серийная тварь! Часто маньяки выглядят неприметно, чтобы не привлекать к себе избыточного внимания. Они могут носить одну и ту же одежду, не обращая внимания на ее чистоту. Они не особо озабочены своей прической, лохматы и растрепаны. Взгляд отстраненный либо, наоборот, подозрительный, с бегающими глазами. Именно таков этот типчик, чистой воды преступник! К тому же живет замкнуто, нелюдим и угрюм. Подобная социальная отстраненность присуща безумцам. Попался, который кусался! Интуиция меня никогда не подводила. Ну, погоди, я тебя выведу на чистую воду! Держись, подлец. Сам рад не будешь, что вселился в мою родную многоэтажку. Воду из луж будешь хлебать и пощады просить прилюдно!

Случилось страшное событие в среду вечером, в тот самый момент, когда ничто не предвещало подвоха. Возвращаясь с работы, Мария Павловна предельно устала и утратила привычную хватку и бдительность. Когда она вошла в лифт, то тут же следом за ней протиснулся мужчина. И, о, ужас, это оказался подозреваемый сосед! Он стоял напротив насмерть испуганной женщины, и его глаза отливали сатанинским блеском. Один ус странно топорщился вверх, словно предвосхищая последующее злодейство. Наглая ухмылка въелась в это жестокое, не знающее пощады лицо. Бережная испугалась, но отнюдь не потеряла самообладания. Схватив в руки бутылку с подсолнечным маслом из сумки и подняв над головой противника, женщина возопила с оглушающим запалом:

– Ты на кого свою хлеборезку разинул? Послушай, козлина смрадючая, если ты меня тронешь хоть пальцем, то мои кенты тебя здесь и похоронят. В асфальт закатают, выродок, пятна мокрого не останется! Будешь меня злить, узнаешь, почем вкус асфальт. Держи себя в руках, душегуб! У меня в кармане ствол! Я тебя пристрелю, как паршивого, помойного пса! Могилы твоей не сыщут, станешь рыпаться. У тебя зубы лишние или два глаза – роскошь? Шлифуй под нары, заусенец.

Остается только гадать, откуда у интеллигентной женщины возник подобный запас слов. Хочется верить, что из классических детективов. А впрочем, дело сомнительное, подлежащее проверке. Тем не менее, словесный пулемет с треском и успехом прошелся по всей натуре маньяка. Сосед опешил. Он задрожал всем телом и с диким страхом в глазах глухо промычал:

– Тетя Маша, Бог с Вами. Вероятно, Вы меня не признали. Я – Олег, сын Антонины Васильевны, вашей прошлой соседки. Мама переехала в деревню и оставила мне свою квартиру. Помните, я Вам в детстве очередь за бананами занимал?

Мария Павловна словно осела под тяжестью своего тела. Она вытерла ладонью влажный лоб, криво улыбнулась и выскользнула из лифта. Несостоявшийся маньяк услышал лишь тихий лепет за закрывающейся дверью лифта:

– Боже, как вырос мальчик, как возмужал… Я его и не узнала…

Момент тишины

Светлана Балуева лежала на диване в чужой стране. Лежала без чувств, желаний и надежд на будущее. В голове было пусто как в кармане нищего. Она ничего не хотела. Под правым глазом девушки желтел и отливал сумрачной зеленью огромный фингал. Из-за этой неприятности Свете приходилось выходить на улицу в очках, а вечером скрывать побои плотным слоем тональника. Если бы не чертова жара снаружи и не «открытые» местные жители, проблема бы не стоила и выеденного яйца. Дело же было в Италии, где каждый пялился на тебя как на седьмое чудо света. Право, нечем заняться местной публике, лишь бы языками чесать.

Свете было двадцать пять лет, но чувствовала она себя увядшей старухой. Сегодня она, наконец, решила прекратить общение с человеком, без которого раньше не могла провести и дня. Решение было осознанное, обдуманное и абсолютно правильное. Человека этого звали Дима Сечкин. Донимал он нашу героиню со времен старших классов. Глядя на это скрюченное, угасшее тело на диване, трудно было поверить, что в свое время Балуева была очень хороша собой. Редко кто мог пройти мимо белокурой бестии со свежим розовым личиком и ясными глазками, в которых отражалось само небо. Редко кто оставался равнодушным и к серебристому смеху, дрожавшему колокольчиком. Света была очаровательна и мила, как теплый ветерок в мае. Все прелести весны, юности и красоты слились в ней воедино в звенящий, стремительный поток. Не остался равнодушный и угрюмый студент Дмитрий, усердно учившийся на программиста.

