Габриэль. Спасённый во тьме

Габриэль

— Точно не это я имел в виду, когда говорил, что хочу поужинать не дома, — ворчу я, лавируя между людьми с пакетами еды на вынос и нажимая кнопку лифта в больнице.

Последние несколько дней мы с Беатрис отмечали нашу помолвку — в основном в постели, — и когда я предложил ей выбрать место для ужина, ожидал чего угодно, но точно не этого.

Она хихикает:

— Поверь, Грассо будет тебе благодарен за нормальную еду. К тому же ты мне должен — на этой неделе ты ведь наотрез отказался идти.

Мы выходим на этаж, где находится его палата, и я указываю направление. Мужчины у двери, стоящие на страже, выглядят откровенно ошарашенными, увидев, как я приближаюсь. Они переглядываются.

— Босс, всё в порядке? — Нико бросает быстрый взгляд на Беатрис, потом снова на меня.

— Конечно, Нико. Я пришёл проведать Грассо, — отвечаю я, прочищая горло.

Я редко навещаю людей, когда они ранены, и они это знают. На несколько секунд в коридоре повисает неловкая тишина, прежде чем Беатрис делает шаг вперёд.

— Привет, я Беа, — с улыбкой говорит она, протягивая руку.

Нико переводит взгляд с неё на меня, потом на своего напарника Эдди — и снова на меня.

Да чтоб вас всех!

Они ведут себя так, будто напрочь разучились общаться. Я слегка наклоняю голову, надеясь, что эти идиоты поймут намёк. Похоже, сработало: Нико всё-таки берёт её руку, но тут же запинается, не зная, пожать её или поцеловать.

Идиоты.

Беатрис не ждёт и просто берёт ситуацию в свои руки — в прямом смысле. Она сама пожимает ему ладонь, избавляя парня от мучительного выбора.

— Нико, — бурчит он, украдкой бросая на меня взгляд.

Просто идиот.

Он кивает в сторону напарника:

— Это Эдди, мой напарник.

— Приятно познакомиться, Эдди, — Беатрис одаривает его дружелюбной улыбкой.

Я даже немного впечатлён — младший идиот, по крайней мере, знает, как себя вести. Он улыбается, берёт её руку и с лёгкостью целует тыльную сторону. Я тихо рычу, когда он задерживается дольше, чем нужно. Эдди тут же дёргается и поспешно отдёргивает руку.

Я вытираю её руку о свои брюки, бросая на Эдди укоризненный взгляд. Нико открывает дверь, пропуская нас внутрь, и я успеваю заметить, как он, не раздумывая, шлёпает напарника по затылку, прежде чем дверь захлопывается.

Беатрис поворачивается ко мне, скрестив руки на груди:

— Ты ведь ничего с ним не сделаешь.

— С чего ты взяла? — лениво отзываюсь я.

Она перекладывает подстаканник с напитками в другую руку, затем решительно хватает меня за затылок и заставляет встретиться с ней взглядом.

— Не. Трогай. Его.

— Он знает, где границы, — отвечаю я ровным тоном.

Она медленно тянется ко мне, касаясь губами моих, и шепчет:

— Думаю, устного предупреждения будет достаточно.

Я усмехаюсь, не отрываясь от её губ.

— Я не отчитываю своих людей, как какой-нибудь жалкий кадровый отдел.

Она смеётся и целует меня в губы.

— Просто поговори с ним, polpetta mio (моя фрикаделька).

Я ухмыляюсь, скользя рукой к её бёдру и притягивая ближе.

— Ты только что назвала меня своей фрикаделькой? — я медленно трусь носом о её нос.

Беатрис смеётся, её глаза искрятся озорством.

— Ты же сам зовёшь меня своей маленькой картошкой, так что логично: ты моя фрикаделька!

— Только наедине, — бурчу я. — Я не хочу, чтобы эта глупость разлетелась по всему городу.

Она снова смеётся и касается моих губ лёгким поцелуем.

— Вы двое собираетесь и дальше мучить меня своими совсем не приватными разговорами, пока я тут сижу и вдыхаю аромат вкусной еды, которую, надеюсь, вы принесли, чтобы поделиться? — раздаётся ворчливый голос Грассо из-за шторки.

Беатрис хихикает и рывком отдёргивает её.

— Эй, ты! — улыбается она, обнимая Грассо и ставя напитки на столик.

— Хочу заметить, что это она меня обнимает, босс. Я совершенно беспомощен, — заявляет он, хотя сам вполне охотно тянется к ней в ответ.

Я ставлю еду на прикатной столик и лениво замечаю:

— Но ты ведь не просишь её остановиться, так что…

— Габ! — возмущается Беатрис, но я лишь ухмыляюсь.

— Что? Разве не видно, что я шучу?

— Нет.

— Ну, Грассо-то понимает, когда я шучу, верно? — я смотрю на него, ожидая подтверждения.

Он кивает, но в тот же миг бросает быстрый взгляд на Беатрис и беззвучно шепчет:

— Нет.

Беатрис пытается скрыть улыбку, но я замечаю, как уголки её губ всё же слегка поднимаются.

— Как ты себя чувствуешь? — она ставит контейнер с едой рядом с напитком. — Тебе ещё долго здесь торчать?

— Да нет, через пару дней выпишут, пока только лёгкие задания. — Грассо громко выдыхает и на мгновение задерживает на мне взгляд, прежде чем продолжить: — Рана на руке — сущая царапина, а благодаря тебе я смог сохранить ногу. — Он делает паузу, затем добавляет: — Я рад, что ты здесь, Беа. Так я могу сказать тебе спасибо лично. Ты могла бы убежать… должна была убежать, но не сделала этого, и мне не нужно знать, почему. Я этого никогда не забуду и буду в долгу перед тобой. Спасибо.

Она пожимает плечами, будто его слова не имеют особого веса.

— Это просто то, что сделал бы любой порядочный человек.

— Дело не в порядочности, Беа. Ты осталась, когда вокруг нас свистели пули. Ты держалась хладнокровно и даже пристрелила парочку тех коварных ублюдков. — Грассо качает головой с отвращением, а я только надеюсь, что Беатрис не заметила его оговорку.

Но она лишь усмехается:

— А потом Габриэль пришёл и спас положение со своими приёмами агента 007.

С этими словами она проходит мимо, направляясь к стулу рядом со мной, но я не даю ей сесть: легко перехватываю её за талию и усаживаю к себе на колени. Она смеётся, берёт одну картошку фри и подносит мне к губам. Я лениво принимаю её, а потом, не отводя взгляда, целую ей руку.

Глаза Грассо расширяются, он чуть не давится чизбургером и, откашлявшись, выпаливает:

— Погодите-ка… это что, обручальное кольцо у тебя на пальце?!

Беатрис с гордостью демонстрирует руку и ухмыляется Грассо.

— Вау, это, конечно, неожиданно, но приятно. Я был уверен, что вы двое в итоге убьёте друг друга. Значит, планы поменялись? — приподнимает он бровь, но я тут же сверлю его взглядом.

К счастью, Беатрис настолько увлечена разглядыванием кольца, что ничего не замечает. Потом её взгляд поднимается и встречается с моим.

— Давай будем честны: мы всё равно сведём друг друга с ума. Но о каком плане ты говоришь?

— О семье Галло, — отвечаю я. Грассо погружается в свою еду, пока я продолжаю: — Мне придётся отправить им сообщение, на этот раз более чёткий сигнал, чтобы они оставили твою семью… твоего отца… в покое.

— Думаю, устранение этого Элайджи уже справилось с этим, — лениво отзывается она, откусывая огромный кусок бургера, довольно жмурясь. — Ммм, это так вкусно…

Последнюю неделю она заставляла себя есть, хотя аппетит исчез напрочь, и каждый раз всё заканчивалось плохо. Но, к счастью, сегодня её желудок, похоже, не протестует.

***

Я не должен подслушивать, но ничего не могу с собой поделать: заглядываю за угол, чтобы услышать, о чём Клара и Беатрис говорят за обедом.

Клара хмурится и нервно крутит кольцо на её пальце.

— Беа, ты не можешь выйти замуж за человека, которого только что встретила, — произносит она, и беспокойство ясно отражается на её лице. — Ты ведь вообще никогда не хотела замуж.

В памяти всплывает наш разговор. Тогда она уверенно заявила, что брак не для неё. Возможно, нам стоит обсудить это ещё раз… Но я тут же отбрасываю эту мысль, когда слышу её ответ, и, как последний идиот, не могу удержаться от улыбки.

— Я знаю, что всё кажется слишком быстрым, но для меня это правильно, Клара.

Клара пристально вглядывается в её лицо.

— Посмотри на меня, Беа, — говорит она с подозрением. — Ты с ним переспала, да?

Как они это делают?

Клара откидывается на спинку стула; её взгляд полон недоверия.

— Я знала, что ты бы не согласилась на такое, если бы мыслила здраво и видела всё как есть.

— И что это значит? — раздражённо спрашивает Беатрис.

— Беа, после Лео у тебя никого не было. И тот ублюдок даже не в счёт. Но Габриэль? Ты забыла, какие ужасные вещи он сказал тебе в первую же ночь после знакомства?

Похоже, мне никогда не дадут об этом забыть.

— Он не это имел в виду.

— Не это имел в виду? — Клара резко повышает голос. — Он вообще хоть раз извинился перед тобой?

Беатрис молчит, а я вдруг понимаю, что… никогда этого не делал.

Клара раздражённо фыркает.

— Да брось, Беа! А как же та девушка в клубе? Если есть одна, значит, есть и другие. Наверняка сотни!

Чёрт возьми.

— Он покончил с тем, что у них было. Мы любим друг друга.

— Любовь? — Клара резко встаёт, отходит от стола и скрещивает руки на груди. — Это на тебя не похоже. Ты не совершаешь импульсивных поступков. Ты всегда всё взвешиваешь и продумываешь.

Беатрис подходит ближе и мягко кладёт руки ей на плечи.

— Я знаю, что ты волнуешься, и люблю тебя за это. Ты всегда заботилась обо мне, но, Клара… я действительно знаю, что делаю.

— Ты же понимаешь, что каждый раз, когда кто-то говорит такое, потом происходит что-то ужасное? — Клара сузила глаза и обеспокоенно оглядела номер, будто выискивая подтверждение своим подозрениям. Она медленно обвела комнату взглядом, прищурившись. — Уверена, что он наблюдает за нами по камерам, да? — Её взгляд скользнул по люксу, и я незаметно отступаю в тень. — Моргни, если он заставляет тебя. Я его зарежу. Босс мафии или нет — мне плевать.

Беатрис громко смеётся.

— Клара, он меня не заставляет. Я согласилась не только выйти за него, но и переспать с ним. Если честно, это я сделала первый шаг, — она ухмыляется, воспоминание явно её забавляет. — Он не хотел, — добавляет она. — Сказал, что я не в себе.

Клара закатывает глаза, берёт её за руку и снова внимательно разглядывает кольцо.

— Даже спрашивать не надо, как всё прошло, раз уж ты выходишь за него, — она усмехается и качает головой. — К тому же, цвет камня твой любимый.

— Это было кольцо его матери. Её любимый цвет, — голос Беатрис становится тише. — Габриэль, когда узнал, что мне тоже нравится этот оттенок, решил, что это судьба.

— Но ты ведь не веришь в судьбу, Беа, — мягко напоминает Клара. — Ты всегда говоришь, что жизнь в наших руках. Да, порой она подбрасывает нам определённых людей или ситуации, но в конечном счёте мы решаем сами.

— Всё будет хорошо, Клара. Давай просто доедим, — Беатрис приобнимает её и ведёт обратно к столу.

Клара пристально смотрит на неё, чуть прищурившись.

— Ну и как сильно твоя мама сошла с ума, когда ты ей сказала? — В ответ стоит тишина, и Клара приподнимает брови. — Ты ещё не сказала родителям? Сёстрам?

— Папа уже знает. Ну, он догадывался, что это случится. А ты же знаешь мою маму: она, скорее всего, сначала упадёт в обморок, а потом начнёт сходить с ума, пытаясь всё спланировать. И Луна, наверное, взбесится от восторга. Майя тоже, ей Габриэль очень нравится», — улыбается Беатрис. — Но Карла будет чрезмерно опекать, как и ты.

— Когда свадьба? — Клара замирает, ожидая ответа.

Беатрис прочищает горло.

— Эм… за неделю до Дня благодарения.

Клара с удивлением ставит свой панини на стол.

— Беа, это меньше чем через месяц!

— Не паникуй. У Габриэля есть свадебный организатор, он уже всем занимается. А ты, как моя подруга невесты, не должна переживать ни из-за сроков, ни из-за своей загруженной работы. Всё распланировано. В эти выходные — вечеринка в честь помолвки, на следующей неделе — девичник и мальчишник. Потом у нас будет пара недель, чтобы доделать последние штрихи, примерить платье и уладить детали.

— Всё это звучит как полная импровизация! — Клара хватается за голову. — У меня уже кружится голова.

Я решаю вернуться в кабинет через боковую дверь, чтобы закончить встречу с Домани и парнями, но мысли всё равно возвращаются к их разговору. Да, возможно, всё выглядит слишком стремительным, но Беатрис и я уже не можем дождаться, когда наконец поженимся.

Когда встреча завершается, несколько парней, смеясь между собой, выходят в общий зал. На ходу они кивают или улыбаются девушкам, прежде чем направиться к лифту. Клара слегка наклоняет голову, наблюдая за их уходом, и протяжно выдыхает:

— Только сейчас понимаю, что ты будешь окружена шикарными мужчинами двадцать четыре на семь.

Беатрис бросает мне лукавый взгляд и подмигивает:

— Определённо бонус.

— Леди, — раздаётся голос Домани, который подходит к ним. — Как обед? — Он без тени стыда тянется к тарелке Клары и ловко крадёт пару картофелин.

— Сам обед отличный, а вот разговор… интересный, мягко говоря, — отвечает она, скрестив руки. — Домани, скажи честно: ты правда можешь поддерживать эту авантюру со свадьбой, назначенной в такой спешке?

— Клара, это была бы свадьба на скорую руку, если бы я была беременна. Но я не беременна, — невозмутимо парирует Беатрис.

— Пока нет, — сухо замечает Клара, отправляя картошку фри в рот.

— А я считаю, что всё это замечательно, — объявляет Домани и без лишних церемоний усаживается рядом с Кларой.

В следующую секунду он бесцеремонно тянется ко второй половине её панини и откусывает кусок. Клара, застигнутая врасплох, смотрит на него с приоткрытым ртом, явно ошеломлённая. Домани, совершенно не обращая внимания на её реакцию, протягивает руку к её бокалу с вином, делает глоток и довольно цокает языком.

— Это как современная сказка, — продолжает он, откидываясь на спинку стула. — Парень встречает девушку, между ними вспыхивает искра, девушка сводит его с ума — буквально, но они оба не способны сопротивляться этому притяжению. Добавь сюда пару смертельно опасных ситуаций, ревнивого безумного бывшего, и вот они уже понимают, что всегда были созданы друг для друга. Не могут жить друг без друга, женятся и уезжают в закат над загазованным горизонтом Нью-Йорка.

Клара и Беатрис переглядываются, а затем разражаются смехом. Я усмехаюсь, беру бокал вина Беатрис и делаю глоток.

— Хорошо себя чувствуешь? — спрашивает она, прищурившись.

— Да.

— Обед понравился?

Я молча поднимаю бокал и сдержанно улыбаюсь.

— Ммм-хмм. — Она зачерпывает ложку тройного шоколадного мусса и с явным удовольствием пробует его. — Твой шеф-повар намного лучше того, что работает в отеле Луки. — Она целует пальцы, выражая восторг, и я не могу не улыбнуться, наблюдая за ней.

Она берёт ещё одну ложку и закрывает глаза.

— Этот шоколадный мусс — лучший из всех, что я пробовала.

— Дай попробовать. — Я наклоняюсь ближе, прикасаюсь к её губам и углубляю поцелуй, скользнув языком по её рту.

Когда отстраняюсь, у меня слегка кружится голова, и по её затуманенному взгляду понимаю, что она ощущает то же самое. Улыбаясь, я трижды целую её губы — это почти стало привычкой.

— Вкусно, — отмечаю я, качнув головой.

Мы смотрим друг на друга и смеёмся, но я вспоминаю, что мы не одни, и перевожу взгляд на Клару и Домани, которые явно успели стать свидетелями всей сцены.

Клара тяжело вздыхает и качает головой:

— Чёрт, я до сих пор не уверена, что он мне нравится, но это было чертовски горячо.

Беатрис хихикает, а я лишь усмехаюсь.

— И… — Клара немного смягчается. — Должна признать, ты выглядишь счастливее, чем когда-либо за последнее время.

Я кладу руку на затылок Беатрис и мягко сжимаю его, чувствуя, как она прижимается ко мне ближе.

— Домани и я встречаемся с одним знакомым в Бруклине. Ты уверена, что не хочешь, чтобы я поехал с тобой поговорить с семьёй?

— Всё будет нормально. Если к десяти я не вернусь, можешь отправлять поисковую группу.

