ССД: Юнион

Глава 1 – Дорога в Вандельм

Пролог

«ССД. Возможно, мой дорогой читатель, ты совершенно не поверишь в написанное на этих страницах. Не поверишь ни единому моему слову, и я не виню тебя, потому что ты будешь в этом абсолютно прав. Потому что все рассказанное здесь едва ли кажется настоящим мне самому – человеку, пережившему каждую секунду этих удивительных событий. Однако тебе необходимо знать кое-что очень важное. Если вдруг ты поверишь, распутаешь все хитросплетения этой истории и однажды, прогуливаясь по широким проспектам наших городов, увидишь и узнаешь кого-то из героев этой повести, случайно встретишь их живые прообразы на улицах – я прошу тебя только об одном, молчи. Не затевай диалога и не упоминай эту книгу. Не тревожь тех, кто, скрываясь под личиной простых людей, бросил вызов миру и остался в живых. И если ты думаешь, что это только метафора, то тотчас забери свои слова назад и запомни, что в этой истории нет места преувеличениям и двусмысленности.

Но на этом я оставляю лишние предисловия, от которых нет никакого проку – не стану оттягивать более начало повествования, словно бы я боюсь и не знаю, с чего начать рассказ, и теперь приступаю к разъяснению каждого шага этого удивительного приключения…

Размеренно вращались колеса вагона-купе, пока за окном бежали поля: они стелились между фонарными столбами и станциями, которые поезд проезжал, казалось, совершенно не замечая. Медленно клонилось к горизонту одинокое солнце; перетекали одна в другую крошечные деревушки – и все молчаливо сливалось и не спешило заканчиваться. Мир пребывал в незаметной полудреме, готовясь уснуть, как только на небо взойдет белый диск луны.

Короткая дорога, пролегавшая некогда от Хортема до самого Афсъихта, сейчас казалась почти бесконечной. Повторяющейся. Цикличной. Ей не было конца, и в этом крылось ее главное очарование – вошедших в вагон ждал долгий путь, полный безмятежного ожидания, пока старенький состав не загудит, а на перроне не зазвенит колокол, оповещающий о прибытии на станцию…»

Глава 1. Дорога в Вандельм

Поезд, прибывавший на платформу Вандельма каждый четвертый день декады ровно в одиннадцать утра, отставал от расписания почти на четверть часа.

Грозовые тучи ворочались над Вандельмом и время от времени грохотали тусклыми раскатами грома. Горячий летний ливень грозился обрушиться на город. Люди, стоявшие у края платформы близко друг к другу, теснились на перроне – тьма встречающих одним потоком устремилась под навес, как только первые брызги дождя упали на землю, и теперь хмуро роптала на густеющий жаркий воздух.

Джон, если говорить откровенно, не планировал провести первые часы своего законного выходного, стоя под крошечным станционным козырьком в ожидании состава. Письмо, неожиданно появившееся в его почтовом ящике накануне вечером, со знакомой припиской «от твоей горячо любимой Д.» в крайнем правом углу и маркой со статусом «срочно», заставило его поменять планы в самый последний момент.

Кроме пары формальных любезностей и размышлений о необходимости взять с собой выходные платья, «Д.» ясно дала понять, что ее неожиданный визит является ничем иным, кроме как попыткой залечь на дно и смешаться с разнообразной толпой широких проспектов Вандельма, пока дела в Хортеме не будут улажены. Не забыв приписать, что ее временное присутствие ни для кого не станет слишком обременительным. Джон знал, что последнее, разумеется, было абсолютной ложью, ведь еще ни один визит «горячо любимой Д.» не заканчивался нормально.

Облако пара поднялось над линией приближающегося поезда, и по толпе прокатился искренний выдох. Народ, словно до этого дремавший, оживился, стряхнув с себя недовольство, и масса его пришла в движение, обрадованная приближением состава. Череда задорных гудков пронеслась вперед паровоза и прекратилась раньше, чем застучали колеса и скрип тормозов не принес состав, пышущий жаром, прямиком к подножию платформы. Джон, до этого стоявший недалеко от центра, решительно двинулся вперед, протискиваясь к рядам выглядывающих из окон вагонов людей.

Первые пассажиры, прикрываясь, кто чем может, от начинающегося дождя, высыпали из вагонов. По станции разнесся неожиданный задорный гомон – Джон оглянулся, поймав взглядом группу молодых девушек в пестрых платьях, выпорхнувших из вагона. В изящных фетровых шляпках, барышни, смеясь и толкаясь, прикрыв головы собственными саквояжами, спешили спрятаться под широким крылом навеса. Толпа, повинуясь каким-то своим законам, постепенно редела, и покидающих вагоны становилось все меньше. Джон недовольно нахмурился, еще раз глянул на часы и снова обвел взглядом всю платформу, однако в разноцветной толпе не нашлось и намека на «Д.».

Джон мысленно выругался. Размышляя, не мог ли он ошибиться со временем приезда и не обещала ли она прибыть в следующей декаде, он вновь собрался пройтись по всему перрону назад и вперед, как неожиданно кто-то тронул его за плечо, вежливо кашлянув:

– Извините, сэр, вы кого-то потеряли?

От неожиданности Джон вздрогнул. Ну разумеется.

– Проклятие, Дориана. – Он резко развернулся.

Нельзя было сказать, чего в тот момент в его голосе было больше: радости или все-таки недовольства, но Дориана, от его выражения лица озадаченно изогнула брови, очевидно, считала, что нелепость с лихвой покрыла все остальное.

– И тебе привет, – сказала она. – С тобой все в порядке?

Джон едва сдержал показательное закатывание глаз.

– И я рад тебя видеть.

С прошлой их встречи все в ней осталось неизменным: коротко остриженные волосы, фиолетовое платье – «вообще-то это цвет глицинии, Джон» – с длинными рукавами и вечно сверкающий взгляд проницательных глаз из-под густо накрашенных ресниц остались ровно такими, какими Джон его помнил. И, конечно, привычка появляться из ниоткуда тоже осталась при ней. В одной руке она держала пухлый саквояж со старенькими багажными бирками, а другой – укрывала их от дождя небольшим ажурным зонтом.

– Однажды ты придумаешь шутку пооригинальнее. – Джон ухмыльнулся, но, кажется, Дориану это ничуть не задело. – Надеюсь, ты хорошо добралась?

– Просто прекрасно. Моей попутчицей оказалась очень милая пожилая леди – мы проиграли в пасьянс всю дорогу, – пояснила она, и тут же выражение лица ее сделалось крайне таинственным, и, чуть склонившись, Дориана продолжила: – ты не представляешь, как старушки мухлюют.

– Ну или они просто забывают правила каждые десять секунд.

– Грубо, – сказала Дориана, приподняв брови. Попытавшись перехватить свою поклажу, она едва не выронила зонт. Джон, вспомнив о манерах, тут же поспешил забрать у нее тяжелый багаж. – Ох, благодарю.

– Да не за что, – отмахнулся он. Взвесив саквояж на предмет тяжести, Джон удивленно взглянул на Дориану.

– Что у тебя там такое? Полное собрание законов Юниона? – поинтересовался он, удивленный, как она вообще смогла дотащить его до здания вокзала.

Дориана загадочно усмехнулась, и глаза ее недобро блеснули:

– Их тоже запретили?

– Дориана, – предупредительно начал Джон, заметно помрачнев, – я не буду вносить за тебя залог.

– Это не контрабандный табак. Один раз побаловались, и хватит.

