Фьямметта. Пламя любви. Часть 2

От автора

Большинство персонажей этой книги являются вымышленными, а значит, совпадение имен, упомянутых в ней, с именами реальных людей – всего лишь случайность или заблуждение, вызванное желанием читателя увидеть на ее страницах какие бы то ни было исторические личности. Все события, имеющие место в произведении, – также плод фантазии автора.

Характеры, поступки и действия реальных исторических персонажей, встречающихся на страницах романа, представляют собой воображаемое допущение и ни в коей мере не претендуют на правдивость, историческую достоверность и полноту сведений.

Глава 1

– Ваша светлость, вы точны, как часы на арке рядом с Кьеза-ди-Сант-Элиджио-Маджоре, – тонкие бескровные губы Арканджело Гуитто в попытке изобразить улыбку, словно два тощих слизня блекло-розового цвета, неприятно искривились. Их вид, равно как и спертый воздух внутри помещения, насквозь пропитанный табаком, и неприятный, скрипучий голос встречающего заставили Луиса Игнасио знатно передернуться. Ему захотелось развернуться и выйти вон. Но дело требовало решения, и он прошел к затянутому зеленым сукном столу, за которым расположился адвокат семейства Маддалони.

Прежде чем затевать разговор с зятем на важную для него тему, маркиз де Велада, по совету кузена, назначил встречу с одним из его поверенных. Тем самым, который занимался внутрисемейными и наследственными делами. Луис Игнасио хотел удостовериться в справедливости предположений брата.

Адольфо Каллисто предупредил, что поверенный Гуитто, хоть и знает все подкладки и швы законов[1], – крайне неприятный тип, вполне оправдывающий свою фамилию[2]. Но, поразмыслив, добавил, что этому законнику нет равных в делах, касающихся diritto di successione[3] и diritto matrimoniale[4]. «Наверное, поэтому отец Джанкарло и нанял его в свое время, – произнес тогда Адольфо задумчиво. Немного помолчав, добавил: – Хотя, на мой личный взгляд, отталкивающая внешность, скользкость и непорядочность этого типа с лихвой перевешивают его деловые качества. Лично я с таким дела вести не стал бы».

Луис Игнасио, решив, что попытка не пытка, а спрос не беда, еще на корабле написал письмо поверенному, где изложил суть интересующих его вопросов. Ступив на землю Неаполя, он первым делом отправил с посыльным послание в адвокатскую контору. Де Велада не успел толком распаковать вещи, как получил ответ от синьора Гуитто с предложением навестить его по указанному адресу.

Прежде чем отправиться туда, Луис Игнасио справился о самочувствии Хасинты Милагрос и новорожденного племянника. Камеристка сестры сообщила, что, по заверениям доктора, угроза их жизни миновала. Это известие скинуло с плеч маркиза гору размером с Муласен[5]. Он захотел навестить сестру, но служанка, сказав, что госпожа отдыхает, упредила его порыв. Встретиться с Джанкарло Луису Игнасио также не удалось. По словам дворецкого, его светлость герцог покинул палаццо по неотложным делам еще утром. Так что де Велада со спокойной совестью отправился к поверенному семейства Маддалони.

– Прошу вас, присаживайтесь, – произнес синьор Гуитто, указывая на стул, стоящий возле стола.

Когда де Велада уселся, поверенный продолжил:

– Признаться, мне было любопытно взглянуть на вас, ваша светлость. Получив письмо, я был до чрезвычайности удивлен. В моей многолетней практике это первый случай, когда жених обращается не с тем, чтобы с моей помощью заполучить за невестой как можно большее приданое, а с тем, чтобы отказаться от него вовсе.

Пока синьор Гуитто говорил, Луис Игнасио с интересом рассматривал его. Глядя на этого типа, можно было с уверенностью сказать, что Господь слепил внешность этого человека таким образом, чтобы она не только соответствовала фамилии, но и отражала природу деятельности.

На вид поверенному было лет шестьдесят. Он был сухопар, долговяз и до чрезвычайности нескладен. Одежду носил серую и неприметную. Заношенный парик с изрядно потрепанными буклями над ушами сидел на голове неровно. Сероватый оттенок пудры на искусственных волосах еще сильнее подчеркивал бледность и невыразительность его лица. «Настоящий бумажный червь», – подумал де Велада с неприязнью.

Но главной чертой, которая сразу же бросалась в глаза, были губы. Господь точно поскупился на материал для них. Они настолько тонкие и бесцветные, что на блеклом лице кажутся глубоким порезом. Когда синьор Гуитто шевелил ими, его вытянутые и оттопыренные уши, жившие собственной, весьма замысловатой жизнью, смешно подпрыгивали кверху, как будто танцевали веселую гальярду[6]. В такт им вздрагивали кусты желтоватых волос, которые торчали из широких ноздрей.

Однако взгляд светло-серых глаз поверенного был чрезвычайно цепким, пронзительным и сосредоточенным. Маркизу показалось, что своими острыми буравчиками этот радетель закона пытается насквозь просверлить его голову в надежде понять, какие мысли скрывает череп знатного визитера.

– Знаете, меня очень заинтересовало ваше дело…

Поверенный открыл стоявшую на столе табакерку из черепахового панциря с инкрустацией слоновой костью, взял в руки дорогую янтарную трубку, лежавшую справа, и принялся набивать ее табаком.

Такие изысканные предметы обихода на контрасте с неказистой внешностью их обитателя показались маркизу совершенно не соответствующими ни этому типу, ни обстановке. «Подношения за удачно проделанную работу или намеренное желание пустить пыль в глаза новому клиенту?» – мысль мелькнула, но развиться не успела, так как Арканджело Гуитто продолжил речь.

– Если я правильно понял, вы намерены жениться на ее светлости маркизе Гверрацци, но по каким-то причинам до сих пор не получили ее согласия на брак. Именно поэтому отказом от ее наследства хотите заинтересовать в свершении этого союза его светлость герцога Маддалони. Не знаю, с чьей подачи вы пришли к такому решению, но хочу отметить, что это весьма продуманный ход. Думаю, вы и в самом деле сможете заручиться поддержкой его светлости. Джанкарло Мария Ринальди – опекун сестры и вправе распоряжаться ее рукой до совершеннолетия.

Луис Игнасио подивился тому, как быстро и четко синьор Гуитто сформулировал суть дела, но вслух произнес:

– Вот я и хочу, чтобы вы составили брачный договор таким образом, чтобы он исключал любой намек на мою заинтересованность в наследстве маркизы.

Поверенный растянул в улыбке губы-слизняки.

– Хм, я понимаю ваше желание, но в юридической практике есть понятие: semel heres, semper heres[7]. – Единожды наследник – всегда наследник. Надо признать, почивший герцог в самом деле любил дочь. Его завещание составлено таким образом, что при любом раскладе интересы синьорины Ринальди будут защищены.

Вам кажется, что, если ex gratia[8] откажетесь от наследства маркизы, выделенного ей по легату, старший брат ipso jure[9] получит всё наследство в полном объеме в свое ведение. Но вы не знаете об одной тонкости, которая существенным образом осложняет желаемый вами порядок дел.

Отец интересующей вас девушки создал так называемый фондо фидучарио[10], действующий в интересах маркизы. Новый герцог Маддалони не имеет к нему никакого отношения. Более того, он даже не знает о нем.

