Журнал «Парус» 94, 2025 г

Ирина КАЛУС. «Не можете молчать?»

Дорогие авторы, читатели и друзья журнала «Парус»!

Больше не будем молчать как рыбы, потому что на нашем сайте открылся форум – морская «Гостиница для путешествующих в прекрасном»!

Всех пассажиров приглашаем к обсуждению уже имеющихся тем, а также приветствуем ваши инициативы по созданию новых.

Есть возможность:

– испытать свои художественные способности в «Творческой мастерской» от Ирины Калус: «Пишем хайку», «Послушай, не идёт ли дождь…» (продолжить, оставшуюся недописанной строчку Юрия Казакова);

– подискутировать о вымышленных и текущих реалиях, посмотреть аналитические видео, обсудить «парусные» (и не только) публикации вместе с писателем-фантастом, нашим автором и редактором, помощником капитана Дмитрием Игнатовым

– совершить акт самопознания, ответив на вопросы нашего автора Георгия Кулишкина;

Регистрация – в два хода! А ещё просим наших «постояльцев» добавлять фото, на которых были бы видны ваши лица.

Юрий СЕЛИВАНОВ. Дон Кихот

На свете жил идальго Дон Кихот.

Хоть беден был, но нёс нужду достойно.

Среди людей прослыл как доброхот,

За что его считали малахольным.

Затеял дон опасную игру:

Фамильный меч в чулане взяв по праву,

Отправился в дорогу поутру,

Чтоб обрести в бою почет и славу.

Но вспомнив, что дорога далека,

А жизнь порой лукава и опасна,

Он взял оруженосцем толстяка,

Ленивца и обжору Санчо Панса.

Уехали без скарба – налегке,

Под панцирем рубаха наизнанку,

Толстяк с мешком – верхом на ишаке,

А рыцарь влез на спину к Росинанту.

Был у него к скитаниям талант

Покинув дом и комнаты чужие,

Он прокричал: «Вперед, мой Росинант,

Навстречу чудесам в поля седые».

Он не заметил в шлеме ржавых дыр,

Простил глупцам насмешки и наветы.

Придуманный его рассудком мир,

Мстил беспощадно рыцарю за это.

В харчевнях ел лепешки и ботву,

Был в бой готов ввязаться ежечасно

И прославлял красавицу одну,

Хоть это было и небезопасно.

Себя на путь ухабистый обрек,

Ни песо за душою не имея,

Жизнь личную пустил на самотек,

Все время повторяя «Дуль-си-не-я».

При дамах выразительно зевал,

На мельницы бросался бедолага,

На латы приключения искал,

С копьем наизготовку и отвагой.

Своей судьбы беспечный господин,

Защитник грез и обветшалых истин,

На смертный бой он выступил один

Под знаменем добра и бескорыстья.

Ну а когда смертельно занемог,

На выдохе слабея и немея,

Сказал, безумно глядя в потолок,

Одно лишь только слово: «Дуль-си-не-я».

Григорий ГАЧКЕВИЧ. Мальчик

Мальчик воду набрал в деревянные блюдца,

Вынес птицам во двор и позвал их: «фить-фить!»,

Годы цепью уходят, слова остаются,

Где-то в небе смыкаясь в прозрачную нить.

Евгений ЧЕКАНОВ. Полёт ковчега сквозь солнце

Там вихри пламенны крутятся…

Ломоносов

Наш ковчег из нанотрубок шустро мчит сквозь плазму Солнца,

А на лавочках ковчега гены древние сидят,

Гены сгинувших учений, ведовства, огнепоклонства, —

И на бешеную плазму сквозь окошечки глядят.

Дождь горит, кипят каменья, вихри пламенны крутятся,

А в ковчеге нерушимом отдыхают без забот

Гены смут и революций, гены равенства и братства —

Их решил забрать с планеты наш гуманный звездолет.

Рядом – гены мессианства, пуританства, ницшеанства,

Порождений мескалина и цветущей конопли,

Юдаизма, басурманства и, конечно, христианства —

Как же было не забрать их с погибающей Земли!

Ой вы, гены мои, гены! Не сойдёте вы с арены,

Вечно будете сражаться за родную ДНК,

Пред которой не устанут трепетать аборигены,

Не умеющие строить ни пептида, ни белка.

Нечем тем аборигенам против вас обороняться,

Не с чем броситься в атаку, нет у них таких кислот!

А у вашей свет-ватаги есть гибридные богатства,

Их и тащит через плазму криогенный звездолет.

В недрах гулкого пространства место есть и для крестьянства,

Для его потомков славных. Есть и мой беспечный ген —

Ген безудержных фантазий, своеволья и упрямства,

Ген желания умчаться из родных надежных стен.