Влюбился Сечкин без памяти. Влюбился неистово, страстно, с ожесточением первого чувства. В присутствии своей музы он краснел как вареный рак, покрывался багровыми пятнами, задыхался и дрожал. Тем не менее, собрав волю в потный кулак, Дима вполз ужом в общую компанию к своей возлюбленной. Говорят, что нет ничего сильнее выстраданного намерения. Дима оправдал подобное умозаключение. Возле изящной Светланы воздыхатель выглядел кряжистым нетопырем, но это не помешало ему ловко приблизиться к объекту вожделения и признаться в пылких чувствах. Света хохотала, шаловливо била по его толстым пальцам ивовым прутиком, хотела исключительно дружить. Она смеялась не только над неуклюжим увальнем, но и над поклонниками в целом. Ей хотелось дышать, бежать навстречу весеннему ветру на всех парусах, искриться и умирать от свободного счастья. Солнечный зайчик прыгал по потным щекам Дмитрия, загорался ехидным злорадством. Сечкин пыхтел, не спал ночами, изнывал от безответного чувства, но умудрился стать близким другом.

В своей легковесной, неопределенной жизни стрекозы Света еще не вполне осознавала всю тяжесть слова «ответственность». Однако кое-что она почувствовала после того, как кавалер, наконец, добился дружеской близости. Методично, капля за каплей, Дима выдавил из ее близкого окружения соперников, запер мотылька в паутине своего чувства и терпеливо выжидал. Когда Света заболела простудой – он приносил ей малиновое варенье, ставил горчичники, покупал лекарства. Друг буквально кормил ее с ложечки, относился как к немощному ребенку. Он сделал ремонт в ее обшарпанной съемной квартире, обновил ее гардероб, не скупился на слова поддержки. В минуту слабости после болезни Света рассеянно согласилась на очередную просьбу стать его женой. Она была настолько слаба, что просто не могла сопротивляться и спорить, а Сечкин умело воспользовался моментом. Когда Света пришла в себя, то было уже поздно сопротивляться. Совесть – это хищник с когтистой хваткой. Не избежала ее и Светочка. Как можно отказать человеку, вернувшему тебя к жизни и улучшившему условия твоего проживания? Как не придумывай пути к отступлению, а зверь уже скребет, подкрался к самому сердцу. Так они стали мужем и женой: бездумно, не зная друг друга, абсолютно не доверяя.

Света находилась в постоянном напряжении в присутствии своего странного супруга. На нее давил тот факт, что она не может ответить взаимностью человеку. Ей было плохо от того, что ее душат этим бесконечным вниманием и заботой, которая ей была нужна, как кобыле кринолин. Дима забросил работу и ходил по пятам за своей юной женой. Он мог часами расчесывать ее длинные золотистые волосы, наблюдать, как девушка красит губы, подпоясывает платье на тонкой талии. Муж превратился в декоративную, прилипчивую собаку, преследующую свою горячо обожаемую хозяйку. Когда Света гнала его взашей из ванной, то он тайком вдыхал ноздрями ароматы шампуня из замочной скважины и растекался румянцем. Дима был готов уткнуться носом в лодыжку своей супруги и ходить за ней по пятам, млея от тихого счастья. Балуева мыслила иначе. Ее всегда бесило и выводило из себя, когда сюсюкали взрослые люди. Дима бубнил дробной скороговоркой в ее присутствии, не затыкался ни на минуту, суетливо дрожал лицом. Ему казалось, что ласковые слова рано или поздно смягчат неприступное сердце. Особенно Света ненавидела слащавые словечки супруга, связанные с едой: вкусняшка, кисленькое, сладенькое, остренькое, нямочка, нежненько, мяско, сырик, мазик, ням-ням. Однажды Дима вернулся из ресторана и жаловался, обнимая за талию жену:

– Сегодня, Светочка, у меня очень болит животик, потому что мы с тобой переели вкусняшек. Там было все такое остренькое и мясненькое, как же не кушать!

