Школа строгого режима. Записки учителя

От автора

От автора

Без малого двадцать лет прошло с тех пор, как я задумал написать свою «Зону». Когда молодому аспиранту позвонили с предложением о трудоустройстве в школу при колонии строгого режима – тут же решил, что буду писать. Тогда я был вдохновлен вовсе не «Педагогической поэмой» Макаренко, а «Зоной» Довлатова и считал, что документировать педагогические реалии необычной школы – мой долг.

В ту пору, как и положено молодому человеку, а особенно начитанному, я вообще экзальтированно относился к миссии, к категориям долженствования и призвания.

Я писал дневники почти как Лев Толстой – много и каждый день. С той лишь разницей, что делал это публично. Писал безапелляционно, порой, жестко, не щадя ни себя, ни коллег, никого… В конце концов слава меня настигла. Как это часто случается, неумолимо и неуместно. Персонажи узнали себя (несмотря на то, что имена были изменены, уж слишком натурально была выписана фактура), передавали гневный привет, грозили набить морду и привлечь к ответу за оскорбление личности.

Пришлось убрать записки в стол, где они пролежали до 2022 года, когда друг моей аспирантской юности, выпускник Литинститута Павел Косов, первый читатель моих дневников, предложил переложить идею в сериал. Так из-под пера сценаристов и креативных продюсеров Павла Косова и Сергея Вострикова появилась «Крутая перемена».

Записки – жанр совсем не кинематографический. Поэтому искать в них сходства с сериалом не стоит. Заметки молодого учителя – это диалоги с учениками-уголовниками, с коллегами-учителями, с сотрудниками колонии и с самим собой о профессионализме, о долге, о границах человеческой мерзости и о роли учителя в сложных контекстных условиях, на социальном дне. Конечно же, о самоопределении.

Каждая глава, раскрывая какой-то из этих аспектов, повествует об отдельной истории. Разрозненные внешне, они объединены внутренней логикой – логикой нравственного и профессионального самоопределения молодого учителя.

Сегодня, спустя почти два десятилетия, ловлю себя на мысли, что многое хочется переписать. Поменять акценты. Взять эпиграф из Макаренко.

Однако, как говорит мой друг Павел, именно в этом нарративе «записок по горячим следам», когда в трескучий мороз как будто видно как ток бежит по оголенным проводам, и заключается вся прелесть.

Доверюсь твоему профессионализму, мой друг! С уверенностью готов сказать, что без тебя я бы не решился стряхнуть пыль с этого архива.

Что ж, в путь?!

Планирую еженедельно выкладывать по главе, подбирая и тематически компонуя материалы, по возможности сохраняя авторский стиль – с уважением и бережным отношением к своему и чужому прошлому.

Я входил вместо дикого зверя в клетку…

С работы ехали в одной маршрутке.

– Ты завтра в отряд идешь? – спросил Сашка, учитель английского, такой же новичок, как и я.

– Вообще-то не собирался, – ответил я как можно более небрежно. – А что такое?

– Боится! – встрял физик Сеня и тут же, заметив мой укоризненный взгляд, осекся. – Ну, хорошо, опасается!

– Да, боюсь-боюсь! – поспешно согласился Сашка. – Чего скрывать?

– А ты позвони отряднику[i], пусть он за тобой руководителя секции[ii]пришлет, – учил более опытный Сеня. Он был интеллигент, другой бы на его месте сказал, чтоб прислали «козла». – Сам боюсь, – продолжал он, перейдя на доверительный тон, – первые три года меня отрядник у ворот встречал! Это сейчас…

Его совет меня удивил, ведь из рассказов коллег я знал, что поймать начальника отряда на месте практически невозможно – они перегружены из-за постоянного, как говорят в органах, недокомплекта личного состава и особенностей службы. Рассказывали, что некоторые даже скрывались от учителей – закроются в своем кабинете на ключ, а зекам велят отвечать, что нет никого. Мол, своих головняков хватает, не до школы! Поэтому решать проблемы с прогульщиками чаще всего приходится самому.

После первой рабочей недели я засобирался в отряд по делам школы. Помню, как аккуратно укладывал в папку материалы для уголка обучающегося и списки прогульщиков, как потом вытаскивал всё и укладывал снова. Помню, как шел по выметенной до блеска асфальтовой дорожке, и зеки метались по своим локалкам[iii], как звери по вольеру, кивали на меня гривами и о чем-то переговаривались. Помню, как сквозь музыку, испорченную радиопомехами, хохотали в своей будке СДПшники[iv]. Помню, как пройдя чуть больше половины пути, хотелось взмахнуть руками, картинно хлопнуть себя по лбу, дескать, забыл, у меня же совсем другие дела, и повернуть обратно, и как тут же подумал, что если так сделаю, вот прямо сейчас, когда все смотрят, то больше никогда уже не смогу войти в зону и, еще страшнее, ничего не буду стоить как учитель и как человек.