Пусть они теплы и милы – как мне с ними быть согласну,

Наделенному с пеленок непослушной головой?

Вот когда мы всей ватагой пролетим сквозь эту плазму

И на новом месте где-то заведем порядок свой —

Там, глядишь, и пригодится этот ген лихого риска,

Ген стремления освоить неизвестный новый мир.

Всё далекое в том мире к нам прильнёт и станет близко,

Заживляя нам мученья всех потёртостей и дыр.

А пока – в подлунном мире, что губителен и хрупок,

Вихри пламенны крутятся и летит за веком век,

И летит сквозь плазму Солнца звездолёт из нанотрубок,

Наш рачительный хранитель, наш спасительный ковчег…

Юрий СЕЛИВАНОВ. А БО ГА ВАР РА

Каменный идол руки сложил на груди,

Спит покоритель.

Стерто дождями лицо,

Сколы на каменном теле —

В землю ушел глубоко,

Тысячи лет он врастает в неё.

Воины землю несут на щитах,

Вырастает курган.

Бубен шаманки поет,

Губы шепчут слова заклинанья,

А

БО

ГА

ВАР

РА

Женщина ночи.

Она говорит со вселенной,

Небом и звездами,

Жухлой травой

Камнем пустынным

Тихим ручьем.

Душа улетает,

Огненный всадник с копьем

Скачет по небу на белом коне.

Дождь золотой от копыт.

Воины землю несут на щитах.

Вырастает курган

Смерть продолжение жизни.

В предчувствии битвы трава припадает к земле,

Бой барабанов сливается с конницы гулом.

Стервятники в небе кружат.

Клич боевой из тысячи глоток звериных

Слава великому Ару!

Лязг топоров и мечей.

Ярость в железных сердцах.

Ветер знамена победы полощет

А

БО

ГА

ВАР

РА

Дикий простор равнин!

Николай СМИРНОВ. Судовой журнал «Паруса». Запись 29.

Подземные выходцы

Деревенский вечер один раз, да и то – лишь в юности – случается таким странным, будто ты потерялся в нём, переходя знакомое выкошенное клеверное поле. И вдруг стало чудно как! Тёмная деревня в кольце затаившихся сторожей-стогов… и над ней ночь-старуха загрела свой древний медный самовар на облаке…

Ступил через порог – звонко и как удивленно, будто уж не чаяла меня видеть, встречает девчушка: а где ты был?.. Я в ответ вынимаю из кармана и кладу на стол молодые грибы: два белых и три красноголовых боровика. Она глядит на грибы с таким созерцательным самозабвением, загадочно застыв – как и грибы на неё – из-под ярких живых шляпок. Так самозабвенно, сполошливо, сам по себе, взглядывает на нас огонь из печки; так глядит ночь сквозь окно, свежая борозда поля или, сияя на солнце, красная улыбка свежей кладбищенской глины.

А старуха у белёной русской печки глядит не так. Старуха родная – словно живой, домашний список той древней ночи с лунным самоваром… Лицо её, как берёста в письменах морщин. Словно всё, что я сегодня видел и что не пересказать словесно, – она знает: и видит тонконогую чащу осинника, оглушившего меня листвой, сквозь которую я продирался к болотной луговинке, где утренняя осока весело блестела и дразнила сверкающих крылышками стрекоз. Мы там косили и разваливали сушить сырую траву…

Когда я вошел – в темных сенях она зажгла свет и тронула меня ладонью, словно для того, чтобы убедиться, что я из того же мира, что смотрит глазами ребенка – из мира осоки, осинника, стрекоз, копён сена и молодых грибов, про каких загадывают загадку: «Мал малышок в землю ушел – красну шапочку нашел».

Старые люди любят собирать грибы. Грибы – жильцы двух миров, выходцы с того света, из таинственного подземного мира, куда рано или поздно уходят все люди. Голость, нездешность в белом теле гриба и в его яркой шляпке, цвет которой приобрел примесь подземности; и думается, что там раздвигается тьма – и такой же, по-своему живой мир, напоминающий наш, но телеснее, плотнее, слитнее с землей, и одновременно всё телесное там духовнее, как это бывает в мире видений. Так и все земные предметы в разном возрасте человек видит в разном освещении, будто меняется подсветка смысла – вот и эта грёза грибная о подземном мире, конечно, связана с изменением душевного света… Миг загадки, краткого узнавания, какой-то намёк на потустороннее при встрече с белотелым гномиком в сказочной шляпке.