Света с отвращением освободилась из липких объятий и перевернулась на другой бок. Ее трясло от подобного словесного убожества. С каждым днем ситуация только усугублялась. Балуева предельно уставала от вечной паранойи на тему «Ты не веселая, моя милочка, значит, тебе не нравится общаться со мной». Она действительно в последнее время уже не чувствовала никакого удовольствия от этого общения, потому что этот ужасный человек буквально жил ей и хотел каждую минуту уделять своей жене. Свету перестали смешить его шутки, ей стало неинтересно поддерживать с ним разговор, больше не хотелось делиться чем-то из своей жизни с тупым, вечно кивающим лакеем. Она предельно устала, была полностью задушена. Этот несносный человек просто потерял всякую связь с реальностью. Света действительно не понимала, как настолько разные люди поддерживали так долго общение, могли совместно существовать. На душе было скверно. Черти драли каждую клеточку сердца, жарили остатки терпения. В конце концов, девушка хлопнула дверью и удрала в другой город к родителям, сославшись на выдуманную тяжелую болезнь отца. Дима стонал, ломал пальцы, называл ее гнусной предательницей. Расстались они на тяжелой, плохой ноте. Но Свете было глубоко наплевать. Она впервые за долгое время почувствовала себя вновь молодой и счастливой. Снова засвистел ветер в потухших глазах, снова зажглись лихорадочные огни свободы.

Шло время. Привычка и долг копают самые глубокие в мире ямы. Оба так и не смогли принять ситуацию и вернули общение. Однажды Дима, похудевший, странно похорошевший после бессонных ночей, появился на пороге ее дома. Света подумала, что драма удивительно к лицу ее покинутому супругу. Так, где прежде наливались толстые щеки, виднелись элегантные впадины скул. Синева под глазами также будоражила воображение и играла в пользу отвергнутого страдальца. Света поддалась слабости. Окончательно же вернуться домой ее убедили пылкие слова супруга:

– Света, я знаю, что тебе со мной скучно и плохо. Ну, такой уж я человек. На работе – гений, а в обществе похож на мешок с картошкой, пыльный и непрезентабельный. Однако обещаю исправиться. Гулять с тобой будем, в люди выходить, веселиться. Более того, меня пригласили на стажировку в удивительную страну. Подумать только: я… и Италия. Это же как два полюса! Груздь и алмаз, холодец и марципан, свиное рыло и мадонна Рафаэля. Чтоб я сдох, если это не так! Без тебя я только оскверню лучезарную землю. Подумай, сладенькая! Подумай, моя Беатриче! Твоя золотая, небесная красота создана для Италии.

Света подумала и незамедлительно согласилась. Было бы глупо отказываться от сияющей прелести Рима во благо серого панельника. Редкий святой устоит под гнетом подобного диссонанса! Не устояла и Светочка. Поначалу перемена климата, благоустройства и архитектуры сглаживала острые углы. Света прыгала по теплым улицам козочкой, сияла глазками, вбирая в себя безоблачное небо. Дима тоже был несказанно счастлив. Он уже успел забыть, как выглядит счастливая и довольная супруга. Пропадал он на работе целыми днями, а по вечерам бежал домой, предвкушая сотканное, паучье счастье обладания. Эйфория длилась недолго. Однажды после обеда, не предупредив молодую супругу о раннем возвращении домой накануне праздника, Дмитрий купил торт в ближайшем магазине и вприпрыжку летел к своей пассии. Однако увидел он ее далеко не в квартире, а на террасе кафе, в компании привлекательного, жгучего брюнета. Брюнет скалил породистые зубы, ржал в голосину как маститый жеребец, ласкал тело Беатриче горящими глазами.

– Ах, ты салями копченая, перец басурманский! Прочь от моей женщины, сволочь! А ты… бессовестная, порочная тварь, как ты могла? Как смела?! Пока я на работе сушу мозги, зарабатываю нам на хлеб насущный… о, подлая…низменная…коварная змея. Марш домой – там поговорим!