— Это не смешно, Беатрис, — отвечаю я резче, чем намеревался, но она знает: когда речь заходит о её безопасности, я не собираюсь рисковать. — Я отправлю с тобой Смайли и Чиччо. Они знают, что делать, если твоему деду даже в голову придёт поднять на тебя руку.

— О, пожалуйста. Если уж на то пошло, мой дед только обрадуется; по сути, он меня сплавляет. Но спасибо. — Она встаёт, легко целует меня, но я задерживаю её лицо и углубляю поцелуй. Я тяжело выдыхаю, наблюдая, как она отступает, затем поворачиваюсь к её подруге: — Клара, могу попросить кого-нибудь отвезти тебя домой?

— Нет, не нужно. В отличие от моей великолепной, но слегка безумной подруги, у меня нет психованных бывших или красавчиков-мафиози, которые бы за мной охотились. — Клара пожимает плечами. — К тому же, я и так собиралась провести день с Беа, так что поеду с ней к её семье.

Домани, застёгивая пиджак, бросает небрежный вопрос:

— Кстати, о мужчинах. Ты всё ещё встречаешься с Хоакином?

Клара фыркает и закатывает глаза:

— Нет. Он провернул классический трюк: «зашёл и вышел», «прибил и сбежал», «поимел и умотал», «поднял и бросил», «вдарил и укрылся», «поимел и скрылся»…

— Мы поняли, — перебивает её Беатрис, поморщившись. — Он козёл.

— Подожди, у меня ещё есть! — Клара поднимает палец. — Классика: «пришёл, трахнул, спасибо, мадам». А ещё «ударил и смотался», «въехал и выехал», «склеил и отпустил»…

— «Склеил и отпустил»? — усмехается Домани. — Это что-то новенькое.

Клара, полностью увлёкшись процессом, продолжает:

— Не забудьте «поужинал и сбежал», «совокупился и капитулировал»… и, напоследок, мой любимый — «кончил и слинял».

Я начинаю смеяться вместе с Домани. Беатрис шлёпает меня по руке.

— Что? Очевидно, она не убивается по нему и умеет шутить на эту тему.

Клара лениво делает глоток вина и качает головой:

— В любом случае, я почти уверена, что он был со мной только ради того, чтобы получить номер Беа для Диего.

Я ловлю себя на мысли, что часть меня всё же задаётся вопросом, пытался ли он снова ей позвонить.

— Помимо того звонка возле отеля, который ты подслушал, я больше не перезванивала ему после всего, что произошло, — говорит Беатрис, скрестив руки на груди. Голос её остаётся ровным, но я слышу в нём лёгкое раздражение.

Я мягко разжимаю её руки, кладу их себе на плечи, обнимаю за талию и зарываюсь лицом в её шею.

— Я знаю, что тебе не нравится, когда я говорю, что тебе делать, — мой голос тихий, но настойчивый, — но я бы предпочёл, чтобы ты держалась от него подальше. Совсем. Пожалуйста.

Она берёт моё лицо в ладони и смотрит мне в глаза.

— Раз ты так вежливо попросил… я подумаю об этом.

Заметив, как я раздражённо закатываю глаза, она хихикает.

— Ладно, шучу. Я не буду с ним встречаться, но хотя бы отвечу на звонки, чтобы сказать, что я с тобой. — Она целует меня в губы, и её взгляд становится мягче. — И только с тобой.

Я улыбаюсь и шепчу:

—Tiamo,lamiapatatina (я люблю тебя, моя маленькая картошечка).

Клара внезапно давится вином и начинает кашлять. Я оборачиваюсь и вижу, как Домани хлопает её по спине, а по её рубашке стекают капли вина.

— Ты серьёзно только что назвал Беа «маленькой киской»? — выплёвывает она, всё ещё кашляя.

— Что? — Беатрис заливается смехом. — Нет! Это значит «маленькая картошка» или «картофельный чипс». Подруга, тебе точно нужно подтянуть итальянский!

— Беа, это значит «киска», посмотри в словаре, — настаивает Клара, прежде чем шлёпнуть Домани по руке, когда он пытается стереть пятно с её груди. Она зло смотрит на него: — Извини, ловкий, но я сама справлюсь. Спасибо.

Домани пожимает плечами, ухмыляется и удаляется, подмигнув мне и Беатрис. Я обнимаю Беа, чувствуя, как она расслабляется в моих руках.

— На самом деле слово означает и то, и другое. Но я имел в виду именно картошку. Когда её хорошо готовят, она становится мягкой и вкусной. — Я наклоняюсь к Беатрис ближе и добавляю с улыбкой: — А ты, без сомнения, именно такая,amoremio(моя любовь).

Клара закатывает глаза:

— Ладно, было очень весело в очередной раз вспомнить, насколько я одинока, но разве вам двоим не пора на встречу? — Она направляется в спальню и, уходя, бросает через плечо: — Я возьму твою рубашку, Беа!

— Думаю, она меня любит, — ухмыляется Домани, когда за Кларой захлопывается дверь.

Беатрис и я смеёмся. Она идёт рядом со мной к лифту, затем останавливается, берёт меня за воротник рубашки и шепчет:

— Вы двое будьте осторожны. Особенно ты,miopolpetta (моя фрикаделька).

Я улыбаюсь, чувствуя её дыхание на своих губах, и целую её. Захожу в лифт и, прежде чем двери закрываются, подмигиваю ей.

Беатрис

Я заканчиваю переносить фотографии на флешку с одной из недавних съёмок, когда дверь лифта открывается и входит Габриэль. Я улыбаюсь, когда он наконец отрывает взгляд от телефона, но тут же замечаю его бледное лицо и покрасневшие глаза. Он коротко здоровается с Чиччо.

— Привет, красавчик. — Я подхожу ближе и обнимаю его, но сразу морщусь, когда меня накрывает резкий запах сигаретного дыма. Отстраняюсь, чтобы взглянуть на него.

Но он не даёт мне уйти далеко: тянет обратно, пряча лицо у моей шеи.

— Я знаю, что выгляжу паршиво. И чувствую себя так же.

— Ты курил.

Он медленно отстраняется. Его взгляд мечется между моими глазами, и наконец он кивает.

— Чиччо, дай нам минутку.

Чиччо, не говоря ни слова, уходит на террасу, даже не оглядываясь. Габриэль снимает пиджак, расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки и с тяжёлым вздохом опускается на диван.

— Ты так хорошо держался и не курил, — мягко говорю я, садясь рядом и проводя ладонью по его спине.

Но он неожиданно поворачивается и прижимается ко мне, утыкаясь головой в грудь. Мы молчим, просто сидим, обнявшись.

— Мне нравится слушать, как бьётся твоё сердце, — тихо говорит он. — Это успокаивает меня… Я люблю засыпать под его ритм, Беатрис.

Его руки крепче сжимают меня, словно он боится отпустить.

— Оно для меня как дом.

Я улыбаюсь и зарываюсь пальцами в его волосы.

— Быть в твоих объятиях тоже дом для меня, Габриэль. Хотя сейчас ты пахнешь как казино, — усмехаюсь я и слегка отстраняюсь.

Он глубоко вдыхает и садится ровнее. В тусклом свете я замечаю, что его покрасневшие глаза блестят от влаги.

— Прошлой ночью случилось кое-что, и я не знаю, что делать, — его голос дрожит, выдавая эмоции, которые он обычно прячет за ледяной сдержанностью.

За последний месяц он стал мягче, наши отношения изменились, но сейчас… Сейчас тревога прокрадывается в мой голос:

— Что случилось?

Габриэль переводит взгляд на наши переплетённые пальцы, хмурит брови, будто не решаясь говорить.

— Домани и я… мы… думаем, что нас чем-то накачали.

Я моргаю, пытаясь осмыслить сказанное, и смотрю на него с явным недоверием.

— Да ладно, кто вообще был бы настолько безумен, чтобы провернуть такое с тобой?

Он, наверное, шутит.

Но по его взгляду понимаю: он не шутит.

— Если это твой способ смягчить удар от того, что ты проснулся рядом со стриптизёршей, то он не сработает, Габриэль, — я скрещиваю руки на груди и смотрю на него исподлобья. — Если мне не изменяет память, ты смеялся надо мной, когда меня накачали на день рождения, и говорил, что мне стоит быть благодарной за то, что я не очнулась изнасилованной или мёртвой в кювете. Хотя, если подумать… это никогда не имело смысла. Я бы вообще не проснулась, если бы была мертва.

— Беатрис! — он резко перебивает, и голос срывается, будто собирался прикрикнуть, но что-то внутри сломалось. — Я серьёзно. — Габриэль закрывает лицо рукой, тяжело и нервно выдыхает. — Домани и я вообще ничего не помним с того момента, как пришли в клуб. — Его пальцы скользят по скулам и замирают у подбородка. — Эдди и Нико убили… где-то после того, как они нас туда довезли. Их нашли этим утром в гараже. Домани очнулся в чёртовой лестничной клетке, а я… — Он осекается, и секунда тянется мучительно долго, прежде чем он опускается передо мной на колени и цепляется за край моего свитера, словно пытаясь ухватиться за реальность. — Я очнулся в гостиничном номере у Луки, но не помню, как туда попал.

В комнате стоит звенящая тишина, нарушаемая только дребезжащим звонком телефона. Он звонит, но Габриэль не двигается, не реагирует, даже не моргает. Он просто смотрит на меня, будто сам не до конца осознаёт то, что только что произнёс. Я перевожу взгляд на экран.

— Звонит Домани. Может, у него есть какая-то информация, Габриэль.

Он не шелохнётся. Я накрываю ладонью его лицо, чувствуя, как натянутая кожа подрагивает под пальцами.

— Габриэль? Ты меня слышишь? Домани звонит.

Он открывает рот, но слова так и не появляются. Я беру телефон, подношу его к уху:

— Домани, это Беа. С Габриэлем что-то не так.

Бросаю взгляд на мужчину передо мной — потерянного, сломленного, с покрасневшими глазами и выражением, которого я раньше никогда не видела.

— Он начал рассказывать, что, по вашему мнению, вас накачали… а потом просто замолчал.

Я сглатываю, чувствуя, как холодок скользит по спине.

— Думаю, он в шоке или что-то вроде того.

— Нас действительно чем-то накачали, Беа. Поднеси телефон к его уху, пожалуйста.

Я делаю, как он просит. Габриэль несколько раз моргает, прочищает горло, потом берёт телефон из моих рук, но другой рукой всё ещё крепко держит мою.

— Нет, я сам приеду. Дай мне час. Мне нужно переодеться, — говорит он и, закончив звонок, поднимает меня с дивана и ведёт в нашу комнату.

— Габриэль, что происходит?

— Микки думает, что нашёл что-то на записях с камер, тех, кто убрал Нико и Эдди, но у него проблемы с доступом к камерам другого отеля, а Луку мы вообще не можем найти, — говорит он и начинает раздеваться, затем заходит в ванную и включает душ.

— Вы не можете его найти? Ты думаешь, это Галло?

— Я не знаю. Там ещё были Ренцо и Домани. Они тоже были в клубе вчера ночью. И Диего со своей командой, — он достаёт кошелёк из брюк и кладёт его на раковину.

— Ты правда думаешь, что Ренцо и Домани могли бы что-то сделать? Они ведь твоя семья, — сомневаюсь я.

— Я бы не исключал этот вариант, — говорит он, притягивая меня к себе. — Пойдём, примем душ вместе.

Я тихо смеюсь, качая головой.

— Я уже мылась… Нам стоит позвонить в полицию по поводу Луки?

— Нет. — Он тоже качает головой, его взгляд прочно цепляется за мой. — Пойдём. Мне нужно, чтобы ты была рядом, Беатрис.

Он опускает голову и нежно целует меня. Его руки скользят под пояс моих леггинсов, стягивая их вниз, и я помогаю ему, сбрасывая их ногами. Поцелуй прерывается лишь на секунду, когда он тянет мой свитер вверх, снимая его через голову, но уже в следующую мгновенье его губы снова накрывают мои. Поцелуй становится жадным, требовательным, грубее, чем обычно, и это сводит меня с ума. Я обхватываю его плечи, притягивая ближе, ощущая, как он прижимается ко мне всем телом.

Его пальцы ловко расстёгивают мой лифчик, а я, не отрываясь от его губ, сбрасываю последние остатки одежды. В ответ он срывает с себя боксёры, подхватывает меня на руки и несёт в душ. Горячая вода стекает по коже, но мне уже не холодно. Его движения становятся медленными и чувственными; я задыхаюсь, когда его язык касается моего, и глухо издаю стон ему в губы.

Габриэль опускает меня на пол, но тут же поднимает одну мою ногу, направляя себя в меня. Я выгибаюсь, впиваясь пальцами в его плечи, пока волна наслаждения накрывает меня целиком. Он не даёт передышки: разворачивает меня, заставляя прижаться к холодной плитке, и входит снова — глубоко, жадно. Я вскрикиваю, когда он обхватывает меня одной рукой за грудь, а другая находит самое чувствительное место. Дрожь проходит по всему телу; я уже не могу сдержать ни стонов, ни хриплого дыхания.

Его пальцы обхватывают моё горло, не сжимая, лишь удерживая, заставляя смотреть ему в глаза. Он снова разворачивает меня лицом к себе и резко прижимает к стене; его поцелуй горячий и требовательный. Движения становятся быстрее, резче, глубже. Он рычит мне в ухо:

—Nonvoglioperderti(я не хочу тебя терять).

Вдруг он выходит из меня, смотрит прямо в глаза и почти срывающимся голосом шепчет:

— Я люблю тебя, — затем целует снова. — Я люблю тебя, — ещё один, более глубокий поцелуй. — Я люблю тебя, — третий раз, будто запечатывая признание между нашими телами. — Ты — моё сердце. Навсегда, Беатрис.

Он обнимает меня, будто защищая от всего мира, пока тёплая вода струится сверху, смывая остатки ночи. Я закрываю глаза, желая остаться в этом мгновении навсегда.

— Я твоя навсегда, Габриэль.

После душа он быстро оделся и ушёл на встречу с Домани, а я тем временем подготовила для него сюрприз и теперь горжусь тем, что успела сделать за день.

— Ты уверена, что не хочешь подождать внутри, Беа? — бурчит рядом Чиччо, кутаясь в куртку. — На улице так холодно, что у меня соски вот-вот стекло порежут.

Я смеюсь и подпрыгиваю на месте, пытаясь хоть немного согреться на тротуаре перед отелем.

— Да ладно, Чиччо, это же часть приключения! Ты сказал ему подъехать к парадному входу, а не в гараж, верно?

— Да-да, я всё устроил.

Яркие фары, отражающиеся в изгибе подъездной дорожки, привлекают моё внимание, и я широко улыбаюсь. Наклоняюсь, достаю то, что нужно, и протягиваю Чиччо:

— Вот, возьми домой и насладись, — я целую его в щёку и улыбаюсь ещё шире, когда замечаю, как он слегка краснеет.

— Спасибо, Беа. Очень мило с твоей стороны, но ты не должна была.

Глаза Чиччо беспокойно бегают, но я уверена, что он смотрит поверх моей головы — на Габриэля.

— Я сделала больше еды специально. И не беспокойся, он теперь в моих руках.

Я подмигиваю ему. Чиччо усмехается, благодарит меня снова, затем кивает Габриэлю и Грассо, которые выходят из внедорожника. Грассо временно опирается на трость, а Домани выходит с заднего сиденья.

—Buonasera,gentlemen(добрый вечер, господа).

Я улыбаюсь.

— Грассо, я так рада видеть тебя снова на работе и таким здоровым.

Он подмигивает мне в ответ:

— Рад вернуться к делу.

Я переключаюсь на Габриэля и Домани:

— Надеюсь, вам удалось найти какие-то ответы по поводу того, что случилось вчера?

— Что это? — Габриэль игнорирует мой вопрос и указывает на конную карету.

Я глубоко вдыхаю, напоминая себе не делать поспешных выводов, затем наклоняюсь, достаю ещё два термоса, завернутые бутерброды и, наконец, две стеклянные бутылки колы, передавая всё Домани и Грассо. Целую Габриэля, и он тут же обнимает меня, удерживая чуть дольше обычного.

— Мы с тобой отправляемся на давно заслуженное романтическое свидание, amore mio (моя любовь), — говорю я, и снова легко касаюсь его губ. — Я взяла еду для нас и знала, что у тебя с собой будут ребята, поэтому приготовила запас. В машине ещё кто-то есть?

Медленная, довольная улыбка расползается по его лицу:

— Смайли. Но он ест за троих.

Я смеюсь, утыкаясь лицом в его грудь. Его запах окутывает меня, и я радуюсь, что от него больше не пахнет сигаретами.

— Ничего страшного, я приготовила достаточно. Отпусти меня, я передам ему еду.

— Я тебя не отпущу, mia patatina (моя картошечка), никогда, — говорит он и прижимает меня крепче, затем легко подхватывает на руки и несёт к карете. — Грассо, забери еду для Смайли, а потом принеси мне сумку, — добавляет он, всё ещё удерживая меня. — Держись рядом, — бросает он Домани.

Мы забираемся внутрь, и я сразу накрываю его подогретым пледом. Грассо возвращается и передаёт Габриэлю большую сумку.

— Ты сегодня была занята, — с улыбкой говорит он, ставя её у наших ног.