…Дождь шёл с утра, я лежал и всё пытался удержать в памяти только что приснившийся яркий сон. Но все краски поблекли, смыло шумом дождя, осталось общее – скелет…

Будто бы мы с женой живем и работаем в каком-то большом здании. У проходной – очередь, как перед открытием магазина. Колорит чуть мерцающий, как с подсветкой. Я первым – вытолкнула очередь – вошёл через никелированную вертушку в вестибюль. Жена осталась, зажатая у обрешётки. Пошел я в гулком, охающем эхом шагов и голосов помещении, чтобы где-то на рабочем месте с ней встретиться. Ещё мне на проходной сказали: «Вам сегодня надо ехать в командировку». Вокруг всё отделано под дуб, как в ГУМе, или Елисеевском магазине. По пути в полутемном переходе женщина вежливо предупредила меня: «Смотрите, здесь много…» Последнее слово я теперь забыл: «кабинетов? зал?» – но смысл запомнился такой: много миров-отделов, и можно зайти не в тот.

Я быстро пошел – всё тот же, под коричневое дерево отделанный, полутёмный зал – а навстречу раздалось пение под гармошку. Песня знакомая, сердечная разливалась и отделяла от проходной, от работы, но я теперь не могу вспомнить слов. Навстречу мне вышли трое, под ручку, я, глянув на них, сразу же понял, что это – герои моего повествования: Илья Муромец и Иванушка-дурачок. Весело мерцали их лица, я засомневался: уж очень мелки и одеты обычно, а, может, так замаскировались в этом современном здании?

Третий, в середине между ними, игравший на гармошке, был мой отец. Гармошку он только держал в руках, а песня та, звучная, сама лилась откуда-то со стен. Лицо у него малахитовое, а точнее, как вылепленное из сухой акварельной краски – рот тёмный приоткрыт. Лицо не страшное, а как у игрушки: раскрытый рот изображает изумление. В кепке, в чёрном кителе со светлыми пуговицами, который носил на Колыме в 1953 году. И штаны рабочие заправлены в сапоги. Люди по сторонам смотрели на меня, радостно улыбаясь, песня под гармошку всё лилась и уносила меня от прежней жизни. Может, я здесь заблужусь, затеряюсь и долго не увижу жену и своих родственников?.. Что сейчас будет? Что-то необычное, ведь я знаю, что эти трое, мои странные герои, тоже долго ожидали этой встречи со мной… Что за загадочную красную шапочку мы тут себе найдём?

г. Мышкин

Сергей ФИЛИППОВ. «Не может быть поэзии без нерва…»

***

Нас затянула круговерть,

И существует точка зренья:

Жизнь – нескончаемая цепь

Одних и тех же повторений,

Пугающих порой иных.

В других – вселяющих надежду.

Нелепых, странных и смешных,

Трагических и неизбежных.

Всё повторяется точь-в-точь,

И опыт прежних поколений

Нам должен вроде бы помочь,

Раз повторенье – мать ученья.

И коль расхожие пути

Для нас удобнее, то каждый

Из нас старается войти

В одну и ту же реку дважды.

А то и боле. И живёт,

Ведь жизнь сама в каком-то роде

Один сплошной круговорот

Воды, накопленной в природе.

***

Шагал я в группе с детским садом

И был на ангела похож.

Лишь воспитательница рядом

Твердила: «Что ж ты отстаёшь?»

И в юности я часто слышал:

«А ну-ка, парень, не зевай!

Держи-ка голову повыше

И от других не отставай».

Боялся в жизни этой пуще

Всех страхов что-то упустить

И в «чёрный» список отстающих

И неуспевших угодить.

Да и теперь уже на склоне,

Как это ни прискорбно лет,

Возьмёт вдруг кто-то, да напомнит:

«Опять не догоняешь, дед».

По доброй воле, из-под палки,

Передохнув едва, опять

Играю с жизнью в «догонялки»,

Лишь в «жмурки» не хочу играть.

***

Жизнь то игра в очко или в рулетку,

Когда ей занят ночи напролёт.

И девушка – красавица-брюнетка,

Продажная и лживая кокетка,

Тебя под утро с выигрышем ждёт.

То милая лубочная картинка,

Что радует порой мещанский глаз.

И пышная дебелая блондинка

Усердно трёт вам в русской бане спинку

И ластится, как в самый первый раз.

Жизнь – женщина. И дело не в оттенках,

А в принципах, наверное. И вот

Уже сорокалетняя шатенка,

Вас приперев однажды утром к стенке,

Решительно потребует развод.

Жизнь позади, всё кончено, казалось.

Ведь осень, как мы знаем, не весна.

Но всё равно, встречай спокойно старость,

Раз всё простила и с тобой осталась

Седая, располневшая жена.

