Когда встречаются мосты
– Ясно, – сказал я. – Но ведь без любви человек – не более чем покойник в отпуске.
Эрих Мария Ремарк«Три товарища»
АнглияПервая половина XIX века
- Не бойся. Ступени всегда немного скрипят,
- Всегда кто-то первый отводит взгляд,
- Всегда белый лист лежит на столе,
- Всегда выбирать придется тебе…
Эмми прижалась к стене и замерла, прислушиваясь. Тихо. Значит, можно продолжить путь. Ей всегда запрещалось приближаться к дальним комнатам правого крыла, но не так-то просто справиться с любопытством. И нет же ничего страшного в том, чтобы заглянуть в замочную скважину одним глазком… Никто и не узнает.
Преодолев быстрым шагом небольшой желтый зал, миновав группу полосатых кресел, Эмми показала язык бронзовому догу, грозно стоящему на красно-коричневом комоде, и наконец-то увидела запретную дверь. Еще тридцать пять шагов, а они давным-давно посчитаны, и в конце длинного коридора можно будет вздохнуть с облегчением. Добралась!
– Только бы повезло, – прошептала Эмми и на всякий случай оглянулась.
Тайна правого крыла дома вовсе не была страшной, и часто казалось, что бабушка Шарлотта не стала бы ругаться, обнаружив любимую внучку в этой части дома. Она бы лишь сжала губы, покачала головой и многозначительно промолчала. Или коротко вздохнула и важно произнесла: «Ты слишком быстро растешь, Эмми. Мне бы хотелось, чтобы ты больше думала и не совершала торопливых ошибок». Жаль, бабушка больна и не покидает свою спальню почти два месяца. Она лежит среди подушек и одеял, тяжело дышит, теряет вес, спорит с врачом, ест гадкие вареные овощи и уже давно никого не бранит.
Тетя Маргарет – совсем другое дело! Если бы она узнала, что Эмми пробралась в правое крыло, то стены дома Эддингтонов содрогнулись бы раз пять или шесть. Гневные фразы наверняка бы взвились к потолку, и потом пришлось бы отбывать наказание в серой комнате второго этажа, где хранится старая одежда и временно ненужная мебель. «Эмилия, ты обязана слушаться старших… Каждый раз я ожидаю от тебя достойного поведения, но затем горькое разочарование переполняет мою душу… Если у твоей бабушки есть определенные причуды, то это еще не значит…» На этих словах тетя Маргарет обычно замолкает. Но Эмми не требуются намеки, она уже давно подслушала разговоры слуг и знает: тайна правого крыла существует только потому, что однажды так захотела бабушка. А ее слово – закон.
Чуть помедлив, зачем-то пригладив кружева на платье, Эмми коснулась кончиками пальцев прохладной дверной ручки, наклонилась и заглянула в замочную скважину. Везло далеко не всегда. Край ковровой дорожки, угол камина, узкая дверца шкафа и белая напольная ваза – вот и все что удавалось увидеть. Но иногда… Иногда появлялась она – тайна дома Эддингтонов, и сердце начинало усиленно колотиться, норовя выскочить из груди.
Картинка не менялась, и Эмми от нетерпения принялась кусать губы. Сколько минут она может дать себе на ожидание? Не так уж и много, если учесть, что тетя Маргарет за последний месяц увеличила количество слуг, и новенькие ей особенно преданны.
«Бабушка, поправляйся скорее, без тебя так плохо», – подумала Эмми и прищурилась от напряжения, потому что показалось… Нет… Нет… Не показалось! В комнате за дверью произошло секундное движение теней, которое может уловить лишь трепетная душа, а затем на ковровой дорожке бесшумно появилась девочка.
Простое голубое платье без лент и оборок и черные распущенные волосы, доходящие почти до талии…
Задумчивая и будто нездешняя…
Чужая.
Девочка остановилась, поднесла к лицу раскрытую книгу и принялась читать, игнорируя стулья и кресла, наверняка имеющиеся в комнате. Ее лицо оставалось спокойным, а большего и не разглядеть, не понять, не поймать.
– Габриэлла… – выдохнула Эмми, и мгновенно в голове зашумели обрывки фраз, когда-то случайно прилетевшие от слуг. А потом добавились восклицания тети Маргарет, подслушанные и накрепко застрявшие в памяти. Шепчитесь не шепчитесь, а маленькие ушки Эмми всегда смогут уловить нужное.
«…и надо же, родились в один день, но не похожи, совсем не похожи…»
«…думаю, у нее шотландские корни, ты видела ее волосы?..»
«…когда она смотрит на меня, то кажется, будто мысли читает…»
«…и сколько она будет здесь жить?..»
«…мне не нравится имя Габи, а впрочем, с ее происхождением большего ждать не приходится…»
«…и что хозяйка собирается делать потом, не представит же обществу…»
«От начала и до конца – это сплошной скандал!»
«Девчонка не имеет права здесь жить!»
От напряжения у Эмми заныла спина, она выпрямилась, а когда наклонилась и вновь заглянула в замочную скважину, то не увидела черноволосую девочку, та будто растворилась в воздухе. Наверное, она отошла в сторону и устроилась с книгой ближе к окну.
– Эх, – досадливо произнесла Эмми и сначала на цыпочках, а затем быстрым бесшумным шагом устремилась обратно.
На ее лице играла улыбка, которую непременно нужно было спрятать. Никто не должен знать, что любопытство вновь одержало победу и наследница Эддингтонов ходила смотреть на незаконнорожденную. Да, это слово уже было знакомо Эмми, оно звенело в душе вопросами, искало ответы, волновало, но вовсе не смущало. О, если бы удалось выведать у взрослых остатки правды! Почему нельзя встречаться с черноволосой девочкой? И как победить путаницу, всегда появляющуюся в голове, стоит лишь увидеть эту самую Габи?..
– Незаконнорожденная, – уверенно сказала Эмми. В голосе не промелькнуло презрение и не вспыхнуло осуждение, наоборот, так обычно озвучивают известный факт, не более того.
Остались позади большие окна, ступеньки лестницы и гладкие перила, три картины в массивных рамах, широкие бархатные кресла и двери, двери, двери… Эмми с облегчением вздохнула и остановилась около столовой, размышляя: стащить сейчас что-нибудь вкусное на кухне или подождать обеда. Очень сложно принять решение… Меган наверняка уже ищет ее, чтобы начать урок географии, но как же хочется съесть ароматный бисквит с сахарной корочкой…
– Эмилия, ты что здесь делаешь? – раздался за спиной металлический голос тети Маргарет. – Разве в это время ты не должна находиться в классной комнате? Интересно, куда смотрит Меган… Или она забыла, что является твоей гувернанткой?
Развернувшись, Эмми встретила ледяной взгляд голубых глаз и нервно убрала руки за спину. Светлая кожа, темно-русые вьющиеся волосы, собранные на макушке в аккуратный пучок, чуть заостренный подбородок и привычно сжатые губы, подчеркивающие крайнюю степень недовольства. Пожалуй, Эмми не знала никого красивее тети Маргарет. И злее тоже не знала.
– Я уже собиралась пойти… Просто…
– Хватит бормотать жалкие оправдания, немедленно отправляйся на занятие.
– Да… хорошо… – Подхватив юбки, Эмми спешно устремилась к лестнице. Она бы побежала, но существовала весомая вероятность того, что и это может не понравиться тете Маргарет.