Я тоже улыбаюсь, включаю на телефоне тихую музыку, пока карета трогается.

— Конечно, шум Нью-Йорка не заглушить, но важен сам жест, правда? — Я открываю бутылку колы и протягиваю её ему. — За то, чтобы я встречалась с тобой вечно.

Габриэль усмехается, чокается со мной бутылкой и делает глоток.

— Мы собираемся пожениться, Беатрис, а не просто встречаться.

Я откладываю напиток и прижимаюсь к нему, чувствуя тепло его тела.

— Ты не прав, mia vita (моя жизнь), — я целую его: сначала легко, будто дразня, потом снова — медленнее и глубже. — Я читала, что некоторые пары сталкиваются с трудностями после свадьбы, потому что перестают ходить на свидания друг с другом, — шепчу я, касаясь губами уголка его рта. — Но я обещаю всегда встречаться с тобой, Габриэль.

Он углубляет поцелуй, и я теряю дыхание. Его ладонь скользит по моей щеке, пальцы замирают у виска, а затем он прижимает лоб к моему.

— Я не знаю, что сделал, чтобы заслужить тебя, Беатрис. Ты единственное в моей жизни, о чём я даже не подозревал, что мне нужно. Но теперь, когда ты у меня есть, я не отпущу тебя.

Я улыбаюсь.

— Если ты продолжишь говорить такие милые вещи, боюсь, тебе нечего будет сказать на нашей свадьбе.

— Я никогда не устану повторять, как сильно ты для меня значишь.

Я снова улыбаюсь и кладу голову ему на грудь. Нью-Йорк за нашими спинами живёт своей ночной жизнью, а из динамика телефона едва слышно играет музыка.

— Ты голоден?

— Умираю с голоду.

— Отлично, я тоже.

Габриэль смеётся, его грудь вздрагивает под моей щекой.

— Окей, у нас есть минестроне в термосе. Ты говорил, что это твой любимый суп, так что я приготовила его. Надеюсь, тебе понравится. А ещё саб-сэндвичи и чизкейк на десерт.

— Всё звучит потрясающе, — он открывает термос. Я протягиваю ему ложку, но он качает головой и делает большой глоток прямо из него. — Ммм. Это вкусно.

Я фыркаю:

— Ты вообще аристократ или нет?

Габриэль ухмыляется:

— Аристократ, но голодный.

Я улыбаюсь, зачерпывая ложкой суп.

— Ты же знаешь, тебе не обязательно кормить своих людей, любимая.

Габриэль усмехается, разворачивая сэндвич:

— Я плачу им достаточно, чтобы они могли позаботиться о себе.

— Надеюсь, что так. Но дело не в этом. У меня нет другого способа отблагодарить их за то, что они заботятся о моей безопасности так же, как и ты, — я смеюсь, ощущая, как напряжение понемногу спадает. Я пожимаю плечами, словно оправдываясь. — И потом, что может быть лучше, чем накормить человека? Разделённая еда — это забота.

Габриэль качает головой с лёгкой улыбкой, доедает сэндвич, делает длинный глоток колы, а затем принимается за суп, скорее выпивая его, чем съедая.

— Спасибо, моя жизнь. Это был приятный сюрприз, — он обнимает меня за плечи, притягивая ближе, и я чувствую его тепло и чуть ускорившееся дыхание. — Честно говоря, я никогда раньше не делал ничего подобного. Даже мысли об этом не было.

— Я просто хотела сделать что-то приятное для тебя, — тихо отвечаю я, проводя пальцами по его щеке. Я смотрю на него, и в тёплом взгляде всё ещё прячется тень усталости. — Сегодня днём ты выглядел… потерянным.

Габриэль проводит рукой по моим волосам, заправляя прядь за ухо.

— И перед тем, как мы сели в карету, ты так и не ответил мне: узнали ли вы что-нибудь о том, что произошло? — его взгляд на мгновение темнеет. — Мы нашли Луку, но он был в таком же состоянии, как Домани и я.

Я напрягаюсь.

— То есть они достали всех троих?

— Похоже на то.

— Но зачем? Они пытались получить от вас информацию? — я нахмуриваюсь. — Но это не имеет смысла, ведь вас просто вывели из строя. — Я качаю головой, пытаясь осознать происходящее. — Это не могло быть отвлекающим манёвром, чтобы добраться до меня. Ты отправил со мной целую чёртову армию.

Мысль не даёт покоя, и я продолжаю перебирать возможные варианты:

— Шантаж? — произношу я вслух. — Но тогда у них должно быть что-то на тебя, чтобы провернуть такое.

Габриэль тяжело вздыхает, его грудь подо мной слегка приподнимается.

— Я не хочу сейчас об этом говорить, любимая, — его пальцы лениво скользят по моей спине, описывая едва ощутимые круги. — Давай просто насладимся этой ночью, которую ты для нас устроила.

Я смотрю на него, ловя в его взгляде усталость, спрятанную под лёгкой улыбкой. Возможно, он действительно не хочет омрачать этот момент.

Оставшуюся часть пути в карете мы проводим, как влюблённые подростки: кормим друг друга чизкейком, смеёмся, целуемся, кутаемся в тёплый плед, пока за окнами скользят огни ночного города. А потом продолжаем всё это далеко за полночь, когда возвращаемся домой: целуемся с жадностью, сбиваясь с дыхания, обнимаемся в темноте так, будто боимся разомкнуть объятия хоть на секунду.

Габриэль засыпает, положив голову мне на грудь; его дыхание становится ровным, спокойным. Я провожу пальцами по его волосам, позволяя себе чуть дольше задержаться в этом тихом мгновении. И прежде чем сомкнуть глаза, думаю: всё-таки что-то его тревожит…

Габриэль

Я иду за Беатрис по пентхаусу, словно чёртов пёс, пока она собирает аппаратуру и складывает багаж.

— Я просто не понимаю, зачем ты согласилась на эту работу, когда свадьба уже на носу?

Домани сидит за кухонной стойкой и ест фриттату, которую она приготовила нам на завтрак, вместе с Чиччо и Грассо. Они всё чаще приходят раньше или задерживаются после смены, зная, что она всегда накормит их.

Беатрис раздражённо качает головой.

— Я же говорила тебе об этом, но ты был слишком занят и рассеян, Габриэль, — она застёгивает чемодан на колёсиках, ставит его на пол и катит перед собой, пока мы возвращаемся в гостиную.

— Это действительно хорошая идея, учитывая, что ещё так много нужно сделать до свадьбы? — спрашиваю я, всё ещё надеясь найти способ уговорить её остаться, хотя понимаю, насколько важна для неё эта работа.

— Организатор свадьбы, Розетта, уже позаботилась о большинстве вещей. Я сделала всё, что могла, а ты даже не притронулся к своему списку. Разве не так? — она скрещивает руки на груди и ждёт ответа, пока я в панике пытаюсь вспомнить, о каком списке вообще идёт речь. — Я так и знала. Я не могу делать всё одна, Габриэль. Это ведь ты хотел свадьбы в первую очередь.

— Вы уже звучите как женатая пара, — замечает Домани, ставя тарелку в раковину.

— Он прав, вы двое в последние дни спорите как две старые клуши, — добавляет Чиччо.

— Вон отсюда! — рявкаю я.

Грассо толкает Домани и Чиччо к лифту.

— Вы двое просто не могли оставить всё как есть, вам обязательно нужно было вставить свои пять копеек. Из-за вас я не успел доесть!

— Мог бы есть быстрее, тупица, — огрызается Чиччо.

— Еду не едят в спешке, тупица. Ею наслаждаются, — парирует Грассо.

Беатрис устало смотрит на меня.

— Им необязательно уходить, но мне пора, Габриэль.

Стоит ребятам выйти из комнаты, как я сразу подхожу к ней и жадно прижимаюсь к её губам. Она вздыхает от неожиданности, но быстро отвечает, целуя меня с той же страстью. Её губы тёплые, мягкие, податливые, и я тут же пытаюсь направить нас обратно в спальню.

— Габриэль, мне нужно идти, — шепчет она между поцелуями, вплетая пальцы в мои волосы.

— Время для быстренького секса всегда найдётся, любимая.

Я толкаю её к дивану, и мы, смеясь, перелетаем через подлокотник, погружаясь в мягкий беспорядок подушек. Целую её шею, слегка покусывая, играясь с чувствительной кожей, пока её дыхание становится глубже.

Это вязаное платье с самого начала не особенно мне нравилось: слишком обтягивает, подчёркивает изгибы, дразнит меня, особенно в сочетании с высокими сапогами на каблуке. Сейчас же мне нравится другое — насколько легко оно поддаётся.

Я тяну за ворот платья, оголяя её плечо, и прижимаюсь к нему губами, пока она ловко расстёгивает мой ремень и стаскивает с меня брюки.

— Слишком много времени прошло с тех пор, как я был в тебе, детка.

Она смеётся низко, сексуально. Её голос будто вибрирует в воздухе, и я чувствую его всей кожей.

— У нас был секс прошлой ночью.

— Но не этим утром, потому что мне пришлось отвечать на этот чёртов звонок ни свет ни заря.

Я скольжу пальцами под её кружевные трусики и тихо издаю стон, ощущая её тепло, её готовность. Она прижимается ко мне, двигаясь навстречу, и её тело мгновенно откликается на мои прикосновения. Я тянусь к кошельку за презервативом, но она перехватывает мою руку и притягивает меня обратно, обвивая ноги вокруг талии.

— Беа, ты уверена?

Её глаза горят, дыхание сбивается. Она двигается так, что я тону в ощущениях, в её рваных вдохах, в бешеном ритме нашего общего сердца.

— Нет времени, — шепчет она и тянет меня за рубашку, снова находя мои губы.

Я вхожу в неё, и она сразу выгибается, прижимая меня к себе ещё сильнее.

— Ещё, Габриэль. Сильнее.

Её требовательный, пропитанный страстью голос заставляет мою кровь закипать. Я рычу и двигаюсь глубже, сильнее, снова и снова, пока она не растворяется в блаженстве. Она сжимается вокруг меня, её тело дрожит в кульминации, и я следую за ней, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как всё исчезает.

Только она. Только мы.

Чёрт, я никогда не смогу насытиться ею.

Беатрис устало вздыхает и лениво проводит пальцами по моей спине.

— Это определённо того стоило, — она поднимает мою голову со своей груди и нежно целует, задерживаясь на секунду дольше, чем требуется. — Но теперь я точно опаздываю.

Неохотно я сползаю с неё и помогаю подняться. Она торопливо скрывается в ванной, а я тем временем привожу себя в порядок. Когда она возвращается, я уже держу в руках её сумки.

— Я буду скучать по тебе.

— Я буду скучать по тебе ещё больше.

Она улыбается сквозь поцелуй, и её пальцы нежно скользят по моему затылку.

— В следующий раз мы увидимся только в субботу, — напоминает она, глядя на меня с лёгкой, лукавой грустью.

Я сжимаю губы в тонкую линию.

Чёрт, мне уже не нравится этот план.

Но я знаю, что она настояла на этом. Чёртова традиция «первого взгляда» перед свадьбой: никаких встреч, никаких ночей вместе. Будто я смогу продержаться столько времени без неё.

Мы заходим в лифт, и я нажимаю кнопку спуска в гараж.

— О, чуть не забыла, — говорит она вдруг, и в её глазах вспыхивает озорной блеск. — Я оставила тебе сюрприз в офисе. Он слева, в ящике рядом с твоим пистолетом. Но не открывай до ночи в пятницу.

Я приподнимаю бровь, заинтригованный.

— Что это?

Я наклоняюсь ближе, зарываясь носом в её шею, вдыхая её запах — смесь ванили, её любимого парфюма и чего-то ещё, до боли родного. Затем прикусываю её кожу и чувствую, как её дыхание сбивается.

— Если скажу, это уже не будет сюрпризом, — смеётся она и чуть отстраняется, хотя её пальцы всё ещё цепляются за лацкан моего пиджака, словно ей тоже не хочется уходить. — Надеюсь, тебе понравится.

Я улыбаюсь, прижимая её к себе и целуя в макушку.

— Я уверен, что понравится.

Она снова отстраняется, её взгляд скользит по моему лицу, будто ищет что-то важное.

— Ты уверен, что хочешь этого, Габриэль?

— Никогда в жизни я не был так уверен ни в чём, Беатрис.

Тонкая тревога в её глазах заставляет моё сердце биться быстрее.

— У тебя есть сомнения?

Она качает головой и чуть прикусывает губу.

— Нет, никогда. Я просто хочу убедиться, что ты действительно этого хочешь. Ты привык к свободе, а брак — это совсем другое. Я никогда не представляла себя замужней женщиной, но не хочу, чтобы ты чувствовал себя загнанным в ловушку.

Я провожу пальцем по её щеке, ощущая тепло кожи.

— Я никогда не хотел принадлежать только одной женщине… пока не встретил тебя, Беатрис.

Я беру её лицо в ладони, притягиваю ближе и целую — медленно, глубоко, так, будто хочу оставить этот момент на её губах, в её дыхании.

Звон лифта разрывает тишину. Двери открываются, и слышится голос Чиччо:

— Видишь? Я же говорил, что они помирятся.

— Успел на быстрый перепих? — лениво интересуется Домани, когда я нехотя отстраняюсь от Беатрис.

Она растерянно моргает, взгляд чуть расфокусирован. Я касаюсь губами кончика её носа.

— Ты же сам попросил поставить камеры в лифте, Босс, помнишь? — добавляет Грассо.

— Мы ничего не делали, — отвечаю я спокойно.

Грассо качает головой, ухмыляясь:

— Затылок Беа и твоя расстёгнутая молния говорят об обратном.

Беатрис хлопает меня по руке, вспыхнув от смущения.

— Габриэль, почему ты ничего не сказал?!

Она судорожно приглаживает волосы на затылке, пытаясь привести себя в порядок, затем бросает быстрый взгляд в отражение тонированного окна машины. Щёки у неё всё ещё пылают, но в глазах уже появляется озорной блеск.

— Мне нравится твоя причёска в стиле «только что оттрахали», моя картошечка, — ухмыляюсь я, застёгивая штаны.

Она фыркает, закатывает глаза, но в уголках губ появляется едва заметная улыбка. Я разворачиваю её к себе, пока она продолжает поправлять волосы.

— Позвони мне, когда приедешь.

Беатрис не отвечает сразу: просто обнимает меня и прижимается крепче, чем обычно.

— Не могу дождаться, когда стану твоей женой.

Я обнимаю её ещё сильнее.

— А я не могу дождаться, когда стану твоим мужем.

Я трижды целую её в губы — коротко, но с нежностью. Она улыбается, наклоняя голову чуть в сторону.

— Ты когда-нибудь расскажешь мне, что это значит? — Её пальцы легко скользят вверх, запутываясь в кончиках моих волос.

— Что?

— Ты целуешь меня три раза, но не всегда, — в её голосе слышится искреннее любопытство. Взгляд опускается к моим губам, и я улыбаюсь.

— Моя мама делала так же, только целовала меня в макушку, — говорю я после короткой паузы. — Она говорила, что это был наш секретный способ сказать друг другу: «Я тебя люблю».

Глаза Беатрис мгновенно наполняются слезами, и я сразу прижимаю её к себе.

— Не потому, что она не могла сказать это вслух, — продолжаю я, вдыхая запах её волос. — Она говорила это постоянно. Но это было что-то особенное. Только между нами. И мне нравится делать это с тобой.

Она сжимает меня крепче, зарываясь носом в мою шею.

— Я люблю тебя, Габриэль.

Затем она нежно целует меня трижды, так же, как я её. После этого поворачивается к ребятам и поочерёдно обнимает их.

— Позаботьтесь о нём, Дом, Грассо.

Грассо открывает дверцу машины и подаёт ей руку, помогая сесть.

— Не забудь про список, Габриэль! — напоминает она, посылая мне воздушный поцелуй перед тем, как дверь закрывается.

Я закатываю глаза, усмехаясь, а Грассо в это время начинает выдавать Чиччо последние инструкции:

— Следи, чтобы она ела хотя бы каждые пару часов. Из-за анемии она быстро устает, а потом становится злюкой, даже если не признаётся. Она любит миндаль и те шоколадные батончики «Клиф». Они, кстати, ничего — я один пробовал на днях.

Домани качает головой, но молчит.

— И она часто засыпает за компьютером, когда работает за столом, — продолжает Грассо. — Так что я всегда подкладываю подушку под её голову, чтобы она себе шею не свернула.

— Разумеется, — флегматично откликается Чиччо.

— А ещё она любит те тропические мармеладные мишки, когда смотрит свои шоу, — заканчивает Грассо.

Чиччо поднимает руку, прерывая его:

— Грассо, да понял я. Я с ней дольше тебя, ублюдок.

— Только потому, что меня подстрелили. Пока ты не примешь пулю за неё, лучше заткнись, ублюдок.

— Хватит вы двое, — резко обрываю я, устало потирая висок. — Она и так уже опаздывает.

Они бросают друг на друга недобрые взгляды, но всё же отступают. Чиччо первым забирается в машину, прибавляет газу, и автомобиль быстро скрывается из виду.

— Значит, ты решил не говорить ей про Анджелу? — спрашивает Домани, скрестив руки на груди.