***

Всё неприглядней наша поступь.

Всё тяжелей. И вот уж некто

Не прочь весь мир отдать на откуп

Искусственному интеллекту.

Приоритеты обозначив

И основные цели, чтобы

Все повседневные задачи

Не человек решал, а робот.

И там, где нужен был когда-то

Рабочий высшего разряда

Сегодня есть манипулятор,

Которому платить не надо.

Сиди на печке, как Емеля

Сидел, и радуйся прогрессу.

И наблюдай себе на деле

Роботизацию процесса.

Плюс экономию в придачу.

Одно лишь с вами не забудем,

Что если робот напортачит,

То отвечать придётся людям.

Ведь самый умный робот – пешка.

И попадают под раздачу,

Когда виновных ищут в спешке:

Конструктор, стрелочник, наладчик.

И сколь бы новый интеллект

Не создал шума на планете,

Вновь тот же средний человек

По-прежнему за всё в ответе.

***

«Человек – нечаянная, прекрасная,

мучительная попытка природы

осознать самоё себя».

В. М. Шукшин

Везде, не только в глухомани

Российской, что ни говори,

Наш человек бывает странен,

Причём, как внешне, так внутри.

И в странностях души не чая,

То разглагольствует сполна

С друзьями, где за чашкой чая,

А где – за рюмкою вина.

То обсуждает с первым встречным,

Презрев порядок и уют,

Вопросы из разряда вечных,

Что вновь покоя не дают.

И пусть в них преуспел не шибко,

Знай лезут, душу теребя

Ему, как тщетная попытка

Природы осознать себя.

***

На старой летней танцплощадке

Смятение и полумрак.

Следит дружинник за порядком

Для профилактики от драк.

У женщин на щеках румянец.

Они волнуются и ждут,

Когда объявят белый танец

Всего на несколько минут.

Стоят, оценивая взглядом

Потенциальных визави.

Им, в принципе, не много надо:

Покоя, счастья и любви.

Как раз того, что во Вселенной

Пусть и на несколько минут

Всем вместе и одновременно

Им даже в танце не дадут.

***

Несём посильную нам ношу,

Идём, сворачиваем вспять.

И кто – плохой, а кто – хороший

Из нас, порой не разобрать?

Всю жизнь греша и тут же каясь,

Угрюмо смотрит из-под век,

Под мир подстроиться пытаясь,

Плохой хороший человек.

А рядом слабый, без харизмы,

Бредёт понурый и бухой,

Неприспособившийся к жизни

Хороший с виду, но плохой.

Но утверждать пока, кто плоше,

Кто лучше, всё ж, повременим.

Я не завидую хорошим

И не сочувствую плохим.

Быть лучше, чем я есть, не стражду,

Как, впрочем, и наоборот.

Хотя бы потому, что в каждом

Из нас сидит и тот и тот.

***

Когда кому-то вдруг приспичит

На новом жизненном витке

Писать и говорить на птичьем

Не всем понятном языке,

То это вовсе не фиглярство,

Народ к нему давно привык.

А есть ещё и канцелярский

Сухой чиновничий язык.

Иные школяры в десятом,

Девятом классе и восьмом

Владеют нынче лучше матом,

Увы, чем русским языком.

И в уши аглицкой картечью,

Как будто жизнь без них мертва,

Из чуждой нам по духу речи

Летят словечки и слова.

Суля России дивиденды.

И ты, как прихвостень, лакей,

Твердишь про тренды и про бренды

И вместо «хорошо»: «Окей».

У каждого из нас на случай

Свой современный лексикон.

А где ж «великий и могучий»

Язык? Куда девался он?

Где то живительное СЛОВО,

Коль наш язык раскрепощён?

В романах Пушкина, Толстого,

Тургенева? А где ещё?

Кто предоставит экспертизу,

Насколько наш язык богат,

Раз всюду американизмы,

А Дума запрещает мат?

Что ж, подождём, коль нам ни к спеху,

Как разобьются в пух и прах

Слепые директивы сверху

И перегибы на местах.

Пройдём сквозь все каменоломни.

Увидим солнце из-за туч.

И кто-то снова нам напомнит,

Как он велик и как могуч.

***

Пусть самобытность – Божий дар,

И Божий свет – самосознанье.

А самоедство, как кошмар,

Сравнимый с самоистязаньем.

Пусть самокритики укор

Вершит дознание с пристрастьем.

И посещает до сих пор

Нас с вами призрак самовластья.

Пусть самомнения печать

Скрепляет качества и свойства,

Что позволяют расцветать

В душе росткам самодовольства.