– За что мне такое наказание? Избалованная девчонка! – раздалось за спиной с резким раздражением.
Но Эмми не задели ни интонации, ни слова, она давно привыкла к подобному отношению со стороны тети. К тому же в душе подрагивало волнение, оставшееся после прогулки в правое крыло дома.
Габриэлла…
Тихая черноволосая девочка…
Незаконнорожденная.
– Наверное, Габи, однажды мы с тобой встретимся, – еле слышно произнесла Эмми, касаясь полированных перил. – Встретимся и обязательно поговорим.
Глава 1
Память довольно часто просыпается в тишине, когда не на что отвлечься и ничто не спасет от приближающейся душевной боли. Все в этом мире продумано до мелочей. Если в определенный момент ты должен вспомнить о важном или пустяковом, то тут уж выбора не будет. Дыши глубже, сжимай зубы, погружайся в прошлое и ищи ответы на вопросы…
Никита бросил последний взгляд на двор и закрыл окно. Качели не те, давно уж их поменяли. И скамейки новые. Но дорожки, песочница, клумбы… Много лет назад он играл здесь с пацанами в войнушку и больше всего боялся не плена или «ранения», а призывного крика матери: «Никита, пора обедать!» Невозможно уйти, если Витька сегодня разведчик (и он обещал раздобыть наиважнейшую информацию), а у Костика новый автомат…
– Да, было дело, – усмехнулся Никита, подошел к отцовскому письменному столу и коснулся конверта, лежащего рядом с настольной лампой. Помедлив немного, он резко убрал руку и направился в кухню, где шум чайника по-дружески спас от тяжелых мыслей.
Конверт лежит на столе со вчерашнего дня, но вот трудно его открыть, потому что это последнее письмо отца…
Что там?
Слова прощания?
Слова любви?
Или просьба?
Читать в любом случае будет больно, но дело не только в этом. Одинокий белый конверт на столе – связующая нить… еще возможный разговор с отцом… А потом – все. Нить оборвется.
«Где теперь жить? Раньше было понятно, а сейчас…» Сделав обжигающий глоток зеленого чая, Никита поморщился и поставил чашку на край стола. Он любил черный чай, но такого, увы, на полке не нашлось.
Он много в чем не совпадал с отцом. Пожалуй, только внешнее сходство было неоспоримо. Рост метр восемьдесят, стройность, гибкость, сильные руки, темно-серые глаза, прямой нос, квадратный подбородок и общее нежелание бриться. Они хорошо смотрелись вместе, и когда-то Никиту распирала гордость от того, как он похож на отца. Но судьба иногда виляет в сторону, привычный мир рушится, и ты начинаешь чувствовать себя чужим и… несчастным. Вот от этих болезненных ощущений Никита и сбежал из дома в двадцать лет. Талант и выбранная профессия позволили ему комфортно жить в разных городах, очаровываться и разочаровываться, набираться опыта, хорошо зарабатывать, любить, расставаться и строить планы… Конечно, он созванивался с отцом и временами они встречались, но иногда так хотелось убежать в детство, в то время, когда в душе не было обиды и любовь отца не приходилось делить…
Чашка опустела, Никита отправил ее в раковину и прошелся взглядом по шкафам и стенам. Теперь эта квартира принадлежит ему, можно возвращаться, никто не побеспокоит. И если сделать ремонт и полностью заменить мебель, то память, наверное, несколько успокоится…
А не предательство ли это – быстро и хладнокровно стереть прошлое?
«Отец сам так решил. Мне – квартира, тете Кате и Евгении – дом в Сочи. А еще нам всем деньги…»
– Евгения, – тихо произнес Никита и направился по коридору к ее комнате. Забрала ли она уже свои вещи? Больше четырех месяцев прошло… Наверное, да. Это он тянул, не ехал к нотариусу и только вчера получил бумаги и письмо отца. А тетя с Женькой уже давно привели все в порядок и утрясли официальные вопросы. Именно они организовывали похороны и поминки, за что, конечно, огромное спасибо. А он тогда спешно добирался из Владивостока в Москву, и еще хорошо, что погода была нелетная только сутки. А после похорон вновь сорвался с места – не нашлось сил остаться.
Евгения, Женя, Женька… Никита называл ее по-разному в зависимости от настроения, но в его исполнении имя никогда не звучало ласково. Он просто не мог испытывать добрых чувств к сводной сестре. Не получалось, да и не хотел. У него давно своя жизнь и он вовсе не обязан изображать братскую любовь, тем более что ее никогда не было.
Никита переступил порог комнаты Жени и замер, борясь с желанием развернуться и уйти. Но теперь это все же его квартира, так что…
Шкафы оказались пусты. Да, она забрала свои вещи и уехала. Вот и хорошо, точка поставлена.
– Прощай, – дежурно произнес Никита, испытывая некоторое облегчение. На этом их бессмысленные отношения и закончатся. За последние восемь лет они виделись всего два раза, если не считать вынужденную встречу после смерти отца. Тут и говорить не о чем.
«Скучать уж точно не стану», – едкая усмешка коснулась губ и исчезла.
Мать Никиты умерла, когда ему было тринадцать лет. Он хорошо помнил ту боль, которая свинцовой тяжестью наполнила его грудь и, обжигая, медленно поползла вверх. Зубы сжались. И кулаки тоже. Он выл, кусал губы, метался, винил врачей («Разве от аппендицита умирают?!») и твердил: «Нет, нет, нет…» Но мир уже рухнул. Тот прекрасный, уютный, родной мир…
Случившееся сблизило Никиту с отцом, они все старались делать вместе, а в выходные часто придумывали какие-нибудь поездки, чтобы не сидеть дома. Музеи, театры, рыбалка, турбаза, Питер… Они старались и справлялись.
– Пап, мне неожиданно понравилось рисовать.
– Давай поищем подходящую художественную школу, чтобы не слишком далеко от дома и с хорошими преподавателями.
И это был тот день, когда Никита интуитивно или случайно сделал первый шаг к будущей профессии. Ему нравилось придумывать красивые миры и размещать их на бумаге. Именно размещать, а не рисовать. Была в этом определенная техническая составляющая. Его манили линии, углы, тени, неведомое пространство…
Бумаги оказалось недостаточно, требовались многомерные программы, позволяющие делать предметы объемными. Никита создавал дома, а затем буквально нырял в них, придумывая этажи и комнаты. Его работы побеждали на конкурсах, он уверенно шел вперед и видел, как отец гордится им. А это же много. Очень много.
– Никита, я давно хотел с тобой поговорить, но как-то не решался… Тебе уже шестнадцать лет, и надеюсь, ты сможешь меня понять… – однажды произнес отец. – Я очень любил и люблю твою маму. Машенька была моим самым большим счастьем… – Его лицо побледнело, а губы задрожали. – Никита, я встретил женщину, которая стала для меня… нужной… значимой… м-м… необходимой. – Отец старательно подбирал слова и явно нервничал, на его высоком лбу выступили мелкие капельки пота. – Никита, я принял решение жениться. У Марины… Марины Георгиевны… есть дочь. Ей десять лет. Евгения. Женечка. Забавно, девочку зовут так же, как и меня. Она хорошая, добрая и независимая. Очень интересно в ней сочетаются эти качества… Уверен, вы поладите. Быть старшим братом – это даже почетно!