Признаться, сообщая об этом обстоятельстве, я действую ultra vires[11]. Иду на превышение полномочий, так сказать. Но вижу, насколько вы заинтересованы в этой девушке. Повторюсь, я впервые встречаю человека, готового отказаться от приданого невесты, лишь бы заполучить ее саму. Однако фонд, который создал ее отец и которым по его поручительству доверено управлять мне, может стать загвоздкой, не позволяющей сделать предложенную вами схему рабочей.

Луис Игнасио потер в задумчивости подбородок. Такого поворота дела он никак не ожидал. В его голове выстроился четкий план действий, и он считал, что практически загнал рыжую мышку в мышеловку, а тут на тебе – нежданно-негаданно камуфлет[12] нарисовался.

– Маркиза Гверрацци знает об этом фонде? – спросил он поверенного с явной досадой на лице.

– Она узнает о нем в день совершеннолетия. До тех пор всеми ее делами в рамках своей компетенции распоряжается старший брат, являющийся ее опекуном. А фондом, созданным почившим герцогом, как уже сказал, управляю я сам.

– Вы уверены, что Джанкарло Мария не в курсе существования этого фонда?

– Абсолютно.

– Значит, в моих интересах, чтобы о нем не узнали ни герцог, ни маркиза? По крайней мере, до свадьбы.

– Именно так. Средства, задействованные в фонде, входят в общую наследственную массу, положенную маркизе отцом. Вы можете отказаться от части наследства, выделенной по легату, но не вправе повлиять на средства фонда, действующего в интересах девушки. Повторяю, покойный герцог при жизни продумал всё, чтобы обеспечить будущее любимой дочери. Без ложной скромности могу признаться, что сделал он это с моей подачи.

Губы-слизняки вновь искривились в жалком подобии улыбки. Луис Игнасио протяжно вдохнул и так же выдохнул, после чего полез в карман и вытащил оттуда увесистый кошель с монетами. Положив его на стол, произнес:

– Мне посоветовали вас как того, кто способен решать любые, даже самые заковыристые проблемы. Придумайте что угодно, выверните наизнанку законы и вывернитесь наизнанку сами, но сделайте так, чтобы о существовании фонда до моего венчания с маркизой не узнал никто.

Мне не нужны деньги Фьямметты Джады. Мне нужна она сама. В силу ряда обстоятельств только старший брат может, воздействуя на маркизу, убедить ее согласиться на брак со мной. Для этого Джанкарло Мария должен стать лицом заинтересованным. Как я понимаю, главным условием его заинтересованности может стать мой отказ от приданого маркизы.

Пусть ее брат считает, что в результате моего решения он получит ключ к передаче в случае своей преждевременной кончины всего наследства детям. Я очень надеюсь, что подобного несчастья никогда не случится. Я, как никто другой, заинтересован в том, чтобы герцог жил долго. Джанкарло – муж моей родной сестры и отец моего племянника. Как понимаете, их благополучие – сфера моих личных интересов. Если надо, я готов составить юридический документ о гарантиях передачи всей наследственной массы в полном объеме наследнику герцога в том случае, если моя будущая супруга получит ее по фидеикомиссу.

Два блеклых слизняка растянулись еще шире. Костлявая рука сгребла кошель и сунула его в ящик стола.

– Я понял задачу, ваша светлость. В ближайшие день-два постараюсь составить предварительный текст брачного соглашения. Как только документ будет готов, сразу же дам вам знать.

– Вот и отлично. Надеюсь, мы сработаемся.

Луис Игнасио поднялся со стула, намереваясь покинуть адвокатскую контору, но потом вдруг вспомнил:

– Знаете что, оставьте в договоре место для пары пунктов, которые, уверен, захочет внести сама маркиза.

Безгубый рот искривился в усмешке.

– О-о, это весьма предусмотрительно с вашей стороны. Зная ее светлость, уверен, что парой пунктов дело не ограничится.

«М-да, – подумал Луис Игнасио, – Ямита точно выжмет из меня максимум свободы и пользы для себя».

Выйдя из душной конторы на свежий воздух, де Велада готов был расхохотаться. Если бы ему полгода назад кто-либо сказал, что он заплатит немалую сумму за возможность отказаться от внушительного приданого невесты, лишь бы заполучить ее руку, маркиз покрутил бы перед лицом того остряка двумя пальцами у виска[13]. Но теперь он готов был выбросить дом из окна[14], чтобы завладеть рыжеволосой плутовкой, которая завладела умом и сердцем его самого.

По сути, Луис Игнасио оказался в ситуации выбора без выбора. Не лучшей ситуации, нужно признать. Следовать букве закона или пойти на сделку с совестью? Принудить девушку или отказаться от нее? Де Велада решил попытаться влюбить ее в себя, потому что понял: если потеряет Фьямметту, на месте его сердца будет дыра размером со Вселенную.

Всё, что у него было с женщинами раньше, – какой-то суррогат, эрзац любви. Настоящая любовь случилась теперь. И ему страстно хотелось, чтобы она стала взаимной. Но недостаток времени не давал ему возможности действовать неспешно и по правилам. Всё-таки сначала придется принудить Фьямметту, но сделать это бережно и виртуозно, а еще лучше – чужими руками. Фемиде за взятку прикроет глаза этот скользкий, как и его шелковые чулки, безликий тип. А саму маркизу уболтает брат. Ему же останется то, в чем он смог бы дать фору Дон Жуану[15] и Ловеласу[16], вместе взятым. У огненноволосой Ямиты просто не останется выбора: придется не только стать его женой, но и влюбиться в него!

* * *

– Так, стоп. Правильно ли я понял, что ты намерен полностью отказаться от приданого Фьямметты? – спросил Джанкарло Мария с тенью неверия на лице.

– Совершенно верно, – ответил Луис Игнасио с абсолютной невозмутимостью. – У нас в Испании говорят: el amor es fuerte, pero el dinero es omnipotente. – Любовь сильна, но деньги всемогущи. Я же готов опровергнуть эту истину и отказаться от наследства маркизы Гверрацци в обмен на твое согласие на наш брак.

Герцог Маддалони испытующе остро вгляделся в лицо шурина. Ему было довольно трудно вести серьезные разговоры с братом любимой супруги. В чертах маркиза угадывались знакомые и до боли родные черты Хасинты, поэтому всю серьезность с него как рукой снимало. Хотелось улыбаться и болтать о пустяках.

Жену с братом роднило трудно передаваемое фамильное сходство. Лица обоих были невероятно породистыми, правильными и очень выразительными. Главное, у них были потрясающие по красоте черные глаза, опушенные длинными и густыми ресницами. Но если у Хасинты они мягкие и теплые, как подтаявший на солнце шоколад, то у Луиса Игнасио сейчас походили на застывшие слезы дьявола[17].

– Я побывал сегодня у одного из ваших поверенных. Некоего синьора Гуитто. Так, кажется, его зовут. Попросил этого ушлого законника составить текст брачного договора. Конечно, хорошо, если мы придем с тобою к согласию, но любые договоренности требуют быть написанными на бумаге. Как говорится, verba volant, scripta manent[18]. – Произнесенные слова улетают, написанное остается. Думаю, и мне, и тебе так будет гораздо спокойнее.

От такого натиска и продуманности Джанкарло растерялся. Нет, он знал, конечно, что маркиз де Велада, при всей кажущейся легкомысленности и беспечности, жестко и требовательно ведет дела, в которых лично заинтересован. Об этом ему сто раз говорила Хасинта. Это же следовало из рассказов графа ди Бароцци, довольного тем, как троюродный брат управляет его испанским наследством.