Пусть самодурство так и прёт,

Не вызывает удивлённость

И прочно входит в обиход

Сегодняшний самовлюблённсть.

А если кто-нибудь и рад

Изжить в себе порою слабость,

Ему психологи твердят

Про самозначимость и самость.

И начинают «просвещать».

А вот меня, ну, хоть убейте,

Вы не заставите читать

Уже ни Юнга и ни Фрейда.

Не убедит ни тот, ни тот.

Любое самоуглубленье,

Вас заверяю, приведёт

Лишь только к саморазрушенью.

***

Дух бродяжий, ты всё реже…

Ни вам ветра, ни волны.

И не выплывут на стрежень

Стеньки Разина челны.

Пьяный, да к тому же – в стельку,

Бывший грозный атаман.

Точно также, как Емелька

И Болотников Иван.

Не по Сеньке, видно, шапка,

Шашка, сбруя и ремень.

Не дождаться снова, бабка,

Нам с тобою Юрьев день.

Русь налево, Русь направо.

Тягло, барщина, ярмо.

Крепостное наше право

К нам явилось не само.

Чтоб устои были в силе,

Торопились поскорей

Опоить и опоили

Самых главных бунтарей.

Наконец-то россияне

Дружно встанут все во фрунт.

И вовек уже не грянет

Беспощадный русский бунт.

***

«Им нужны великие потрясения –

нам нужна Великая Россия!»

П. А. Столыпин

Брожение умов рождает смуту.

Духовный кризис, внутренний раздрай.

И вот уже, как следствие, кому-то

Великих потрясений подавай.

А «нам нужна Великая Россия!»

Без лишних наворотов и прикрас.

Свободная от рабской рефлексии,

Которой и Европа – не указ.

В которой не осталось тёмных пятен.

Которой каждый опыт – только впрок.

Которой одинаково понятен

И Запад и проснувшийся Восток.

Россия – долговечная постройка.

Россия – благодатная среда.

И цель, а не шальная птица-тройка,

Летящая неведомо куда.

***

«Доколе коршуну кружить?»

А. Блок

Казалось бы, все беды в прошлом.

Расслабься, мать. Резвись, дитя.

Но кружит над Россией коршун

И сотню с лишним лет спустя.

За кругом нарезая круг,

Всем видом наводя испуг.

Зажить не успевают раны.

Всё тот же внутренний надлом.

А он неистово и рьяно

Грозит и машет ей крылом.

И сколько коршуну кружить,

Нам не дано предположить?

***

Как будете в храме, отвесьте

Святым нашим низкий поклон.

Спасает края наши, веси

Намоленность старых икон.

То мягче, то ближе, то строже

Её благообразный вид.

Икона подскажет, поможет,

Коль надобно, чудо явит.

Страдая за общую Веру,

За правду, народ и людей,

Святые нам служат примером

Всей праведной жизнью своей.

И ты, каждый раз, помолившись,

По новой берёшься за гуж.

И боле уже не боишься

Наушников, ведьм и кликуш.

В скиту и в часовне, и в храме,

И в красном углу испокон

Веков охраняет нас с вами

Намоленность русских икон.

***

Не заниматься словоблудьем,

Покуда на вранье не пойман,

А жить, как все простые люди,

Желающие жить достойно.

Не безрассудно, слепо веря

Всем завереньям власть имущих,

А не боясь, по крайней мере,

Пытаться заглянуть в грядущее.

Грядущее, что с каждым днём

Всё ближе, о тебе вздыхаем.

Тобой – так повелось – живём,

А с чем едят тебя, не знаем?

Пытаемся наладить связь.

Ломаем миллионы копий

В бесплодных спорах, находясь

В плену несбыточных утопий.

Златые горы шарлатан

Сулит всем. Спит вперёдсмотрящий.

А легкомысленный болван

Жить предлагает настоящим,

Спеша то в бар, то в казино.

А кто-то верит с трепетаньем

И жаждет встречи, а оно

Всю жизнь меняет очертанья.

Бригантина

«Надоело говорить и спорить»

П. Коган

Устал на свете не один ты.

Все потихоньку устают

Со временем. И люди Флинта

Разбой меняют на уют.

Послушав мудрого совета.

Под прессом силовых структур.

Решив, что песенка их спета,

И хватит в жизни авантюр.

Возможно с ними интересней,

Но наступает тот момент,

Где романтическая песня

Лишь бесполезный рудимент

Для тех, кто с бурями не споря,

Трусливо опустил глаза.

И бригантина в синем море

Не подымает паруса.

***

То уйдёшь надолго в тень.

То займёшь соседний столик.

Веришь всем, кому ни лень,

Даже тем, кому не стоит.