В тот момент Никита никак не мог понять, как он проглядел столь серьезные перемены в жизни отца. Заучился, видимо. Это же не начало отношений с какой-то там женщиной… Они решили пожениться. И теперь посторонняя Марина Георгиевна будет жить здесь. И не одна, а с дочерью.
– Поступай, как считаешь нужным, – холодно ответил Никита, испытывая только одно желание – уйти в свою комнату. Нет, он не законченный эгоист и понимает, что человеку нужен человек, но… не так быстро… Три года – это разве достаточный срок, чтобы забыть? И зачем обязательно жениться? Можно просто встречаться. Или хотя бы пусть будет гражданский брак…
Почему именно официальные отношения отца и пока еще незнакомой Марины Георгиевны его столь сильно ранили, объяснить не получилось. Какая разница: есть штамп в паспорте или нет? Новая семья – вот то будущее, изменить которое уже не получится. Но в ушах все звенело и звенело противное слово «предательство».
«Я справлюсь, – твердо сказал себе Никита и добавил: – Нужно потерпеть ради отца. Если ему так лучше, то и пусть».
Марина Георгиевна оказалась женщиной красивой, сдержанной на эмоции, тактичной и заботливой. И она старалась стать для Никиты другом. Он замечал это, но не предпринимал попыток к сближению, вежливо отвечал на вопросы и не более. Просто это был максимум его душевных возможностей. И только ради отца.
С маленькой Евгенией дела обстояли хуже… Девочки бывают милые и очаровательные, избалованные, любопытные, шумные, надоедливые, вертлявые, тихие и скромные, нудные или веселые… Да какими угодно! Но Женя была непонятной. Никите не удавалось ее разгадать.
Месяца два сводная сестра то улыбалась, глядя на него, то хмурилась. Никогда ни о чем не просила и редко обращалась первая. Потом, наоборот, в ней появилась рассудительная разговорчивость, и Никиту мучило неуютное ощущение, будто странная девчонка каждый раз вызывает его на словесную дуэль. И в эти моменты карие глаза Евгении сияли так, что невозможно было выдержать взгляд, хотелось отвернуться.
Но самое главное и болезненное – она сразу получила бесконечную и всеобъемлющую любовь отца. Именно любовь. Он будто всю жизнь мечтал о дочери, и вот наконец-то счастье постучалось в дверь.
И Женька уже через три месяца легко и непринужденно произнесла «папа». Никита хорошо помнил тот холод первой ревности – внезапный и пробирающий до костей. Колючий холод. А еще были отчаяние и острое желание броситься к отцу и закричать: «Я твой сын, а она чужая! Чужая!» Но он даже не дернулся, не произнес ни одного слова.
Выход всегда можно найти, и Никита вновь погрузился в учебу. Теперь он точно знал, что хочет стать дизайнером интерьеров. И его интересовали большие проекты: офисы, фитнес-центры, ночные клубы, рестораны, кафе, частные дома…
Когда-нибудь, когда-нибудь…
Не хватало опыта, знаний, да и воображение иногда буксовало. На первой волне вдохновения довольно легко начать что-то придумывать, а ты попробуй закончи: создай собственную историю, начерти, нарисуй и сделай не просто красиво, а так, чтоб чувствовалась рука мастера. Именно этих высот Никита и хотел добиться. Сформулировав цель, выбрав институт, он с усердием принялся готовиться к экзаменам.
Но ревность не отпускала, она превратилась в черного лохматого пса и поселилась в квартире. Теперь отец водил в театры и на кружки Женьку. Если они собирались на прогулку в парк или в кино, то Никиту, конечно, звали, но он торопливо отказывался. И с кухни постоянно летели фразы:
«…Марина, что-то Женечка подкашливает, посмотри ее горло…»
«…может, поискать репетитора по английскому? Я бы хотел, чтобы Женя получила хорошее образование…»
«…с хореографии я заберу ее сам…»
«…Женечка не видела море, летом мы обязательно поедем в Сочи…»
В такие моменты Никита чувствовал себя лишним, мечтал заработать много денег и купить квартиру. Или хотя бы снять однушку на краю Москвы. И когда отец заходил в его комнату, привычно садился в кресло около окна и спрашивал, как прошел день, Никита пожимал плечами и отвечал односложно. Пусть Женьку свою любит, зачем пришел?
Марина Георгиевна умерла через два с половиной года. И это была случайная смерть по вине пьяного водителя, несущегося прямо на автобус. Казалось бы… какова вероятность погибнуть в автобусе в центре города? Но судьба чертит свои линии и знаки…
Отец поседел в один день.
Женька выла, рыдала, металась, кричала: «Нет, нет, нет!» Никита не помнил, как оказался в ее комнате, как крепко прижал к себе и твердо произнес:
– Не плачь, она в раю. Там же, где и моя мама.
А что еще сказать?
Что будет больно?
Очень долго, а может, и всегда?
Вряд ли это нужно знать вот такой кареглазой девчонке в двенадцать лет. Да это лучше никому никогда не знать.
Как бы Никита ни относился к Женьке, он не мог игнорировать ее горе. И, пожалуй, это был единственный момент, когда он понимал ее на сто процентов. Слезы сводной сестры впитывались в его футболку, судорожные рыдания влетали в грудь.
– Не плачь…
Никита не собирался долго утешать Женьку, но не бросишь же ее в такую минуту. И он начал что-то торопливо говорить, путаясь в словах успокоения, вспоминая боль от потери своей матери и переживая смерть Марины Георгиевны. А потом он пошел в кухню и обнял отца, которому предстояло похоронить и вторую жену…
Уже на первом курсе института Никита начал неплохо зарабатывать, на втором – он с легкостью создавал на заказ дизайнерские проекты квартир. Нарисовать, начертить – это одно дело, но нужно еще знакомиться с поставщиками, учиться чувствовать ткани, обивочные материалы, разбираться в плитке, дереве… Без этого и многого другого не достичь желаемых высот. И Никита набирался опыта.
Отец перенес инфаркт, однако трудиться меньше не стал, его аудиторская компания работала как часы и по-прежнему приносила хороший доход. У отца появилась идея купить дом в Сочи – огромный, чтоб позже, когда появятся внуки, всей семьей встречаться у моря. Но он не спешил с покупкой, хотел получить удовольствие от выбора и не ошибиться, да и денег подкопить нужно было.
Женька прилипла к отцу накрепко. Все у них вместе, и планы – на тысячу лет вперед. Ужинать друг без друга не садятся, каждую субботу – в кино, два раза в месяц – в театр.
– Женечка, я книгу купил… сам-то я читал ее как раз в твоем возрасте… интересно твое мнение… – неслось из кухни.
– Папочка, конечно, прочитаю. Мне все книги нравятся, которые ты рекомендуешь…
Никита усмехался и отворачивался от двери. Да, можно зайти к ним, влиться в беседу и… Нет. Когда ты чувствуешь себя лишним, то зачем? Только еще противнее станет, будто навязываешься, подлизываешься, продаешься за горстку тепла. Они же не зовут… Им не требуется его общество.
И взгляд у Женьки стал иной – острый. То обрезал, то протыкал. Стоило появиться, и она, точно назло, сразу поближе к отцу пересаживается и смотрит, смотрит… Мол, меня любят больше, ты же и сам это видишь. И улыбка при этом – победная.
А однажды Никита застукал Женьку в своей комнате, что она там делала – неизвестно. Верхний ящик письменного стола был немного выдвинут, и это сразу бросалось в глаза. Рылась в вещах? Напрасно, ничего секретного или особенного у Никиты не имелось.
