9 граммов свинца

От автора

Дорогой читатель, Перед тобой – мир, который мог бы стать нашим. Мир, в котором силы тьмы одержали победу. Мир, где фашизм и нацизм не были сокрушены в 1945-м, а напротив – восторжествовали, подчинив себе историю.

Эта книга – не прославление зла. Это предостережение. Я не стану смягчать ужасы этого альтернативного мира. Ты увидишь его таким, каким он мог бы быть: с его чудовищной символикой, с его бесчеловечными законами, с его подавленной, но не сломленной надеждой. Здесь нет места романтизации тоталитаризма – только холодное, беспощадное отражение того ада, который фашизм принёс бы человечеству, окажись он у руля.

Но даже в самой густой тьме есть место свету. Да, в этой реальности зло долгие годы казалось непобедимым. Да, оно оставило глубокие шрамы на теле мира. Однако ни одна тирания не вечна. И в конце этого долгого пути – Москва вновь свободна. Почему? Потому что добро, даже загнанное в подполье, даже истекающее кровью, не умирает. Оно ждёт своего часа. Оно находит своих героев.

Такова главная мысль этой книги: фашизм – не сила. Это болезнь. Это гниль. И как бы страшно ни было его наследие, человечество способно исцелиться. Пусть этот текст станет напоминанием: мы должны быть благодарны, что в нашей реальности победили другие. И мы должны сделать всё, чтобы подобный кошмар никогда не стал правдой.

Это произведение – не просто альтернативная история. Это антифашистский манифест, написанный кровью тех, кто погиб в реальных концлагерях, в блокадном Ленинграде, в сожжённых деревнях.

Я не просто показываю мир, где победил Третий Рейх – я разоблачаю его. Нацизм – это гниль. Даже в «победоносной» Германии этого мира – тотальная коррупция, страх, разложение. Гитлер дряхл, элиты режут друг друга, а «тысячелетний Рейх» держится только на терроре.

Коллаборационизм – самоубийство. Персонажи вроде Власова или Вагнера думают, что смогут «договориться» с фашистами. Но нацизм не оставляет места для «равных партнёров». Ты либо раб, либо труп. Фашизм убивает даже своих. В мире, где человеческая жизнь ничего не стоит, гибнут все – и палачи, и жертвы.

Этот текст – предупреждение. Любой компромисс с фашизмом ведёт в пропасть. Я не хотел создавать «крутую» историю про «а если бы Гитлер выиграл». Я хотел испугать. Советский Союз проиграл не потому, что был слаб. А потому, что его предали (Бухарин в этой реальности уничтожил командный состав армии ещё до войны). Сопротивление возможно даже в аду. Чёрная Лига, архангельские коммунисты, французские «Тени Свободы» – никто не сдаётся, даже когда шансов нет. Безумие нацизма – в его логике. Таборицкий, фанатично верящий в «царя Алексея», такой же продукт системы, как и немецкие офицеры. Фашизм ломает людей, даже тех, кто думает, что использует его в своих целях.

Метро и бункеры – это гробницы. Люди прячутся под землёй, потому что поверхность отравлена. Поезда – метафора необратимости. Раз запущенный механизм войны не остановить. Карбышев – последний честный человек. Его смерть будет концом эпохи, но он успевает зажечь огонь.

Почему это важно сейчас? Потому что фашизм не умер в 1945-м. Он мутировал. Когда политики говорят «мы просто защищаем традиции» – но под этим подразумевают ненависть. Когда людей делят на «своих» и «чужих». Когда правду заменяют пропагандой. Эта книга – зеркало. Посмотрите в него.

Эта книга – не просто о злодеяниях нацистов. Она о том, как обычные люди становятся палачами. Возьмём Сергея Таборицкого: в другой жизни он мог бы быть учителем или инженером. Но система сломала его, превратила в фанатика, готового убивать во имя бреда.

Вагнер, Власов, даже «благородный» Владимир III – все они считают себя героями. В этом ужас: фашизм не приходит с криками «мы злые!». Он приходит с лозунгами «мы спасаем мир».

Карбышев, Шестакович и другие – они не идеальны. Они воруют, лгут, сомневаются. Но они держат черту. В мире, где «побеждает сильнейший», они помнят: есть вещи, которые нельзя делать.

Этот вопрос – главный для читателя. Что бы сделал ты? Смог бы, как Лазаренко, пойти в штрафбат, но не предать? Или, как Сахаровский или Валухин, начал бы торговаться с совестью?

Чёрная Лига, архангельские коммунисты, «Тени Свободы» – все они проиграют. Мы знаем это с первой страницы. Но тогда – зачем бороться? Ответ в сцене на заводе: «Не я держу Лигу. Это они». Даже если один Карбышев умрёт – рабочие продолжат. Даже если Омск падёт – кто-то спрячет чертежи. Фашизм можно убить только так: по капле, ценой всего.

Эта книга родилась из модификации «The New Order: Last Days of Europe» для Hearts of Iron IV – но ушла далеко от оригинала. Да, здесь есть знакомые сюжеты (Гражданские войны в России, безумие Гейдриха, ядерная зима), либо «скопированные» события, происходящие в игре, например, «Взгляд из будущего». Но: Персонажи стали глубже (например, Карбышев в игре – просто портрет, здесь – живой человек). События переплетены жестче (в игре поезд – просто механика, здесь – символ рока). Это не фанфик, а переосмысление. Как если бы Шекспир взял старую легенду и написал «Гамлета».