То радеешь за престиж.

То Онегин ты, то Ленский.

То страдаешь, то грустишь

Так, что грусть сродни Вселенской.

На кого-то давит груз

Долга с примесью морали.

А твоя немая грусть

Неотрывна от печали.

Жизнь торопит, но душа

Медлит вольно иль невольно.

Те ж, кто чувствовать спешат,

Лишь сочувствия достойны.

***

В друзьях своих души не чаю.

Но абонент не отвечает.

Увы, вне доступа, вне зоны

Все городские телефоны,

Что живы в памяти моей

С давным-давно минувших дней.

И бесполезно набирать:

Б-3-16-35.

Но память наша, словно губка.

Хватаюсь каждый раз за трубку

В надежде тщетной дозвониться

Друзьям, знакомым, сослуживцам.

И набираю по полдня:

К-пять, три, девять-два нуля.

Не слышен телефонный зуммер.

Так и не знаю, жив ли, умер,

В бегах ли, задолжавший всем:

А-6-08-47?

Бесследно испариться все ведь

Не могут? И молчит 09.

***

Как тайный шифр, как внутренний резерв

Духовный и как некий символ веры,

В поэзии всегда есть скрытый нерв,

Не может быть поэзии без нерва.

Покуда обыватель Интернет

Включив, сидит, кто в Яндексе, кто в Гугле,

На грани срыва нервного поэт

Ступать готов по раскалённым углям.

И, так сложилось долгими веками,

Настолько жажда истины остра

В душе поэта, голыми руками

Их доставать, коль нужно, из костра.

Условностями быта, этикета

Досужими поэта не неволь.

Всю жизнь предназначение поэта —

Переживать в себе чужую боль.

Чужие муки, беды и мытарства,

И предъявлять ему со всех сторон

Не в праве ни народ, ни государство,

Стихам своим хозяин только он.

Всюду жизнь

Будь ты в Лувре, будь ты в Эрмитаже,

Иль в любой из других галерей,

Прежде чем любоваться пейзажем,

Посмотри на страданья людей.

Кто-то впрямь их на дух не выносит,

А кому-то лишь вынь да положь

Левитана янтарную осень,

Золотистую Шишкина рожь.

Каждый сам выставляет оценку,

Только в силу различных причин

Для меня «Всюду жизнь» Ярошенко

Выше прочих известных картин.

***

По песочку, по суглинку,

По невспаханной стерне

Всю российскую глубинку

Обойти не вышло мне.

Из метро турнут по пьяни?

На башку упал кирпич?

Ты не просто россиянин,

А к тому ж ещё – москвич.

По родным сужу и близким,

По друзьям своим сужу.

И, как все они, пропиской

Я московской дорожу.

Сколько б нас ни поносили,

Ни кляла бы нас молва,

Что Москва – не вся Россия,

А Россия – не Москва.

Ни ругали бы столицу,

И во сне и наяву

Снова будут все стремиться

В ту же самую Москву.

Под окном гудит компрессор.

Всю неделю гарь и смог.

И одни сплошные стрессы,

Только выйдешь за порог.

Развернулась ипотека.

Всюду башни до небес

Прорастают. Стройка века,

Каждый знает, ныне здесь.

И хоть строят бестолково,

Но реальность такова:

Химки, Троицк, Одинцово —

Это всё теперь Москва.

По песочку, по суглинку,

По невспаханной стерне

Всю российскую глубинку

Не пройти, как видно, мне.

Поминутно чертыхаясь,

С вечной болью в голове,

Между плиток спотыкаясь,

«Я шагаю по Москве».

***

Старик больной и тонущий

В пучине жизни, чей

Весь вид взывает к помощи

Прохожих-москвичей.

Помятый, неухоженный,

Больной седой старик.

Услышат ли прохожие

Души истошный крик?

Несчастного калеку

Заметят? Подадут?

Помогут человеку?

Поверят ли? Поймут?

И как такое зрелище,

Москва, твоим глазам,

Давно уже неверящим

И старческим слезам?

***

Есть принцип у простых людей,

Кто до поры не возгордился,

Что, где родился, там скорей

Всего и в жизни пригодился.

Где жили и отец, и мать.

Сам дух где благостен и стоек.

И этот принцип нарушать —

Простой и правильный – не стоит.

Хотя нельзя и осуждать,

Кто не желает стать реликтом.

Кого заставила нужда

Бежать, локальные конфликты.

Не по вине простых людей

Стиль жизни резко изменился.

И где родился, там скорей

Всего уже не пригодился.

***

Всё по тысячу раз перестроено.

Ни кола, ни двора за душой.