На миг Джанкарло Марии показалось, что Луис Игнасио знает о той западне, которую подстроил отец. Кто рассказал маркизу об этом? Арканджело Гуитто? Или, может быть, это сделал брат Луиса, Адольфо ди Бароцци? Маддалони не помнил точно, но, кажется, он как-то в подпитии в самом деле пожаловался деловому партнеру на закавыку с отцовским наследством.

Впрочем, что толку гадать. Знает Луис Игнасио или нет – дело второе. Главное – решение зятя отказаться от наследства Фьяммы позволит ему, новому герцогу Маддалони, передать всё отцовское достояние в полном объеме собственным наследникам!

Джанкарло Мария прекрасно знал, насколько богат старший брат его испанской жены. Это было ясно и из рассказов Адольфо Каллисто об испанском родственнике. В случае замужества с ним Фьямметта Джада и ее дети будут полностью обеспечены. Сомневаться в этом было бы глупо и нелепо. Так что на этот счет совесть может быть спокойна. Совсем другой вопрос, как убедить сестру на брак с Луисом Игнасио?

Донья Каталина, дуэнья Фьямметты, недавно приехала к герцогу, дабы повиниться в том, что отпустила подопечную в Рим в компании маркиза де Велада. Именно тогда Джанкарло и узнал, что его младшая сестра уже несколько лет тайно помолвлена с младшим сыном виконта ди Калитри. Хасинта и раньше на это намекала, но он не придал ее словам значения. А если всё это правда, то все разговоры о браке Фьяммы с маркизом не стоят и выеденного яйца. К тому же его собственные отношения с новоявленной сестрой оставляют желать много лучшего. О каком влиянии на нее в таком случае может идти речь?

Джанкарло Марии было трудно испытывать к Фьямме нечто большее, чем обязательства перед почившим отцом и братское чувство долга. Он привык быть единственным ребенком в семье и всегда мыслил и поступал, исходя из этого обстоятельства. Трудно за год взрастить в сердце чувства, которые в семьях с бо́льшим количеством детей формируются естественно и неспешно.

Герцог Маддалони по отношению к младшей сестре был внимателен и сдержанно-приветлив. Когда требовалось, в меру строг и принципиален. Он не баловал ее, но и не ограничивал в средствах. И при этом не делал ничего сверх необходимости. Он не лез к ней в душу, но и свою распахивать не спешил. Не старался сблизиться с ней, как это удалось, например, Хасинте.

Завещанием отца новый герцог Маддалони был назначен опекуном младшей сестры до ее совершеннолетия, но это совершенно не значило, что у него были рычаги управления ею. Фьямметта Джада была любимицей отца. Пьетро Винченцо Ринальди пестовал и всячески ублажал ее, что сказалось на характере девушки. Сестра была своевольна, строптива и взбалмошна. Она не привыкла считаться с условностями, поступала так, как велит сердце. Нет, никаких дурных поступков Фьямма не совершала, старалась быть со всеми приветливой и обходительной. Но и давления на себя не допускала. Стоило брату попытаться принудить ее к чему-нибудь, как она сразу же, словно рассерженная ежиха, выпускала иголки.

Безусловно, отказ де Велады от наследства Фьямметты делал его кандидатуру на роль ее мужа чрезвычайно привлекательной. Но как заставить маленькую рыжеволосую бестию согласиться на этот брак?

Джанкарло Мария постучал нервно пальцами по столу.

– Признаться, твое предложение застало меня врасплох, – произнес он озадаченно. – Оно случайно не вызвано… У вас с Фьяммой… Хм, не знаю, как сказать… Донья Каталина рассказала мне, что ты взял мою сестру с собою в Рим. Между ней и тобою…

– Можешь не деликатничать. У нас. С твоей сестрой. Ничего. Не было, – проговорил Луис Игнасио с расстановкой. – Ты не поверишь, но и у таких беспринципных людей, как я, есть принципы.

– Что ж, это хорошо, – вопреки сказанному в интонации герцога прозвучало не облегчение, а, скорее, еще бо́льшая озадаченность. – С одной стороны, хорошо. А с другой… Ты в курсе вообще, что у Фьямметты Джады есть жених? Она ведь поехала в Рим…

– Бывший жених, – Луис Игнасио оборвал шурина на полуслове. – Фьямметта Джада рассталась с этим «ангелочком» окончательно.

В уничижительном именовании, каким зять наградил жениха Фьяммы, Джанкарло уловил неприкрытое раздражение.

– Даже так? – произнес он удивленно. – Это достоверные сведения?

– Абсолютно. Маркиза оплакивала свой с ним разрыв на этом самом плече, – Луис Игнасио сопроводил слова довольной ухмылкой и жестом, указывающим на левое плечо. – Признаться, у меня вызывает некоторое недоумение тот факт, что этот мальчишка решил отказаться от Фьяммы. Хотел бы я знать причины такого поступка. Впрочем, для меня это совершенно неважно. Его отказ мне только на руку.

Герцог вновь побарабанил пальцами по геридону, стоявшему между креслами, в которых они с зятем расположились, затем встал и неспешным шагом подошел к окну. Посмотрел в него с минуту, размышляя над чем-то, после чего развернулся и произнес:

– Видишь ли, друг мой, ты приехал из страны, где знатность рода закреплена на государственном уровне. Grandes de España[19] или Ricos hombres de sangre[20] – неоспоримые титулы и классы, говорящие об истинной знатности рода. У нас же иерархическая лестница высшего общества напоминает слоеный торт. Мы веками находились под властью Швабской, Анжуйской, Арагонской, Испанской и Австрийской династий. Многие из них, дабы завоевать признание в оккупированной ими стране, вводили порочное правило продавать титулы за деньги. Именно поэтому у нас возникла такая путаница со званиями, чинами и рангами.

Да, у нас тоже есть некое подобие деления знати на alta nobiltà – высшее дворянство и nobiltà terriera – дворянство поместное, куда входят представители древних родов, обладающие широкими правами и большими богатствами, а также piccola nobiltà – мелкопоместное или безземельное дворянство, ограниченное в своих правах и имущественных возможностях. Истинную знатность обязательно подчеркнут чем-то вроде фразы e’ veramente duca, non cavaliere. – Это действительно герцог, а не простой кавалер.

Ты наверняка заметил, что вновь построенные палаццо у нас стараются состарить, добавить солидности, патины, чтобы смотрелись «послужившими». Блеск и новизна здесь считаются признаками дурного тона.

Это я всё к чему. Молодой человек, по которому вздыхает моя младшая сестра, не чистокровный аристократ и даже не выходец из piccola nobilta. Титул это семейство купило не так давно. И, как всякое новое дворянство, во что бы то ни стало желает упрочить положение в обществе. Кто-то делает это за счет выгодных браков. Как правило, так поступают семьи, где рождаются девочки. Этой же семье Господь посылает сыновей. Так что они пошли другим путем. Они отчаянно желают влиться в ряды так называемой aristocrazia nera[21].

Родному дяде Фьямметтиного жениха удалось подняться по церковной лестнице до сана епископа. Мальчишку Саватьери, как понимаю, метят в кардиналы. А если очень повезет, то и в папы римские. Брак с моей сестрой не принес бы им ничего, кроме ее денег. Женившись на ней, младший Саватьери не получил бы титул jure uxoris[22], ведь Фьямметта носит так называемый titolo di cortesia[23], а не suo jure[24].

Кроме того, скандал, связанный с появлением в высшем свете тайной дочери герцога Маддалони, еще не угас. Интерес к Фьямме, и без того немалый, возрос в неаполитанском обществе во сто крат, когда стало известно, что за маркизой будет дано изрядное приданое, назначенное отцом. С той поры всех женихов сестры стали называть охотниками за приданым. Семейству Саватьери подобная скандальность вовсе не на руку. Как я понимаю, эти доводы для виконта ди Калитри и стали решающими.