Ставни моментально раскрылись со всех сторон света. В высоких окнах появились чернявые головы, оттопыренные уши. Весь легион демонов собрался поглазеть на муки смертных. Света скользнула домой, забилась в угол дивана и начала бессмысленно причитать:

– Вечно тебе померещится! Ревность тебя задушит рано или поздно, сломает тебе жизнь. Раздул из мухи слона соседям на потеху. Теперь еще месяц будут зубы сушить о нашей комедии.

– Движения ревности противны лишь тем, у кого не случилось любви. А ты меня никогда не любила, ведьма! Пошла за меня лишь затем, чтобы в неге сибаритствовать, нежиться в лучах солнца. А как поймали с поличным – тут же и врешь мне прямо в глаза, дураком считаешь. Пока муж на работе – сразу же по кобелям смуглым поскакала! Ни стыда – ни совести. Шалава подзаборная, чернильница мерзкая. Глаза бы мои тебя не видели!

Света с визгом вскинулась с дивана и вцепилась когтями в багровое, ненавистное лицо. Сечкин не растерялся и с размаху влепил изменнице пощечину. Жена отпрянула, охнула, села на пол с немым удивлением. Впервые в жизни она встретила подобное отношение со стороны «ленивого вареника». Глядя на супруга с яростью, Света цедила сквозь зубы одну-единственную фразу, отбивая ее с глухим, монотонным презрением:

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу…

Они продолжали жить вместе, не разговаривая друг с другом, избегая пересекаться глазами. Глухое соглашение было подобно пакту о ненападении. Дней шесть назад в порыве усталости от всего на свете Света наглоталась психотропов и легла спать. Среди ночи Балуева проснулась, и ее начало тошнить, но из-за того, что таблетки повлияли на координацию, и тело не слушалось, она несколько раз упала лицом сначала на стол, а потом на пол. На полу стоял стеклянный светильник из венецианского стекла, на который и налетела несчастная, обессиленная девушка. Когда Сечкин вернулся домой, он нашел Светлану в луже собственной крови. Насмерть перепуганный, муж упал на колени, долго прижимал к себе дрожащее тело, вытирал слезы с бледного лица мученицы. Он простил ей все, смирился со своей печальной участью нелюбимого человека. Лишь бы она всегда была рядом, лишь бы была здорова. Дмитрий шатался, гладил спутанные волосы жены и сипло хрипел:

– Светочка, миленькая, сладенькая, деточка, прости меня, дуралея. Мне же тебя прощать не за что. Вижу, что страдаешь, моя ласточка. Вижу, как мучаешься. Люблю тебя, так люблю моего котика…

Спустя три дня Света лежала и думала, как ей жить дальше. Мысли ее были спутаны и полны горькой тоски.

– Мужа у меня, считай, уже и нет. Впрочем, и никогда не было. Я в стране, где быть не хочу. У меня никогда не будет детей, потому что что-то там не так. Все вокруг уже обзавелись потомством в моем возрасте, а мне, видимо, не светит. Впереди полное отсутствие планов и хоть какой-нибудь цели. Мечты не сбываются. И все бы ничего, всякое бывало. Но почему-то в периоды сильного стресса у меня внутри активируется механизм саморазрушения. В голове пожар, мысли путаются, давят на виски. Я так зла на жизнь и на Бога. Я так хочу кричать… но не могу. Буду же кричать про себя. Лечение… антидепрессанты там, нейролептики. Это не выход. Внутренний «насильник» всё равно возвращается, сразу после лечения. Как быть… Выход где-то рядом, я чувствую. Надо просто перестать реагировать на мысли. Переключаться на свои потребности. Этот курчавый брюнет вполне неплох. Ни бельмеса не понимаю, о чем он там свистит, но смотрит сладострастно, тепло. Нравлюсь, видимо. А я так хочу любви, так хочу разнообразия. Вырваться из этой тюрьмы, испытать подобие чувства. Того самого чувства, о котором мечталось в юности. Вот это помогает. Но как быть с назойливым мужем, с тем, что у меня бесплодие, с тем, что я в чужой стране, а так хочу вернуться… Пожалуй, продолжу лежать сегодня на диване. Синяк под глазом желтеет, зеленеет, наливается. Ну и пусть. Все пусть. Не хочу ни о чем думать. Не хочу искать выход, не хочу ставить целей, не хочу лучшей жизни. Хочу просто быть. Без ничего. Чтобы в голове было пусто, как храме после службы. Хочу тишины. Тишина – верный друг. Лучший, преданный. Успокоит без приторных слов, согреет пониманием и покоем. Не важно, что будет завтра. У меня есть момент тишины. Это и есть счастье.