– Ты что здесь делаешь? – резко спросил он, остановившись в метре от Женьки.
– Точилка для карандашей нужна, – с вызовом ответила она и прищурилась, будто хотела понять: поверит или нет.
Не поверил. Но какая разница?
– Брысь отсюда. – Никита кивнул на дверь и добавил: – И порог моей комнаты больше никогда не переступай.
– А то что? – Женька вопросительно наклонила голову набок и теперь уж точно усмехнулась.
Немного помолчав, Никита сухо произнес:
– Уходи.
Они оба знали, что он ничего ей не сделает. Такой тощей щепке подзатыльник дашь, так она и улетит… А визгу наверняка будет…
«Не в этом дело. Сопля ты просто, ясно?» – мысленно закончил разговор Никита.
И Женька бесшумно покинула комнату. После этого случая общения стало еще меньше. Так… дежурные фразы и стандартная вежливость. И чем дальше, тем реже Никита стал видеть сводную сестру – учеба, работа, друзья… Домой он довольно часто приходил ближе к двенадцати, а иногда оставался ночевать у добряка Пашки Кочеткова. Его мать такие пироги с капустой пекла, что только одна мысль о них перечеркивала все неприятности дня. И вот в тесной двушке с рыжим котом Мартином в обнимку, с шумными близнецами Андрюшкой и Сережкой – братьями Пашки, Никита чувствовал себя нужным и временами даже счастливым.
«Надо съезжать, – думал он, – пора начинать самостоятельную жизнь. Снять квартиру и… Да, теперь это для меня не проблема».
Наверное, если бы у Никиты были бабушки и дедушки, он гораздо быстрее справлялся бы с одиночеством в семье. Они бы его любили с той силой, которая делает мир ярче и дает определенную уверенность и в себе, и в завтрашнем дне. Но из родственников у Никиты была только тетя Катя, двоюродная сестра отца, и проживала она в Оренбурге. В гости не сходишь, голову на плечо не уронишь, да и совета неловко просить… «Не должен мужчина вешать свои проблемы на женщину», – останавливал себя Никита от очередного телефонного звонка.
Да и непростой была тетя Катя. Посмотрит – точно в душу заглянет. Улыбка тонкая, движения плавные, фразы отточенные. И доброты в ней много, и иронии предостаточно, и не всегда поймешь, что у нее на уме. В детстве Никита ее даже боялся.
– Мальчик мой, когда ты вырастешь и станешь рыцарем, – серьезно говорила тетя Катя, скручивая светлые волосы в пучок, – я куплю тебе самую лучшую лошадь. Уверена, ты будешь отлично смотреться в седле со щитом и копьем. Проезжай почаще под моим окном, мне будет приятно.
«Сумасшедшая она, что ли?..» – думал Никита, которому тогда было девять лет.
Это он потом понял, что тетя Катя самая лучшая. Когда, приехав в очередной раз в гости, она отправилась на школьное собрание и хладнокровно приняла всю правду о поведении племянника. Не выдала.
– Мальчик мой, – поздно вечером наедине сказала она Никите, – три драки за неделю – это явный перебор. Учись побеждать противника мозгами, взглядом, внутренней силой. Поверь, это гораздо интереснее и приятнее.
В двадцать лет Никита снял квартиру и съехал. И стало легче: свобода подхватила, закружила и подарила довольно много новых впечатлений и устремлений. Отцовская забота, направленная на Женьку, больше не сжимала сердце до боли, и суета сводной сестры вокруг отца не рождала вспышки раздражения. Теперь это все было где-то там… в другом измерении. Не перед глазами.
Годы шли. Никита достиг очень многого, ему стали предлагать большие проекты по всей России. И он колесил по стране, получая удовольствие от дизайнерского азарта и просто от жизни.
– Когда женишься? – зимой спрашивал отец. – Неужели до сих пор не встретил хорошую девушку? Никита, тебе уже двадцать восемь лет.
– Не встретил, – отвечал он с легкостью и улыбкой. – И, честно говоря, жениться пока не хочется.
Случались в его жизни и короткие романы, и долгие (а однажды даже показалось, что сердце разбито), но потом душа успокаивалась и не просила возврата к утраченным отношениям. Было и прошло. Никита старался не прикипать, не давать обещаний и особо не фантазировать. И это впоследствии избавляло от многих минусов расставания. Да и всегда можно взять лишний дизайнерский проект, который значительно сократит свободное время, увлечет и спасет от малоприятных воспоминаний.
Никита вышел из комнаты сводной сестры и остановился около узкого длинного зеркала, украшавшего стену коридора. До похорон он не видел Женьку… Четыре года? Пять лет?.. Конечно, выросла и изменилась. Кажется, ей сейчас двадцать два. Но рассматривать ее не было ни сил, ни желания. Не о сводной сестре он думал в те тяжелые дни… Худая, бледная, в черном платке, нелепо повязанном на деревенский манер, в черном безразмерном платье. Глаза красные, губы синие.
На поминках Никита в основном общался с тетей Катей, а в сторону Евгении не поворачивался. Она что-то говорила об отце, но он не слушал. Вернее, слова влетали в легкие с воздухом, но их нестерпимо хотелось побыстрее выдохнуть. Как же больно терять, как же больно… «Папа, папа…» – мысленно твердил Никита, чувствуя себя отвратительно.
Нужно было чаще звонить отцу.
И встречаться.
Задавать вопросы.
Рассказывать о себе.
Хотя он же звонил.
И приезжал.
В такие моменты все кажется недостаточным.
– Сколько можно тянуть… – Никита нервно потер ладонью небритую щеку и направился к письменному столу отца.
Руки немного дрожали, когда он открывал конверт, вена на виске запульсировала, а тиканье настенных часов показалось слишком громким.
Обычный белый лист бумаги, сложенный два раза. И взгляд побежал по строчкам.
«Никита, здравствуй. Меня теперь нет, и тут уж ничего не поделать. Прошу, не расстраивайся сильно, с моим больным сердцем и не могло быть иначе. Я все понимал, да и врачи говорили, что здоровье у меня далеко не самое лучшее, поэтому привел дела в порядок и написал завещание.
Я уверен, что на том свете встречу тех, кто однажды меня покинул, а разве это плохо? Точно – нет. Держись, будь молодцом и обязательно береги себя.
И перед уходом в мир иной хочу тебя попросить. У Жени есть мечта. Пожалуйста, исполни ее. Помоги.
Твой папа».
Письмо Никита перечитал несколько раз. Потом медленно опустился в кресло и произнес:
– Папа… Даже перед смертью ты думал о ней, а не обо мне.
Глава 2
Англия
Первая половина XIX века
Шумно вздохнув, Эмми придвинула тяжелый стул к окну, но садиться не стала. Несправедливость душила, наполнявший комнату вечерний сумрак пугал, и никак не получалось успокоиться. Тетя Маргарет всегда принимает сторону сына, а Хью с удовольствием пользуется этим и делает все, чтобы Эмми жилось как можно хуже. Ему даже не нужно выкручиваться или придумывать какие-либо оправдания – он нагло лжет, и потом Эмми приходится отбывать наказание здесь, в серой комнате на втором этаже.
– Это Хью разбил вазу, а не я… – с отчаянием произнесла Эмми и обняла себя за плечи, словно хотела хоть как-то защититься от резких слов тети Маргарет. Они все еще звенели в ушах и усилием воли приходилось сдерживать слезы: «Ты знаешь, сколько стоит это произведение искусства?! Это подарок моего покойного мужа! Господи, за что мне такое наказание?!»