Не осталось, увы, малой родины,

Ну, а значит, не будет большой.

Бесполезно на что-то уж ратовать,

Раз хозяин давно не в чести.

Набегут господа-арендаторы,

После них, хоть трава не расти.

Заметёт все тропинки порошею,

Только память который уж год

Из далёкой и всеми заброшенной

Малой родины весточку шлёт.

Тамара ПИРОГОВА. «Я в чудо поверить готова…»

Старый альбом

Старых снимков выцветшие лица

Силятся мне что-то рассказать.

И волнами плещутся страницы,

Чтоб со дна ушедшее достать.

Судьбы отштормили, но покоя

Эти лица сердцу не дают,

Сквозь молчанье памяти людское

Погрузиться в прошлое зовут…

***

Дни исчезают, незримо скользя —

Жизни велик океан.

И возвращаться на берег нельзя:

Ждет меня множество стран.

Чайки-минуты снуют на ветрах,

Годы в просторе плывут,

Словно фрегаты, на риск и на страх

Сквозь штормовой неуют…

***

Летят в безмолвии Вселенной

Лучи созвездий и планет.

Секреты жизни сокровенной

Несет куда-то Божий свет,

И нет гармонии предела.

А на земле раздор идет…

Чтоб зло сердца́ не одолело,

Мечту о вечном Бог дает.

***

В юдоли слов лукавых,

О, Боже, видишь Ты

Среди боев кровавых

Могильные кресты.

Откликнись на молитвы

Скорбящих матерей:

Пускай на поле битвы

Зло сгинет поскорей!

Добрые сказки

Премудрости нас учит Василиса,

В огонь идет Иванушка-солдат,

Полна веселой смелости Алиса,

Орфея не страшит подземный ад.

Бесчинствуют напрасно злые черти,

Кикиморы, русалки, ведьмаки,

Людей пугая призраками смерти…

У добрых сказок силы велики!

***

И снова Шаляпина песни…

Со старой пластинки поет

Прославленный русский кудесник:

Вновь Разин по Волге плывет,

«Дубинушка» ухнет раскатом,

Вечерние звоны вдали…

И в сердце, восторгом объятом —

Напевы родимой земли!

Смартфон

В смартфоне целый мир

Со мною говорит.

Он позовет на пир

И денег даст в кредит,

Он может показать

Все чудеса земли,

Звонком меня связать

С мечтой, что ждет вдали.

Желаний – не объять.

О, сказочный «Сим-сим»!

Я с ним ложусь в кровать…

Ну, как расстаться с ним?

***

Стихи пестрят цветами на странице:

Ромашки, колокольчики, вьюнок.

И между рифм посвистывают птицы,

И родники искрятся между строк.

И дышит слово летнею прохладой…

Услышав песню солнечного дня,

Остановлю мгновение с отрадой,

Всю красоту для вечности храня.

***

Сколько нераскрывшихся бутонов

Вянет незаметно на кустах

Нежных бело-розовых пионов,

Потихоньку рассыпаясь в прах!

Не успело приласкать их лето,

Не дано им было расцвести,

Не хватило ни дождя, ни света…

О, душа, о прошлом не грусти!

***

Вхожу я в старинную сказку

Просторов осенних цветных…

Откуда берет она краску

Для всех листопадов лесных,

Для грёз хризантемы лиловой

И астры пунцовой в саду?

Я в чудо поверить готова

И сказке навстречу иду.

Нездешнюю тайну природа

Откроет в земной глубине

И в синей дали небосвода,

В прозрачной лесной тишине…

***

Клубятся дымные дожди.

Явилась осень вслед за летом.

Я не скажу ей: «Подожди!» —

Я буду жить в тумане этом.

Пускай в дыму исчезнет даль

И непроглядны будут ночи,

Ведь сердца светлая печаль

Рассветы ясные пророчит…

***

Пусть осень красавицей праздной

Морочит мой город опять

И сыплет листвою напрасной —

Недолго ей здесь колдовать.

Не стану я осени верить,

Ведь знаю: придут холода…

Но снова встречает у двери

Кленовая чудо-звезда!

***

Резные листья

Летят во мрак.

А ветер-мистик,

Осенний маг

Вовсю колдует,

Несет их вдаль.

Да, всё минует…

Но мне их жаль!

Осень

Красавица-осень стареет,

И плачет всё чаще она:

Ведь солнышко больше не греет

И спряталась в тучи луна.

Тускнеет парчовое платье,

Рассыпались бусы рябин,

И холодны ветра объятья

В просторах пожухлых равнин.

В заснеженном сумраке белом

Лютует предзимняя мгла.

Какая судьба отгорела!