Я шумно выдыхаю и провожу ладонью по лицу.

— Я бы не сказал, что решил не говорить. Скорее, я просто не знаю, как сказать. Это не даёт мне покоя каждый день, но, чёрт возьми, я правда не думаю, что спал с Анджелой.

Домани вскидывает бровь, но молчит, ожидая продолжения.

— Чем больше я вспоминаю ту ночь, тем сильнее всё не складывается, — продолжаю я, глядя в пол. — Я проснулся рядом с ней, в одной постели. Мы оба были голые. Но… — я резко взмахиваю рукой. — Чувство было не то. Как будто ничего не произошло.

Домани вздыхает и бросает взгляд на машину Чиччо, выезжающую из гаража.

— Как ты можешь быть уверен? Мы тогда были не в себе.

Грассо качает головой; голос у него становится жёстким:

— Я пересмотрел записи сотни раз. Анджела действительно появилась в лобби. Но на тебе ничего нет. Ни единого момента, где было бы видно, что ты входишь в отель с ней. Что-то здесь не сходится, Босс.

Я сжимаю челюсти. Всё это с самого начала казалось странным, но теперь, когда Грассо произнёс это вслух… в животе сжимается тугой тяжёлый комок.

Чёрт. Что-то тут действительно не так.

— И ещё. На видео видно, что Домани втолкнули в лестничный пролёт. Он не сам туда свалился, как мы думали сначала. Но запись слишком зернистая.

Я молчу.

— Как бы то ни было, Босс, Беа заслуживает знать.

Я провожу рукой по лицу, глядя на медленно растущие цифры этажей.

— Да, но я не хочу видеть, как меняется её взгляд.

Домани криво усмехается:

— Если собираешься рассказать, скажи до свадьбы. Иначе забудь об этом, Габ. Мы заплатили Анджеле, чтобы она держала язык за зубами. Проблем быть не должно. Хотя я до сих пор не могу поверить, что она так легко пошла против тебя.

Я прислоняюсь к стене лифта и опускаю голову.

— И ты точно не хочешь идти против Тициано? — Домани косится на экран телефона, когда тот вспыхивает. — Розетта будет в ярости.

— Сейчас большая проблема — Галло и Диего, — твёрдо говорю я. — С Тициано разберёмся позже. Он ещё заплатит за то, что сделал с моим отцом.

— Думаешь, Беа это примет?

— Это между мной и её отцом, — отвечаю я. — Когда она узнает правду, она поймёт.

Лифт останавливается, двери расходятся в стороны. Мы выходим в пентхаус, и я стараюсь не обращать внимания на тревогу, которая, словно гвоздь в груди, впивается всё глубже с каждым шагом.

***

Я продолжаю бороться с собой: сказать Беатрис об Анджеле или промолчать. Коробочка с кольцами лежит передо мной. Свадебный набор идеально сочетается с её помолвочным кольцом. Внутри выгравировано моё имя. Я провожу пальцем по гладкому металлу, будто пытаюсь почувствовать её тепло.

Телефон разрывается от звонка, и на экране вспыхивает её имя. Последние несколько дней мы переписывались и разговаривали, но мне пришлось удерживать себя, чтобы не поехать к её родителям сразу после её возвращения из командировки.

— Последний шанс рассказать мне все свои секреты или навсегда храни молчание, — смеётся Беатрис.

Её слова бьют меня так, будто меня сбивает товарный поезд.

— Габриэль? Ты там?

Я сглатываю и глубоко вдыхаю, выдавливая из себя:

— Я здесь. Прости. Ты уверена, что хочешь связать свою судьбу с самим дьяволом?

Она снова смеётся:

— Я действительно называла тебя Сатаной, но, если честно, ты больше похож на падшего ангела, Габриэль. И последние несколько месяцев доказали, что вместе мы способны преодолеть всё.

— Надеюсь, что так, — слова срываются прежде, чем я успеваю их осознать. Я прочищаю горло.

— Ты в порядке?

— Да… Просто… Я никак не могу выбросить из головы ту чёртову ночь мальчишника, — говорю я, собираясь наконец рассказать ей об Анджеле. — Я всё ещё не помню всего, что произошло. Ты не спрашивала, но мне нужно…

Она перебивает меня:

— Габриэль, тебе нужно отпустить это. Ты бы никогда не сделал ничего, чтобы намеренно причинить мне боль. Я не понимаю, зачем кому-то подмешивать тебе что-то. Но знаешь что? Единственное, что для меня важно, — это то, что ты меня любишь.

Грудь сжимается от боли, потому что она верит в меня сильнее, чем я сам.

— Я люблю тебя больше всего на свете, моя картошечка.

— Хорошо. Жаль, что меня нет рядом, чтобы вытереть твои слёзы, — её голос дрожит, — она делает короткую паузу. — Ты уже открыл мой подарок?

— Нет, ещё нет.

— Ну и чего ты ждёшь?

Я улыбаюсь, зажимая телефон плечом, пока открываю ящик, где храню одно из своих оружий. Внутри лежит коробка в форме книги. Я кладу телефон на стол и включаю громкую связь.

— Похоже на книгу. В последнее время я не особо увлекался чтением.

— О, я знаю, — смеётся она. — Разве что если это один из моих любовных романов, который ты начал красть у меня.

— Ты преувеличиваешь.

— Совсем нет. Но это не та книга, которую читают…

— Ты заинтриговала меня.

— Надеюсь, ты будешь более чем просто заинтригован, когда откроешь её.

Я срываю ленту и поднимаю крышку. На обложке книги внутри выгравированы слова. Я ухмыляюсь, читая: «Только для глаз моего мужа». Книга лежит у меня в руках, её вес кажется более ощутимым, чем обычная бумага. Я переворачиваю первую страницу — и застываю.

«Только ты можешь подарить мне это чувство».

Моя улыбка становится шире. Эти слова… Я сказал их ей когда-то, в один из тех редких моментов, когда между нами не оставалось ничего, кроме откровенности.

Я переворачиваю следующую страницу и теряю дар речи. На фотографиях — она. В соблазнительном белье. В эротичных нарядах. Лежит, сидит, выгибается на разных предметах мебели в пентхаусе. Но большинство снимков сделаны в нашей спальне.

Горло пересыхает, сердце сбивается с ритма.

— Тебе нравится? — её голос звучит тихо, почти неуверенно.

— Обожаю, Беатрис. Ты невероятно красива.

Я продолжаю листать страницы, жадно впитывая каждую деталь. На одном снимке она лежит на кровати и каблуком туфельки задирает вверх чёрные кружевные стринги. Её взгляд пронзает камеру, а нижняя губа зажата между идеально ровными зубами.

Я сглатываю, но тревога всё-таки пробивается сквозь желание.

— Подожди… — я медленно выдыхаю. — Кто сделал эти снимки?

Перелистываю дальше. На следующих фотографиях она уже обнажена, но простыни прикрывают стратегически важные места, оставляя достаточно простора для воображения. Меня это, однако, вовсе не успокаивает.

Она смеётся:

— Я сама их сделала, глупый. Там ведь не просто так написано «только для твоих глаз». Хотя признаюсь: в какой-то момент мне действительно хотелось позвать кого-нибудь из друзей, чтобы они меня сфотографировали. Но мысль о том, что ты превратишь этого беднягу в лежачий полицейский на парковке торгового центра, заставила меня передумать.

Я тоже смеюсь:

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

Следующие снимки сделаны ночью. Единственный источник света — лунный, пробивающийся через окно и мягко очерчивающий силуэт её обнажённого тела в полумраке.

— Чёрт, детка… Они потрясающие.

— Спасибо, — отвечает она, но в её голосе скользит тень неуверенности. — Так… мы увидимся завтра?

— Почему ты спрашиваешь так, будто не уверена? — Я отрываюсь от завораживающих снимков и полностью сосредотачиваюсь на её голосе.

— Я не знаю, просто… боюсь, что что-то пойдёт не так. Всё происходит слишком быстро, настоящее безумие, но я люблю тебя. Может, я ошиблась, уехав к родителям. Может, мне стоило остаться и вернуться домой раньше, — она всхлипывает и затем тихо хихикает: — Прости, я такая эмоциональная. Я скучаю по тебе.

— Я тоже скучаю по тебе. И не могу дождаться завтрашнего дня, чтобы увидеть тебя в платье. Отдохни, mia moglie(моя жена).

— Спокойной ночи, mio marito (мой муж), — шепчет она.

Габриэль

Я надеюсь, что на моём лице не отражается, насколько мало я спал прошлой ночью. Я не мог оторваться от фотографий, которые Беатрис подарила мне. Она — самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел, и дело не только во внешности. На каждом снимке она запечатлела неуловимую, почти неземную красоту, а вместе с ней — невинность, сплетённую с тонкой, завораживающей чувственностью.

Закат окрашивает облака над горизонтом в серовато-голубые оттенки, контрастирующие с огненно-оранжевыми и нежно-розовыми лучами заходящего солнца. С террасы банкетного зала открывается безупречный вид, словно сама природа решила стать частью этого момента.

Я бросаю взгляд через плечо, когда фотограф сообщает, что Беатрис готова, и жестом приглашает меня пройти в сад. Там, у небольшого моста, перекинутого через ручей, мне предстоит ждать её. Я глубоко вдыхаю свежий вечерний воздух и поправляю галстук, пытаясь совладать с нахлынувшим волнением.

Фотограф делает несколько кадров, прежде чем сказать, что Беатрис подойдёт сзади и положит руку мне на плечо, но мне нельзя оборачиваться, пока она сама не разрешит.

Я стою, охваченный тревогой и предвкушением. В груди разливается тёплое, тягучее чувство, как перед самым важным мгновением. Потом я слышу лёгкий, мелодичный звук её шагов по деревянному настилу моста. И вот её рука ложится мне на плечо.

Я улыбаюсь, не в силах сдержать этого порыва. Когда её пальцы мягко сжимают ткань моего костюма, я машинально накрываю её ладонь своей. В этом прикосновении — всё: нежность, тоска по минутам, что мы провели в разлуке, и ожидание будущего, которое ждёт нас впереди.

Фотограф продолжает снимать, а я наслаждаюсь моментом, зная, что время можно остановить лишь на снимках, но чувства, живущие внутри, останутся навсегда.

— Ладно, оборачивайся, Габриэль.

Я продолжаю держать руку Беатрис и медленно поворачиваюсь… и у меня перехватывает дыхание. Этот миг — навсегда.

Её глаза сияют слезами, и в них одновременно живут счастье, любовь и нежность. Я скольжу взглядом по великолепному платью, восхищаясь каждым изгибом силуэта. Атласный белый плащ струится по её плечам, скрывая их хрупкость. Я осторожно тянусь к капюшону и медленно откидываю его, освобождая длинные волосы, падающие мягкими волнами. Они переливаются в свете заката, будто сотканы из золота.

Её макияж лёгкий, почти невидимый, но именно он подчёркивает её естественную красоту. Она вдруг проводит рукой по лицу, будто вытирая невидимые слёзы.

— Ты плачешь, Габриэль, — шепчет она.

Из меня вырывается сдавленный звук — нечто среднее между смехом и всхлипом.

— Ты… ты просто невероятная, — я притягиваю её к себе и обнимаю так крепко, как только могу. — Это платье, твои волосы, твои глаза… всё. Ты захватываешь мой дух, Беатрис.

— Я не могла дождаться, чтобы увидеть тебя, Габриэль.

Мы медленно наклоняемся друг к другу, и наши лбы почти соприкасаются. Я замираю, ощущая её дыхание на своей коже, впитывая близость этого мгновения. Мой взгляд скользит вниз, к её манящим губам, затем снова поднимается к тёплым карим глазам, в которых заключён весь мой мир.

— Я люблю тебя, — едва слышно произношу я.

— Я люблю тебя, Габриэль, — отвечает она, и её голос звучит как самая красивая мелодия.

Мои глаза вновь находят её губы, и сердце пропускает удар.

— Можно я тебя поцелую? — шепчу я, чувствуя, как время останавливается.

— Да, — неожиданно отвечает за нас фотограф, и мы оба смеёмся.

Я беру лицо Беатрис в ладони, вглядываюсь в её сияющие глаза и мягко прижимаюсь губами к её губам. В этом поцелуе есть всё: предвкушение, трепет, безграничная нежность.

Мы неспешно идём по садовым дорожкам, время от времени останавливаясь, когда фотограф просит нас сменить позу. Всё происходящее кажется почти нереальным, словно мы оказались в чьей-то сказке, которая, однако, принадлежит только нам.

— Отлично, у нас получилось несколько потрясающих кадров, — с довольной улыбкой говорит фотограф, поправляя плащ Беатрис и её волосы. — Давай немного освежим твой макияж, Беа. До начала церемонии у нас около получаса.

Беатрис подпрыгивает на носочках, и её волнение невозможно скрыть.

— Почти время! — радостно восклицает она.

Я смеюсь и подношу её руку к своим губам.

— Сразу прошу прощения, потому что Луна уже охотится за новым коротким романом с кем-нибудь из твоих кузенов или даже с твоими людьми.

— Пока она держится подальше от Федерико, Ренцо и, возможно, Смайли, все остальные вполне подходят, — пожимаю плечами я.

Клара неожиданно подбегает к нам. В её голосе звучит лёгкая тревога:

— Поторопитесь! У нас совсем мало времени, чтобы поправить тебе макияж.

— Клара, всё в порядке, не нужно спешить, — Беатрис берёт её за руку и мягко поглаживает, словно передавая своё спокойствие.

В этот момент раздаётся весёлый свист, и к нам приближаются Домани, Чиччо и Грассо.

— Чёрт, Беа, ты потрясающе выглядишь! — восклицает Грассо, не скрывая искреннего восхищения.

— Ты самая красивая невеста, — восторженно добавляет Чиччо, улыбаясь.

Беатрис смущённо краснеет и опускает взгляд.

— Спасибо, ребята, это очень мило. Но я уверена, что вы скажете то же самое о своих будущих невестах, когда решите остепениться.

— Ты выглядишь потрясающе, Клара, — неожиданно говорит Домани, поймав её взгляд.

Клара на секунду теряется, затем улыбается и чуть пожимает плечами, словно его слова не произвели на неё никакого впечатления. Но я замечаю, как уголки её губ едва дрожат от сдержанной эмоции.

В воздухе витает радость, предвкушение, лёгкость. Сегодня наш день. И он только начинается.

— Я совсем себя так не чувствую, — раздражённо заявляет Клара, обмахиваясь веером. — Я потею, нервничаю и, между прочим, это не я выхожу замуж. Никогда больше не делай со мной такого, Беа!

Беатрис смеётся и обнимает подругу.

— Я не планирую делать это снова… если только не выяснится, что Габриэль — самозванец или что-нибудь в этом духе.

Клара прыскает, но тут же замирает, заметив, как мужчины рядом переглядываются, словно всерьёз задумались над услышанным.

— Ребята, я пошутила! Боже, вам всем стоит немного расслабиться, — хихикает Беатрис, качая головой.

Раздаётся неловкий смешок, но напряжение в воздухе не рассеивается. Клара быстро хватает Беатрис за руку.

— Ладно, нам пора!

Беатрис торопливо возвращается, чтобы нежно поцеловать меня.

— Скоро увидимся.

— Скоро, — отвечаю я, неохотно отпуская её.

Я провожаю её взглядом, пока она вместе с Кларой спешит обратно в банкетный зал.

— Ты так хочешь закурить? — спрашивает Домани, закуривая сам.

Я качаю головой.

— Нет. Удивительно, но нет.

Фотограф, поправляя камеру, обращается ко мне:

— Давайте сделаем несколько снимков тебя и твоих шаферов.

Я оглядываюсь, чувствуя нарастающее беспокойство.

— Где Лука?

— Он сказал, что задерживается, но будет к церемонии, — отвечает Домани.

Я вздыхаю, но тут же отбрасываю тревогу: сейчас не время беспокоиться.

— Ладно, давайте сделаем это.

Грассо и Чиччо переглядываются, словно не уверены, что хотят в этом участвовать.

— Подходите, ребята, вставайте в кадр, — говорю я.

Чиччо смотрит на меня с сомнением.

— Ты уверен, босс?

Я бросаю на него выразительный взгляд.

— Я не буду спрашивать дважды.

Они поспешно занимают места рядом со мной. После нескольких снимков фотограф довольно кивает и ведёт нас обратно в банкетный зал.

— Давайте сделаем несколько фотографий с твоими тётушками и другими родственниками.

Мы входим в здание, и я чувствую, как воздух становится гуще от смешанных эмоций. Розетта стоит рядом со мной и улыбается, пока фотограф щёлкает затвором камеры.

— Ты точно уверен, что хочешь это сделать, Габриэль? — спрашивает она. Её голос звучит мягко, но в нём скрыта угроза.

— Я люблю её, тётя, — отвечаю без колебаний.

Она коротко фыркает и качает головой.

— У тебя не было права менять план, Габриэль. Но помни: мы все пожинаем то, что сеем.

Я резко поворачиваюсь к ней, игнорируя фотографа.

— Чёрт возьми, что это значит?

Она улыбается одними уголками губ, но в её глазах тлеет что-то почти насмешливое.