Эмми посмотрела на свечи и покачала головой. Никто не придет и не зажжет их, темнота – весомая часть наказания. Уже скоро массивные шкафы станут напоминать чудовищ, и будет казаться, что сложенная и накрытая тканью одежда шевелится… В этой комнате хранится то, что пока еще жалко выбросить или отправить на благотворительность, но уже совершенно не нужно.
Дверь скрипнула, и Эмми обернулась. В ближайшие два часа ее мог навестить только Хью, он редко упускал возможность позлорадствовать и гадко пошутить. Иногда Эмми размышляла: отчего кузен так сильно не любит ее? Но подходящее объяснение не находилось, и оставалось надеяться лишь на то, что немного позже его характер изменится в лучшую сторону.
К сожалению, предчувствие не обмануло – взгляд кузена мгновенно обжег лицо.
– Сидишь в своей норе, жалкая мышь? – Важно скрестив руки на груди, Хью прислонился плечом к дверному косяку и насмешливо улыбнулся. – И никто к тебе бедненькой на помощь не придет… – Он дернул головой, убирая длинную редкую челку с глаз, и с нажимом добавил: – Потому что ты никому не нужна. Ясно?
«Хью… уходи…» – мысленно произнесла Эмми и внутренне сжалась, готовясь услышать еще много малоприятных слов.
– Уходи, – тихо произнесла она. – Я не желаю с тобой разговаривать.
– А твое мнение никому не интересно.
В январе Хью исполнилось четырнадцать. Высокий, слишком худой, светловолосый, он совсем не походил на мать. Пожалуй, от ее великолепия ему достались лишь голубые глаза и ровные брови. И дело было не только во внешности. Тетя Маргарет буквально плыла по дому, она гордилась своими манерами, положением в обществе, полученными в молодости знаниями и источала холодную красоту. Хью же часто казался нервным, говорил излишне громко, вечно демонстрировал недовольство, терпеть не мог учиться и не понимал, зачем это нужно. И лишь в присутствии бабушки вел себя иначе. Одевался Хью тщательно и очень любил яркие атласные жилеты, но они лишь подчеркивали его худобу и совсем не добавляли мужественности.
Если Эмми потеряла отца в раннем детстве, то Хью – три года назад. Филипп Эддингтон погиб во время скачек, неудачно упав с лошади, и, конечно, это стало ударом для семьи. Бабушка похоронила уже второго сына… Наверное, если бы он остался жив, то Хью сейчас бы не позволял себе столько вольностей и был бы совсем другим подростком. Хотя и в девять, и в десять лет он устраивал мелкие пакости Эмми, а однажды надолго запер ее в библиотеке и никому об этом не сказал.
Несколько раз Хью гордо сообщал, что бабушка любит только его, но это было не так. Долго пожившая на этом свете Шарлотта Эддингтон никогда не выделяла внука, была к нему требовательна и часто напоминала о том, что порядочность, честь и образование – не пустые слова.
– Наступит день, когда я стану главой семьи, и тогда посмотрим, во что превратится твоя жизнь. – Хью усмехнулся, отлип от дверного косяка и неторопливо приблизился к заваленному книгами массивному столу. – Бабушка уже не та… Сомневаюсь, что она проживет больше месяца. Моя мать возьмет все в свои руки, и тогда…
– Замолчи! – Эмми сжала кулаки и сделала отчаянный шаг вперед. Безусловно, физически она проигрывала Хью, да и морально он вполне мог ее задавить, но как можно было смолчать в такой момент? Лишь на секунду Эмми представила, что бабушки больше нет, и… в глазах потемнело. – Ты не смеешь говорить подобное! Ты должен молиться о здоровье бабушки, обязательно должен!
– С чего бы это? – Хью замер, вопросительно приподнял рыжеватые брови, а затем закинул голову назад и громко захохотал. – Какая же ты глупая… глупая… – затараторил он, взмахивая руками. – Очень скоро все изменится, это известно даже слугам! И наконец-то дом Эддингтонов возглавят самые достойные люди – моя мать и я, а не… – Хью осекся, скривился и с презрением еле слышно произнес: – Почему бабушка притащила в дом эту дворняжку?..
Теперь брови Эмми подскочили на лоб. От удивления она даже позабыла о своих страхах. Никто и никогда не разговаривал с ней о Габриэлле, а сейчас Хью намекал именно на девочку, живущую в дальних комнатах правого крыла. Конечно же, речь шла о ней!
В голове Эмми мгновенно вспыхнули вопросы, которые она уже собиралась задать, но в дверном проеме появилась Дороти, бабушкина камеристка. Ее гладкое круглое лицо было печально, уголки губ опущены, а пухлые пальцы непрестанно теребили складку простого серого платья. Она собиралась что-то произнести, но Хью не дал этого сделать.
– Что нужно? – резко спросил он, явно огорченный тем, что Дороти появилась совершенно некстати. Разве теперь получится довести Эмми до слез?
– Прошу прощения, я вынуждена помешать вам, – торопливо ответила она Хью и, судорожно вздохнув, добавила: – Эмилию ждет бабушка. А вас матушка просила спуститься в каминный зал, она сейчас именно там. Эмилия… – голос Дороти дрогнул, а на ее щеках появились хорошо заметные красные пятна. – Миссис Маргарет разрешила вам покинуть эту комнату, чтобы… – Она вновь судорожно вздохнула. – Чтобы вы могли поговорить с бабушкой.
– Бабушка умирает? – Хью подался вперед и округлил глаза.
– Нет… нет… – произнесла Эмми и замотала головой, отчего русые кудряшки запрыгали. – Я немедленно должна ее увидеть!
Только в этот момент она заметила, что вечер уже начал подбираться ближе: в комнате потемнело, лакированные шкафы перестали блестеть и будто в воздухе появилось слишком много пыли.
Не раздумывая больше ни секунды, Эмми устремилась к бабушке. Слова молитвы пульсировали в висках, а сердце сжимала надежда, однако отчаянный вид Дороти и ее душевное состояние не обещали ничего хорошего…
* * *
Никита смотрел на бывшего одноклассника с долей умиления. Пашка Кочетков женился, поправился килограммов на пятнадцать и теперь походил на добродушного кота, рядом с которым всегда тепло и уютно. Как же давно они не виделись… А помнится, сто лет назад, решали вместе надоевшую алгебру, смотрели до ночи футбол и ели пирожки с капустой. А теперь вот в ресторане рубленые бифштексы из гуся и овощи гриль заказывают. Да, время течет незаметно…
– И конечно, ты понятия не имеешь, какая у нее мечта? – спросил Пашка, не сомневаясь в ответе.
– Откуда ж мне знать, – дернул плечом Никита и потянулся к бокалу с виски. – Я даже не помню, когда последний раз разговаривал с Женькой. В основном мы с отцом встречались на нейтральной территории.
Пашка кивнул, давая понять, что подробности излишни – он не забыл давние переживания друга и сейчас точно не стоит ворошить прошлое.