Только когда затрещал электронный замок и за мной захлопнулись двери локалки, я понял, что по-настоящему остался один. Впереди – двухэтажное каменное здание, местами облупившееся до дранки, перекосившееся, неоднократно выбитое и изуверским способом вставленное обратно окно, из которого торчали куски утеплителя и целлофана, разбитая темная лестница, заляпанная краской, как каплями крови.

Нельзя мешкать!

Решительным шагом поднимаюсь по лестнице и открываю дверь. Где-то на подступах слышен оповещающий крик молодого зека: «Учитель идет!». В лицо бьет табачный дым, смешанный с запахом пота и нестиранного белья.

Передо мной открылось огромное помещение, плотно заставленное двухэтажными кроватями, шконками, образующими целый лабиринт. Некоторые стояли прямо в проходе. На одной из таких спал осужденный с дряблой синей от наколок кожей. Он ворочался на грязно вылинявшей простыне и при каждом движении источал смрад.

Было удивительно видеть торчащие отовсюду черные пятки, развешенное на самодельные сушилки белье, разобранные и скомканные постели, всех этих людей, одетых во что ни попадя, жужжащих, как улей, наперебой дымящих сигаретами, играющих в нарды, в приставку на маленьком телевизоре в Ленинском зале, слушающих музыку на хрипящих радиоприемниках, – в общем, нарушающих правила внутреннего распорядка по полной программе. Тут я начал догадываться, чем отряд ОФР[v]отличается от рабочего, почему опытные учителя от них отказываются и пытаются спихнуть новичкам – таким, как я.

Навстречу мне выступили восемь или десять зеков, преградили путь. Я громко поздоровался и, стараясь вести себя как можно более непринужденно, спросил:

– Комаровский здесь?

– Нет, – отозвалось сразу несколько голосов.

Я знал, что начальника отряда нет – внутренний телефон, по которому я настойчиво звонил все утро, не отвечал, однако надо же было как-то начать разговор?

От толпы отделился худощавый мужчина с «исписанными» руками, серая растянутая майка болталась на нем, как на огородном пугале, однако в своем наряде он вовсе не был смешон. Я обратился первый:

– Олег, руководитель секции, здесь?

– Руководитель? – усмехнулся ЗК. – Ну, сейчас пригласим… руководителя, – процедил он и приказал кому-то, – Фишку позови!

В два голоса зэки стали звать Фишку. Когда он появился, заградительный отряд рассеялся, и мы с Олегом накоротке обсудили вопросы школы.

В отрядах ОФР участники самодеятельных организаций, в отличие от рабочих отрядов, не пользуются авторитетом и не имеют никакой власти, поэтому решать вопросы, связанные с прогулами школы, Олег наотрез отказался. Тогда я только начинал работать в особенной школе и не понимал причины его отказа. Разгорячившись, обещал поговорить с Комаровским о его поведении. Тот лишь виновато улыбался в ответ.

Перед выходом из барака я остановился и громко попрощался со всеми. Меня провожали любопытные перешептывания и негромкий веселый смех. Кое-кто крикнул вдогонку:

– Счастливо!

И я отозвался как можно более бодрым голосом:

– Всего хорошего!

Я знал, что обсуждают меня. Одежду, манеру говорить, поведение; строят предположения о том, как сейчас там за забором, – словом, обсуждают нового человека в зоне.

Примечания:

[i] Начальник отряда (разг. отрядник, жарг. мамка, маманя) – старший воспитатель отряда осужденных исправительной колонии, посредник между администрацией колонии и осужденными.

[ii] В соответствии с приказом Минюста РФ от 08.06.2005 N 79 «Об утверждении Положения о порядке формирования и деятельности самодеятельных организаций осужденных в исправительном учреждении Федеральной службы исполнения наказаний» (Зарегистрировано в Минюсте РФ 22.06.2005 N 6742), а также в соответствии со ст.111 УИК РФ в колониях создаются самодеятельные организации осужденных к лишению свободы, которые работают под контролем администрации исправительных учреждений и направлены на оказание осужденным помощи в духовном, профессиональном и физическом развитии; развитие полезной инициативы осужденных; оказание позитивного влияния на исправление осужденных; участие в решении вопросов организации труда, быта и досуга осужденных; содействие администрации исправительных учреждений в поддержании дисциплины и порядка, формировании здоровых отношений между осужденными; оказание социальной помощи осужденным и их семьям. При этом члены самодеятельных организаций осужденных не пользуются дополнительными льготами и не могут обладать полномочиями администрации исправительного учреждения.