– Один? – скептически спросил Джон.

– Ну, ладно, может быть, два, – уступила она. – Да, точно, два, потому что первый раз тебе слишком понравился, – сказала Дориана и легко толкнула Джона локтем.

Сомневаться в том, что новый гостинец Дорианы точно не оставит Джона равнодушным, не приходилось. Это Джон выяснил на собственном опыте за долгие годы знакомства с названой сестрой, еще когда жизнь его была крепко связана с жаркими полднями Хортема, полными кисло-сахарных ягод и прохладными вечерами, которые они проводили, устроившись на террасе за бесконечно длинными партиями в Крепости на старой черно-белой доске. И нет смысла говорить, кто из них больше был склонен жульничать, складывая чужие фигуры в рукав – доставлять людям неприятности Дориана умела, как никто другой, и справлялась с этим, что называется, филигранно. Джон улыбнулся:

– Смотри, как бы это не вышло нам боком снова.

Дождь, до этого будто бы терпеливо ожидавший, когда последние пассажиры покинут уже порядком опустевший перрон, радостно ударил о землю. Стоило каплям задрожать на жестяной крыше поезда – Дориана поспешила подхватить Джона под руку, заботливо поправила зонт, и двое наконец припустили в сторону выхода.

***

Вандельм, вопреки расхожему в провинциях мнению, был городом небольшим. Множество водных каналов разделяли город на условные двенадцать кварталов, между которыми протекала жизнь горожан: столица больше походила на несколько хаотичное скопление построек с фигурной лепниной, что возвышались одна над другой подобно валунам на берегу моря, чем на город с единым архитектурным планом. Кто конкретно спроектировал такое причудливое устройство столицы – неизвестно. Даже несмотря на то, что около тридцати лет назад Вандельм наполовину ушел под воду, образовав вместо мощеных площадей – водные, местные и приезжие не спешили жаловаться. Столица, как бы она ни выглядела, продолжала оставаться городом, который вот уже несколько десятилетий носил гордое звание центра всей деятельности Преобразователей.

Сидя внутри дилижанса, Дориана с любопытством разглядывала происходящий снаружи хаос. Для одного из многих Накопителей, редко покидающих пределы родного Хортема, первая столица играла во всей красе. Снаружи слышалось, как немногочисленные автомобили зло гудели клаксонами, а те, кому не посчастливилось нанять брички, пришпоривали лошадей усерднее стучать копытами по мостовой. Джон же, сонно привалившись к углу, безучастно пялился в потолок.

– Как идут дела в мастерской? – как бы про между прочим поинтересовалась Дориана, отвлекшись от созерцания прохожих.

– Нормально, – отозвался он, – недавно завершили свадебный заказ мистера Линя.

– Того самого Линя? – встрепенулась Дориана, подобравшись на сиденье.

– Ага, – кивнул Джон, – это было ужасно. Я еще никогда не пытался запихнуть двадцать карат бриллиантов в полутородюймовый циферблат. Хотя, надо сказать, Эндли был в восторге.

Дориана довольно хмыкнула. Ну еще бы.

– И когда состоится свадьба?

– Через две недели, – ответил Джон, – торжество вроде как будет в Афсъихте. Хотя я не уверен.

– То есть?

Джон равнодушно пожал плечами:

– Говоря откровенно, я еще даже не открывал приглашения.

Дориана недоверчиво скосила на него взгляд.

– Только не говори, что ты серьезно, – с сомнением сказала она, но, заметив весьма говорящий вид Джона, только изумленно оперлась на подлокотник, – да ты издеваешься.

– Почему ты так реагируешь? Это всего лишь свадьба.

– Это свадьба мистера Линя, – с ощутимым нажимом произнесла Дориана, – и до торжества две недели. А у тебя из парадной одежды только рабочий фартук. Ты в нем собрался идти?

– Вообще-то у меня есть выходной костюм, – защищаясь, ответил Джон.

– И это тот, который сейчас на тебе? – спросила она, и Джон, чувствуя, что попался в свою же ловушку, отвернулся к окну.

Не удержавшись, Дориана прыснула. Пожалуй, из всех людей, которых она знала, только Джон мог так легкомысленно относиться к тому, что его позвали быть гостем на свадьбе самого крупного магната во всем Юнионе, и не носиться, точно одержимый, с выбором костюма и бронированием услуг цирюльника за месяц. Его равнодушию в отношении всякого рода торжеств мог позавидовать кто угодно, и принять это было крайне тяжело.

– Как тебе все-таки повезло, что у тебя есть я.

– Ты так думаешь? – Джон с сомнением вскинул брови, явно собираясь изобразить весь свой скептицизм относительно ее слов.

– Конечно, – ответственно сказала Дориана, – ведь к тебе приехал человек с идеальным чувством вкуса. Трепещите, швеи и портные, мы идем к вам делать из скряги Джона красавчика!

– Ради всего хорошего, Дориана! – Джон, самым недостоверным образом отыгрывающий страдальца, стек вниз по сиденью. – Ты хочешь моей смерти!

– Вовсе нет, но даже если бы и да…

Не удержавшись, Джон бросил в нее мягкую подушку с подголовника.

– Эй! – С хохотом в голосе Дориана поймала импровизированный снаряд. – За что?

– За твою огромную любовь ко мне, – ехидно ответил Джон.

– Да ладно, будет тебе, – примирительно протянула Дориана и, приблизившись, поинтересовалась: – Не узнавал еще, с кем пойдет Эндли?

– Эндли?

– Ну да. Ты же сказал, что вы вместе делали заказ для мистера Линя, разве нет?

– Вместе, – согласился он. – А с чего ты взяла, что по одному приглашению вообще могут пройти двое? —непонимающе спросил Джон.

– Потому что это называется роскошь, – пояснила Дориана, – чтобы показать, что вы способны вынести в два раза больше гостей, чем есть на самом деле. И завести соответствующие знакомства.

Джон бросил на нее полный сомнения взгляд.

– Но ты ведь не читала приглашение, откуда тебе знать?

– Тебе напомнить, кем я работаю? Твоя обожаемая сестрица вообще-то провидица, – гордо сказала Дориана.

– Нет, ты раскладываешь карты и смотришь в стеклянные шары, а потом убеждаешь мужчин в том, что их бессилие – это порча, – закатил глаза Джон.

– Как грубо! – Дориана сложила руки у груди. —А вообще ты прав. Так что? С кем, по-твоему, пойдет Эндли?

На мгновение задумавшись, Джон пожал плечами.

– Может быть, с Девис. Хотя он говорил, что они с коллегой корпят над каким-то проектом в Университете. Так что ее присутствие на свадьбе маловероятно. И я все еще не думаю, что вход на свадьбу «плюс один», – он изобразил пальцами кавычки.

Дориана вскинула бровь, собираясь стоять до последнего, и протянула ладонь:

– Спорим?

– Спорим, – ответил Джон, с энтузиазмом скрепив рукопожатие крепкой хваткой. – На двадцать золотых.

– Ставлю еще десять сверху на то, что тебе некого пригласить, – ухмыльнулась Дориана, не расцепляя рук.

– Но мы ведь еще даже не открыли приглашение.

– Какая разница, если я все равно права.

Оставшийся путь, который они беззастенчиво проболтали, как и положено людям, не видевшимся достаточно долгое время, прошел почти незаметно – даже подавленное состояние Джона, вызванное колебаниями ртутного столба, чудесным образом сделалось лучше, и, когда впереди наконец показался Торговый павильон, от серой утренней меланхолии не осталось и следа.