– Вроде и ситуация-то плевая… – произнес он, цепляя на вилку маленький аккуратный шампиньон. – Ну, чего она там может хотеть? Девчонка. Двадцать два года. Но, с другой стороны, просьбу отца надо выполнить и в этом деле важно не ошибиться. – Пашка откинулся на спинку широкого кресла и убрал крошку хлеба с непонятного и расплывчатого рисунка на футболке. – Например, ты спросишь ее прямо, а она… соврет. Или вообще пошлет тебя куда подальше… В первом случае ты старательно будешь исполнять вовсе не ту мечту, а кому хочется чувствовать себя ослом? А во втором…
– Не думаю, что я должен нести ответственность за ее вранье. Это не моя проблема, – перебил Никита и поморщился. – Жаль, нельзя просто дать денег Женьке, и пусть бы тратила их направо и налево.
– Почему твой отец не оставил хоть какую-нибудь инструкцию? Или не написал подробности? Мечта твоей сестры явно была ему известна, и один намек мог бы многое прояснить.
– Она не моя сестра.
– Не важно, – махнул рукой Пашка и с сочувствием посмотрел на друга. – В Сочи полетишь?
– Похоже на то.
– Все же сомневаюсь, что Женька душу перед тобой распахнет… Сокровенными мечтами делятся только с близкими, а у вас вовсе не такие отношения.
– У нас нет никаких отношений, – резко ответил Никита и сделал очередной глоток виски. – Честно говоря, я надеюсь на свою тетку, но… тетя Катя непредсказуема. И сейчас я не знаю, на чьей стороне она будет…
– Здесь глупо сомневаться. Скажи ей правду, покажи письмо отца. Кому ей помогать, как не тебе?
Никита шумно вздохнул, побарабанил пальцами по столу и перевел взгляд на почти остывший бифштекс. Аппетит отсутствовал, единственное чего хотелось – так это двойного эспрессо.
– Ситуация какая-то нелепая… – произнес он тихо, чуть помедлил и добавил уже с заметной долей раздражения: – Уверен, это лето превратится для меня в бесконечную пытку. Тут есть вопросы, понимаешь? Почему она сама не в состоянии исполнить свою дурацкую мечту? Зачем нужен я?
– Слушай… письмо давнее, а вдруг тема уже не актуальна? – Пашка подался вперед и многозначительно приподнял рыжие брови. Его зеленые глаза засияли надеждой. – Взяла Женька и сама все свои проблемы решила, а?
– Нет. Это непростое желание… Иначе отец не оставил бы такое письмо.
– Тогда, дружище, могу сказать лишь одно… – Пашка почесал затылок. – Благословляю тебя на великие свершения. Удачи. Если понадобится помощь, то обязательно обращайся – куплю билет, прилечу и поддержу.
– Спасибо. – Никита улыбнулся, представляя, как Пашка собирает дорожную сумку и при этом говорит жене: «Понимаешь, у моего друга в жизни приключилась абсолютная хрень, и спасти его могу только я». – Надеюсь, в конце июля я уже вернусь, не хочется выпадать из привычного ритма.
Чемодан Никита собирал с холодным равнодушием, стараясь не брать лишнего. Будто количество вещей могло как-то задержать его в Сочи. Желания плавать и загорать не было, но он все же отыскал в еще не распакованных пакетах плавки и небрежно кинул их на край дивана. Нужна подходящая обувь… Где-то были пляжные шлепанцы…
Разговор с теткой получился коротким, и Никиту это вполне устроило. Сейчас он не был готов погружаться в воспоминания и бороться с очередным приступом душевной боли. Потом эта волна еще накроет много раз, но это потом… А сейчас нужно решиться и поехать. И выполнить то, что должен.
«Да, Женя со мной… Погода хорошая, я люблю жару. И, конечно, много дел, мы же на новом месте… Может, у тебя получится приехать к нам? Ты даже не видел дом, да и море хорошо влияет на нервную систему…»
Никита ответил расплывчато, оставляя себе маленький шаг к отступлению. Зачем? Он и сам не знал, видимо, требовалось хотя бы ощущение свободы. И он решил ехать поездом, потому что под стук колес хорошо думается, да и пока нет тех слов, которые он готов сказать Женьке.
– Кто тебя просил мечтать? Кому интересны твои мечты? – зло произнес Никита и посмотрел на раскрытый чемодан так, точно тот был порталом в бездну.
Глава 3
Он хотел отпуск, и он его получил. И пусть это счастье продлится не столь долго, как хотелось бы, но… Глеб посмотрел на небо и прищурился, еле сдерживая улыбку. Молчите? Ну и ладно. Давайте и дальше дружно делать вид, будто ничего особенного не происходит.
«Но вы же именно так благодарите меня за отличную работу, да? Отдыхом. Я не ошибся? – Глеб подхватил с шезлонга футболку, натянул ее, и ткань мгновенно впитала соленые капли морской воды. Сочи, Сочи… Вторая половина июня радовала погодой, и утро всегда начиналось с прогулки на пляж. – Многоуважаемая Небесная канцелярия, давайте уже посмотрим правде в глаза, признайте наконец, что я лучший. Спасать артефакты? Без проблем! Тушить пожары в старых и пыльных библиотеках? Легко! Прятать от любопытных смертных тайны добра и зла? Пожалуйста! Драгоценные мои, чего я только для вас не делал».
Удовлетворенно хмыкнув, Глеб направился к кафешкам. Теперь ему особенно нравились поздние завтраки и обеды. Не нужно же сейчас никуда торопиться, прислушиваться, приглядываться, дергаться по малейшему поводу и пытаться разгадать чужие мысли. Свободой надо наслаждаться, иначе какой в ней смысл? А наслаждаться чем-либо Глеб умел на пять с плюсом.
– Отличный купальник, – проходя мимо высокой блондинки, с иронией бросил он. – У вас отменный вкус.
Блондинка развернулась, смерила Глеба взглядом-рентгеном, тряхнула полотенцем и все же улыбнулась, принимая комплимент.
– Спасибо, – коротко ответила она.
«Купальник столь замечательный, что его без проблем можно поместить в спичечной коробке, – мысленно усмехнулся Глеб, устремляясь дальше, – но на кой черт надевать этот минимализм, если у тебя грудь, как два финика, а вид сзади, ниже талии, вызывает стойкую ассоциацию с упавшим на пол блином?»
Глеб сделал еще шаг и мгновенно почувствовал, как огонь обжигает ребра, а виски протыкает острая пульсирующая боль. Он замер, качнулся, сжал зубы, чтобы не застонать и не чертыхнуться. Потому что именно за фразу «на кой черт» он и был сейчас наказан. Упоминать рогатого и хвостатого ему было категорически запрещено.
– Подловили… Радуетесь? Как же я соскучился по вашей мелочности, идеальные вы мои… – прохрипел Глеб, хватаясь за бок. – Хватит… хватит… кости дотла спалите. Они у меня не казенные, между прочим. И если не я, то кто будет заниматься сводничеством для вас?.. – Боль медленно пошла на спад, Глеб потер ладонью небритую щеку, поморщился и увидел дородную пожилую женщину в цветастом платье и соломенной шляпе. Она смотрела на Глеба удивленно, приподняв брови и округлив глаза. – Да, я разговариваю сам с собой! – раздраженно рявкнул он, и женщина от неожиданности дернулась. – Не встречали, что ли, никогда сумасшедших? Так посмотрите на меня. А лучше потрогайте. – Он хохотнул, чувствуя себя уже гораздо лучше. – Я, знаете ли, люблю, когда меня трогают.
Охнув, женщина прижала пляжную сумку к животу и поспешила к морю не оборачиваясь.