К основным организационным формам самодеятельных организаций осужденных относят советы коллективов осужденных отрядов и совет коллектива осужденных учреждения. При обоих советах с целью общего руководства активом общественных формирований осужденных создаются: секция дисциплины и порядка (СДП); секция общеобразовательного и профессионального обучения (СОиПО); секция трудовой адаптации; секция пожарной безопасности; секция досуга, совета клуба и библиотеки; физкультурно-спортивная секция; секция общественных корреспондентов многотиражной газеты, редакции стенгазеты учреждения; секция социальной помощи; и другие секции.

В зоне, о которой идет речь, в обязанности руководителя СОиПО входило, например, ведение уголка обучающегося в отряде, организация перемещений осужденных в школу и обратно (одиночные перемещения по зоне запрещены), помощь начальнику отряда и учителю в работе с прогульщиками и т.п. В обязанности членов СДП помимо прочего входило управление электронными замками, открывающими и закрывающими двери локальных территорий.

Среди осужденных участники секций имеют обидное прозвище «козлы» – сотрудничество с администрацией колонии противоречит воровскому кодексу этики. Поскольку описываемую зону относят к разряду «красных», где традиционно сильна власть администрации (в отличие от «черных», где власть сосредоточена в руках блатных), в большинстве отрядов (во всех рабочих отрядах) «козлы» имеют некоторую долю власти и влияния, в отрядах же ОФР (аббр. Освобожден от физической работы), где сосредоточены осужденные, которые, по собственному убеждению, выступают против режима («пошатывают режим»), «козлами» становятся, как правило, мало уважаемые люди.

С декабря 2009 года приказом Минюста РФ самодеятельные организации осужденных ликвидированы.

[iii] Локальная территория (жарг. локалка) – огороженная прогулочная территория возле барака, в котором пребывают осужденные.

[iv] СДП – секция дисциплины и порядка. Более подробно см. сноску 2.

[v] ОФР – освобожден от физической работы. Осужденные этих отрядов не работают и нередко считают себя бунтарями, выступающими против режима.

Голова совы

К зиме я осмелел и стал наведываться в отряд регулярно. С каждым визитом я становился все более требовательным и даже предпринимал робкие попытки вызывать на ковер прогульщиков. У меня была амбициозная цель – к концу второй четверти сократить количество прогулов вдвое и прославиться на всю школу.

Приемы общения с заключенными я перенимал у своего отрядника. Саныч был опытным сотрудником – майор, одиннадцать лет на посту, два года до пенсии. В его кабинете стоял деревянный трон, изголовье которого венчала резная фигура совы. Начальник отряда любил уютно усесться на троне и, устало перебирая струны потертой гитары, неспешно надиктовывать заведующему секцией общего и профессионального образования (старательному и заискивающему зеку) протокол нашей встречи:

– Проведена профилактическая беседа… Профилактическая беседа! О посещаемости занятий… Занятий! В школе…

Я никогда не слышал, чтобы Саныч кричал или угрожал осужденным, как это бывало у молодых начальников отрядов, – казалось, он всегда, насколько это было возможно, избегал прямого столкновения характеров, действуя хладнокровно и крайне изощренно.

Он разговаривал с зеками, расставляя логические ловушки, используя их собственные приемы и понятия. Из разговора с Санычем выходило так, что осужденный сам признавал необходимость наказания и принимал его с полным смирением, неотвратимо, как рок.

– Ну так что, в ШИЗО?[1]

– В ШИЗО – так в ШИЗО, – соглашался ЗК и шел собирать свои вещи.

Профессионализм Саныча меня восхищал. В некотором смысле я считал его своим наставником.

Морозным ноябрьским днем я отправился в отряд для составления психолого-педагогических характеристик – таково было задание школьной администрации. Начальник отряда с порога дал понять, что это не его дело:

– Вы сколько здесь намереваетесь пробыть? – спросил он.

– Часа три.

– Оставляю за главного! – улыбнулся Саныч. – Через пару часов вернусь кабинет опечатать.

– Фирсов, – обратился он к Фишке, – помогай учителю!

– Так точно, – заискивающе присвистнул Фишка, – приподнимая шапку.