Павильон находился в центре города. На перекрестке двух водных каналов его величественное сооружение выделялось на фоне относительно невысоких доходных домов, что расположились неподалеку. Весь в позолоченных завитушках, инкрустированных чем-то отдаленно напоминающим элементы шестерней и винтов, он занимал добрую часть перекрестка, на котором пытались уместиться мелкие ремесленные лавки. Каждый Вандельмовец – и не только – знал, что Павильон был когда-то поделен на две половины: одну – занимал Ювелирный Дом «Грифо», а вторая – принадлежала Часовой Мастерской, владелец которой в представлении не нуждался.

Рассчитавшись с возницей и стараясь как можно быстрее скрыться от дождя, Дориана и Джон, шлепая ботинками по разлившимся лужам, наконец – здесь стоило бы сказать, что они чинно вошли в здание Павильона, как и подобает достойным членам общества, но, очевидно, никто из них таковым не был – вбежали в стеклянные двери, соревнуясь, кто из них быстрее доберется до верхнего этажа. Часовая мастерская, сквозь которую они пронеслись на квартиру-этаж ее владельца, встретила их так же радушно, как и всегда – благородным молчанием и элегантным тиканьем, в котором, к счастью, не было ни души.

– Все как обычно, – громко произнес Джон спустя время, стоя перед зеркалом в ванной комнате и выжимая промокший до нитки пиджак, – гостевая комната вверх по лестнице и налево.

– Спасибо, милый. – Дориана, схватившая со стола яблоко в отражении из кухни, послала ему воздушный поцелуй и исчезла в лестничном пролете, волоча неподъемный багаж.

Вопреки не слишком соответствующему его планам началу первой части утра, сейчас свое состояние Джон мог описать как «удовлетворительно-хорошее». Сменив всю промокшую одежду, он, наконец, выполз из своей комнаты на кухню, мечтая, чтобы банка с кофе оказалась хотя бы наполовину полна. С горем пополам Джон зажег плиту, оставив кофе на огне, а сам устало плюхнулся на стул, досадуя, что разносчики журналов не работают в такую погоду.

В трубах зашумела вода. Где-то наверху Дориана приводила себя в порядок, наконец добравшись до умывальни. Все еще прокручивая в голове мысль, что за все это время пути, Дориана не упомянула и словом причины своего приезда, Джон крепко уверился, что ничего доброго от этого ждать точно не придется. Не так уж часто у кого-то из них двоих возникает непреодолимое желание навестить другого, ведь обмениваются письмами они настолько часто, насколько вообще позволяет почтовый экспресс. Так что затяжное молчание означало лишь снежный ком грядущих проблем.

Вспомнив об их споре, Джон перегнулся через стол, подтянув к себе стопку скопившихся писем, которые он благополучно забросил до лучших времен: несколько квитанций из налоговой требовали прислать квартальный отчет о доходах и расходах, еще три письма от кого-то из знакомых – одно из них, вскрытое, принадлежало Дориане. За ними предупреждение из Департамента по делам Преобразователей, выписанное на имя мистера Джона Штейна, с требованием в ближайшие сроки подтвердить лицензию на использование Преобразователя и пройти полную медкомиссию – Джон судорожно вздохнул и непроизвольно потер шею в том самом месте, где находилось его Устройство, не в восторге от перспективы этой процедуры. И, наконец, запечатанное плавленым сургучом приглашение от мистера Линя. Поддев канцелярским ножом хрустящую бумагу, он вытащил открытку.

– Я же говорила, что идти нужно с парой, – заметила Дориана из-за его плеча, потягивая кофе, и Джон едва не выронил нож вместе с письмом.

– Чтоб тебя, Дори. Сколько можно?

Дориана пожала плечами.

– Мне нравится, как ты пугаешься, – без обиняков пояснила она и заняла соседний стул.

Ее привычное платье «провидицы» сменил закрытый сарафан из темно-синего крепа с яркой эмблемой Накопителей, пришитой на груди в качестве броши. В Хортеме особенно не было принято выставлять знаки отличия, но здесь, в Вандельме, каждый уважающий себя обладатель Устройства считал своим долгом показать, к кому из трех категорий использующих Энергию он принадлежит. Джон недовольно зыркнул на нее:

– И ты взяла мой кофе.

– Наш кофе, – поправила она и пододвинула к Джону его чашку.

Внимательно перечитав приглашение и наконец найдя пункт «на торжество необходимо прибыть в составе ДВУХ человек», Джон, не без внутреннего сопротивления, принял поражение.

– Я больше никогда не буду заключать с тобой пари, – сказал он.

– Это почему же? – весело поинтересовалась Дориана, стараясь скрыть улыбку за чашкой.

– А ты, к слову, случайно не хочешь рассказать, что такого произошло в Хортеме, что ты без объявления войны сорвалась в Вандельм?

– А разве должна быть причина, чтобы увидеть старого друга?

–Дориана, – Джон угрожающе нахмурился.

–Ладно-ладно! – сдалась она. —Я все равно собиралась все рассказать, просто… позже.

– Позже наступило, и теперь я весь во внимании. – Джон откинулся на спинку стула, изображая полную готовность слушать, и Дориана, оставив чашку с кофе, тревожно застучала коготками по краю стола.

– В общем-то ничего такого, на самом деле, – уклончиво начала она, – просто у меня возникли некоторые, эм, этические разногласия с одним из клиентов. Меня вроде как уличили в том, что я вообще-то никакая не провидица, а потом обвинили в вымогательстве и, как это сказать-то, «обмане честных граждан», что на самом деле правда, конечно, – согласилась Дориана. – И в общем-то теперь я вроде как у правоохранительных органов не в почете.

Джон, не сумев удержаться, вскинул на Дориану брови.

– То есть в розыске?

Дориана поморщилась.

– Я бы не стала давать этому такую грубую характеристику, – она вздохнула, – но можно сказать и так.

Джон сжал пальцами переносицу, не до конца понимая, как именно этой женщине удается встревать в неприятности, в который не попал бы ни один нормальный человеку.

– Так, допустим. Хорошо. И с кем таким ты связалась, что на тебя накатали заявление и тебе не удалось это уладить?

– Ты только не нервничай, хорошо? – аккуратно попросила Дори, набираясь смелости. – с Френни Лукас.

– С Френни Лукас?! – выпалил Джон. – с Пшеничной Баронессой, ты хочешь сказать?!

– Я же попросила не нервничать!

– Да как тут не нервничать! – Джон заломил руки, едва ли не с ужасом глядя на Дориану. – Как ты вообще умудрилась?

– Ну, она сама ко мне пришла, – попыталась смягчить удар Дориана и тут же поправилась: – Хотя, скорее, приехала, ходить – это как-то не по ее части.

Джон хотел что-то сказать, но слова в его голове, содержащие самые непристойные ругательства на свете, столкнулись с воспитанием, и потому он сухо поджал губы, застучав мыском ботинка по полу. Дориана неловко сложила руки на коленях.

– Да все не так плохо, – успокаивающе начала она, – подумаешь, поищут меня пару недель да успокоятся. Не в первый раз.

– Не в первый, – согласился Джон, – но до этого на тебя еще никогда не точила зуб мадам Лукас.

– Все когда-то случается впервые, – со злой радостью в голосе сказала Дориана, и Джон бросил на нее взгляд.

– Ну а что насчет твоего «сувенира из Хортема»? – перевел тему Джон, уже предвкушая, что и тут его ждет очередное потрясение.