– А почему же по пути церковного служения не пошел сам отец мальчишки? – задал вполне резонный вопрос Луис Игнасио.

– В этой семье старшие сыновья – наследники титула и продолжатели рода. Младшим выпадает роль продвигать фамилию на олимп знатности. Если правильно понимаю, Анджело Камилло до последнего надеялся, что ему позволят сделать в жизни собственный выбор, но, выходит, отец всё же сумел настоять на своем.

Джанкарло замолчал, сделал несколько шагов к ломберному столику, на котором лежали две колоды игральных карт, подравнял их и обратился к Луису Игнасио:

– Кстати, к разговору о твоем сватовстве. Мой долг – предупредить тебя о возможных сплетнях, которые, вне всякого сомнения, потянутся за Фьямметтой, если всё-таки решишь жениться на ней.

Луис Игнасио показательно фыркнул:

– Да пусть хоть языки себе стешут, у меня от этого ничего не заболит и не почешется.

Джанкарло улыбнулся.

– Хорошо, если так. Но есть еще одна загвоздка. Характер сестры – отнюдь не сахар.

– О да! В этом я успел убедиться лично, – Луис Игнасио улыбнулся, и герцог заметил в лучащихся нежностью глазах шурина знакомую ему по жене теплоту и мягкость расплавленного шоколада.

– Я вот что скажу, друг мой, – произнес де Велада с довольной улыбкой, – конечно, гораздо проще и удобнее, когда женщина смиренна и покладиста, но это же неинтересно! По крайней мере, мне точно.

Джанкарло внимательно посмотрел на маркиза и вдруг понял, что, если кто и сможет найти управу на маленькую рыжеволосую бестию, которая зовется его сестрой, так это Луис Игнасио Фернандес де Москосо и Арагон, такой же, как она, упрямец и гордец, строптивец, привыкший всю жизнь плыть против течения. И в этот момент его сомнения, если когда-то и были, вмиг развеялись.

Он найдет нужные слова, чтобы убедить Фьямметту Джаду согласиться на брак с маркизом. И сделает это не только из выгоды, но и исходя из пользы для сестры. Ей в мужья нужен именно такой мужчина. Луис Игнасио обуздает своевольный норов Фьямметты. Он станет для сестры лучшим супругом, какого он, брат, мог бы ей пожелать.

Дверь гостиной отворилась, и в комнату вошла камеристка Хасинты Милагрос.

– Ваша светлость, вы просили сообщить, когда ее светлость проснется. Госпожа встала и готова принять вас.

– Хорошо, спасибо, Симона, – ответил ей герцог. – А что мой сын? Как он сегодня?

– Всё хорошо, ваша светлость. Кормилица уже трижды его покормила. Насколько я знаю, он сейчас спит. Если хотите, пришлю ее к вам с докладом.

– Не стоит. Я потом сам к ним загляну. Лучше навещу супругу.

– Мне можно с тобой? – Луис Игнасио сразу оживился. – Давно сестру не видел. Соскучился очень. Да и переживал все эти дни за нее и племянника. Кстати, как его назовете?

– Как нашего с Фьяммой отца. Пьетро Винченцо Ринальди.

– Что ж, звучит красиво. Ну так что, мы идем?

– Идем. Но прежде хочу сказать, что даю согласие на ваш брак с Фьямметтой. Я постараюсь найти доводы, чтобы убедить сестру принять мое решение. И да, совсем забыл поблагодарить тебя за помощь в делах римского банка. Ты так огорошил сватовством, что у меня вылетело это из головы.

– Хм, не беда. Кстати, я тоже забыл сказать: какое-то время тебе придется обойтись без своей кареты. Антонио едет в Неаполь порожняком. Я вернулся морем.

– А как же Фьямма? Я думал, вы прибыли вместе.

– Если бы, – Луис Игнасио иронично улыбнулся. – Эта плутовка улизнула от меня в компании какой-то родственницы, с которой случайно встретилась в Риме. Если я правильно понял, с двоюродной бабкой и ее супругом.

– А-а. Есть такая. Родная сестра ее деда по материнской линии, – герцог хмыкнул. – Да уж, не завидую Фьямме. Я видел супругов ди Клементе один раз в жизни, но хватило этого надолго.

Герцог с маркизом направлялись к выходу, когда Джанкарло внезапно остановился:

– Постой, барон с баронессой живут в Аверсе. Вряд ли они решат сделать крюк до Неаполя, чтобы завезти сюда сестру. Знаешь что, ты ступай к Хасинте, а я пойду распоряжусь, чтобы отправили экипаж в Аверсу. Пусть коккьере дождется приезда Фьямметты Джады и заберет ее домой.

* * *

– Ну как ты, Гатита?[25] – Луис Игнасио нежно и бережно обнял сестру. – Дай-ка посмотрю на тебя.

Он отстранился и пристально вгляделся ей в лицо.

– Что-то мне не нравится твой вид, – произнес маркиз встревоженно. – Ты слишком бледная. Может, стоит позвать доктора? Жаль, мы не в Испании. Не доверяю я местным докторишкам.

Хасинта Милагрос скривилась.

– Не говори глупости, Лучо. Со мной всё в порядке. Во время родов я потеряла много крови. Именно в этом причина теперешней бледности. К тому же доктор говорит, что у меня на почве предродовой истерии развился хлороз[26].

– Но это же надо лечить! – воскликнул Луис Игнасио. – Куда смотрит твой муж?!

– Туда, куда нужно, – ответила Хасинта с улыбкой. – Не горячись. Джанкарло позаботился о доставке железистой воды из Поццуоли. Кроме того, доктор прописал железно-яблочную тинктуру[27] и попеременно эликсиры «Белая вода Турина»[28] и «Золотая вода»[29]. Не поможет это – раздобудем чудодейственные капли Бестужева[30].

– Может быть, нужно какое-то особое питание? – спросил маркиз озабоченно.

– Да не волнуйся ты так! – воскликнула Хасинта. – Поверь, всё, что нужно, уже делается. Единственное, что меня печалит, – супруг запретил мне кормить малыша.

– И правильно сделал, – одобрительно высказался де Велада. – Надеюсь, Маддалони при этом больше заботило твое здоровье, нежели красота твоей груди. Впрочем, последнее тоже немаловажно. Так что двумя руками поддерживаю его решение.

Хасинта Милагрос мелодично рассмеялась.

– Расскажи лучше, как ты съездил в Рим. Джанкарло сообщил, что в компанию с тобой напросилась Фьямметта Джада. Вы с нею поладили? Как ты нашел ее? Согласись, она мила и невероятно красива.

– Кстати, о ней. Зачем ты наговорила столько глупостей обо мне маркизе Гверрацци? Хотела заставить меня испытать чувство стыда?

Хасинта лишь фыркнула на такое предположение.

– Даже не рассчитывала на это. Как заставить испытывать то, что в тебе полностью отсутствует с рождения?! – ответила она с добродушной улыбкой. – Слава о тебе прибыла в Неаполь прежде тебя. Твоя репутация была чересчур общительна. Она с превеликим удовольствием возвестила здешней публике о том, что именно представляет собой маркиз де Велада. К тому же думаю, пообщавшись с тобой, Фьямметта смогла узнать и оценить по достоинству тебя настоящего.