— Правда всегда выходит наружу, если только ты не готов заплатить цену за то, чтобы оставить её во тьме.

Я не успеваю ответить: свадебный организатор уже подгоняет нас в зал церемонии. В груди глухо колотится беспокойство, но я заставляю себя глубоко вдохнуть и успокоиться. В этот момент вбегает Лука.

— Простите, что опоздал.

Он становится рядом со мной. Его лицо сосредоточено, но взгляд на мгновение цепляется за мой. Позади него появляется Домани.

Мать Беа и несколько её тётушек подходят ко мне, обнимают, касаются губами моих щёк, шепчут добрые слова, прежде чем занять свои места. Я прищуриваюсь, замечая, как входят Федерико и Ренцо. Но ещё сильнее напрягаюсь, увидев, что с ними Анджела. Домани тоже следит за ними с напряжённым вниманием.

Моя тётя бросает на меня быстрый взгляд, пожимает плечами и вопросительно приподнимает бровь, словно спрашивая: «Что они здесь делают?»

Начинает играть музыка. Лёгкие переливы сменяются первым аккордом мелодии, заставляющим всех замереть. Маленькая Майя выходит первой, разбрасывая лепестки роз, пока идёт по проходу. Она улыбается мне, и её глаза светятся детским счастьем. Я подмигиваю ей в ответ.

Следом идут её сёстры, затем Клара. Люстры в зале сияют ярче, создавая почти волшебное свечение, и в этот момент появляется она.

Я не отрываю от неё взгляда.

Беа.

Она словно мерцает в этом мягком свете. Её платье струится, будто сотканное из лунного сияния. Отец ведёт её под руку. Его лицо спокойно, но в глазах читается нечто большее — смесь гордости, тихой грусти и осознания того, что этот день изменит всё.

Когда они достигают алтаря, Тициано останавливается. Он наклоняется, нежно целует её в лоб и что-то шепчет ей на ухо. Затем поворачивается ко мне. Его руки ложатся мне на плечи, и он целует меня в обе щеки — древний жест благословения и доверия.

— Люби её так, как она этого заслуживает, — говорит он твёрдо. В его голосе звучит не просьба, а приказ.

Я смотрю ему в глаза и киваю.

— Буду.

Он берёт мою руку и мягко вкладывает в неё её ладонь.

Священник начинает церемонию. Его голос звучит торжественно, но для меня в этот момент существует только она. Когда наступает время произнести клятвы, я поворачиваюсь к Беатрис и глубоко вдыхаю, чувствуя, как сердце отбивает ритм в такт её дыханию. Я беру её руки в свои, ощущая тепло её пальцев, и смотрю прямо в её сияющие глаза.

— Беатрис Мария, — мой голос звучит твёрдо, хотя в нём прорывается волнение. Я смотрю ей в глаза, позволяя словам идти прямо из сердца. — Я даю тебе это кольцо как символ своей бесконечной любви. Вместе с ним я клянусь отдать тебе всё, что у меня есть, и всё, чем я являюсь. Я дарю тебе своё сердце и обещаю беречь твоё. Обещаю заставлять тебя смеяться каждый день, поддерживать, когда тебе тяжело, и верить в тебя, даже тогда, когда ты сомневаешься в себе. Я клянусь идти с тобой рядом, разделяя мечты, победы и потери. Ты всегда будешь для меня на первом месте, и я сделаю всё, чтобы быть для тебя лучшим.

Я осторожно надеваю ей на палец кольцо, заказанное специально для неё, а затем обручальное. Её губы дрожат в улыбке, а в глазах искрится целый вихрь чувств: счастье, любовь, нежность. Она поворачивается к Кларе и берёт моё кольцо. Её взгляд глубокий, наполненный теплом.

— Габриэль Антонио, — её голос мягок, но в нём столько уверенности, что у меня перехватывает дыхание. — С этим кольцом я обещаю отдать тебе свою жизнь и всю свою любовь, принимать тебя таким, какой ты есть, и идти рядом с тобой, несмотря ни на что.

Она чуть прикусывает губу, и в её глазах вспыхивает лукавый огонёк.

— И хотя, возможно, я не всегда буду тебя слушаться…

В толпе раздаётся тихий смех.

— …я клянусь всегда слышать тебя, понимать и быть твоей опорой. Я поделюсь с тобой всеми своими секретами и сохраню твои. Я обещаю ставить нас и нашу любовь выше всего.

Когда она надевает мне на палец кольцо, внутри всё сжимается от переполняющего чувства завершённости. Я ловлю её взгляд и улыбаюсь, потому что в этот момент точно знаю: это правильный выбор. Это навсегда.

Священник переводит взгляд на меня.

— Габриэль, берёшь ли ты Беатрис в жёны, чтобы любить и хранить её, пока смерть не разлучит вас?

— Да, — мой голос звучит твёрдо, без тени сомнения.

— А ты, Беатрис, берёшь ли ты Габриэля в мужья, чтобы любить и хранить его, пока смерть не разлучит вас?

— Да, — её ответ так же твёрд, как и взгляд, полный любви.

Священник завершает церемонию, но я уже не слушаю его слов. Я просто тянусь к ней, нежно беру её лицо в ладони и целую, вкладывая в этот поцелуй всё, что чувствую. Пусть она знает, как сильно я её люблю.

Мы идём обратно по проходу, окружённые аплодисментами, радостными голосами и лепестками роз, взмывающими в воздух. Гости и родные подходят поздравить нас, фотограф ловит мгновения: нас вдвоём, с семьями, общие снимки. Но я почти не замечаю вспышек. Я просто держу её за руку, ощущая её присутствие как нечто незыблемое.

В глубине зала я замечаю взгляды Ренцо и Федерико, но избегаю их, всегда зная, где они находятся, не желая давать им ни единого шанса испортить этот день. Несколько раз ловлю взгляд Анджелы. Она смотрит на нас, но всякий раз отводит глаза. Однако всё это лишь шум на фоне. Главное — она рядом, её пальцы в моих, и её сердце теперь навсегда связано с моим.

Диджей объявляет наш первый танец. Я беру Беатрис за руку и веду её в центр зала. Свет становится мягче, музыка наполняет пространство, и мы начинаем наш первый танец как муж и жена.

— Ты выбрал эту песню? — Беатрис поднимает на меня взгляд.

— Клара попросила меня выбрать композицию, которая лучше всего передаёт мои чувства к тебе. Честно говоря, их оказалось слишком много, и мне было трудно сделать выбор. Но потом я вспомнил, как ты выглядела в ту первую ночь, когда я тебя увидел. — Я чуть сильнее сжимаю её ладонь и улыбаюсь. — Как ты выделялась среди всех остальных. И не только потому, что склонилась передо мной.

Она запрокидывает голову, смеясь, а затем прячет лицо у меня на груди.

— И я никогда не забуду, что почувствовал, когда впервые тебя поцеловал. Эта песня идеально передаёт тот момент.

Беатрис поднимает голову, и её глаза светятся нежностью.

— Я же говорила, что ты романтик, Габриэль.

— Ты сделала из меня романтика, моя картошечка.

Мы смотрим друг другу в глаза. Я склоняюсь ближе, прижимаюсь лбом к её лбу, позволяя этому мгновению укутать нас, словно в тёплый кокон.

— Ты сделала меня самым счастливым мужчиной сегодня, любимая.

— Посмотрим, будешь ли ты чувствовать себя так же через год, — с лукавой улыбкой отвечает она. — Говорят, первый год самый трудный, а ты далеко не ангел, Габриэль.

— Ты тоже не подарок в качестве соседки по дому, детка.

Наш смех сливается с музыкой, создавая новый ритм, существующий только для нас. Когда начинается следующая песня, Тициано подходит, чтобы пригласить Беатрис на танец, а я переключаюсь на тётю Розетту. Но даже среди гостей, смеха и мелькания силуэтов я продолжаю следить за ней, своей женой.

— Прекрасная свадьба, Габриэль. Но я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — тётя Розетта пристально смотрит на меня, словно пытаясь заглянуть в самую суть моих решений.

— Я точно знаю, что делаю, тётя, — отвечаю уверенно, но с теплотой.

Она на мгновение умолкает, будто обдумывая что-то, затем наклоняется ближе.

— Мне нужно тебе кое-что показать.

— Прямо сейчас? — удивляюсь я, но она лишь кивает.

— Да. Но я подожду, пока всё немного утихнет. Потом ты и Домани сможете встретиться со мной в коридоре.

Я не успеваю спросить, в чём дело, как чувствую лёгкое прикосновение к плечу.

— Можно мне вмешаться?

Я оборачиваюсь и улыбаюсь.

— Вивьен! Рад тебя видеть. Я счастлив, что ты смогла приехать. Это моя тётя Розетта.

— Очень приятно, — Вивьен протягивает руку, и Розетта пожимает её с лёгкой улыбкой.

— У вас очень красивый и достойный племянник, — замечает Вивьен, оценивающе глядя на меня.

— В детстве он был сущим наказанием, но вырос в прекрасного мужчину. Человека, который держит слово и выполняет все семейные обязательства, — отвечает Розетта, бросая на меня многозначительный взгляд.

Я понимаю намёк и едва заметно качаю головой, но промолчать не могу.

— Тётя, ты говоришь так, будто это редкость.

— Это и есть редкость, mio caro (мой дорогой).

Я усмехаюсь и поворачиваюсь к Вивьен, приглашая её на танец.

— Вы оба выглядите такими счастливыми, Габриэль, — говорит она, когда я веду её по танцполу.

— Долгое время я думал, что не заслуживаю счастья, — признаюсь я, не сводя взгляда с Беатрис, смеющейся в другом конце зала. — Но она… она делает меня счастливым.

Вивьен тепло улыбается.

— Правда в том, что мы сами создаём своё счастье. Но люди рядом с нами определяют, как мы видим себя и что чувствуем. Будьте добры друг к другу.

Она слегка притягивает меня к себе, целует в щёку и, когда песня заканчивается, тихо добавляет:

— И я не говорю, что вам нужно спешить, но… я не буду рядом вечно. И мне бы очень хотелось увидеть тех милых детишек, которые у вас обязательно появятся.

Я смеюсь.

— Я займусь этим… конечно, с одобрения Беатрис.

Вивьен подмигивает и с лёгкой грацией уходит, оставляя меня наедине с мыслями и мелодией следующей песни.

— Габриэль, papi, qué guapo te ves! (Ты такой красивый!)— раздаётся звонкий голос, и в следующий момент Рубен бросается ко мне, сжимая в медвежьих объятиях.

— Спасибо, Рубен, — выдыхаю я, пытаясь выбраться из его железной хватки.

Наконец мне удаётся слегка отстраниться, и я хлопаю его по плечу.

— Я так хотел обнять свою девочку, но её все тянут к себе, — сокрушается он, качая головой. — Но я их не виню: моя малышка сегодня просто огонь.

В этот момент Беатрис замечает нас краем глаза и тут же спешит к нам, сияя улыбкой.

— Руби, наш человек-вечеринка! — смеётся она, заключая его в тёплые объятия. — Я так рада, что ты здесь!

— Я бы ни за что на свете не пропустил это, девочка! — Рубен драматично прижимает ладонь к сердцу. — Обожаю это платье, оно просто вау. Так подчёркивает твою фигуру! А кто делал тебе макияж? Он потрясающий!

Она смеётся, и они тут же принимаются оживлённо обсуждать детали образа, словно вокруг больше никого не существует. Я пользуюсь моментом, чтобы жестом привлечь внимание Домани и остальных. Они быстро понимают намёк и направляются к выходу.

— Я скоро вернусь, любимая, — шепчу Беатрис на ухо.

Она машет рукой, даже не отвлекаясь от разговора с Рубеном.

— Ладно, только не задерживайся! Скоро будем разрезать торт!

— Потороплюсь, обещаю.

Мне наконец удаётся выбраться в коридор, хотя по дороге меня останавливают несколько гостей, чтобы поздравить. Среди них Большой Майк из бара и Серафина. В тот момент, когда я наконец достигаю назначенного места, Чиччо, лениво оттолкнувшись от стены, поднимает на меня любопытный взгляд.

— Что происходит, босс?

— Не знаю, — отвечаю я сдержанно, но напряжённо. — Розетта сказала, что ей нужно мне кое-что показать.

Мы сворачиваем за угол и видим одного из её главных телохранителей, стоящего у двери. Он бесшумно придерживает её для нас, и мы входим внутрь. Я тут же замираю. В комнате нас уже ждут Ренцо и Лука.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит? — мой голос холодеет.

Розетта сидит в кресле, спина идеально прямая, взгляд твёрдый, как сталь.

— Это твой сигнал к пробуждению, Габриэль, — произносит она ровно, почти устало. — Ты изменил планы на ходу, не обсудив ничего с семьёй, просто потому что влюбился в дочь своего врага.

Гнев закипает во мне мгновенно.

— Я знаю, что ты не одобряла это, но в конце концов ты дала своё благословение, — сквозь зубы бросаю я.

Розетта чуть наклоняет голову, словно её это забавляет.

— Я согласилась, надеясь, что ты не ринешься сломя голову в этот цирк под названием свадьба.

Я делаю шаг вперёд.

— Это твой свадебный организатор дал нам этот график!

Она лишь небрежно машет рукой.

— Семантика.

Плавно откинувшись на спинку кресла, Розетта сцепляет пальцы в замок.

— Ты, кажется, забыл, кто здесь держит семью, Габриэль. Кто управлял всем этим, пока ты не достиг совершеннолетия. Я несла эту ответственность на своих плечах. Я подняла нашу империю из пепла после того, как твоего отца, Алессио, убили.

Она делает паузу. Её тёмные глаза сверлят меня насквозь.

— Последние несколько месяцев ты потерял фокус. Ты утратил союз с Галло из-за своей связи с дочерью Тициано.

Я сжимаю кулаки, пытаясь удержать себя в руках.

— Галло предали меня! — рявкаю я, тяжело дыша. — И её зовут Беатрис!

— Мне плевать, как её зовут, Габриэль, — равнодушно бросает Розетта.

Она отодвигает ноутбук на середину стола и нажимает кнопку воспроизведения. Звуки на видео доносятся отчётливо: стоны и тихие вскрики наполняют комнату. Кровь отхлынула от моего лица, когда я вижу себя с Анджелой.

— Как ты помнишь, у тебя были подозрения, что в ночь мальчишника тебе что-то подмешали в выпивку… Но я знала об этом с самого начала. Потому что именно я всё и организовала.

Ренцо резко хватает ноутбук, его лицо искажается от гнева.

— Какого чёрта, Розетта? Это не входило в соглашение! Анджела никогда бы не предала моего брата…

— Опять ты за своё? — ухмылка Розетты полна яда. — Ты в этом уверен?

— Что, чёрт возьми, ты затеяла, Розетта? И о каком соглашении идёт речь, Ренцо?

Домани делает шаг вперёд, но Ренцо внезапно выхватывает пистолет и направляет его на него. В ту же секунду Грассо и Чиччо тоже достают оружие. Напряжение накаляется до предела.

Розетта лишь смеётся.

— Мужчины… — она качает головой, и в её голосе звучит насмешка. — Вы всегда думаете, что пистолеты решают всё. Но, как видите, я только что разрушила каждого из вас, не выстрелив ни разу.

В глазах у меня темнеет от гнева, когда пазл наконец складывается. Я резко поворачиваюсь к Луке, и его лицо говорит само за себя.

— Ты предал меня, Лука?

— Нет, Габ… — его голос дрожит. — Это не так.

— Ты предал сам себя, Габриэль, — холодно вмешивается Розетта, но я не свожу взгляда с Луки.

Он не выдерживает. Опускает глаза. В них — раскаяние и боль.

— У меня не было выбора, Габ… — шепчет он. — Прости меня. У неё есть информация о моём отце, которая…

Розетта лениво подаёт знак охраннику, и Лука тут же получает удар, осекаясь на полуслове. Она тяжело вздыхает, встаёт и облокачивается на стол, словно вся эта ситуация её уже утомила.

— Да, это правда. Лука не хотел участвовать, но без него ничего бы не получилось. Он подсыпал кое-что в ваши с Домани напитки. Федерико и Ренцо всегда злились на тебя из-за Анджелы, так что убедить их помочь было несложно. Но… — она театрально склоняет голову, будто раздумывая, — возможно, я слегка изменила первоначальный план.

Я чувствую, как кулаки сжимаются до боли.

— Федерико пил без разбору, так что я решила и его накачать, — продолжает она с усмешкой.

Ренцо бросает на неё яростный взгляд, но Розетта даже не моргает.

— Я отправила Федерико домой, а Ренцо и Лука отвезли тебя и Домани в отель, — её голос становится мягче, почти ласковым. Она делает паузу, внимательно наблюдая за мной. — И, если честно, ты был настолько невменяем, что даже не смог бы что-то сделать с той стриптизёршей, которую мы для тебя наняли.

Я вскидываю голову, резко встречаясь с её взглядом.

— Но видео…

Ренцо резко вскакивает, заслоняя собой Розетту.

— Ты говорила, что там будет одна из стриптизёрш из клуба, которая будет с Габом!

Она даже не смотрит на него. Её ледяной взгляд направлен прямо на меня.