– О, рада, что ты спросил, – воодушевленная сменой темы, радостно сказала Дориана, – я привезла тебе Левона.

Если бы анатомия человека была устроена так, чтобы его можно было разбирать, как детский конструктор, то челюсть Джона давно бы уже была на полу его кухни после этих слов.

Воровато оглянувшись скорее по привычке, чем из необходимости, Дориана быстро заговорила:

– Ты как-то обмолвился, что в Вандельме начали, ну, знаешь, всю эту программу жесткого цензурирования после выхода «Триумвирата»: автора посадили, книги предали шредеру. Но я как-то не думала, что все это дойдет и до Хортема, и поэтому, – она выразительно сыграла бровями, – решила на всякий случай сохранить парочку экземпляров.

– И поэтому притащила их сюда?! – едва не вскрикнул Джон, но, вовремя опомнившись, поспешил прикусить язык, хотя нужды в этом не было. – Ты в своем уме, Дори? За это можно сесть суток на пятнадцать, и это я еще молчу о штрафе, который придется выплатить! Чем ты думала?

– Тем, что ты законопослушный гражданин, и у тебя они точно не станут искать, – парировала она. – Надо мной полицейские кружат как вороны. Шаг вправо, шаг влево – все! Прощай мой полузаконный шарлатанский бизнес!

– Твоему «бизнесу» и так крышка, когда тебя сцапает Баронесса. А теперь еще и запрещенка! Почему ты их не сожгла?

– Потому что это искусство, Джон, – оборонительно произнесла Дориана, явно не собираясь отступать.

– Клянусь, лучше бы это снова был табак, – устало произнес он, все еще неверяще глядя на Дориану.

Сама же Дориана не выглядела смущенной или хотя бы чуточку пристыженной – весь ее вид, приправленный притворной виной, так и говорил, что положением дел она в общем-то более чем довольна. Адреналин и чувство закипающего азарта добавляли ее глазам лихорадочно-живого блеска, который появлялся там всякий раз, когда ее жизнь оказывалась на границе закона – это Джон видел множество раз с самого раннего детства, но так и не смог к этому привыкнуть. Он покачал головой.

– Во всяком случае, я надеюсь, что у тебя есть план, – сказал он. – И пообещай мне, что разберешься со всем этим раньше, чем тебя упекут в тюрьму.

– Сделаю все возможное, – просияла Дориана, но чувство, будто ни одна из ее проблем не разрешится, крепко осело в сознании Джона.

Собираясь вернуться к своей чашке кофе, Джон неожиданно услышал стук. Он удивленно оглянулся в сторону прихожей, гадая, кого в такое время могло принести нелегкой, но затем в дверь постучали снова. Затем еще раз с большей настойчивостью. А следом кто-то зажал пальцем дверной звонок, и прихожая разразилась противным звуком дребезжащего колокольчика.

– Эу, хозяева, – донеслось из-за двери, – есть кто дома?

Джон переглянулся с Дорианой и, отставив чашку, поспешил в сторону входа. Пожалуй, он уже знал, кем же был этот настойчивый посетитель.

– Эндли! – Джон распахнул дверь, без раздумий узнав владельца второй части Павильона, и тот бодро сотряс его руку в быстром приветствии.

– Привет, Джо. – Высокий мужчина, точно на целую голову выше самого Джона, без особых расшаркиваний вошел в квартиру. – Был в мастерской, когда заметил кэб, куда ты мотался в такую погоду?

Эндли Грифо, владелец Ювелирного Дома «Грифо», стал по совместительству коллегой, старым приятелем и вынужденным соседом Джона, когда Часовая мастерская, принадлежавшая деду Джона – мистеру О. Штерну – перешла по наследству старшему внуку, и Джон взялся за ведение семейного дела. Эндли был первым, кто помог ему освоиться на новом месте, выкупив у него половину здания для своего ювелирного дома и тем самым погасив долги, оставленные предшественником юного Штейна почти на половину. Не сказать, что Эндли был самым приятным человеком на свете – порой его «творческая натура» казалась совершенно непереносима, но Джон сосуществовал с ним вполне комфортно.

С кухни показалась Дориана. Выглянув в коридор на звук голосов, она приветливо махнула заметившему ее Эндли.

– Госпожа Хэльссегер? – Эндли удивленно вскинул брови. – Какая приятная встреча.

– Сколько лет, сколько зим. – Приблизившись, она с энтузиазмом пожала узкую сухую ладонь. – Рада вас видеть.

– Как дела в Хортеме? – с искренним участием спросил он.

– О, все в полном порядке, – на честном глазу заверила Дориана, – пшеница колосится, честный люд трудится, словом, в утопии без изменений.

– Надо же, все как у нас, – с насмешкой прокомментировал он.

В силу привычки, выработанной годами соседской жизни, и чувствуя себя крайне неуютно, когда гости стоят в прихожей, Джон обратился к Эндли:

– Кофе?

– Да, пожалуй, – согласился тот с таким энтузиазмом, будто у него самого во рту с утра не было и маковой росинки.

– Так зачем ты зашел? – поинтересовался Джон, когда все трое чинно разместились на кухне.

Эндли, методично помешивающий кофе, остановился, точно что-то вспомнил.

– Да, – сказал он, – тебе пришло уведомление из Департамента?

– Ты о подтверждении лицензии? – уточнил Джон.

Эндли кивнул.

– О нем самом. Слышал, в этом году требования ужесточили.

Джон удивленно глянул на Эндли. Дориана, до этого стоявшая у столешницы, пытаясь намазать масло на кусочек сдобы, заинтересованно обернулась:

– О чем речь?

– Госпожа Вернер зверствует, – пояснил он, – общался недавно с одним из клиентов. Мэри Фримен! Джон знает, кто это, –  Эндли не удержался от драматической паузы, с видимым недовольством заметил равнодушие Джона и продолжил: –  По своему опыту сказала, что лицензию можно получить теперь только если есть постоянное «трио». Короче говоря, на право пользоваться Устройствами подается сразу комплект: Накопитель-Преобразователь-Контроллер. А всем остальным – хрен там. Она сама подала кого-то подставного. С нетерпением жду, когда это выйдет бедняжке боком.

Эндли отхлебнул кофе.

– Ну и само собой, многие недовольны. Вроде даже стали собираться стихийные протесты из-за этого. Ха! Только повод сильнее закрутить гайки.

– Погоди, это какая-то шутка? – удивился Джон. – Разве так не делают только для военных или, не знаю, пожарных? Из-за специфики инкантаций¹?

– Да я тоже так думал, пока документы собирать не начал, – Эндли отхлебнул кофе, – но это вроде как всех типов, использующих Энергию, коснулось.

Джон повернулся к Дориане.

–Тебе не приходило извещение из Департамента?

Она пожала плечами.

– Понятия не имею. Я последние несколько дней вообще дома не появлялась, а ты меня спрашиваешь, не проверяла ли я почту, – усмехнулась Дориана, прислонившись поясницей к краю кухонного гарнитура.

– И с чем связано это распоряжение? – на всякий случай уточнил Джон.

– Насколько я понял, это вроде как из-за недавних терактов, – неуверенно сказал Эндли, – помнишь, когда подорвали мост, а потом еще рынок-барахолку? По радио все трещали, что жертв нет, кроме владельца лавки с антиквариатом.

Джон кивнул.