Я по-хозяйски уселся на трон таким образом, что голова совы оказалась у меня на плече, и разложил документы. Вместе со мной в кабинете обосновались зэки – руководители разных органов самоорганизации осужденных и завхоз. Фишка приводил в кабинет осужденных, я их анкетировал и отпускал обратно. Ученики говорили с неохотой, цедили в час по чайной ложке, чем немало меня раздражали. На огонек невпопад все время заходили зэки, не имевшие никакого отношения к школе, и пытались завести разговор. Это раздражало еще больше.

– Сколько сейчас шапка такая стоит? – обратился расписной дед с проплешинами на голове. Он бочком протиснулся в дверь и ринулся к моей меховой шапке.

– Не знаю, – буркнул я, – давно покупал. Года три.

– Н-да-а, – причмокнул дед, – тогда она пятерик стоила, не меньше. И, не дожидаясь моей реакции, добавил, – Сейчас, наверное, восемь?

Он вопросительно посмотрел на меня и на шапку. Я кивнул – можно.

Дед проворно взял шапку в свои исписанные татуировками руки. Понюхал, ловко провел ладонью по меху, умело встряхнул.

– Ишь, ка-ка-я!.. – восхищенно промурлыкал он, как герой Шаламова, испытавший сеанс. – Ле-нин-град-ская.

Признаюсь, я не сразу смекнул, что этот сияющий и наивный в своем восхищении старичок, сидит за разбой. Вот этими самыми руками, которые так деликатно и мягко гладили мех, он искалечил ни одного порядочного человека. Нападал со спины. Бил молотком по голове. Ради шапки.

Впрочем, я отвлекся, а впереди было еще много незаполненных характеристик и еще больше словоохотливых случайных посетителей, пытающихся пообщаться с человеком с воли, узнать новости из-за забора.

В кабинете нарисовался мужик с выдающимися скулами и маленькими глазами с прищуром. Жорик. По реакции присутствующих я догадался, что зашел не праздный посетитель, а кто-то серьезный. Он уселся напротив. Нога на ногу. Через некоторое время один из зэков поднес ему чай в черной от крепкой заварки эмалированной кружке. Словом, Жорик чувствовал себя как дома, однако не наглел.

По большей части он наблюдал за моей работой, поцеживая чай и изредка комментируя ответы учеников. В его присутствии дело пошло на лад – ученики стали более покладистыми. Сложилось ощущение, что они не хотят лишний раз привлекать внимание Жорика и стремятся поскорее уйти.

Я составил более полутора десятков характеристик, вместе с Фишкой устранил недочеты в уголке обучающегося, отредактировал записи в журнале, составил план работы секции профилактики курения на квартал…

– Чаю хотите? – обратился ко мне Жорик. – Надоело, поди, работать? Устал?

– Нет, спасибо, – ответил я, не отрываясь от документов.

– С зэками не пьете?

– Не в этом дело… – я выглянул из-за бумаг, как из-за бруствера.

– И правильно делаете! – опередил меня Жорик.

Сказал так и деланно расхохотался.

– Вот отчего в тюрьме людям башню рвет? – выпалил он, будто только и ждал момента, чтобы завладеть моим вниманием. – Все от того, что с женщинами нас разлучают. А это нельзя! Это против законов природы.

– Ну, Вы прямо как Руссо, – усмехнулся я.

– А зря смеетесь, – укоризненно проговорил он. – Вот созданы мы так, что должны с противоположным полом общаться. Нет, дело не только в сексе, а в общении как таковом, – продолжал он.

– Вероятно, в этом и заключается наказание, – прокомментировал равнодушно я, перебирая стопку бумаг.

– Да, какое здесь наказание?! – разгорячился Жорж. – Кормят лучше, чем иных на воле, охраняют, как новых русских, двадцать четыре часа в сутки, DVD, кабельное, а Вы говорите!..

Прошло уже несколько часов с тех пор, как Саныч оставил меня в отряде одного. За окном стремительно темнело, рабочий день начальника отряда подошел к концу. От осознания этого кровь прилила к голове и сохранять самообладание становилось тяжелее с каждой минутной стрелкой.

– Нет-нет, не мог. Ему же кабинет опечатывать… – успокаивал я себя.

– А вполне мог и забыть, – перебил внутренний голос. – На этой неделе, говорят, он один на три отряда – не мудрено забыть.

Заметив, как я нервно поглядываю на часы, Жора вновь предложил чай. Я отказался.

– Боитесь? – уточнил он.