Луис Игнасио со скептично-ироничным выражением лица изогнул бровь, а Хасинта взяла его руку, поцеловала тыльную часть ладони и прислонила к своей щеке. Луис Игнасио сразу же распустил пальцы и нежно погладил сестру по лицу. Она ответила любящей улыбкой и потянулась за его лаской, словно кошечка. Хасинта Милагрос с детства знала, каким образом укротить недовольство брата, и всякий раз при случае беззастенчиво пользовалась этим.

Ее удивляло и злило, когда кузина, она же невестка, называла Луиса Игнасио бездушной скотиной и неисправимым, законченным эгоистом. Хасинта видела брата в ином свете. Для нее он был чутким, любящим и заботливым. После смерти родителей Луис стал для них с Инес Адорасьон не просто опекуном, но главным человеком в их жизни, с которым привыкли делить все радости и горести.

Впрочем, старшая из сестер де Велада знала и о том, что исключительно притягательная внешность старшего брата повлекла за собою столько амурных приключений, вскружила столько падких на подобную мужскую красоту ветреных женских голов и послужила причиной стольких скандалов и дуэлей, что за маркизом в свете прочно закрепилась слава распутника и бретера.

Может быть, для окружающих он и был таковым, а еще черствым и себялюбивым, но Хасинта знала, что это маска, за которой скрывается доброе и любящее сердце. Одно его отношение к маленькой дочке чего стоило! Ей бы хотелось, чтобы таким же ласковым, трепетным и заботливым отцом стал для их детей супруг-герцог.

– Ну так как? Вы смогли поладить с Фьямметтой? – продолжила допрос Хасинта.

– А разве у нее был шанс со мною не поладить? Кто, как не ты, может знать, каким милым обаяшкой я могу при желании стать. Уверен, твоя подруга в восторге от твоего старшего брата.

Хасинта Милагрос закатила глаза:

– Милый братец, раздутому эго не тесновато в твоем теле?

– Ты же знаешь, дорогая сестрица, мой эгоизм побеждает альтруизм, а эксцентричность опережает тактичность.

На сказанное Хасинта выразила недовольство:

– Зачем ты всё время наговариваешь на себя? Ты верно сказал: кому, как не мне, знать, каков ты на самом деле.

Луис Игнасио приобнял сестру и чмокнул в макушку.

– Дорогая, твой брат уже успел поделиться с тобою новостью? – спросил входящий в будуар супруги герцог Маддалони.

– Новостью? Какой новостью?

Хасинта Милагрос вывернулась из рук Луиса и заглянула ему в лицо, но он удовлетворять интерес не торопился, поэтому герцогиня обратилась к супругу:

– О чем речь, дорогой? С момента рождения сына я не видела тебя таким довольным.

– Твой брат попросил руки моей сестры.

Услышав сказанное, Хасинта перевела удивленный взгляд на Луиса Игнасио. Ее милый ротик округлился в изумлении. Де Велада склонился к ней и пальцами за подбородок прикрыл его обратно:

– Смотри, не вырони глаза на щеки! – произнес он с добродушной иронией.

– Это правда? – спросила Хасинта у супруга, не очень-то поверив сказанному.

Перевела взгляд на брата и добавила:

– Это не розыгрыш?

– Обижаешь, Гатита. Разве я похож на того, кто шутит такими вещами?

– Ты похож на того, у кого были десятки романов и сотня женщин, – воскликнула находящаяся в состоянии полного замешательства Хасинта Милагрос.

– Да, но никому из них прежде не удавалось согреть в теплых и нежных руках мое сердце. Маркизе Гверрацци удалось.

Луис Игнасио произнес это с ироничной улыбкой – ни сестра, ни ее супруг не поняли сначала, шутит или говорит всерьез.

– Дорогая, мне кажется, твой брат сейчас выразился не о моей сестре, – произнес Джанкарло с иронией, обращаясь к супруге.

Луис Игнасио рассмеялся.

– Хорошо, скажу иначе. Маленькая ржавая булавка проникла мне под кожу. Расположилась там и постепенно завладела всем существом. Моими мыслями. Моими делами и заботами. Сейчас, когда ее нет рядом, я себе не хозяин. Не знаю, куда себя деть и чем занять.

По интонации маркиза вновь было непонятно, на какую реакцию он рассчитывает, но Хасинта, видимо, что-то уловила в ней, потому что, обращаясь к мужу, в полной растерянности произнесла:

– Видимо, это правда, дорогой. Я давно не видела брата таким воодушевленным.

Переведя взгляд на Луиса Игнасио, добавила:

– Я всегда знала, что вы, мужчины, любите не нас, женщин, а свое состояние рядом с некоторыми из нас.

Обращаясь к мужу, заключила:

– Похоже, твоя сестра стала бальзамом жизни и радости для моего брата.

– Да, похоже, – ответил герцог Маддалони задумчиво. – Видимо, судьба заставила нас четверых разыграть партию французской карточной колодой[31]. Можно сказать, сыграли на обмен в реверси: сначала я забрал сестру у маркиза, теперь он забирает мою сестру.

– Может, конечно, судьба и выбирает колоду, да и тасует карты тоже она, но играть в них приходится нам самим, – ответил в тон ему маркиз де Велада.

Он подошел к креденце, где стоял кувшин с водой, плеснул себе в стакан и отпил пару глотков.

– В моем случае исход был предрешен во время траурной мессы по четвертому герцогу ди Маддалони. Именно в тот момент, когда маркиза Гверрацци, присутствовавшая в церкви, обернулась на меня, я с головой нырнул в топкое, бездонное болото ее колдовских глаз. Мне захотелось тогда утонуть в них навечно либо броситься на поиски самого искусного живописца, у которого достало бы таланта запечатлеть на полотне хотя бы толику их истинной красоты. А в этом году в дверях этого самого будуара я снова столкнулся с маркизой Гверрацци и получил незаживающий ожог на сердце, оставленный пламенем ее роскошных волос.

Маркиз говорил всё это без тени иронии, с искренней, доверительной интонацией, заставив супругов Маддалони жадно внимать каждому слову. Эмоциональную речь Луис Игнасио завершил тем, что прочесал пальцами буйную шевелюру, подвязанную сзади в низкий хвост.

В будуаре какое-то время было тихо. Молчание осмелилась нарушить Хасинта Милагрос.

– Ты видел Фьямметту во время похорон отца Джанкарло? – спросила она с искренним удивлением.

– Только в церкви, во время мессы. Заметив мое внимание, она сразу же исчезла, заставив целый год вспоминать ту поразительную встречу.

– Так твой роман с рыжей танцовщицей был следствием встречи с Фьямметтой? – уточнила Хасинта настороженно. – Неужели ты и в самом деле влюбился во Фьямму?

– Да, я в нее влюбился, – ответил де Велада твердо и сам подивился тому, как легко и спокойно сорвалось с губ это признание. – И поскольку не привык растрачивать чувства вхолостую, у маркизы Гверрацци не остается выбора. Ей тоже придется влюбиться в меня.

– Да, но на примере наших родителей я сделала вывод, что взаимная любовь должна создавать брак, а не брак – взаимную любовь, – заметила Хасинта растерянно. – Ты уверен, что твоей любви будет достаточно для брака?

– Ты была маленькой и вряд ли помнишь, что говорил наш дед. Jamás te rindas, pase lo que pase. – Никогда не сдавайся, несмотря ни на что – вот его девиз. Фьямметта Джада полюбит меня обязательно. Я не сдамся, пока не добьюсь взаимности.

– Знаешь, братец, – произнесла Хасинта задумчиво, – мне кажется, что ваш союз с Фьяммой и в самом деле будет счастливым. Вы скроены с ней по одному лекалу и звучите на одной струне.