— Видео на самом деле с Федерико и Анджелой, — произносит она с кошачьей грацией, смакуя каждое слово. — Но благодаря игре света и теней они с тобой стали похожи. Тёмное освещение скрывает большую часть его лица, немного спецэффектов, наложение звука — и вуаля. Довольно убедительное секс-видео, не так ли?

Я чувствую, как внутри меня закипает ярость.

— Анджела сама придумала идею с фотографиями, зная, в каком состоянии ты находился, — добавляет она, с лёгкой ухмылкой наблюдая за моей реакцией.

Она щёлкает мышью, открывая папку с файлами. Мне даже не нужно подходить ближе: на снимках я без сознания, а рядом Анджела. Мы оба без одежды. Достаточно одной фотографии, чтобы представить всё остальное.

— Но мне нужно было подстраховаться, — её голос становится мягким, почти нежным. — Анджела понятия не имеет о видео. Федерико тоже.

Она улыбается. Это уже не просто игра. Это шахматная партия, и она объявляет мат.

— Что у тебя есть на Анджелу? — рычу я, сжимая челюсти так сильно, что, кажется, зубы вот-вот треснут.

Розетта пожимает плечами, словно этот вопрос её вовсе не волнует.

— Это не твоё дело, nipote (племянник).

Ренцо делает шаг вперёд, но охранники Розетты моментально перехватывают его, удерживая на месте.

— Ты подставляешь моего брата под эту хрень, Розетта!

Она не отвечает. В это время в моей голове снова и снова возникает одна мысль — нет, не просто возникает, а кричит: я должен был сказать Беатрис.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — голос Розетты звучит мягко, почти утешающе, — о том, что должен был рассказать своей любимой, пока у тебя был шанс.

Она пожимает плечами, наклоняя голову набок, будто искренне сочувствует.

— И, возможно, если ты сделаешь это сейчас, она тебе поверит.

Розетта делает паузу, ловит мой взгляд, затем её губы кривятся в насмешливой улыбке.

— Но скажи, Габриэль… ты правда думаешь, что она поверит тебе, когда услышит, как Анджела стонет, произнося твоё имя?

Я стискиваю зубы.

— Чего ты хочешь?

— Покончи с этим фарсом. — Она лениво облокачивается на стол, её голос остаётся холодным и ровным. — Скажи Тициано, кто мы такие на самом деле, и отплати ему той же монетой за разрушение нашей семьи, как он разрушил нашу.

Я напрягаюсь.

— Его дочь… Она ни в чём не виновата.

— Она всего лишь пешка, Габриэль. — Розетта пожимает плечами, будто разговор о судьбе человека не стоит её времени. — Просто ещё одна случайная жертва, попавшая под перекрёстный огонь этого мира, частью которого мы являемся. Так же, как твоя мать когда-то.

Я чувствую, как внутри меня всё закипает.

— Она уже слишком много пережила, — говорю я сквозь зубы, сжимая кулаки. — Она этого не заслуживает.

Розетта молча наблюдает за мной, затем медленно встаёт и обходит стол. Её каблуки мерно стучат по полу, приближая её ко мне. Она останавливается так близко, что я чувствую её дыхание.

— Тебе стоило подумать об этом раньше, — шепчет она. — Прежде чем ты сделал этот брак настоящим, Габриэль.

Она выдерживает паузу, затем её голос становится жёстким.

— Ты закончишь это до конца ночи.

Я резко хватаюсь за пистолет и направляю его ей в голову.

— Ты не будешь мне приказывать.

Розетта даже не вздрагивает. Напротив, она делает шаг вперёд и наклоняется так, что дуло пистолета упирается ей в лоб. Её глаза вспыхивают, но в них нет страха. Только фанатичная преданность.

— Стреляй, — тихо говорит она.

Моё сердце колотится, а она продолжает; её голос бархатный, завораживающий.

— Я бы взяла пулю за тебя, даже если бы ты был тем, кто нажал на курок, — она улыбается, но в этой улыбке нет тепла. — Вот как сильно я люблю тебя, Габриэль.

Тишина. Я не двигаюсь.

Она склоняет голову чуть набок.

— Но уверяю тебя… твои проблемы не умрут вместе со мной.

Я невольно напрягаюсь.

— Я дала указания выпустить твоё «маленькое» секс-видео, пусть и подделку, в публичное пространство, если со мной что-то случится, — её губы раздвигаются в медленной, ядовитой ухмылке. — Включая фотографии.

И в этот момент я понимаю, что уже стою на краю пропасти.

— Слухи разлетятся быстрее, чем ты успеешь что-то сделать, — голос Розетты спокоен, но в нём звучит явное удовлетворение. — Не говоря уже о высокопоставленных людях, которые сегодня здесь.

Она плавным движением передаёт ноутбук своему телохранителю, даже не взглянув на него.

— Ты сам всё это начал, помнишь? Теперь тебе остаётся только довести это до конца.

Я чувствую, как внутри закипает ярость, но вместо того чтобы взорваться, задаю вопрос, который не даёт мне покоя.

— Ты называешь это любовью? — мой голос тих, но жёсткий. — Ради меня?

Я смотрю на женщину, которая вырастила меня и научила выживать в этом мире. Но сейчас она кажется мне чужой.

— Как разрушение меня связано с уничтожением Тициано?

Розетта делает несколько шагов вперёд и останавливается рядом, плечом к плечу.

— Мы пожинаем то, что сеем, Габриэль, — шепчет она.

В её голосе нет ни упрёка, ни сожаления. Только ледяная неизбежность.

Беатрис

— Вот ты где! — с улыбкой бросаюсь я к Габриэлю, замечая, как он входит в зал вместе с Домани и остальными. Он негромко говорит им что-то, и они тут же расходятся по просторной комнате.

Я обнимаю его, но сразу чувствую резкий запах сигаретного дыма.

— Что случилось? Почему ты курил?

Габриэль молча берёт рюмку у проходящего официанта и залпом осушает её, словно ему необходимо срочно заглушить что-то внутри.

— Ничего, — отвечает он напряжённо; его взгляд беспокойно скользит по толпе. — Просто здесь слишком много людей. Больше, чем я ожидал.

— Да, но большинство из них — твоя семья и твои люди, так что почти все здесь свои, — смеюсь я, стараясь разрядить обстановку. — Пойдём, нас ждут, чтобы разрезать торт.

— Подожди, — в его голосе появляется новая, серьёзная, почти тревожная нотка, и я сразу напрягаюсь. — Мне нужно кое-что тебе сказать. Я хотел сделать это раньше, но не знал как.

Он замолкает, будто собираясь с духом.

— Твой отец знал моего. Они были друзьями.

Я непонимающе смотрю на него, уже чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться.

— О чём ты говоришь? — мой голос срывается, ладони внезапно становятся влажными от волнения.

— Беа, Габ! Давайте же! — Клара тянет меня за руку, её голос звенит от нетерпения. — Пора разрезать торт! — кричит она через плечо.

Я бросаю быстрый взгляд на Габриэля. Тревожное выражение на его лице стягивает желудок тугим узлом. Мы становимся рядом, Клара передаёт нам нож, вокруг стола собираются гости. Фотограф раздаёт инструкции, и я замечаю, как рука Габриэля дрожит, прежде чем он кладёт её поверх моей. Я смотрю ему в глаза: брови напряжённо сдвинуты, губы плотно сжаты.

— Мне нужно, чтобы вы улыбнулись! — настаивает фотограф.

Я заставляю себя улыбнуться, хотя внутри всё переворачивается от тревоги. Мы вместе разрезаем торт, и я чувствую, как Габриэль тяжело выдыхает, словно собирался сделать что-то другое, но в последний момент передумал.

Мы заранее договорились не устраивать сцен с мазанием торта, но теперь я уже не уверена, чего от него ждать. Габриэль берёт небольшой кусочек, подносит его к моим губам. Его рот трогает лёгкая, почти невесомая улыбка. Я отвечаю тем же, позволяя себе на мгновение отвлечься.

И вдруг раздаётся стук по микрофону. Гул голосов в зале стихает, все оборачиваются к сцене. На возвышении стоит Розетта, сжимая микрофон в руках.

— Чёрт… — тихо произносит Габриэль, проводя ладонью по короткой бороде.

Я перевожу на него взгляд. Его лицо искажено гневом, но в глазах есть нечто такое, от чего по спине пробегает холод. Он боится.

— Беатрис, пожалуйста, послушай меня.

Голос Габриэля дрожит от напряжения, когда он берёт моё лицо в свои тёплые ладони. Его взгляд умоляет, отчаяние в нём почти обжигает.

— Я люблю тебя. Я не хотел, чтобы всё произошло так… особенно после того, как влюбился в тебя.

Я не успеваю ответить.

— Не волнуйся, Габриэль, я раз и навсегда покончу с этим, — внезапно раздаётся голос Розетты в микрофоне.

Сердце болезненно сжимается.

— С чем покончить? Она что, пьяна? — нервно смеюсь я, хотя внутри всё леденеет. Что, чёрт возьми, происходит?

Розетта делает шаг вперёд. Её голос звучит чётко и уверенно:

— Добрый вечер всем. Меня зовут Розетта. Я тётя Габриэля.

По залу прокатываются удивлённые перешёптывания, кто-то охает.

— Хотя я растила его как собственного сына, его мать была моей сестрой, женой Алессио Ди Маджио.

Шёпот перерастает в гул. Люди переглядываются, некоторые оборачиваются в нашу сторону. Но среди этого хаоса мне особенно отчётливо врезается в слух один голос. Голос моего отца.

— Ди Маджио? — он резко переводит взгляд с меня на Габриэля.

Чёрт. Мне следовало рассказать ему. Мне следовало предупредить.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?! — голос отца звенит от напряжения, и он решительно пробирается сквозь толпу. Его взгляд впивается в Габриэля. — Ты сын Алессио?

— Чёрт возьми, так и есть, — глухо отвечает Габриэль, сжимая кулаки. Он делает шаг к отцу, плечи напряжены.

Паника обжигает меня изнутри.

— Что ты делаешь, Габриэль?! — я хватаю его за руку, пытаясь удержать.

Но он не видит меня. В его глазах пылает ярость.

— Тициано Бьянки, — голос Розетты вновь разрезает воздух. — Двадцать два года назад ты представлял интересы моей семьи. Моего шурина, Алессио. Ты должен был защитить его, но вместо этого предал. Ты продал его врагам, и из-за этого его несправедливо осудили.

— Это ложь! — голос отца гремит по залу, вызывая новый шёпот в толпе. — Я добился полного оправдания Алессио! Тот суд закончился обвинительным приговором для главы семьи Галло, а не для него!

Он делает шаг вперёд, и я чувствую, как Габриэль тянет меня за собой, следуя за ним.

— Габриэль, что происходит? — спрашиваю я, но он не отвечает. Его взгляд прикован к сцене.

Розетта смотрит прямо на моего отца. Её глаза сверкают сдерживаемыми эмоциями.

— Ты можешь отрицать сколько угодно, Тициано, — её голос дрожит не от страха, а от ненависти. — Но моя сестра заплатила за твоё предательство слишком дорогую цену. Её избили. Её изнасиловали. Только потому, что она была женой Алессио. А затем её убили.

В зале воцаряется гробовая тишина.

— Они сами записали признания, — продолжает Розетта и, не отрывая взгляда, указывает пальцем прямо на моего отца. — Они говорили, что за всем этим стоял ты.

— Это безумие! — отец мотает головой, переводя взгляд с Розетты на Габриэля, потом на меня, словно отчаянно ища поддержки. — Алессио и я работали вместе долгие годы! Я… я был на твоём крещении, Габриэль!

Он поворачивается к нему. Его лицо искажено растерянностью — той же самой, что сейчас сковывает меня.

— Но вскоре после убийства Алессио случился пожар. Никто не выжил. Я был уверен, что вы все погибли.

— Был уверен? — язвительно уточняет Розетта. — Или надеялся?

Она делает шаг вперёд, словно зверь, загоняющий добычу в угол. В её голосе звучит холодное удовлетворение.

— Двадцать два года. Двадцать два года мы ждали этого момента. Ждали, чтобы заставить тебя ответить за всё.

Отец поворачивается к Габриэлю.

— Ты не можешь верить в эти лживые обвинения. Я хорошо знал твою мать, Габ…

— Не смей говорить о моей матери! — взрывается он. Его голос гремит по залу, словно раскат грома. — Ты лишил меня детства. Из-за тебя мои родители погибли!

— Габриэль! — я стремительно оказываюсь перед ним, обхватываю ладонями его лицо, заставляя посмотреть на меня. Его кожа пылает под моими пальцами, дыхание сбивчиво. — Прекрати. Зачем ты это делаешь?

Он с силой отводит взгляд от моего отца и впивается глазами в меня. В них — борьба, противоречие, сожаление.

— Всё не должно было быть так… — его голос хрипнет, срываясь почти на шёпот. — Я хотел, чтобы твой отец заплатил за то, что сделал с моими родителями. Я собирался заставить тебя влюбиться в меня, а потом уйти, но… — он медленно тянется ко мне, его пальцы дрожат, однако я не двигаюсь. — Я не смог устоять перед тобой, Беа. Чем дольше я был рядом, тем сильнее привязывался.

Я резко отступаю. Гнев закипает внутри, жжёт, не оставляя места сомнениям.

— Ты собирался навредить моему отцу? Ты хотел причинить боль мне? — голос дрожит не от страха, а от ярости. — Ты использовал меня, чтобы добраться до него? Всё это время… всё было частью твоей изощрённой мести?

Я жестом охватываю всё вокруг — их взгляды, их игру, их предательство.

— Всё это ложь?!

— Нет! — он делает шаг ко мне. — Именно это я пытаюсь объяснить. Я влюбился в тебя, Беатрис. Да, сначала это было игрой, но наш брак, наша любовь — настоящие.

Он тянется к моей руке, но я отвечаю иначе. Громкий шлёпок разносится по залу.

— Как ты мог? — я смотрю на лица его семьи, его людей, пытаясь разглядеть хотя бы намёк на раскаяние. — И вы все знали? Вы все были в этом замешаны?!

— Беа, я не знала, клянусь! — Серафина умоляет меня, её лицо залито слезами.

— Габриэль давно всё это планировал, Беа, — голос Розетты звучит с ледяной насмешкой. — И ничто не могло встать у него на пути. Даже ты.

Она делает паузу, позволяя мне осознать сказанное, затем склоняет голову и ухмыляется.

— Ты правда думаешь, что его любовь настоящая? — она лениво наклоняется ближе, её голос становится шелковистым, но ядовитым. — Если он до сих пор спит с другими женщинами, dolcezza (милая)?

— Розетта, нет! — кричит Габриэль.

Но слова уже сказаны. Видео, на котором ещё мгновение назад мелькали наши с Габриэлем детские фотографии, внезапно обрывается. В зале повисает мёртвая тишина. Я с ужасом смотрю, как на экране голая Анджела забирается на Габриэля, прижимается к нему, и изображение недвусмысленно показывает то, что не должно было быть увидено. Они начинают заниматься сексом.

По комнате прокатывается коллективный вздох. Стоны, с которыми она произносит его имя, вонзаются мне в сердце, как осколки разбитого стекла.

Я не могу оторвать взгляд.

В памяти вспыхивает воспоминание: нечто подобное случилось на свадьбе одного из моих клиентов. Запись, скандал, публичное унижение. Тогда это казалось кошмаром, чужой трагедией, но сейчас… сейчас это моя реальность.

Это шутка. Это просто…

Воздух становится густым, вязким, как вата. Время замедляется, дыхание даётся с трудом. Резкий крик Габриэля разрывает оцепенение. Он бросается к сцене, но я уже почти ничего не слышу. Всё тонет в глухом, оглушающем стуке собственного сердца.

Анджела… плачет? Я вижу, как Федерико кричит на неё, размахивая руками, а Ренцо удерживает его, не давая подойти ближе.

Я зажимаю уши ладонями, но это не помогает. Сердце бьётся так громко, что заглушает весь хаос вокруг. В зале начинается настоящий беспорядок. Отец в ярости хватает Габриэля за лацканы пиджака, кричит на него, и его голос сливается с голосами остальных членов моей семьи. Клара прижимает к себе Майю, отворачивает её лицо от экрана и нежно закрывает ей уши, отчаянно пытаясь защитить от происходящего.

Тяжёлое дыхание эхом отдаётся у меня в голове. Несколько мужчин удерживают Федерико, не позволяя ему подойти к Габриэлю, но его взгляд обезумевший, яростный — он готов разорвать его на месте.

А я просто стою. Не двигаюсь.

И медленно, мучительно осознаю: всё, что было между нами, всё, что я чувствовала, — всё оказалось ложью.

Я вырываюсь из оцепенения, когда дед хватает меня за руку и грубо тащит прочь от толпы, к выходу из главного зала. Его пальцы впиваются в мои плечи, он трясёт меня так сильно, что тело безвольно поддаётся его рывкам.

— Посмотри, что ты натворила! — его голос дрожит от ярости. — Ты всегда находишь способ опозорить свою семью!

Тыльная сторона его ладони резко летит к моему лицу. Резкий удар, звонкий шлёпок — боль вспыхивает на коже, и я падаю на пол.

— Урод ты старый! — Клара срывается с места и со всей силы толкает его.