Довольный собой, Глеб еще раз посмотрел на небо, широко улыбнулся и зашагал к лестнице, утопающей в зелени. До завтрака рукой подать, и почему бы не порадовать себя аджарской лодочкой и бутылкой пива?
«Подцепить, что ли, какую-нибудь скучающую красотку? – подумал Глеб, сунул руку в карман шорт и покачал головой. – Не-е-е, пусть будет перерыв до пятницы, вам же всем романтику подавай, а у меня от нее изжога скоро начнется…»
Решение метнуться из Москвы в Сочи было спонтанным. Проснувшись утром, Глеб быстро собрал малочисленные вещи и купил билет на ближайший рейс. Пару дней наверняка получится отдохнуть, а там видно будет… Но, к счастью, отдых затянулся, и будто кто-то включил на обогрев и море, и воздух.
Когда-то Глебу было тридцать девять лет. И когда-то он был жив… Ни в чем себе не отказывал, пропадал в ночных клубах, злоупотреблял алкоголем, получал удовольствие от общения с женщинами (конечно же, никаких обязательств), засиживался до утра за карточным столом, крутился, вертелся, выполнял поручения, по поводу которых вопросов лучше не задавать, швырял деньги на ветер и был вполне доволен жизнью. А зачем что-то менять? Когда сам себе хозяин и особо не нужно ни с кем считаться. Но в любую тьму рано или поздно попадает луч света. И на определенный момент или навсегда (это уж как повезет) открывается то, что было спрятано под плотной вуалью зла… И вот уже кто-то думает о тебе и шепчет: «Сбереги его, не меня…»
С Катюшкой Бероевой Глеб познакомился в ночном клубе, где обычно и проводил вечера. Трудно было не заметить среди сигаретного дыма и привычной развлекающейся публики юную девушку в белом летнем платье. Девушку в инвалидном кресле. Светлые волнистые волосы и большие глаза… «Люди добрые, да что ж это делается. Ангелы шляются по ночным забегаловкам!» – со смехом подумал тогда Глеб. Он не знал, что она влюбится в него. Сразу. Раз и навсегда. «Как вас зовут? Вы уходите? Спешите? Жаль…» – ее слова прозвучали просто, и в них не было ни грамма фальши.
Семнадцатилетняя девчушка с чистой душой.
Трепетная, доверчивая, ранимая, добрая.
И когда отец Катюшки предложил Глебу работу, он согласился. От таких денег не отказываются, да и почему бы не разнообразить свою жизнь? Тем более что ничего особенного делать не придется – обычные поручения и прочая ерунда.
– Я скоро умру, – однажды произнесла Катюшка. – Ты только папе не говори, что мне это известно, а то он расстроится. Хочешь, скажу правду? Я много думаю о тебе, Глеб… И знаешь, о чем я теперь прошу Небеса? Я говорю так: «Господи, сбереги его, не меня». Ты неправильно живешь, а я не хочу, чтобы ты потом мучился.
Катюшка умерла тихо, не попрощавшись, и на какой-то момент показалось, будто мир рушится, потому что в нем не осталось ничего хорошего. Вселенская боль потери, перемешанная с чувством вины, не давала дышать, говорить, есть и пить. И больше никто и никогда не посмотрит на него с такой трепетной любовью и не произнесет: «Господи, сбереги его, не меня». Глеб тогда не знал, что эта короткая молитва однажды действительно его спасет…
Он вернулся к прежней жизни – пил, гулял, получал привычные удовольствия и с легкостью проматывал заработанные деньги. И теперь еще сильнее тянуло на «подвиги». «Да пошли вы все…» – эта фраза стала привычной.
Поколесив по стране, Глеб вновь оказался в Москве и сразу отправился в ночной клуб. Где прилично злоупотребил виски и поспорил с другом, что выпьет еще полбутылки водки и пройдется по краю крыши. Четвертый этаж воспринимался не таким уж высоким, делов-то!
Как известно, большое количество крепкого алкоголя умеет быстро и надолго превращать мозг в нашинкованную капусту, и этот случай не стал исключением. Смерть получилась глупой и почти молниеносной: Глеб встретился с асфальтом и погрузился в ватную темноту, которая отбирала оставшиеся силы и казалась бесконечной.
Куда катится мир?
Или жизнь?
Или это и есть смерть?..
Глеб пытался понять, что происходит, но не получалось. Его тянуло неизвестно куда, настойчиво воняло гарью и смрадом, воздух становился горячее, и стойкое ощущение, что впереди будет еще хуже, резало душу на части… Но неожиданно движение прервалось. Глеба встряхнуло, крутануло и понесло в другую сторону, а потом – ослепительная вспышка, и ноги коснулись пола. «Я умер? Я умер?! Здесь кто-нибудь есть?..» – оглушающе стучало в висках, а следом появились и ответы на вопросы.
Конечно, умер.
Напился и упал с крыши.
Идиотская смерть.
Глеб очутился в большом светлом помещении. Белое все – потолок, пол, стены, мебель. За столами сидят мужчины и женщины в белоснежных одеждах… бумажки перебирают…
И интуиция подсказала, что из «простых смертных» он здесь один такой. Глеб сделал шаг к первому столу и, справившись с непрошенным приступом страха, обратился к мужчине:
– Где я?
– В Небесной канцелярии.
– И что я здесь делаю?
– Стоите, мнетесь, любопытствуете и мешаете мне работать.
Глеб уловил иронию в каждом слове, но лицо незнакомца оставалось спокойным, он подчеркнуто демонстрировал занятость. Почему нельзя прокрутить стрелки часов назад и вновь оказаться в ночном клубе? Нет, теперь Глеб ни за что бы не стал спорить и пить водку…
– Объясните, что происходит? Я все же скончался, и мне нужна срочная психологическая помощь. Как тут у вас с милосердием, а?
– Не стоит повышать голос. Все просто. Вы, как бесспорный грешник, должны были попасть в ад, но за вас просила добрая и чистая душа, мы не можем ей отказать.
– Какая душа?
– Добрая и чистая. У нас долг перед этой душой, поэтому мы вынуждены выполнить просьбу.
Катюшка… Нежный ангел с большими голубыми глазами. Девчушка, молившаяся за него – циничного, эгоистичного, наглого, бессовестного человека. Значит, достучалась она до небес, одержала победу над всеми «невозможно» и «так не бывает».
Бывает.
Вот она реальность…
И что теперь делать? Куда на этот раз заведет кривая дорога судьбы? И будет ли у него теперь эта самая судьба?
«В рай не пустят, двери ада тоже для меня закрыты. Непонятная картина вырисовывается…»
– Добро пожаловать в Небесную канцелярию, – произнес незнакомец в белом костюме и протянул Глебу стандартную анкету.
Есть ли жизнь после смерти? Да. Но теперь предстояло ее понять и прочувствовать…
На Земле, как выяснилось, для «бессмертных охотников» рутинных дел хватает, и лучше уж сразу выполнить задание на отлично. Подобное старание всегда награждается заслуженным отдыхом, а от такой радости Глеб ни за что бы не стал отказываться. Наоборот, чем длиннее отпуск, тем лучше!
Для решения различных задач Небесная канцелярия выдавала определенный объем «волшебной» силы, который не следовало тратить по пустякам. Восполнялся он медленно, а ситуации бывали такие, что обыкновенный человек справиться с ними не мог.