Мелочи

Умение радоваться мелочам всегда похвально, но сами мелочи могут разрушить жизнь человека до самого основания. Казалось бы, что такого страшного могут таить в себе обыкновенные человеческие прыщи? Однако повышенная секреция желез, игра гормонов в подростковом возрасте, временная перестройка организма способна отравить не одну юную душу. Всю боль «прыщавого проклятия» испытала на своей коже Инга Семочкина.

В прошлые выходные Инге исполнился двадцать один год. Страдала она ненавистными прыщами с тринадцати лет. До момента окончания школы лицо было просто ужасным, на нем не было ни единого живого места. Инга очень переживала, комплексовала, постоянно плакала. Огромные, болезненные, подкожные бугры были раскиданы по лицу, шее и груди. Они растеклись как багровое малиновое варенье по всему телу девочки. Поры были расширены, лицо покрыто сальной пленкой. Это невыносимое обстоятельство не просто портило жизнь Инги, оно подрезало под корень жадные, дерзкие мечты юности. Вся жизнь стала похожа на каждодневную битву, которая изначально была обречена на поражение. Девочка исключила из рациона сладкое, мучное, жареное, соленое, жирное. Инга часто меняла наволочку, активно занималась спортом, ела ведрами фрукты, ягоды, проводила время на свежем воздухе, без устали очищала кожу, не давила прыщи и не прикасалась к лицу, пила много воды, спала по расписанию. Не помогало решительно ничего! Все ее муки были бесплодны и заканчивались неизбежным провалом. Инга рыдала на плече у матери почти каждый вечер.

– Мама, мамочка, почему настолько несправедлива генетика? Я вижу постоянно людей, которые безбожно пьют, курят и едят всякую дрянь. Иногда даже не умываются толком, спят очень мало, кутят ночами. Но у них лицо и кожа просто идеальные. Нет прыщей, нет комедонов и всякой прочей напасти. Почему? Я каждое утро умываюсь, как монахиня в келье, использовала уже большинство мазей, антибиотиков, салфеток для очищения кожи. Хожу к врачам на чистки, выслушиваю платные советы, да все псу под хвост. Я искренне пытаюсь быть добрым человеком, мама, стараться не грешить, служить ближнему. Даю обет вечного послушания, если вдруг вернусь в благоприятный облик. Но я просыпаюсь на утро и вижу такую морду в зеркале, словно на ней плясали ведьмы всю ночь, а черти царапали щеки своими копытами. Почему? Почему я не могу просто счастливо жить с обычной кожей, строить планы, влюбляться и нравиться? Я ведь не прошу многого. Почему все мои старания никак не влияют на результат? И ведь самое обидное, что внешность в первую очередь оценивают. Смотрят на тебя придирчиво и делают выводы. Если ты урод, у тебя мерзкое прыщавое лицо и болезненное тело, как у меня, то ты, скорее всего, в пролете. Почему я такая? За что? Я же просто хочу быть добрым человеком, любить всех и себя. Но я не хочу, чтобы меня постоянно ранили из-за уродливой внешности. Люди смотрят на меня и брезгливо думают, что если они будут рядом, то заразятся, что я проклята. Почему? Я хочу плакать и рыдать, но слез нет, потому что все, что есть в моем теле – это жидкость для прыщей, подлая, позорная жидкость. Для меня это невыносимо! Поры расширены, постоянное сало на лице! Эти прыщи безумно уродуют меня, я стесняюсь, прячусь! Сколько у меня было истерик из-за всего этого – не передать словами! Дошло до того, что люди на улице подходили и спрашивали: «Девушка, а что у Вас с лицом?».

– Бедная моя девочка, как же я тебе сочувствую. Сама через такое прошла и все понимаю. Поверь мне, у тебя все будет хорошо! Выход есть, все обязательно станет лучше. Главное – не позволять себе думать, что ты хуже других, недостойна дружбы и любви. Отбрось эти мысли, разъедающие душу.