– Боюсь, – пробубнил я, погруженный в собственные мысли. Да, и как не бояться, когда кругом – гепатит и туберкулез?

Почувствовав мою тревожность, Жорик переменил разговор:

– Саныч-то, небось, про Вас забыл? И не мудрено – один на три отряда, – повторил он мои мысли. – Ай-ай-ай! Столько дел. – запричитал зэк. – Забегался. Забыл. Точно забыл! Да, Вы только не волнуйтесь! – успокаивал он искусственно сочувствующим голосом. – Заночуете тут у нас, если что. Кровать выделим.

– Одно условие, – я решил, что надо перехватить инициативу, чтобы сменить если не ход, то хотя бы тон разговора. – Кровать самую хорошую! С матрасом.

– А вообще, – говорю, – нет необходимости. Кабинет захлопну на собачку, а Вы за ним присмотрите. Ведь присмотрите? Поможете, учителю?

– Я-то присмотрю, – отозвался Жорик. – Да, вот только я же спать буду, а кто-то из этих возьми да вскрой замок, что тогда? Документы выкрадут, сейф вскроют… Доказывай потом, что дверь заперта была. Я бы лучше здесь заночевал.

Становилось тревожно. Жорик искусно нагнетал обстановку и не скрывал своей радости от того, что завладел преимуществом в разговоре. Надо было как-то срочно разрешить ситуацию.

Я решительно снял трубку служебного телефона и набрал начальника воспитательной службы колонии.

– Слушаю!

– Это учитель. Как мне услышать Саныча?

– Откуда звонишь?

– Из отряда. Я в его кабинете уже больше трех часов сижу, а его все нет. Не ушел ли он домой? А то мне бы кабинет закрыть да опечатать…

На том конце провода повисла пауза. Я догадался, что начальник сдерживает мат.

– Ты понимаешь, что сейчас говоришь? Это внутренний телефон – все записывается. Ждите!

Я положил трубку и невольно проговорился:

– Во влип!

Находиться в отряде без сопровождения было запрещено. Оставив меня в кабинете, Саныч нарушал требования режима. Теперь об этом знал не только его непосредственный начальник, но, возможно, и служба внутренней безопасности.

– Ну, всё-ё! – заржал Жорик. – Сейчас примчатся в масках, с собаками – учитель в заложниках! Но мы вас просто так не отдадим, н-е-ет!

– Да, неловко вышло, – проговорил я, не обращая внимания на злорадство Жорика.

Жорик в свойственной ему громкой манере, я уже успел изучить его манеру, начал меня успокаивать:

– А ночевать Вам здесь удобно? Всё правильно Вы сделали. Эх, если бы на воле все такие были… Ты к нему в дом лезешь, а он тебе: «Извините, пожалуйста, Вы квартирой ошиблись!».

На этих слова в кабинет вошел Саныч.

– Ну, как Вам место начальника отряда?! – улыбнулся насмешливо он.

– Ничего так, – скрывая радость отреагировал я.

– Саныч, – проорал Жорик, – его тут Фишка пугал, мол, ночевать останешься – кабинет сторожить…

Выдержав пересказ нескольких баек о моем пребывании на троне с головой совы, я, наконец, отправился домой, неохотно протискиваясь сквозь толпу зэков, выстроенных на вечернюю поверку. На ватных ногах я уже приближался к воротам, как вдруг поскользнулся самым серьезным образом и наверняка навернулся бы с последствиями для здоровья, если бы не Жорик, подхвативший меня под руку.

– Осторожно, учитель! – улыбнулся он.

С тех пор, сколько бы раз я ни бывал в отряде, Жорика не встречал. Эта встреча каким-то немыслимым образом повлияла на отношение осужденных ко мне и на мое к ним – всякий раз я входил в отряд с легким волнением, но без страха. Зона приняла нового учителя.

[1] ШИЗО (аббр.) – штрафной изолятор, предназначенный в колонии для временной изоляции нарушителей режима. Помещение в ШИЗО – одно из наиболее суровых наказаний.

Урок на свободную тему

Есть расхожее мнение, что в школе при колонии работают неудачники, те, кто не смог устроить свою карьеру. Между тем, в нашем коллективе три кандидата наук, два аспиранта и член союза писателей, несколько учителей высшей категории.

Столь сильный педсостав – не случайность, а кадровая политика директора. На первом же педсовете он сказал, что в наших особых условиях могут работать только люди с нравственным императивом, потому что каждый день приходится сталкиваться с искушениями и страхами, преодолеть которые, подчас, не может даже сотрудник внутренней службы, проходящий профотбор и специальную подготовку.