Он резко оборачивается к ней, лицо искажает гнев. Он готов обрушить ярость и на неё, но прежде чем успевает сделать шаг, Домани преграждает ему путь, направляя пистолет прямо ему в грудь.

В зале раздаётся щелчок расстёгиваемых кобур. Чиччо и Грассо тут же встают передо мной, направляя оружие на старика.

— Ты больше не прикоснёшься к Беа, — голос Грассо глухой, но в нём отчётливо звучит угроза.

Лука бросается ко мне, помогает подняться, но я резко отталкиваю его. В голове звенит, в глазах темнеет, однако руки действуют быстрее разума. Я выхватываю у него пистолет и направляю его на них.

— Вы знали! — мой голос дрожит от ярости. Я перевожу прицел с Луки на Домани, затем на Чиччо и Грассо. — Вы все знали!

Перед глазами всё расплывается.

— Я думала… — горло сжимается, я судорожно глотаю воздух, но не могу отдышаться. — Я думала, что вы мои друзья.

Они молчат. Медленно, словно безмолвно договорившись, опускают оружие. В их взглядах читается сожаление.

— Вы все выставили меня дурой.

Горячие слёзы катятся по щекам, но я не могу их стереть: пальцы слишком крепко сжимают пистолет.

— Вы знали, что он делает. Знали, что он всё это время планировал.

— Беа, послушай… — начинает Грассо. Его голос звучит мягче, но я замечаю, как напряжены его скулы. — Всё начиналось как одно… но Габ действительно любит тебя. Он никогда… никогда не любил никого так, как тебя.

Я горько усмехаюсь.

— Ты называешь это любовью?!

В этот момент Габриэль бросается ко мне, но я тут же поднимаю пистолет и направляю его на него. В комнате снова раздаётся щелчок расстёгиваемых кобур. Габриэль резко поднимает руку и кричит своим людям:

— Опустите оружие!

Они мгновенно подчиняются. В глазах Габриэля мольба, дыхание сбивается. Он медленно делает шаг ко мне.

— Любимая… — его голос низкий и хриплый, в нём слышится боль. — Прошу, отдай мне пистолет.

— Как ты мог так поступить со мной, Габриэль? — мой голос дрожит, но я сжимаю челюсти, не позволяя слезам взять верх. — Я… я отдала тебе своё сердце.

Я делаю короткий вдох, пытаясь удержать контроль, но подбородок предательски подрагивает.

— После всего, что ты знаешь обо мне… как ты мог?

Габриэль выглядит так, словно мир рушится у него на глазах.

— Я люблю тебя, Беатрис, — его голос по-прежнему низкий и хриплый, но я ему не верю. — Я знаю, что после того, что ты увидела, ты мне не поверишь, но это был не я. Я не был с Анджелой с тех пор, как мы были детьми.

Мой смех звучит горько, почти как рыдание.

— Ты стоишь здесь и лжёшь мне?! — кричу я, указывая на экран, где снова и снова проигрывается это отвратительное видео. — Это же прямо передо мной!

— Милая, пожалуйста, опусти пистолет, — умоляет отец. Его голос полон паники.

Я качаю головой. Слёзы стекают по лицу моей сестры, её губы дрожат, когда она тихо, едва слышно, умоляет меня сделать то же самое. Мама закрывает ладонями уши Майи и отворачивает её лицо, но я всё равно вижу, как маленькие плечики девочки сотрясаются от плача.

На экране видео всё ещё крутится на бесконечном повторе… или, может быть, они всё ещё этим занимаются. Я не знаю. Я уже ничего не понимаю.

Я резко поворачиваюсь к Габриэлю.

— Поздравляю…

В моём голосе нет ни злости, ни боли, только усталость и пустота.

— Ты добился своей мести. Ты хотел, чтобы я влюбилась в тебя, и я это сделала.

Я делаю шаг назад, сжимая пистолет в руке.

— Ты однажды спросил меня, есть ли у меня желание умереть. И сейчас я понимаю, что да.

Слова застревают в горле, но я всё же произношу их:

— Мой дед был прав. Я не приношу ничего, кроме несчастий. Ни себе, ни своей семье.

Я поднимаю пистолет к подбородку. По залу проносится коллективный вздох. Габриэль делает резкий шаг вперёд, но тут же замирает, когда я передёргиваю затвор. Мама и сёстры кричат, их голоса сливаются в один сплошной, отчаянный зов:

— Беа, не делай этого!

— Не смей!

— Ты нам нужна!

Рубен и миссис Джонс тоже умоляют меня опустить оружие, но я слышу только один голос.

— Не делай этого, Беа.

Голос Габриэля хриплый от слёз. Он смотрит прямо мне в глаза, и его взгляд… таким я не видела его никогда. Безоружным. Разбитым.

— Я не стою твоей жизни.

И в этот момент мир замирает.

— После того как Лео ушёл, я думала, что эта боль никогда не закончится. Но потом появился ты. И, несмотря на то что ты был грубым, высокомерным, невыносимым, ты сделал то, что сам обещал. Ты заставил меня забыть. Просто находясь рядом. Даже до того, как между нами что-то случилось…

Моя рука дрожит, сжимая пистолет.

— Но это… это больнее, чем то, что сделал Лео. Даже после того как я узнала правду. Как это возможно? Почему?

Габриэль даже не пытается вытереть слёзы, стекающие по его лицу. Я отступаю к выходу, сердце колотится где-то в горле. Он делает шаг вперёд.

— Не смей. Не приближайся ко мне.

Я пытаюсь сорвать кольца с пальца, но руки дрожат так сильно, что соскальзывает только помолвочное. Я сжимаю его в кулаке, а потом, не задумываясь, бросаю в него. Разворачиваюсь и бегу. Единственная мысль в голове — прочь. Убежать. От него. От всего.

Дверь мелькает в поле зрения, и я бросаюсь вперёд, выскакивая в парковочную зону. Конечно, чтобы сделать этот момент ещё более невыносимым, начинается дождь. Холодные капли хлещут по лицу, волосы липнут к коже, платье тяжелеет, прилипая к ногам. Я всхлипываю, поднимая подол, но в другой руке всё ещё сжимаю пистолет. Сбрасываю туфли. Голые ступни скользят по мокрому асфальту, но я только ускоряюсь.

Вдали мигают синие огни. Полицейские машины резко останавливаются у входа, офицеры бегут внутрь. Я заворачиваю за угол, но слышу, как шаги Габриэля всё ближе.

— Беатрис, пожалуйста, остановись!

Его голос разрезает шум дождя. Я сбавляю шаг, чувствуя, как усталость накрывает меня тяжёлым грузом. Всё равно мне придётся встретиться с ним лицом к лицу. Дождь пропитывает одежду, стекая холодными ручейками по коже.

— Пожалуйста, не убегай от меня, — его голос прорывается сквозь шум ливня. Он медленно приближается, словно боится спугнуть. — Я люблю тебя, Беатрис.

Я сжимаю губы.

— В тот момент, когда я понял, что влюбился в тебя, я больше не хотел идти до конца с этим планом. Я не знал, что Розетта зайдёт так далеко.

Я сдержанно смеюсь, но в этом смехе нет ничего весёлого.

— Но ты всё равно хочешь отомстить моему отцу.

Габриэль замирает. Его глаза мечутся по сторонам, будто он ищет спасительный ответ. Потом он глубоко вдыхает, прежде чем встретиться со мной взглядом.

— Он не хороший человек, Беатрис. Он не тот, кем ты его считаешь.

Я усмехаюсь и качаю головой.

— Ты хоть представляешь, сколько раз я слышала это про тебя?

Он делает шаг ближе, и я тут же отступаю. Его челюсть напрягается.

— Мне нужно было рассказать тебе о своей истории с твоим отцом, но я никогда не лгал насчёт своих чувств к тебе.

— Кроме того, что ты сказал Луке обо мне в нашу первую ночь, верно? — я горько усмехаюсь, вспоминая каждое его слово, каждое пронзающее меня предательство. — Я больше не знаю, что реально. Я даже не знаю, кто ты такой на самом деле.

Он делает ещё один шаг, и я поднимаю пистолет.

— Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо когда-либо знал, Беатрис, — его голос спокоен, но в нём проскальзывает что-то тёплое. — Ты не выстрелишь в меня, — он подходит ближе, слишком близко. Я поднимаю пистолет к его голове, и он наконец замирает. — А как же наши клятвы?

— Ты имеешь в виду фальшивые клятвы для нашего фальшивого брака?

— Священник был настоящим. Всё это… — он кивает в сторону здания, словно указывая на всё, что мы пережили. — Это было реально. Я не лгал и знаю, что ты тоже не лгала, моя картошечка.

Глухой всхлип срывается с моих губ. Я качаю головой, сжимая пистолет так, что костяшки белеют.

— Хотела бы я никогда тебя не встретить. Хотела бы я никогда не заглядывать в твои глаза, не впускать тебя в своё сердце, — губы предательски дрожат. Я вытираю ладонью мокрое лицо — от дождя или слёз, уже не имеет значения. — Мне следовало довериться инстинктам и держаться подальше от тебя. Я чувствовала эту тьму внутри тебя.

Габриэль делает ещё один крошечный шаг вперёд, но я тут же сжимаю пальцы на курке.

— Теперь я понимаю… это было предостережением. Моё тело, моя душа пытались предупредить меня: ты — зло. Но я ошиблась. Я спутала это с ложным чувством безопасности, которое, как мне казалось, находила рядом с тобой.

— Я даю тебе безопасность, — его голос звучит тихо, почти умоляюще. — И ты знаешь, что это правда. Ты любишь меня так же сильно, как я люблю тебя.

— Любовь? — мой голос срывается. — Ты даже не знаешь, что это такое. В тебе нет ничего, кроме тьмы. Камень, чёрный и холодный, вместо сердца. Ты был прав, Габриэль… ты не заслуживаешь счастья.

Слёзы текут по моему лицу, а в его глазах, таких тёмных и непроницаемых, вспыхивает боль.

— Я… — мой голос дрожит. — Я хотела бы, чтобы ты был мёртв.

Он делает медленный шаг ко мне.

— Если ты действительно этого хочешь, тогда стреляй, — говорит он. — И тогда и твоя боль, и моя закончатся, Беатрис.

Я смотрю на него, затаив дыхание. Его слова — правда. Ужасная, горькая правда. Пальцы сжимают рукоять пистолета крепче. Мой палец зависает над спусковым крючком.

— Ты прав…

Но я не могу. Как бы я ни ненавидела его за то, что он сделал со мной, с нами… я всё ещё его люблю.

Мои мысли прерывает оглушительный хлопок. На секунду мне кажется, что это всего лишь раскат грома, отголосок разбушевавшейся бури. Но затем я вижу.

Его глаза широко раскрываются. Тело дёргается назад, и он, словно потеряв опору, медленно оседает на колени. Он с трудом дышит, хватаясь за грудь. На его белоснежной рубашке, чуть ниже плеча, расплывается тёмно-красное пятно.

Мой мозг отказывается понимать происходящее.

Габриэль падает на землю. Пистолет выскальзывает из моих пальцев. Я прижимаю руки ко рту, не в силах даже закричать.

Что ты наделала, Беа? Я застрелила его?

Дыхание сбивается. Паника накрывает меня, как набежавшая волна. Я оглядываюсь в ужасе, всхлипывая и пятясь назад. А затем поворачиваюсь и бегу.

Не оглядывайся. Не оглядывайся.

Мои руки дрожат, но боль в груди от разбитого сердца невыносима. Она пульсирует внутри, сдавливает лёгкие, превращая каждый вдох в мучение. Я хватаюсь за грудь, пытаясь унять этот пронизывающий ужас, но он лишь нарастает, обжигающим ледяным холодом проникая в каждую клетку тела. В панике я оборачиваюсь назад и вижу его: неподвижного, раскинувшего руки, словно сломанная марионетка, лежащего на грязной земле.

Габриэль. Боже мой, что я наделала?

Слёзы застилают глаза. В горле застревает рваный, неровный вздох, когда я бросаюсь к нему, едва не падая на колени рядом с его окровавленным телом. В этот момент ничто не имеет значения: ни страх, ни здравый смысл, ни то, что произошло за последние несколько минут. Всё, что я чувствую, — паника. Горячая и ледяная одновременно, опаляющая, разрывающая меня на части.

— Габриэль! — Я хватаю его за плечи, слегка встряхиваю, надеясь, что он откроет глаза, посмотрит на меня, скажет что-нибудь резкое, язвительное, наполненное его привычным презрением, которое теперь кажется таким родным.

Но он лишь слабо шепчет моё имя. Его веки подрагивают, дыхание становится прерывистым и тяжёлым, как у человека, чьи силы на исходе.

— Габриэль, держись, пожалуйста, не закрывай глаза! — всхлипываю я, чувствуя, как страх накатывает новой волной, парализуя и сковывая движения.

Рубашка на его груди уже пропиталась кровью, и я машинально прижимаю ладонь к ране, пытаясь остановить кровотечение, хотя понимаю, что это бесполезно. Кровь липнет к пальцам, её запах наполняет воздух, смешивается с сыростью улицы, с лёгким запахом озона после прошедшего дождя, с чем-то ещё, сладковато-металлическим, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Это не по-настоящему… Ты ушла… Ты бросила меня, — срывающимся голосом говорит он, едва шевеля губами.

Его рука, дрожащая и ослабевшая, поднимается и накрывает мою, ту, что я держу на его груди. В этом жесте больше боли, чем в любых словах, потому что я понимаю: он считает, что это всего лишь галлюцинация, что я ему мерещусь.

— Я здесь, я не ушла, — отчаянно шепчу я, крепче сжимая его ладонь в своей. — Я с тобой, слышишь? Я здесь, Габриэль.

Сквозь слёзы я лихорадочно шарю по его карманам, надеясь найти телефон, но они пусты.

Проклятье. Где его телефон? Почему его нет?

Я пытаюсь приподнять его, чтобы добраться до задних карманов, но там тоже ничего нет. Отчаяние накатывает с такой силой, что мне хочется закричать.

— Кто-нибудь! — голос срывается, но мне всё равно. — Помогите! Ради бога, помогите!

В этот момент я слышу резкий визг тормозов. Я оборачиваюсь, и сердце с силой ударяется о рёбра, когда на дорогу вылетает чёрный фургон. На мгновение мне кажется, что всё это чудовищное совпадение, но внутри уже поднимается тревожный, леденящий страх.

Двери с грохотом распахиваются. Я едва успеваю вдохнуть, прежде чем из машины выскакивают несколько мужчин в масках. Волна ужаса накрывает меня с головой, лишая способности двигаться.

— Помогите! — в отчаянии вскрикиваю я, но уже понимаю, что помощи от них ждать не стоит. — Нам нужно в больницу, он истекает кровью, пожалуйста!

Но они даже не смотрят на Габриэля. Их цель — я. Они хватают меня, грубо дёргают назад. Я едва не падаю, но успеваю вцепиться в его рубашку, цепляюсь за неё, как за последнюю надежду. Царапаю ногтями ткань и кожу, кровь размазывается по моим ладоням, но я не отпускаю.

— Нет! Нет! Габриэль, не позволяй им забрать меня! — Я почти не вижу его за пеленой слёз, но он начинает двигаться, слабо тянет руку ко мне, пытаясь дотянуться. Его пальцы лишь касаются воздуха.

И тогда они начинают его бить.

— Остановитесь! — кричу я, яростно дёргаясь, но меня лишь сильнее сжимают, прижимая к чьей-то твёрдой груди.

Руки стискивают так крепко, что боль пронзает плечи. Габриэль стонет. Его тело снова падает на землю, и я захлёбываюсь слезами, видя, как его ноги дёргаются от ударов.

Мне на голову набрасывают что-то грубое и тёмное. Тяжёлая ткань перекрывает дыхание, внутри всё переворачивается от липкого, парализующего страха. Я пытаюсь сопротивляться, но кто-то сильный хватает меня за талию, рывком поднимает в воздух и тащит прочь.

Я чувствую, как меня швыряют внутрь. Меня сталкивают с холодным металлическим полом, ладони натыкаются на что-то липкое, и к горлу подкатывает тошнота. Дверь захлопывается с грохотом, и тьма окутывает меня, погружая в бездну неизвестности.

Габриэль

Я смотрю в бездонную пропасть ночного неба, пока дождь льётся на меня, отбивая сбивчивый ритм моего сердца. Тьма снова подбирается всё ближе, затягивая меня в себя. Она была единственным светом в моей жизни, но теперь всё вновь окутано мраком. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться на расплывчатом силуэте, стоящем надо мной. Она так красива.

— Беатрис…

Её имя всегда приносило мне тепло. Я хватаюсь за это чувство, как за спасательный круг, надеясь, что оно заглушит пронизывающий холод ночи и поток дождя, хлещущий по коже.

Образ наклоняется. Её пальцы тянутся к моему лицу.

— Тебя здесь нет, — шепчу я. — Ты не настоящая. Ты ушла… Ты бросила меня.

Зрение начинает меркнуть, словно мир тускнеет вместе с моим дыханием.

— Габриэль, я здесь, с тобой, — звучит её голос. Тёплый. Родной. Но я знаю: это лишь эхо.