Какой она яркой была!

***

Теперь зима в миру хозяйка.

О, как безжалостна она!

И горемычных птичек стайка

Летит на крошки у окна.

Я брошу птахам зёрен горсти —

Насытить странников зимы.

…Как эти зябнущие гости,

Найдем Господню помощь мы!

***

Рождество… Звезда сияет

Над землей святой и грешной.

В Божьей церкви нас пленяет

Колокольный звон утешный.

И звучат слова молитвы:

«Божий сын явился людям!

За столом и в поле битвы

Благодарны Спасу будем!

Он несет нам избавленье

От гнетущей силы темной».

…И Рождественское пенье

Наполняет мир огромный.

***

Зима наш мир не одолеет

И, как ни тешится, уйдет…

Пускай в застуженной аллее

Поземка белая метет

И застилают даль просторов

Снегов метельные холсты,

Но праздник Сретения скоро —

Горят на церковке кресты…

***

Последний сугроб притаился

В тени под забором, как зверь.

С приходом весны он смирился,

И время исчезнуть теперь.

Лежит он, унылый, тоскливо —

Еще не готов убежать,

Но гонит его торопливо

Подснежников смелая рать…

***

В апреле морозам не место.

Постылые, прочь убегайте!

Ликует земля, как невеста,

Готовит весеннее платье.

Сады ей подарят цветенье

Из кружева розовых вишен,

Лиловой душистой сиренью

Широкий подол будет вышит.

И яблонь узорные шали

Укроют наш мир удивленный…

В земные просторные дали

Торопится май окрыленный.

***

Май радует в этом году —

Бушует земное цветенье.

И каждый цветок на виду,

Как Божие благословенье.

Любовь заповедана нам

Красою сирени и вишен…

Летит по весенним садам

Тот голос, что каждому слышен.

***

Ну, кто колдует за окном?

Вновь май – как день зимы колючий.

Внезапно стынет теплый дом

И снегопадом дышат тучи…

Пускай погода нам несет

Ненастья мрачную мороку,

Но за окном уже цветет

Вишневый сад, нарядный к сроку.

***

Соловей распелся у окошка.

Звонкие рулады – чудеса!

Слушают их узкая дорожка

И сирень, и дальние леса.

В каждой ноте – нежная истома,

Зов любви без горя и тревог…

Хорошо здесь в гнездышке у дома

Птенчиков высиживать в свой срок!

Сирень

Сирени трепетные кисти

Цветут среди дождей и гроз.

Какой художник или мистик

Сюда на землю их принес?

Они, как облако созвездий,

В просторе ветреном парят.

В их лепестках таятся вести

И мне о вечном говорят.

Ирина КАЛУС. Мини-интервью с главными редакторами различных изданий и телепроектов

Ирина Калус: Юрий Михайлович, какое послание современному автору Вы хотели бы передать?

Юрий Павлов (главный редактор журнала «Родная Кубань»): Я думаю, что любой человек, берущийся за перо, должен прежде всего, любить свою Родину, свой народ. Тогда потребность писать будет выглядеть как естество – писательство как способ жизни.

Ирина Калус: Андрей, скажите, пожалуйста, что Вы могли бы пожелать писателю-современнику?

Андрей Фефелов (главный редактор телеканала «День», зам. главного редактора газеты «Завтра»): Во-первых, обратим внимание на нынешние условия – огромного, колоссального информационного потока, который, как Ниагара, свергается на нас и уносит души, время, внимание людей. И литература – традиционная, классическая, отражающая то, что мы понимаем под ней, несколько теряется. Это такое замедленное, вдумчивое погружение, и особенно – в плане языка.

Существует определенный тип повествования, который просто-напросто не усваивается современным сознанием, привыкшим к мельтешению, к быстрой смене картинок, образов, и можно, конечно, здесь встать в позу защитника сказать, что это современное сознание порочно, не совместимо с культурой.

Наверное, это тоже позиция, и, понятно, в чём-то оправданная. Но я бы хотел, чтобы современная литература это сознание современное, которое сформировалось уже, каким-то образом захватывала, поражала. Я не знаю, как. Возможно, надо быть лаконичнее, возможно – надо по-другому подходить к языку или же основа всякого искусства – система образов – может быть менее обрамлена какими-то вступительными предложениями

И, возможно, современная проза – просто телеграфный набор образов, которые уже человек складывает в некую мозаику. То есть, вот этот архаический способ повествования, который в современной литературе даже сейчас ещё принят, возможно, должен уйти в прошлое. Потому что литература должна снова занять какой-то постамент в общественных ценностях. Высокий. И это надо каким-то образом сделать.