– Наш союз с маркизой не может быть несчастливым, – ответил Луис Игнасио с улыбкой, – ведь его благословил сам папа римский.

Хасинта уставилась на брата непонимающе, а ее супруг, который вмиг просек ситуацию, с интересом уточнил:

– Ты получил папское разрешение на брак?

– Угу, – ответил маркиз самодовольно.

– Но как? – удивлению герцога не было предела.

– Адольфо Каллисто поспособствовал.

– Ха-ха, вот же хитрый сводник! – воскликнул Джанкарло восхищенно. – Впрочем, ты, шельмец, тоже хорош!

Мужчины расхохотались, а Хасинта Милагрос напряглась.

– Лучо, я правильно понимаю, что, имея на руках папское разрешение на брак, ты не станешь затягивать со свадьбой?

Де Велада кивнул в подтверждение ее правоты.

– Но как же Инес Адорасьон? Она не простит тебя, если пропустит твое венчание.

Луис Игнасио на мгновение вильнул виноватым взглядом, но очень быстро собрался и проговорил:

– Инес придется смириться с этим. В конце концов, я не железный. Тянуть с венчанием, имея на руках папское разрешение на брак, – верх глупости.

– А мне кажется, это было бы демонстрацией силы чувств и терпения, – произнесла Хасинта с напором.

– Пусть терпят те, у кого терпелка не доросла до нужных размеров. Я делать это не собираюсь.

От сказанной непристойности бледные щеки Хасинты зацвели слабым подобием румянца. Ее супруг поджал в усмешке губы.

– Знаешь, дорогая, теперь и я вижу, что Бог создал мою сестру и твоего брата лишь затем, чтобы соединить их в пару[32].

Глава 2

Войдя в палаццо Ринальди, Фьямметта Джада отдала Вольпину слугам и распорядилась, чтобы вещи отнесли в выделенные ей покои. По большому счету маркиза Гверрацци не планировала приезжать сюда. Она хотела прямиком ехать на виллу в Поццуоли. Но Филиппо, коккьере Джанкарло Марии, приехавший за ней в Аверсу, сообщил, что его светлость герцог распорядился привезти ее в свой неаполитанский дворец.

Фьямма удивилась тому, что брат прислал за ней карету, но получить ответ на вопрос «откуда родственник узнал, что она будет в Аверсе?» не смогла. Возничий пожал плечами и сказал, что не в курсе источников информации господ.

Фьямметта хотела было отправить карету герцога обратно в Неаполь порожняком, но, поразмыслив, решила всё же посетить дом брата. Хоть кучер и успокоил известием, что с ее светлостью герцогиней и новорожденным маркизом всё в порядке, девушка собралась самолично убедиться в этом. Да и с Хасинтой Милагрос было бы не грех встретиться и переговорить. Ей есть что обсудить с сестрой маркиза де Велада.

К тому же она с семейством Пампанини прибыла в Аверсу к трем часам пополудни. Двоюродная бабка заставила пообедать с ними. Фьямме пришлось принять ванну с дороги и переодеться. Вновь оказаться в карете маркиза Гверрацци смогла только к семи часам вечера. Ехать в Поццуоли одной в сопровождении нанятого веттурино в такое время было верхом безрассудства. Это понимала даже она. Одно дело – путь в столицу и совсем другое – к побережью. Блуждать в сумерках по разбитым дорогам с посторонним мужчиной не самое приятное времяпрепровождение. Да и десять мильо по сравнению с пятнадцатью – довольно значимая разница.

Фьямма поднялась по главной лестнице палаццо Ринальди, намереваясь сразу же навестить Хасинту Милагрос в ее будуаре, но, подняв глаза, напоролась на острый взгляд… маркиза де Велада! Она вовсе не ожидала в эту минуту увидеть того, о ком думала всю дорогу в Неаполь. Была уверена, что Луис Игнасио еще в Риме, ну или, по крайней мере, на полпути к столице Неаполитанского королевства. Поэтому его появление здесь и сейчас было сравнимо с громом посреди ясного неба.

Сердце Фьямметты дало сбой, а потом зачастило, как сумасшедшее. Вслед за этим вспорхнувшей в небеса птицей неожиданно взметнулось ввысь и ее настроение. А по спине отчего-то рыжими кусачими муравьями побежали мурашки.

Фьямма надеялась, что не слишком скоро встретится с Луисом Игнасио, но подспудно ждала этой встречи. Ждала момента, когда выпадет шанс оказаться наедине с маркизом. И вот эта минута настала, а слова, которые она всю поездку мучительно подбирала, вдруг вылетели из головы. Похоже, Луис Игнасио заболел тем же безмолвием. Но, что удивительно, это молчание связывало их посильнее любой дружеской беседы или признания в испытываемых чувствах.

Де Велада, не произнося ни слова, жадно всматривался в до боли знакомые черты любимого лица. В глаза, в которых он увяз так, что и выпутываться не хотелось. Пытался вдоволь насладиться их страстной глубиной, которая отзывалась во всём теле непомерным желанием. Млел от вида ее белоснежной, практически перламутровой кожи, сквозь которую просвечивались пульсирующие голубые жилки. Она была настолько белой и тонкой, что впору сравнивать с яичной скорлупой.

Маркизу казалось, что эту женщину Господь вылепил специально под него: и аккуратный носик, который так мило морщит и вздергивает, вызывая у него в груди щекотку смеха, и губы, которые манят, как персидского шаха – рубины, и медь волос, от которой и сказочные драконы пришли бы в небывалый трепет, и родинку, от которой он дуреет. Эта женщина даже краснеть умеет так, что у него становится тесно в чреслах. Она вообще вся, с головы до ног, – ходячий соблазн для него.

Фьямметта Джада заметила, как губы Луиса Игнасио принимают привычное им положение, свойственное насмешливой улыбке, после чего мягкий, бархатный голос согрел и огладил ее кожу:

– Почему ты сбежала из Рима? – спросил Луис Игнасио тихо и вкрадчиво.

– Я не сбежала. Я просто уехала, – ответила Фьямма так же тихо, судорожно пытаясь собраться с мыслями.

– И почему же ты ПРОСТО УЕХАЛА? – маркиз выделил голосом два последних слова.

– Не желала терпеть повторно ваши неуклюжие объятия, – Фьямметта внутренне порадовалась, что довольно быстро взяла себя в руки и была готова к привычному словесному поединку с маркизом.

– Они не были неуклюжими! – возмутился Луис Игнасио. – Впервые слышу столь неприкрытую ложь. Уверен, когда повторим их, ты признаешь, насколько не права и как тебе это нравится.

– Уверена, мне не придется делать этого. Второй попытки у вас не будет, – ответила Фьямма с вызовом.

– Ну, это мы еще посмотрим, – то ли предупредил, то ли пригрозил маркиз.

Фьямма неожиданно для себя вспыхнула румянцем предвкушения, а карие веснушки в болотистой радужке глаз загорелись огнем желания. Луис Игнасио нарочно развел ее на эмоции, и ему жутко понравилось то, что увидел.

Фьямметта, заметив на мужском лице улыбку довольного кота, разозлилась, но злость была какой-то странной. В нее подмешивались привкусы любопытства, интереса и азарта. По всей видимости, маркиз уловил это, потому что с острым прищуром произнес:

– Интересно, какие мысли сейчас роятся в твоей огненной бедовой головке? Они явно связаны с моей персоной.

– Совершенно верно, – подтвердила Фьямма его предположение. – Я представляю вас на полпути к Мадриду.