– Ну так вот, – продолжил Эндли, – говорят, там повсюду потом были обнаружены следы Энергии, мол, работал кто-то с Устройствами. Госпожа Вернер все Департаменты на уши подняла, типа «как вы это допустили» – вот теперь всех и шерстят. Больше никаких произвольных «команд» – только лицензионные НПК-связи.

– И какой у тебя план? – осторожно спросил Джон.

– Да не знаю пока, – Эндли тяжело вздохнул, – у меня почти все знакомые – Преобразователи. Из Накопителей, вон, Дориана, да еще один знакомый, который переехал в Хортем. Про Контроллеров я вообще молчу. Лицензию-то можно в течение трех месяцев подтверждать, но где же раздобыть еще двоих, да чтоб чистеньких, без всяких пятен в личном деле. Не хочется как-то остаться без устройства – у меня тогда все производство встанет, а заказов сейчас по горло.

Эндли досадливо подпер щеку. Лицо его окончательно приняло безрадостное выражение. От гипотетической возможности потерять Устройство Джон поежился. Сама мысль о процедуре изъятия вынуждала холод пробегать вдоль хребта – он вновь непроизвольно потер шею, обменявшись с Дорианой тревожными взглядами.

– А те, кто не получит лицензию, что с ними будет? – вклинилась Дориана с ощутимым напряжением в голосе.

– Отключение в добровольно-принудительном порядке, разумеется, – безысходно сказал Эндли, и на кухне возникла тишина – каждый, омраченный новостями, думал о своем. За окном надрывно прогремел гром.

– А чем я могу тебе помочь? – спустя некоторое время спросил Джон.

– Да уже особенно ничем, – невесело усмехнулся Эндли. – Хотел посоветоваться, вдруг у тебя есть какие-нибудь соображения на этот счет. Но раз ты сам не в курсе, то ловить у тебя мне нечего.

Джон, не в силах противопоставить что-то словам Эндли, неохотно согласился. У него не было абсолютно никакого плана. Бросив взгляд на отрешенную Дориану, он невольно ощутил укол сочувствия. Но в случае с Дорианой, ей куда больше грозило принудительное – и, надо сказать, весьма болезненное – изъятие, вместо временного отключения до восстановления лицензии.

Обстоятельства как будто бы нарочно складывались против них.

– Предлагаю не отчаиваться раньше времени, – уверенно произнес Джон, остро ощутив угнетающую атмосферу, – мы успеем что-нибудь придумать. В конце концов, у нас есть целых три месяца – уж сообразим как выкрутиться, верно?

Эндли снисходительно ухмыльнулся, не особенно впечатленный бравадой Джона.

– Мне нравится ваш оптимизм, молодежь.

– Не так уж вы и далеко от нас, Эндли, – Дориана изобразила сомнение на лице, – сколько вам? Тридцать шесть?

– Тридцать семь, – с толикой надменности поправил он, но затем быстро сник, – но Девис все равно говорит, что я старый.

Дориана скептически выгнула бровь.

– Но она же всего на год младше вас?

– Да, – печально согласился он, драматично всплеснув руками, – но она постоянно говорит, что скоро ей придется оформлять опеку над пожилым.

Джон, борясь с желанием засмеяться, переглянулся с Дорианой. Для Эндли, выросшего среди старой интеллигенции Вандельма, периодические посыпания головы пеплом были своего рода хобби. Да и характер Афсъихстких женщин часто был вовсе не сахар, так что поводов для страдания Эндли себе находил предостаточно.

***

Обувь Мэри была явно мала – стильные броги, шнурки на которых она сама продела в подобие Хортемской вязи, жали большие пальцы. Ударив носком по крупному булыжнику, то ли от боли, то ли от нетерпения, она замерла в ожидании, когда же грузный человек на подмостках заткнется. Замороженная толпа, окольцовывающая оратора – названия лучше не дать – постепенно оживала, и с однозначной периодичностью то тут, то там начинали витать сдавленные звуки, короткие броские реплики и возгласы. Наверное, так и зарождались бунты. Но Мэри считала, что бунт в тот момент был бы неуместен: слишком дорогое, пошитое на заказ белое пальто сильно выделяло ее в толпе любителей серого льна и недорогой шерсти.

Площадь Трех с раннего утра оказалась затоплена возникшими из ниоткуда зеваками: громогласные изречения оратора, швыряющего болезненно-острые, временами облаченные не в самую цензурную форму обвинения, оказались самой удачной приманкой для шатающихся без дела прохожих. Гул недовольных рос с каждой секундой. В пестрой толпе люди размахивали отклоненными прошениями о продлении Лицензий, заводясь все сильнее с каждой новой репликой.

Хотя, думала Мэри, кто из всех этих людей здесь был бы способен перевернуть автомобиль или, скажем, предать здание полиции огню? Морщинистый мужчина в пальто, доходящем ему до щиколоток, рассеянно переводивший взгляд то на говорящего, то на пустую пристань, или женщина, в каком-то ипохондрическом припадке теребившая носовой платок? Беспризорник, мнущийся по левую руку и поглядывавший на Мэри снизу? После недолгих раздумий она  протянула ему горсть монет. Не особо верилось, что здесь есть потенциал для кровавой резни, да и для агрессивных дебатов тоже. «Отстоять свой классовый интерес с блеском – вот искусство» – и эта фраза, пронесшаяся в голове,  она так хороша, что Мэри несколькими росчерками карандаша оставила ее на листе блокнота.

– Есть возражение! – Не выдержав, она подняла руку слишком резко, случайно задев плечо мальчишки рядом. Сотня голов синхронно обернулась, две сотни глаз оказались обращенными к ней. – Позвольте спросить, а в чьих корпоративных интересах Департаменты…

***

Утро Вандельма встретило Мэри поганой моросью, воздух перед ливнем как будто подобрался, успокоился, ожидая грозную завесу дождя, а теперь и дождевые тучи скучковались над шпилем музея исторической науки, похожие на сахарную вату цвета серого шифера. Весь ее путь до автомобиля он накрапывал жалко и неуверенно – Мэри провела пальцем по рукаву белого пальто, собрав скопившуюся влагу.

Мнущийся у автомобиля мужчина с заметной на лацкане нашивкой Преобразователя заметил Мэри, уверенно идущую ему навстречу, и ненавязчиво скрылся, всевозможными пожиманиями плеч и насвистываниями пытаясь убедить ее, что стоял он тут совершенно случайно. Отмахнувшись от него, Мэри открыла дверцу: ничего ценного она в машине не оставляла с недавних пор. Полиция в последнее время фамильярно чувствовала себя, обращаясь с ее частной собственностью, особенно если собственность эта была бумажная и исписанная чем-то изобличающим.

Грохнула дверь – автомобиль ощутимо тряхнуло – Мэри нервно сбросила с головы берет, оказавшись на водительском кресле. Хлопнула задняя дверца машины, что-то зашевелилось на заднем сидении. Мэри вскрикнула и рывком потянулась к ручке двери, но, услышав громкое «Стоять!», так и замерла с вытянутой рукой.

– Вот что такое конспирация! – Владимир сжал «плечи» водительского сидения, подавшись вперед. – Не стоять на улице и орать на весь Вандельм: «Я – Мэри Фримен, повяжите меня прямо здесь!»

Мэри дышала так тяжело и громко, что Владимир, смущенный, отодвинулся. Выдержав небольшую паузу, Мэри почувствовала, как все ее претензии к нему выползают на свет сознания, собираясь в кучу. Она секунду пыталась оформить их в обличающий и слегка агрессивный монолог, но ничего из этого не вышло – нитей слишком много, и потянуть за все сразу оказалось сложновато. Грамматика Юнионского всегда была безжалостна к рапсодам потока сознания.