Глеб довольно быстро адаптировался и даже полюбил «новую работу», но скука иногда буквально сжимала горло, да и как отречься от женщин, алкоголя, циничных шуточек, привычной наглости и прочих удовольствий, которые всегда присутствовали в прошлом? Стать идеальным Глеб категорически не мог, да и не собирался.
А еще требовалась хотя бы иллюзия свободы. Должен же он иметь право на какую-то личную жизнь. Или нет? И у Глеба сложились особенные отношения с Небесной канцелярией. «Мои дорогие, вам придется принять меня таким, какой я есть». Выполнять некоторые правила он, конечно, будет, но… не всегда. Уж как получится.
Иногда Глеб «забывал», кем он теперь является, и, выползая по утру из своей белоснежной комнаты, борясь с тяжелейшим похмельем, пожимал плечами, криво улыбался, наливал воду в большой стакан и с долей иронии произносил: «У меня вчера был тяжелый день, надеюсь на понимание, сочувствие и поддержку». И неторопливо удалялся к себе – отсыпаться.
Вот только недавно Глеб прилично переборщил… Увлекшись очередным отдыхом, он принес в Канцелярию алкоголь и, пританцовывая, с трудом удерживая равновесие, устроил откровенный дебош на длинном белом столе именно в том зале, где его когда-то и принимали на работу. А после у Глеба не получилось вспомнить: рухнул ли он на пол или сдержанные на эмоции сотрудники Канцелярии помогли ему слезть…
Очнулся Глеб на грешной земле в лесу. И довольно быстро ему дали понять, что как раньше уже не будет и за содеянное на этот раз придется нести ответственность. «Честно говоря, не думал, что у вас, мои невозмутимые, лопнет терпение. Все же оно насчитывает десятки тысяч лет. Если не миллионы. Могли бы проявить понимание, сделали бы вид, будто ничего не заметили… И это я бы посчитал великим актом милосердия», – пошутил Глеб, пытаясь догадаться, как именно его накажут.
И наказание не заставило себя ждать. Нет, теперь он не первоклассный охотник за артефактами, не спаситель старых библиотек, не тот, кто тайное делает явным и наоборот. Не добытчик, не ловец. У Глеба появились новые, весьма оригинальные и одновременно раздражительные обязанности, цели и задачи: с утра и до вечера он должен помогать одиноким женщинам в поисках любви. То есть теперь он… Амур.
И только после того, как Глеб сделает счастливыми пять женщин, он сможет вернуться к прежней работе.
Пять женщин.
Как же это много…
«Но мы еще поговорим об этом, да? Позже поговорим!»
Однако никто с Глебом не собирался обсуждать наказание, и сначала ему пришлось отправиться в Утятино и потрудиться над тем, чтобы юная Леся Сотникова выдержала все удары судьбы и нашла своего принца[1], а затем он поехал в Москву, где его ожидало второе задание. И это была непростая история с главной героиней Екатериной Щербаковой, старинным кораблем и переплетением прошлого и настоящего[2].
Кто ты – третья цель для стрелы Амура? Усмехнувшись, Глеб провел пятерней по темно-русым волосам, матросской походкой приблизился к следующему пролету белой каменной лестницы и неожиданно услышал приближающийся грохот, который заставил резко поднять голову.
На Глеба летел темно серый чемодан, и взгляд еще выхватил стройную брюнетку, спешащую вниз за своими вещами. Но каблуки бежевых босоножек ей явно мешали двигаться быстро и уверенно.
Глеб рванул вперед и поймал непутевый чемодан. Тот в последнюю секунду издал крякающий звук, раскрылся и продемонстрировал миру свое содержимое. Одежда, косметичка… расческа, лак для волос… большой плотный чехол небесно-голубого цвета… Ноутбук?
Глеба совершенно не интересовали чужие вещи, но, сам не зная почему, он положил руку на бархатистый чехол и сделал первую попытку впитать информацию. Прочитать мысли человека без его разрешения Глеб не мог, а вот неодушевленные предметы – совсем другое дело. Что сможешь получить, то и твое. Нужно лишь сосредоточиться и воспользоваться небольшой частью «волшебной» силы.
Ладонь Глеба стала горячее, и он услышал странный непрекращающийся шелест, понять который не представлялось возможным. Этот звук окутывал и одежду, и небольшие аккуратные пакеты, и разную мелочевку, и чехол и… не пускал дальше. Точно защищал нечто важное или слишком личное – все пути были отрезаны. Не проникнуть, не прорваться, ничего не узнать…
«Что за хрень?!»
В азарте Глеб сжал зубы и попытался отсечь настойчивый шелест. И на мгновение показалось, что вот-вот и получится, но…
– Большое спасибо, – раздался прерывистый голос. – Я бы ни за что его не догнала.
Глеб посмотрел на хозяйку чемодана и только сейчас осознал главное: ему выделили «волшебную» силу в приличном объеме, а значит, третья «жертва» находится поблизости. Еще немного, и его буквально магнитом притянет к ней.
«А может, это ты?»
Наклонив голову набок, Глеб цепко изучил девушку, а затем улыбнулся.
«Эй, Небесная канцелярия, давайте какую-нибудь другую, а эту я с удовольствием познакомлю с достопримечательностями Сочи. Я, например, дендрарий люблю… Тепло, мухи не кусают и укромных мест предостаточно…»
Незнакомка имела весьма привлекательную внешность. Ее густые длинные каштановые волосы искрились легкой рыжиной на солнце. Большие карие глаза украшали длинные ресницы. Высокие скулы, чистая и еще не успевшая загореть кожа, красивые губы, которые, пожалуй, вполне можно назвать манящими… И при этом девушка не была банально «глянцевой», наоборот, нечто неуловимое выделило бы ее из толпы при любых обстоятельствах.
– Вам не обязательно меня благодарить, – убирая руку с чехла, ответил Глеб. – На моем месте так поступил бы каждый.
Руку он убрал, но шелест продолжил звучать в голове. Он то становился тише, то громче, то будто кружил и превращался в упрямую воронку торнадо.
– И все равно спасибо. – Девушка наклонилась, быстро утрамбовала вещи, закрыла крышку чемодана и щелкнула замками. – Да, я знаю, что чемодан у меня доисторический, но мне нужна была ретро-поездка, понимаете?
Вот! Вот что с ней не так! Вроде самая обыкновенная белая блузка с коротким рукавом. Но воротник застегнут под горло… полоска дурацких рюшек… И старомодный широкий лаковый пояс на талии. Юбка? Мелкая серая плиссировка до колен. Незнакомка будто сошла с театральной сцены и сделала она это минут пять назад.
– Нет, – честно ответил Глеб, поднимаясь. – Не очень понимаю.
– Собственно, это не важно. То есть для меня важно, а у вас, наверное, своих забот хватает. – Она коротко улыбнулась и добавила: – И как я его не удержала?.. А вообще чемодан удобный, у него два колесика есть. Я купила его на аукционе барахолки. Так это называется? Похоже, эти колесики приделал последний владелец. – Девушка отправила за ухо прядь волос. – Хорошо, что вы оказались в нужном месте в нужное время и помогли. Мне явно повезло. Отличного вам отдыха. Прощайте.
Она кивнула, точно хотела подчеркнуть каждое слово, затем подхватила чемодан, развернулась и зашагала вверх по ступенькам. Но ноша была тяжелой и восхождение быстрым не получилось.
«Если бы я был джентльменом, детка, я бы непременно дотащил чемодан до верхней