Маркиз рассмеялся:

– Да уж, твое воображение действительно не знает берегов.

– Мое воображение берет пример с вашей назойливости. Она вот точно узды не знает.

– Узды не знает твоя колкость, но у меня и на нее узда найдется. Да, ты лучший соперник по словесным баталиям, какого мог бы себе пожелать. Но колкость колкости рознь. У одних она – крючок, с помощью которого эти особы пытаются вызвать интерес или обратить на себя внимание. У других – лучший способ надавать словесных пощечин. Для третьих – зарядка для ума, эдакая словесная «креольская игра»[33]. В твоем же случае колкость – попытка воздвигнуть стену между нами, подчеркнуть отстраненность. И потому мой долг упредить в бессмысленности этого. Отгородиться от меня всё равно не получится.

Думаю, ты не станешь отрицать, что между нами определенно возникло притяжение. Оно так и искрит. И все твои словесные колючки именно оттуда. Уверен, что однажды этот запал рванет. Это лишь вопрос времени. Вот тогда-то поймешь, что тебе никто, кроме меня, не нужен.

– Меня забавляет игра в слова, – ответила Фьямметта с улыбкой. – В этом смысле беру пример с вас. У вас в этом вопросе опыта и мастерства гораздо больше, но я хорошая ученица, быстро схватываю. Тем более с таким острословом-учителем, как вы.

– Заметь, ты не стала возражать, что тебе никто, кроме меня, не нужен, – свои слова Луис Игнасио сопроводил ироничной ухмылкой. – Признание моей значимости для тебя вкупе с интересом к моей персоне – отличный коктейль для того, чтобы подняться на новую ступеньку наших отношений.

– Каких еще отношений?! – воскликнула Фьямма.

– Тех самых, которые я пытаюсь наладить.

– Как можно пытаться наладить то, чего никогда не было?

– Если их не было, то почему всю дорогу до Неаполя ты думала исключительно обо мне?

Маркиз де Велада сказал это наугад, но по вспыхнувшим румянцем девичьим щекам понял, что попал в точку, и на его страждущее сердце пролился сладкий бальзам самодовольства.

– Да что вы о себе возомнили?! – воскликнула Фьямма в полном смятении.

– То, что я твой будущий супруг? – вопрос маркиз произнес с утвердительной интонацией.

– Вот еще. Что за чепуха! Этому не бывать!

– Отчего же? В моей стране любая девушка, даже та, кто не знает меня лично, с радостью согласилась бы стать моей женой.

Фьямметта Джада показательно фыркнула.

– Вы упускаете из виду три немаловажных фактора: мы не в вашей стране, и я не любая девушка.

– Смею заметить, ты назвала два из трех.

– Третий фактор заключается в том, что эти девушки согласились бы стать вашей женой потому, что лично не знакомы. Мне же выпало сомнительное удовольствие узнать вас лично, поэтому я не попадаю в число тех счастливиц в кавычках, о коих только что вы рассуждали. Или хотите, чтобы я всякий раз в вашем присутствии растекалась лужицей, как иль-флотант[34] на солнце?

– Хо-хо! Даже мечтать об этом боюсь, – произнес маркиз де Велада с улыбкой. – Однако если прислушаешься к себе и услышишь внутренний голос, то уловишь, что рождена, чтобы стать моей.

Фьямметта после сказаного прямо-таки остолбенела.

– Молчишь? Почему молчишь?

– Следую вашему совету, – выдавила она из себя. – Пытаюсь расслышать свой голос.

– И что же он тебе говорит?

– Ничего. Совсем ничего. Он молчит. Наверное, это такая форма его протеста.

– Что ж, поживем – увидим.

Вопреки сказанному, Луис Игнасио неожиданно привлек ее к себе рукой за талию и вжал в себя с такой силой, что ее тело вынуждено повторило все изгибы, все выпуклости тела мужского. Между ними сейчас не было никакого зазора, ни на йоту пространства, и никакой возможности у Фьяммы вывернуться из капкана властных и уверенных рук, держащих в объятиях. От этого Фьямметта напряглась и натянулась, как гитарная струна.

Проведя инстинктивно ладонями по мужской груди, она совершенно неожиданно укололась указательным пальцем о золотой позумент[35] на жюстокоре маркиза.

Девушка охнула, и маркиз ослабил хватку. Фьямма выставила палец вверх и заметила выступившую на кончике маленькую капельку крови. Она попыталась высвободиться из объятий мужчины, но не тут-то было. Луис Игнасио прижал ее крепче, после чего взял за руку. Медленно, не отрывая глаз от лица девушки и наблюдая за каждой реакцией, поднес окровавленный палец к своему рту. Еще медленнее обхватил его губами и чувственно облизал.

Фьямметта наблюдала за этим действом завороженно. Ее разум внезапно превратился в подтаявшее на солнце желе. Сквозь вязкую жижу, которой стал ее мозг, пытались пробиться рождающиеся в его нетронутой глубине предостерегающие мысли, но тут же юркими ящерками они убегали на периферию сознания.

Фьямма подняла лицо, взглянула на маркиза и тут же утонула, как муха, в расплавленном шоколаде его магнетических глаз. Они оба молчали, но ураган чувств, бушующий внутри каждого, делал тишину между ними настолько плотной, что она казалась практически осязаемой.

Луис Игнасио приблизил к ней лицо и медленно, нежно лизнул щеку возле самого уха, после чего с жадностью прихватил губами мочку, и по ее телу огненными змейками поползли мурашки.

Возбужденное дыхание девушки огладило лицо де Велады, и он втянул его ноздрями, наслаждаясь и смакуя, как самый изысканный, желанный десерт.

– Ты уже не думаешь про своего юного воздыхателя? – спросил маркиз хрипло и приглушенно. – Уверен, он даже на сотую долю процента не смог бы сделать того, что могу сделать с тобою я. Скажу без ложной скромности, в моих руках воспламенилась бы сама Пудицития[36].

Томный голос возле уха заставил Фьямметту Джаду с ног до головы покрыться сладкими мурашками предвкушения. Ей показалось, что бархатным, цепким голосом маркиз всё туже и туже оплетает ее путами, словно сорный вьюнок цветущую гайлардию[37]. Желание – этот безжалостный захватчик – пленило душу, парализовало волю, затуманило разум, воспламенило новыми, неведомыми ощущениями тело. Мир чувственности манил и затягивал Фьямму своей непознанностью, влекущей таинственностью. Именно поэтому она и нашла в себе силы спросить почти шепотом:

– Ну и что бы вы такое сделали? Чем вы, собственно, кроме опыта, от Анджело отличаетесь?

– Дело не только в опыте, мой милый огонек, хотя и в нем тоже, – маркиз улыбнулся, как довольный кот, вдоволь налакавшийся сливок. – Во-первых, я…

Он склонился к уху девушки и стал нашептывать в него слова, от которых на белоснежной коже ее лица рваными лепестками пунцовой розы запламенел румянец. Фьямма слушала сладкий, возбуждающий шепот и краснела всё больше и больше. Она была не в силах прекратить это бесстыдство. Услужливое воображение с поспешной готовностью рисовало в голове то, что маркиз рисовал словами. Жаркая волна предвкушения собралась где-то внизу ее живота. Всполошенное сердце выстукивало одобрительное стаккато. Предательское тело было готово с радостью воплотить в жизнь сладострастные фантазии маркиза. Да и сознание тоже было не прочь пуститься в эту авантюру.