– Секретная любовница Иллена, серьезно? – как можно ровнее спросила она

– Все куда прозаичнее. В книге немного другой контекст, а сказал я это только ради продвижения, и то в одном интервью, – ответил Владимир, на что Мэри говоряще фыркнула, отвернувшись.

Она вставила ключ в зажигание, поправила зеркало заднего вида – лицо Владимира, постепенно фрагментирующееся хмурыми морщинами, появилось в куске стекла. Владимир ждал острую реплику Мэри, которую та всегда выкидывала в подобных случаях, но ответом ему стал только рев греющегося мотора. Она зажала педаль газа, и Владимира рывком прижало к креслу – тот, сделав вид, как будто предшествующей беседы не было, расслабился, чинно развалившись.

– Ты соврал.

– Не совсем. Романтический интерес у «персонажа Иллена» и правда есть, – Владимир изобразил свои фирменные саркастичные-кавычки-в-воздухе. – И он не секретный.

– И кто же это?

Владимир наигранно нахмурился, как будто вспоминая свой же сюжет. Нет, он совершенно точно не читал свои тексты перед зеркалом в одиночестве, смакуя каждое предложение.

– Оргель.

Педаль тормоза на его словах врезалась в пол, и Владимир хрипло рассмеялся. Кто-то позади зло просигналил им. Мэри, ощущая, что ее глаз уже готов начать дергаться, едва не сорвалась на истеричный крик.

– Оргель?! Оргель?!

– Я правильно понял, или рукопись ты не читала? – глумливо поинтересовался он.

«Засранец, переводящий стрелки, чертов Преобразователь недоделанный».

Мэри безжалостно вдавила ботинок в педаль газа. Они пронеслись мимо общежития Художественной Академии: студенты, похожие на двухметровых школьников, суетились у входа с надписью «день открытых дверей» с одинаковыми деревянными планшетами. Один из них выронил свой планшет на мостовую, и тот, с ударом раскрывшись, явил миру пеструю кутерьму акварельных набросков.

– Да времени у меня, мать твою, не было на просмотр твоих творческих потуг, но, видимо, это уже не горит!

– Рыжая-бесстыжая матершинница, тебе стоит выбрать одну профессию. Ты либо редактор, либо корректор, либо журналист.

– Я это делаю ради денег. Если все мои писатели будут садиться в тюрьму, никакого навара с них я не получу.

«Особенно если я еще и залог за них вношу», – хотела добавить Мэри, но вовремя заметила «владимирское грустное лицо». С таким лицом Владимир ходил последние полгода, с лицом неизменным, как фотокарточка, и с ним же он появился в ее кабинете. Ему не нужно было умолять о работе: Мэри знала, кто стоял перед ней. Теперь же «владимирское грустное лицо» – это, вроде как, внутренняя шутка, маленький отголосок самого страшного падения в его жизни.

Владимир молчал. Его запал потух так же быстро, как и непоколебимая уверенность в себе, стоило лишь напомнить ему о такой мелочи, как тюрьма.

– Ты мне должен.

– Да, в курсе.

Миновав три квартала в гробовом молчании, Мэри, уставшая разглядывать расклеивающегося Владимира, и совсем немного пожираемая взыгравшей совестью, вытащила из кармана пальто блокнот, бросив его назад. Владимир ловко словил его в воздухе.

– Что это?

– Ну знаешь, я ведь обожаю просто стоять под дождем на улице во время стихийных протестов, – саркастично сказала она, вывернув руль на перекрестке. – Ведь весь материал для выпуска мы собрали, не так ли?

– У-ля-ля! Недурно, – Владимир хмыкнул, перелистнув несколько страниц, – «Департаменты – безжалостная машина государства», «Триумвират больше не сторонник народа», – он хохотнул. – Ну надо же! Сильнее “в лоб” и не написать. Получится неплохая статья.

– На первой линии, – довольно отозвалась Мэри, поймав глаза Владимира в отражении. – Если повезет, успеем в завтрашний номер. Причешешь все это до читабельного вида?

Наконец зажегшийся предвкушением взгляд Владимира азартно блеснул.

– С превеликим удовольствием.

Борясь с желанием победно ударить по рулю, Мэри улыбнулась. Завтрашний выпуск будет просто отличным.

– Осталось дополнить статью мнением государственного служащего.

Остановившись на соседней от издательства улице, Мэри опустила монетку в приемник – раздался знакомый щелчок коммутатора. Просьба соединить ее с Сигрисом прозвучала как-то слегка издевательски, когда она забыла упомянуть, что связь междугородная. Прошло несколько секунд, прежде чем ворчащей проводнице удалось их соединить.

Мэри обернулась, глядя на Владимира. Тот рассеянно курил и рассматривал носки туфель, опираясь на дверцу машины, а поймав ее взгляд, вяло махнул рукой. В трубке наконец послышалось хриплое ото сна протяжное «алло». Сигрис, только вступивший в пограничное состояние между преподавателем медицинского и бывшим хирургом в полную смену, открыл для себя концепцию «здорового сна» и теперь спал где и когда придется.

– Ответь на пару вопросов, – Мэри накрутила провод на палец.

– И никаких «привет, как твои дела». «Прости, что разбудила», – последнее он произнес с нажимом, явно пытаясь надавить на жалость. Мэри хмыкнула, не собираясь его обнадеживать.

– Когда отдашь мне долг за партию в вист, – не успела она развернуть предложение, как Сигрис издал вялое «ха!». Мэри закатила глаза.

– Дядя сказал, что это не считается. Что было на круизном лайнере, остается на круизном лайнере.

– Да? В таком случае, я звоню ему сразу после того, как поговорю с тобой. Если папа будет заступаться за тебя, как за голодного, но подающего надежды молодого врача, я напомню, что в списке твоих клиентов недавно появилась Пшеничная Баронесса.

– Так, – Сигрис шумно вдохнул, вторя помехам в трубке. – Не надо проводить мне журналистский допрос. Почему бы тебе не поговорить со мной, как со своим любимым дорогим кузеном, а не очередным коррумпированным засранцем? У вас в Вандельме не слышали про «честный свободный рынок»? Дядя явно не понимает цену деньгам, если моя зарплата для него – крохи с барского стола. Я даже обижен слегка, хотя его не виню. Мог бы я потратить три зарплаты врача на завтрак на круизном лайнере, я бы тоже…

Сигрис, догадалась Мэри, в своей излюбленной манере нарочно тянул время, чтобы она потратила лишние монеты на таксофон, а зная ее почти параноидальную бережливость, совершал он это без сожалений. Мэри расценила это как укол. Раздраженная, она легонько пнула корпус телефонной будки, отчего шелушащийся тошнотно-голубой лак посыпался на пол.

– Мне всего-то нужно узнать у вас с Улиссой мнение по одному небольшому политическому вопросу…

– Не втягивай Улиссу в эту свою оппозиционную чехарду. Нужен политолог – иди к политологу. А я иду спать.

Издевательски щелкнул коммутатор. По крыше будки что-то сначала простучало неуверенно, а потом со всем размахом. Мэри бросила трубку на таксофон – раздался жалостливый звон, и она обернулась. Владимир, прикрываясь полами пальто, втиснулся в телефонную будку.

– Ну что?

– «Нужен политолог – иди к политологу», – передразнила Мэри. Владимир усмехнулся – мокрые усы его смешно дернулись.