Её больше нет. Она не вернётся.

Боль в груди усиливается, тяжесть нарастает, будто кто-то положил камень прямо на сердце. И вдруг образ Беатрис вскрикивает, судорожно оглядывается по сторонам и кричит:

— Нет! Нет! Габриэль, не дай им забрать меня! Габриэль!

Я резко прихожу в себя. Рывком тянусь к её руке. Наши пальцы едва соприкасаются, прежде чем на меня обрушиваются удары. Кулаки, ноги, грубая, безжалостная сила.

— Нет, остановитесь! — кричу я, захлёбываясь страхом.

— Габриэль! Нет! Не позволяй им забрать меня! Габриэль!

Удар в лицо. Всё расплывается. Пространство и звук тонут в белом шуме.

— Ты не добил его.

— Да он почти труп, братан. Но если хочешь, я могу закончить.

— Нет, валим. Нас могут засечь. Мы взяли, что хотели. Стрелять в него было просто… ради удовольствия.

***

Яркий свет бьёт в глаза. Я то проваливаюсь в небытие, то всплываю обратно на поверхность сознания. Сквозь плотный туман начинают пробиваться голоса.

— Доктор, он будет в порядке?

— Слишком рано говорить что-то наверняка. Операция прошла успешно, учитывая, как глубоко застряла пуля, но он потерял много крови.

Пауза. Кто-то шумно выдыхает. Затем звучит другой голос:

— Беа нашли?

— Нет. Её никто не видел. Её нет ни в пентхаусе, ни в отеле Луки, ни у родителей. У Клары остался её телефон со свадьбы, так что связаться с ней невозможно. Никто не знает, куда она могла исчезнуть.

Голоса начинают накладываться друг на друга.

— Он взбесится, если очнётся и её рядом не будет.

— Где мой ребёнок? Где моя дочь?!

— Синьора Бьянки, все наши люди заняты её поисками…

— Какие вы, к чёрту, люди?! Что вы с ней сделали?!

— Надеюсь, Габриэль очнётся, чтобы я мог убить его собственными руками.

— Клара, это не поможет. Ни тебе, ни кому бы то ни было.

— Я сам разберусь с Габриэлем. Если и когда он очнётся. А пока мне нужно, чтобы ваши люди проверили камеры у всех входов.

— Ты здесь не отдаёшь приказы, Тициано.

— Хватит! — резко прерывает всех твёрдый голос. — Вы вообще помните, что находитесь в чёртовой больнице? Всем выйти. Домани, я сообщу, когда он придёт в себя.

— Не говорите ему, что Беа до сих пор не нашли. Сначала нужно проверить все записи с камер.

— Как скажешь… Надеюсь, с Беатрис всё в порядке. Она не заслуживала оказаться в самом эпицентре этой истории.

— Он не хотел, чтобы всё вышло именно так. Просто у него не осталось времени, чтобы найти другой выход.

***

— Учитывая всё, что произошло, Габриэль, ты достаточно окреп, чтобы выписаться. Я оформлю рецепт…

— Не нужно, Пиа.

— Не пытайся быть героем, — строго говорит она.

— Я и не герой. Ты это знаешь.

Она кладёт ладонь поверх моей и мягко сжимает её.

— Я верю, что всё ещё можно исправить. Ты можешь.

Мне хочется усмехнуться, но я лишь тихо киваю. Дверь палаты с грохотом распахивается, и внутрь влетает Розетта в сопровождении охранников.

— Пиа! Ну как там мой племянник?

— Жив, — холодно отвечает Пиа, даже не поднимая глаз. — Хотя какое тебе до этого дело?

— Осторожнее с тоном, Пиа.

— Я никогда не работала на тебя, Розетта. И терплю тебя здесь лишь по одной причине — из-за Мариэллы. Она была моей лучшей подругой. А Габриэль… я любила его с самого рождения и всегда о нём заботилась.

— Но ты его не растила, верно? — с ледяным взглядом парирует Розетта. Её голос звучит как прямой вызов.

— Хватит, — тихо, но твёрдо произношу я.

Я поворачиваюсь к Пии и беру её за руку.

— Спасибо, Пиа, — подношу её ладонь к губам и целую. — Спасибо, что была рядом.

Её суровые серые глаза на мгновение смягчаются, когда она смотрит на меня.

— Конечно, дорогой. Тебе придётся менять повязку каждый день. Я могу приходить по вечерам и помогать, если захочешь.

Я качаю головой.

— Я справлюсь. Но спасибо.

— Хорошо. Навещу тебя через неделю, проверю, как заживает рана.

Она чуть крепче сжимает мою руку и, не удостоив Розетту даже взглядом, выходит из палаты. Розетта тут же высокомерно поднимает подбородок, отворачивается и с нарочитой грацией направляется к креслу у окна.

— Уверена, Домани уже всё тебе рассказал. Имя Тициано последние несколько дней не сходит с первых полос. А эти видео с приёма… — она театрально закатывает глаза. — Они разлетелись по всем платформам. Скандал на всю жизнь, — она фыркает с насмешкой, будто происходящее её искренне забавляет.

— Именно так мы и хотели, чтобы всё сложилось? — я глубоко вдыхаю. — Нет. Это не то, чего я хотел. Ты потянула меня ко дну вместе с собой.

— Ох, не будь таким драматичным, Габриэль, — тянет она, скрещивая ноги и откидываясь в кресле. — У нас есть люди, которые уже вычищают твоё имя отовсюду. В прессе ты Барроне, а не Ди Маджио.

Она усмехается, словно партия уже сыграна и исход её не вызывает сомнений.

— Должна признать, было довольно трогательно наблюдать, как Домани и твои громилы защищали её от этого шовинистического хряка, вашего nonno (деда), — усмехается Розетта. — Насколько же он сумасшедший, если умудряется обвинять её в том, что случилось?

Аппарат у кровати начинает судорожно пищать, фиксируя скачок моего пульса, пока я слушаю, как она с циничным удовольствием издевается над чёртовой ситуацией, которую сама же и развязала. Перед глазами всплывает образ Орсино: как он грубо схватил Беатрис, встряхнул её, а затем ударил так, что она рухнула на пол.

В этот момент дверь резко распахивается, и в палату врывается Домани. Увидев Розетту, он замирает.

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Нельзя так разговаривать с семьёй, — укоризненно произносит она.

— Семья? — Домани фыркает, и в его голосе слышится отвращение. — В моих венах не течёт твоя кровь. И слава богу. Для тебя семья — всего лишь расходный материал. Я встречу тебя так, как ты того заслуживаешь.

Он переводит взгляд на меня, уже спокойнее:

— У меня есть записи с камер наблюдения с близлежащих зданий. Ты уверен, что хочешь смотреть их прямо здесь?

Он явно пытается вытеснить Розетту из комнаты, но мне сейчас не до интриг. Мне нужно знать. Мне необходимо знать, что случилось с Беатрис.

— Я не хочу терять ни секунды, Дом.

— Только не говори мне, что ты помогаешь Тициано искать её, — ядовито бросает Розетта, не в силах скрыть раздражение.

— Я ищу свою жену! — кричу я. — И если тебя это не устраивает, убирайся к чёрту. Но знай одно: если я выясню, что ты хоть как-то причастна к её исчезновению, будь ты хоть семьёй, хоть кем угодно, ты ответишь за это. Клянусь.

— После всего, что я сделала ради тебя… — её голос дрожит. — Я воспитывала тебя, держала на руках, когда ты плакал ночами, Габриэль… Я оставалась рядом, когда тебя неделями мучили кошмары. И вот как ты мне отплачиваешь?

Она отворачивается, сдерживая слёзы. Меня накрывает волной вины. В памяти всплывает, как она сидела у моей кровати, гладила меня по волосам, пока я не засыпал. Как я находил её уснувшей на полу в моей комнате, с подушкой в объятиях, лишь бы не разбудить меня.

Я медленно поднимаюсь с больничной койки и подхожу к ней. Обнимаю одной рукой, другой, всё ещё перебинтованной, не могу пошевелить.

— Тётя… Ты знаешь, как я ценю всё, что ты для меня сделала. Ты приняла меня, когда могла просто отвернуться. И я навсегда останусь тебе за это благодарен.

Она слегка отстраняется и вглядывается в моё лицо, словно пытаясь понять, остался ли в нём тот мальчик, которого она когда-то утешала по ночам.

— Но Беатрис — моя жизнь. И я не остановлюсь, пока не найду её. Что бы это ни стоило. Я сожгу весь мир, вместе с теми, кто её похитил, и с теми, кто причиняет ей боль. Всем придётся ответить.

Розетта молчит. Несколько секунд она просто смотрит на меня пристально, изучающе. Затем кивает и вытирает слёзы с лица. И впервые за всё это время её взгляд не обвиняющий, а понимающий.

— Я понимаю, Габриэль, — её голос становится тише. — Но кто заставит тебя ответить за то, что именно ты первым причинил ей боль?

Я сжимаю челюсть, чувствуя, как напряжение пульсирует в висках.

— Я должен был справиться с этим лучше. И теперь проведу остаток своей жизни, пытаясь всё исправить.

— А если она больше не захочет иметь с тобой ничего общего?

Я отворачиваюсь и расстёгиваю фиксирующую повязку. Домани молча подаёт мне рубашку. Я с трудом натягиваю её через плечо, морщась от боли при каждом движении.

— Габриэль, — не унимается она, — ты готов к тому, что больше не занимаешь места в её сердце?

— Я готов ко всему, — отвечаю я сдержанно.

Но внутри всё обрывается, потому что правда в том, что я не готов. Это разрушит меня.

— Если бы это было так, Габриэль, — спокойно произносит она, — тебя бы сейчас здесь не было.

Я не отвечаю. Просто перевожу взгляд на Домани:

— Покажи записи.

Он встречается со мной взглядом и на миг задерживает его на Розетте. Челюсть подёргивается. Потом, не говоря ни слова, он разблокирует айпад. Брови Домани сходятся к переносице. Он открывает несколько вкладок, переключается между экранами, что-то ищет.

Я отворачиваюсь, натягиваю спортивные штаны, стискиваю зубы, с трудом справляясь с болью, когда наклоняюсь, чтобы завязать шнурки.

— Ну? — спрашиваю я, заметив, что он по-прежнему ничего не показывает.

— По какой-то причине видео не загружается. Я проверял его с Микки перед тем, как прийти сюда, — говорит Домани и набирает номер.

— Йо, — отзывается Микки.

— Видео не открывается.

— А ты пробовал выключить и снова включить айпад?

Домани закатывает глаза.

— Готов поспорить, ты давно ждал момента, чтобы это сказать.

— Разумеется, — усмехается Микки. — Ладно, дай пару секунд, я попробую подключиться удалённо…

— Мне нужно на встречу. Сообщи мне, что выяснишь, Габриэль, — вмешивается Розетта. Она подходит ко мне и целует в щёку. — Домани, скажи Микки, пусть отправит мне запись.

— Конечно, — отвечает Домани, не отрывая взгляда от экрана.

Она целует его в щёку, жестом, лишённым тепла, и выходит, сопровождаемая двумя охранниками.

— Ладно, я в системе, — раздаётся из динамика голос Микки. — Сейчас просто нажму и… Подожди.

Он замирает.

— Я сам разберусь, Микки, — резко перебивает его Домани. — Я просто не хочу, чтобы Розетта увидела это видео. Она не знает, что именно Беа выстрелила в Габриэля. Ты слышал, как она просила отправить ей запись? Пришли что угодно: фрагмент, видео с кухни, неважно. Но не это. Понял?

— Конечно, Дом… — Микки делает паузу. — Но, слушай, всё это выглядит странно. Семья разваливается на глазах. После свадьбы… Розетта пошла против Босса, а теперь мы — против неё… Никогда бы не подумал, что всё зайдёт так далеко.

Он ненадолго замолкает, затем добавляет:

— Не пойми меня неправильно, Босс, но… стоит ли Беатрис всего этого? Я имею в виду… ты же видел видео. Она чуть не убила тебя, чувак. Не хочу звучать грубо, но… это правда та женщина, ради которой ты готов сжечь всё?

— Но не убила. И да, она стоит всего этого, — отвечаю я твёрдо, с раздражением. — И я лично разберусь с каждым, кто стоял за планом Розетты, Микки.

— Раз уж речь зашла, хочу воспользоваться моментом и напомнить: к тому секс-видео я не имел никакого отношения. Во-первых, качество было ужасным, а во-вторых, если внимательно посмотреть на татуировки на груди Федерико, сразу видно, что это не ты. Хотя… на первый взгляд…

— Микки!

— Да, босс?

— Я знаю, что это был не ты. Выражение твоего лица, когда запись включилась, сказало больше, чем тысяча слов, — говорю я спокойно. — И спасибо, что так быстро достал видео.

— Без проблем. И раз уж ты собираешься его смотреть, сразу скажу: номера на машине фальшивые. Дуко выяснил, что полиция уже расследует серию ограблений, где использовались аналогичные авто. Если он прав, мы имеем дело с ирландо-итальянской группой. А эта конкретная банда связана с несколькими нашими конкурентами. Включая Диего.

Я сжимаю челюсть.

— Включай видео.

Домани нажимает на кнопку, и экран оживает.

Беатрис бежит, затем резко замедляется, заметив меня. В её руке пистолет. Второй рукой она размахивает, явно что-то говоря. Я всегда любил, как она жестикулирует, когда говорит. Даже в этом она остаётся живой, настоящей.

Затем раздаётся выстрел. Меня отбрасывает назад, и словно синхронно с этим я снова ощущаю жгучую боль в груди. Несколько секунд она смотрит на меня неподвижно. Потом поворачивается, будто собираясь уйти, но внезапно останавливается.

Не оглядываясь, она что-то говорит, возможно, себе. Это бы меня не удивило. Беатрис всегда говорила вслух, когда эмоции переполняли её. И вдруг она бросается обратно. Одной рукой прижимается к моей груди, другой касается щеки. Я жалею, что не могу услышать, что она тогда сказала. Я отдал бы всё, чтобы это услышать.

Чёрный фургон появляется словно из ниоткуда. Дверь распахивается, и четверо мужчин в масках выскакивают наружу, хватают её. Начинается борьба. Пока они пытаются затащить её в машину, двое из них избивают меня: кулаками, ногами, безжалостно, методично. Потом всё гаснет.

Один из нападавших достаёт пистолет и направляет его на меня, но другой останавливает его. Они запрыгивают в фургон и исчезают.

На экране проходят секунды.

Домани и Лука бегут ко мне, затем к ним присоединяются Грассо и Чиччо. Они поднимают меня и уносят прочь.

Я перематываю запись назад, к тому моменту, когда она склонилась надо мной и держала моё лицо в ладонях.

— Она вернулась… — тихо произношу я, почти шёпотом. В этом кадре вся суть. В ней.

— Вот это любовь, или, по крайней мере, так говорят, — вставляет Микки. — Хотя одну маленькую, но существенную деталь, что она в тебя выстрелила, мы как бы… упускаем?

Домани завершает звонок.

— Скажу ему, что сигнал пропал, — сухо бросает он и берёт айпад.

— Так… ты готов ехать домой?

Я качаю головой, не отрывая взгляда от экрана.

— Без неё это не дом. И нет. Мне нужно узнать, был ли Дуко прав.

— Что тебе нужно? — Домани скрещивает руки, пока я стою у окна и смотрю на огни ночного города, мерцающие сквозь грязноватое стекло больничной палаты.

— Нужно пустить слух среди наших. Узнать, не слышал ли кто-нибудь хоть что-то о Беатрис. Она пропала четыре дня назад. И помимо скандала со свадьбой, о котором уже кричит весь город, кто-то точно должен был заметить женщину в свадебном платье. Такое не остаётся незамеченным.

— Я свяжусь с Уиспером. Если кто и слышал или видел что-то, то это он. Он знает, что происходит, ещё до того, как это происходит, — говорит Домани.

— Не говори ему, кого мы подозреваем. Я хочу услышать, что он скажет сам. Без наводящих вопросов, — я прижимаю лоб к холодному стеклу. Оно ледяное, и это единственное, что сейчас хоть как-то отрезвляет. — Мне нужна она, Дом.

— Ты знаешь, мы сделаем всё, что сможем, чтобы вернуть её. Но, кроме слов Розетты, у нас пока ничего. Ты готов к худшему? Ты знаешь, на что способны ирландо-итальянцы.

Я зажмуриваю глаза, стараясь не впускать в сознание те образы, которые уже настойчиво рвутся наружу.

— Если они причастны и используют Беатрис как наживку, как средство давления, я уничтожу их всех. И каждого, кто с ними связан.

— Ты готов развязать войну?

— Ради неё — да.

Домани тяжело выдыхает, словно сбрасывая с плеч что-то невидимое и давящее.

— Я поговорю с Дуко. Возможно, если он подключится, удастся обойтись без полномасштабной бойни. Но это будет сложно. Если подтвердим, кто за этим стоит, тогда уже решим, как действовать.

Я киваю и наконец поворачиваюсь к нему.

— Спасибо, кузен.

— Мы семья, Габ.

Эти слова звучат почти механически. Раньше они значили гораздо больше. Но теперь… И по его взгляду я понимаю: он чувствует это тоже.