Но маркиз вдруг отстранился от ее уха и совершенно иным тоном с ноткой легкой иронии проговорил:

– Ну что, mi Llamita, пойдем ужинать? Ты с дороги, наверняка хочешь есть.

– Что-что? – с большим трудом переспросила Фьямметта. Ее растерянность мешалась с заметной разочарованностью.

Луис Игнасио понимающе улыбнулся.

– Вы меня не поняли, маркиза? Повар вашего брата шепнул по секрету, что нас сегодня ждут дрозды под соусом перигё[38], заливное из фуа-гра[39] и медальоны[40] из косули в соусе демиглас[41].

Фьямма взглянула на Луиса Игнасио глазами, полными смятения.

– Маркиза, вы так странно смотрите на меня, – в голосе Луиса Игнасио явственно чувствовалось веселье, тщательно скрываемое за показным недоумением. – Неужели вас еще не посетил голод? – спросил он с притворным неверием.

О, голод-то ее как раз посетил. Да еще какой! Только его природа была совершенно иной. Фьямма ощутила диссонанс происходящего. Поняла, насколько безучастным, легкомысленно-игривым, обывательски-небрежным голосом маркиз перечислил вечернее меню. Это умение говорить в подобных обстоятельствах так, будто погоду за окном обсуждает, взбесило ее и охладило пыл одновременно. С трудом взяв себя в руки, Фьямметта Джада вывернулась из рук маркиза и произнесла:

– Знаете, ваша светлость, пожалуй, я не буду спускаться к ужину. Попросите служанку принести в мою комнату стакан молока с мёдом.

Фьямме показалось, что любимый с детства напиток сможет погасить тот пожар, который непристойными речами разжег внутри этот невыносимый мужчина.

– Как прикажете, mi prometida[42], – на лице Луиса Игнасио играла довольная улыбка.

– Не смейте называть меня так!

– Как скажете, mi Caramelito, как скажете.

Маркиз вроде бы согласился, но озорные лукавинки в его глазах и многообещающий тон не оставляли никаких надежд на то, что мнимое согласие получит реальное подтверждение.

Фьямметта сделала книксен и спешным шагом направилась в свои покои. Намерение навестить Хасинту Милагрос внезапно переменилось. Сначала с самой собой и своими чувствами нужно разобраться. Понять, что с ней происходит. А уж потом пытаться обсуждать это с подругой, сестрой маркиза.

Глядя с довольной улыбкой в спину удаляющейся девушки, Луис Игнасио повторил про себя слова деда: «Nunca te arrepientas de lo que hiciste si en aquel momento estabas feliz! – Никогда не жалей о том, что сделал, если в этот момент был счастлив!»

Он был счастлив и ни минуты не жалел о том, что только что сделал. Да, он воспользовался арсеналом средств по обольщению невинных дев. Подцепил юную маркизу на крючок желания и интереса. Но сделал это во имя их с Фьяммой счастливого совместного будущего. А то, что оно точно станет счастливым, Луис Игнасио убеждался с каждым днем всё сильнее. Лишь бы на пути к этому светлому будущему самому не сорваться. Лишь бы удержать в узде собственные порывы, что, находясь вблизи Фьямметты, становилось делать с каждым разом сложнее и сложнее.

* * *

Фьямметта Джада сидела напротив брата в его кабинете, но мысли ее были очень далеко. После вчерашней встречи с маркизом де Велада она ночью почти не спала, а когда засыпала, вновь будто слышала возле уха волнующие и сводящие с ума мужские нашептывания, от которых жар сладострастия разливался по телу.

Всю ночь Фьямметта перебирала в уме прозвучавшие фразы, свои и маркиза. Бранила себя нещадно за некоторые из них. Придумывала, как можно было сказать иначе.

Она заблудилась, запуталась, увязла в эмоциях. Ее чувства были столь противоречивыми, что напоминали заляпанную палитру художника, где все краски смешались. Под стать эмоциям были и мысли. Непоследовательные, несогласованные, а порой и взаимоисключающие. Вот бы кому-то в голову пришло изобрести мыслемельницу, чтобы измельчить путаные думы в муку и запечь в печи. Может, что-нибудь путное и испеклось бы.

Проснувшись утром, Фьямма не стала спускаться к завтраку. Вместо этого распорядилась, чтобы камеристка срочно упаковала вещи. Дабы избежать новой встречи с Луисом Игнасио, юная маркиза решила уехать на виллу в Поццуоли. Однако брат перехватил ее и чуть ли не силой утащил к себе в кабинет, заставив слуг занести собаку и вещи обратно.

И вот сейчас Фьямма старательно отводила глаза от строгого взгляда герцога. Делала она так вовсе не потому, что считала себя в чем-то виноватой. Просто довольно трудно поселить в душе брата, который никогда не гостил в ней за двадцать лет ее жизни.

Нет, Фьямметта старалась относиться к Джанкарло Марии с вежливой благожелательностью, несмотря на то, что новообретенный старший брат воспринял поначалу ее появление с холодной отстраненностью, с течением времени сменившейся сдержанной расположенностью. Фьямма понимала, что такое отношение в большей мере было обусловлено не душевными качествами нового герцога Маддалони, а обидой на отца, который держал в тайне и вторую жену, и дочь. Чего греха таить, она тоже имела личный счет к отцу за то, что скрывал старшего брата. Будь всё иначе, у них с Джанкарло могли бы быть совершенно иные отношения.

Хасинта Милагрос, с коей Фьямма стала довольно близка, любит мужа, и это свидетельствует в пользу последнего. Такая милая, чуткая, приветливая – она не стала бы любить черствого сухаря, лишенного каких бы то ни было добрых чувств.

– Фьямметта Джада, почему о ваших решениях и поступках я узнаю от третьих лиц? – прервал затянувшееся молчание Джанкарло Ринальди.

Фьямма вскинула глаза на брата:

– Что вы имеете в виду, ваша светлость? – спросила она на всякий случай, хотя понимала, к чему клонится дело. Тот факт, что герцог Маддалони обратился на «вы», сулило ей серьезную выволочку.

– Вы, случаем, не забыли, что до вашего совершеннолетия я являюсь опекуном и несу перед нашим отцом, законом и Господом ответственность за вас? Вы были в курсе, какие непростые времена мы переживаем, тем не менее добавили поводов для беспокойства. Ладно я, я мужчина, но за вас волновалась Хасинта, которой все волнения абсолютно противопоказаны. Да и ваша дуэнья… Донья Каталина не молода. Вы же знаете, у нее больное сердце. Как вы могли уехать в Рим одна, даже не поставив меня в известность?!

Фьямма попыталась было возразить, что уехала в Рим не одна, а в компании маркиза де Велада, но, подумав, пресекла свою попытку. Брат был во многом прав. Она действительно не подумала о Хасинте, о том, что подруга станет переживать за нее. В эгоистичном порыве во что бы то ни стало вернуть Анджело Камилло и думать забыла о близких людях.

Чтобы как-то разрядить напряженную обстановку, Фьямметта спросила:

– Почему вы велели своему коккьере привезти меня сюда?

– Вы недовольны моим решением? Цыпленок вылупился из яйца, но его не устраивает скорлупа? Мне казалось, что из нас двоих только я не должен объяснять мотивы поступков.

Герцог заметил, что глаза сестры напряженно округлились и стали похожи на два кусочка нефрита. Удивленного и при этом весьма проницательного.

– Вы чем-то расстроены? Что-то случилось с Хасинтой или моим племянником?

– Нет, с ними, слава Богу, всё благополучно. Хотя лично меня удивляет, что вы вспомнили о них лишь теперь.

Фьямметта вновь почувствовал