– Что и следовало ожидать.

Она отмахнулась.

– Плевать. Сами разберемся. – Мэри поправила пальто, пригладив распушившиеся от дождя волосы. – Пойдем, пока Лула не внесла последние правки.

Владимир бы назвал это умопомешательством на фоне мании преследования – бросать машину у небольшого переулка, куда обычно выходят на перекур работники издательства, чтобы не светить номерами перед дверями – но Мэри предпочитала называть это «предусмотрительностью». Одного печального опыта с представителями закона ей было достаточно, и повторять она явно не собиралась.

Перебежав улицу, скрываясь между козырьками кофеен, они вышли на широкую часть проспекта. Старое, слегка потрепанное временем здание редакции бледнело облупившейся штукатуркой, а широкие окна его, местами потемневшие от извести, блестели под каплями бьющегося в них дождя. Мэри столько раз подавала прошение о реставрации здания, что уже и не помнила, с каких пор ее начала пугать осыпающаяся над куполообразным входом лепнина. Впрочем, аварийное состояние внешнего вида издательства едва ли можно было назвать проблемой. Вывернув из-за угла, Мэри резко затормозила.

Перед зданием издательства выстроились подозрительной линейкой одинаковых марок пять черных автомобилей. Номера гармонировали друг с другом почти с нумерологической дотошностью.

Владимир остановился рядом.

– Что им здесь нужно? – севшим голосом спросил он.

– Я не думаю, что это за тобой, – поспешила успокоить его Мэри, хотя сама она была встревожена на меньше. – Но лучше скройся где-нибудь пока.

– Понял, – ответил Владимир, и следом его плащ затерялся где-то в равнодушно гудящей толпе.

Мэри распахнула тяжелую дверь, навалившись всем телом. Всякий раз она с неудовольствием замечала, с каким ворчащим скрипом эти двери приветствуют и ее, и коллег, и случайного проходимца, но сейчас ей показалось, что скрипят они как-то траурно и тише, чем обычно. Мэри заметила незнакомые фигуры – серые плащи, черные широкополые шляпы – мужчины попытались лениво преградить ей путь, но расступились, стоило ей представиться.

В издательстве царил хаос. Вывернутые архивные папки, брошенные куда придется, и несколько вскрытых сейфов были выволочены в холл; на полу из мозаичного камня, устланного бумагой, в нескольких местах кляксами темнели следы от сухих чернил. Коллеги Мэри сгрудились в замершие кучки в поисках защиты друг у друга, озирались, посматривали на тех несчастных, пытавшихся улизнуть на второй этаж товарищей, которых теперь въедливо и громко допрашивали на каменных ступенях, пока по залу в бурной деятельности сновали все те же люди в серых плащах и черных шляпах. Недаром, думала Мэри, в журналистском жаргоне появилось не столько остроумное, сколько ассоциативно четкое «подберезовики» – так их начали называть сравнительно недавно, но прозвище уже успело стать нарицательным.

Мэри, если бы в ужасе не замерла перед раскинувшейся на ее глазах картиной, конечно, посвятила бы себя рассуждениям об этической и профессиональной стороне использования таких вот микологических жаргонизмов.

– Мэри! – Кто-то вцепился в ее рукав. – Сразу скажу, не бесись, меня заставили вскрыть картотеку!

Лула, бледная, точно привидение, со сбившимся набок бантом на блузе, она выглядела, как человек, который только что вырвался из-под конвоя. Следом за ней из комнаты вышли несколько мужчин в форме, но по ним было очевидно, что несчастная едва ли представляла для них угрозу. Мэри наклонилась к девушке, крепко придержав ее за предплечье.

– Сколько здесь людей? И “козырьки” почему не приехали? – Мэри заозиралась, понизив голос. – Они в пути, или их вообще не вызывали?

– Нет, без задержаний. Пока. Лишнего шуму они не наводят, поэтому, как сказал капитан Рошар, они просто вынесут некоторые бумаги и все. Фу, меня как будто раздевают прилюдно…

– Эй, понизь-ка голос. Раз. – Лула с легким поворотом головы посмотрела в сторону, Мэри тут же пальцем повернула ее голову обратно. – И в глаза им не смотри. Два. Фамилия незнакомая. Кто он такой?

Лула молча приложила ладонь к правому глазу и нервно усмехнулась.

– Мы с таким не знаемся.

Хлопок двери. Мэри моментально развернулась. В проем одного из раскрытых настежь кабинетов навстречу ей вышел мужчина. «Подберезовик», разумеется, в настолько безупречно сидящей форме, что она, казалось, ставила под вопрос идею о недостижимости математического совершенства – ее хотелось помять или хотя бы сбить в сторону галстук. Волосы у него были почти белыми, как будто бедолагу макнули в перекись водорода и бросили так на солнце.

– Капитан Иона Рошар, глава особого отдела государственной безопасности  Вандельмского подразделения, – представился он.

Иона говорил с отчетливым грубоватым акцентом, возвышаясь над Мэри почти на голову. Ничем бы он не выделялся, если бы не повязка на правом глазу, из-под которой алыми когтями пытались выбраться шрамы. Жест Лулы с неуместным комизмом возник перед глазами.

– Ордер? – спросила Мэри с надеждой озадачить капитана и дать себе фору.

– Ордер? – вторил Иона, пока Мэри задумалась – а не просквозило ли в этом издевательство. – Давно не слышал этого слова. Особый отдел не использует ордеры. Если вам их показывали в прошлый раз, то это, скорее, из чувства такта. Или из жалости.

Мэри воинственно сложила руки на груди, стараясь свою ярость показывать не слишком явно, делая это, чтобы дать этой ярости возможность хоть куда-то выйти. Хоть в виде простой досады.

– Почему вы здесь? – спросила Мэри, тут же скривившись – до того жалко это прозвучало. «Раболепно, – сказал бы Владимир. – Ты бы еще шнурки ему завязала зубами».

– Я думаю, вы знаете, – ответил Иона. – В свете недавних событий… – он сделал многозначительную паузу. – Скажу проще, если вы думаете, что на вас некому донести, то вы заблуждаетесь.

Его напускное спокойствие, усталость и нерасторопные действия, как сепия на фото – с ней острые углы и резкие линии принимают дымчатые очертания. Мэри чувствовала, что Иона при всей кажущейся степенности здесь представляет наибольшую угрозу.

– Думаете, я покрываю террористов? – в лоб спросила Мэри.

– Не задавали бы вы такие вопросы. Мне кажется, встретимся мы еще не раз. И для нашей следующей встречи я дам совет, который обезопасит и вас, и ваших коллег. Не стоит препятствовать досмотру – эту ошибку совершают около семидесяти восьми процентов подозреваемых. Степень вашей «подозреваемости» от этого только растет.

– Поняла, – прошептала Мэри, поежившись. Эту фразу она лично одобрила для одного из недавних репортажей, в тираже, который в печать должен был поступить завтра.

– Существует определенный лимит доносов, после которых тюремное заключение перестает быть иллюзорной угрозой. А вы, Мэри Фримен, скажу прямо, – Иона сделал широкий жест руками, – по этой части здесь бьете все рекорды. Были бы мы на ставках, я бы на вас выиграл состояние. Мне бы в жизни не пришлось больше половицы шуруповертом откручивать.

Волосы на голове Мэри, если бы не были сырыми точно свежий войлок, непременно бы зашевелились от этих слов. Вспомнив посеревшее, абсолютно безжизненное лицо Владимира за толстой решеткой камеры, она внутренне сжалась. Юнионские застенки были страшнее любых кошмарных снов. Мэри незаметно сжала плечи похолодевшими пальцами.

– Ну, порой это занимательно, – возник коренастый мужчина, что даже не глядя в сторону, листал папки из выпотрошенной картотеки. Он близоруко щурился, а полы его шляпы почти залезли в папку. – У нас тут иногда такие библиотеки в половицах можно найти! – сказал он с непонятным Мэри восторгом и посмотрел на нее пустыми глазами.

В тот момент Мэри показалось, что она убьет Иону. На этом самом месте и без страха перед тюремным заключением. Наверное, если бы не Лула, крепко держащаяся за рукав ее пальто, то от сломанного носа Иону отделяло бы разве что несколько мгновений перед ударом. Если им нужно отодрать каждую половицу в этом доме – пусть вскрывают пол, срезают обои и снимают портьеры. Сопротивление принесет только больше жертв. В последний раз смерив Иону презрительным взглядом, Мэри покинула издательство.

Мэри нашла Владимира на ступеньках у черного входа; сгорбившись, он сидел, время от времени тяжело затягиваясь сигаретой. Мэри, откинув пальто, села рядом. Лула пристроилась слева, прибившись к боку Владимира, и тот без лишних слов протянул бледной девушке сигарету.

– На тебя донесли, – спустя несколько минут произнес Владимир.

– Это мне ясно дали понять, – невесело усмехнувшись, ответила Мэри. – Есть предположения, кто это мог быть?

Владимир пожал плечами, поглядывая на подрагивающую Лулу. Он нехотя снял пальто и накинул его на плечи белой как бумага девушки. Та с благодарностью придвинулась ближе.

– Кто угодно. А если особый отдел здесь, скоро об этом будут знать все.

– Блеск, – Мэри с досады пнула кусок размокшей в луже лепнины, – только этого не хватало.

Лула затушила сигарету в накапавшей с крыши луже:

– Ничего не поделаешь. Ждем, когда капитан-мудозвон до-мудо-звонится до своего начальства и отчитается, какие мы плохие.

– Полицию они решили не вызывать, хоть что-то хорошее.

Мэри устало облокотилась на колени. В голове не укладывалось, как такое вообще могло произойти. Не было никаких сомнений, что «настучавший» не остановится на достигнутом. Если его цель сбросить ее с политической арены, то стоит ожидать, что этот человек не боится испачкать руки. Она грубо растерла лицо ладонями. Сейчас особый отдел ничего не найдет, но тень на издательство уже брошена, и, как только новость просочится в инфополе, что-то предпринимать будет слишком поздно.

Мэри глянула на говорящих возле машин членов особого отдела. Рядом с людьми в сером, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоял Бартон. Время от времени он одергивал заляпанные чернилами рукава, невпопад отвечая на вопросы жандармов, и судя по его всклокоченному виду, завтрашний тираж уже пустили под нож, и весь собранный материал скоро будет топить камин. Мэри болезненно зажмурилась. Производство остановится как минимум на несколько недель, пока они все не восстановят.

– Все придется начинать сначала, – мысль, которая скреблась в горле, неожиданно была произнесена Владимиром.

Лула и Мэри на это только согласно кивнули.

– Сейчас мы бессильны. Нам остается только ждать, – обреченно сказала Мэри. – Самое большое, на что мы способны сейчас, это попытаться найти крысу.

– Думаете, это как-то поможет нам противостоять нападкам на издательство? – с надеждой в голосе спросила Лула.

Мэри пожала плечами:

– Нет конечно. – Она задумалась на мгновение, рассматривая свое подрагивающее в луже отражение. – Только вот я злая, как собака.

Владимир удовлетворенно посмотрел на Мэри, а на лице Лулы появилась хитрая полуулыбка. Похоже идея мести пришлась им обоим очень даже по вкусу.

– “Мадам Фримен выходит на тропу войны” – вот это заголовок! – смакуя, произнес Владимир.

– Тише, мистер Левон, – шепнула Лула, с вызовом обернувшись на двери издательства. – Услышат же!

– Не дрейфь, Лулочка, – Владимир сжал ее за плечи, воодушевленный предстоящей местью, – они еще пожалеют, что с нами связались!

Смущенно выпутавшись из поистине медвежьего хвата Владимира, Лула поправила съехавшие очки:

– Сейчас в приоритете понять, кого нагрузить репортажем со свадьбы. Нам всем желательно скрываться пока…

Мэри задумчиво пригладила волосы, глядя на снующие перед издательством серые плащи, которые неспешно высыпали из дверей. Картотеку вскрыли. Данные работников… данные официально трудоустроенных работников…

– Есть одна идейка… Вчера вечером, прежде чем я уехала, ты упомянула какое-то резюме. Оно у тебя с собой?

Лула, мгновенно порозовев, кивнула.

– Вообще, да, – начала она, – я спрятала его сегодня утром, едва к нам приехали, ну… сами-знаете-кто.

– И? Где же оно? – Мэри выгнула бровь.

– Если мистер Левон отвернется, я скажу.

Владимир поднял руки, показывая, что он совершенно серьезен, и демонстративно закрыл глаза. Лула, бросив на них обоих робкий взгляд, сунула руку под воротник блузки, а в следующую секунду выудила из бюста сложенную в два раза тоненькую бумажную папку. Мэри поджала губы, стараясь не засмеяться.

– Серьезно? Оно все это время там было? – со смехом в голосе спросила Мэри.

Лула покраснела и сильнее запахнула пальто.

– А что мне было делать? – прошипела она.

– Нет-нет, ты не подумай, – начала оправдываться Мэри, – это, конечно, экстравагантный, но… эм. Весьма действенный ход. Горжусь. Слушай, а у тебя там случайно нет нашей налоговой книжки?

– Да ну вас!

– Глаза-то уже можно открывать? – подал голос Владимир.

– Да можно, можно, – ответила Лула и съежилась под пальто.

Мэри развернула папку. На смятых листах было кратко беглым неровным почерком изложено резюме на имя А. Иннер с приложением блеклой черно-белой фотографии. Мэри опустила очки на нос. Со снимка на нее глядело скалящееся белобровое лицо с острыми скулами и высоким лбом – его внешняя хищная монструозность была до того существенна, что против воли становилась приятной. И если бы не длинные, заплетенные во множество сложных кос белые волосы за спиной человека на фотографии, Мэри бы и не признала в нем весьма молодую, пусть и крайне пугающую, девушку. Владимир обменялся с Мэри удивленными взглядами.

– Очень необычная дама, – как можно мягче сказал он, не в силах перестать смотреть на ухмыляющееся лицо.

– Ну, во всяком случае, внешность не главное, – подхватила Лула, оказавшаяся за плечом Мэри.

Мэри с задержкой кивнула. Было что-то определенно гипнотическое в щелках светлых, как будто потусторонних глаз, глядящих на ее по ту сторону изображения. Мэри, ощущая себя крайне странно, на всякий случай перевернула фото.

– Да, пожалуй. Но, думаю, и она сгодится. В списке работников она пока не числится, так что можем ее использовать.

– Использовать? – непонимающе переспросил Владимир, – Каким образом?

– Будет нашей поисковой собакой, – пояснила Мэри. – Если мы сейчас начнем отправлять “в поля” наших журналистов, опять выдадим себя. А вот если поймают стороннее лицо – мало ли для каких целей ей эта информация. Может, она из правительства? Полиция или особый отдел, и все в �