В память о тех, кто сражался. Тем, кто погиб. Тем, кто помнит. Мы не имеем права забыть.

Посвящается моей любимой девушке. Родная моя, без тебя бы я не написал это. Спасибо тебе. Я тебя люблю.

Пролог

Расшифровка радиограммы от 01.01.1962, частота 15.8

– Вы когда-нибудь обращали внимание на часы? Каждый удар на ваших циферблатах приближают вас к каждому новому, неизведанному моменту в наших коротких жизнях. Жизнь любой страны тоже начинается с одного удара часов, как и заканчивается с другого. Часы созданы для нас, чтобы мы знали, ради какого удара на циферблате стоит продолжать жить. Каждый момент и каждый миг созданы для нас Богом и временем. А время зависит только от нас с вами, как мы его распределим. Каждый стук часов приближает нас к Судному дню, когда закон уже не будет мешать нам делать то, к чему страна готовилась годами…

Слышится звук тушения сигареты и покашливание.

– Сохранять спокойствие. Регент выдержит. Алексей жив. Священная Российская Империя выстоит. Так много предстоит сделать…

Конец записи.

16 января 1962-го года. 8173 дней после взятия Москвы (ныне Moskau) Третьим Рейхом, 7932 дня после закрытия «кольца» вокруг Ленинграда (ныне Ludendorff), 7562 дня после взятия Сталинграда (ныне Paulusstadt) генералом Паулюсом и 7000 дней после полной и безоговорочной капитуляции Советского Союза (подписана в Вятке) и его развала.

Граница между Красноярской республикой и Чёрной лигой Дмитрия Карбышева, 17:48 по местному времени.

Поезд прибыл к границе и начал проходить таможенный контроль. Однако, он проводился довольно-таки посредственно. Как будто бы, ради чистой формальности.

– Господин машинист, предъявите пожалуйста ваши документы и разрешение на ввоз груза. – говорил уставшим и равнодушным голосом таможенник, подойдя к окну машиниста поезда.

– Да-да, конечно, держите, товарищ капитан. – сказал машинист и протянул необходимые бумаги.

Бумаги были окинуты лишь поверхностным взглядом. Капитан даже не вчитывался в текст. Он лишь удостоверился в том, что стоит печать посла Чёрной Лиги, печать президента Красноярской республики Николая Андреева и печать главы республики Коми Николая Вознесенского.

– Так-с… ну-с… всё в порядке, господин машинист. Сейчас поставим вам печать на документы, что вы прошли пограничный контроль. – говорил капитан.

Капитан достал из кармана штамп и попытался поставить печать, но с первого раза не получилось, как и со второго.

– Твою-ж дивизию, краска кончилась. Подождите минутку, товарищ машинист. Товарищ Сеченов! – говорил капитан.

Сеченов сидел в таможенной будке и читал газету. Заголовок был пугающим «Одило Глобочник начал разработку плана по затоплению Москвы. Неужели борьба действительно окончена?». Дмитрий перевернул газету, надеясь увидеть с другой стороны более ободряющий заголовок, нежели на первой странице. Но заголовок с другой стороны звучал не более ободряюще:

Последнее завоевание Рейха

«15 января 1962 года Эберхард Кёльнер стал первым человеком, высадившимся на Луну. В наше время мы являемся свидетелями космической гонки борьбой между Рейхом, Японией и США за господство в космосе. И если американцы стали первыми, кто отправил человека в космос, то Рейх смог перепрыгнуть янки и совершить немыслимое. Фюрер с гордостью объявил, что немецкая высадка сделала Рейх победителем в космической гонке. В Германии запланирована торжественная церемония вручения Железного Креста Кёльнеру и его коллегам. В честь этого события по всему Рейху объявлена неделя празднований. После кратких поздравлений из посольств от Америки и Японии, президент Никсон поклялся, что Соединённые Штаты станут первыми, кто создаст на Луне свой постоянный контингент, а Япония вскоре после этого объявила о том, что она будет первой, кто сумеет совершить высадку на Марс.»

Сеченов, прочитав статью на обратной стороне, швырнул газету на стол, снял свои очки и протёр глаза, почесав свои полуседые волосы. Он посмотрел в окно на небо, уже как год покрытое облаками от ядерного пепла. В районе Кормиловки на территории Чёрной Лиги ещё нельзя было гулять без противогаза, лишь в некоторых местах можно было обойтись без специальной защиты.

Сеченов поправил, упавшую от приезда поезда, фотографию своей жены и дочери. Он погрузился в свои мысли и главными вопросами в голове были: «Зачем они это сделали?» и «Как это могло произойти?».

Из потока мыслей Дмитрия выбил крик капитана:

– Товарищ Сеченов!

– А… да… что стряслось? – спросил Сеченов.

– У нас краска на штампе кончилась, поставьте вашим, пожалуйста. – ответил капитан.

– Да, хорошо, товарищ капитан, а что это за поезд? – поинтересовался Дмитрий.

– Да так… товар везут… из Красноярска. – ответил капитан.

– Что конкретно везут? – продолжал спрашивать Сеченов.

– Да… – промямлил капитан.

– Товарищ капитан, вы снова не удосужились осмотреть содержимое вагонов? – спросил Дмитрий.

– Да зачем это делать то? Вы мне объясните, товарищ Сеченов, вот кому настолько нечего делать, что контрабанду везти в наши болота? – недоумевал капитан.

– Так. Во-первых, сбавьте тон, вы ведёте беседу со старшим по званию, не забывайтесь. – начал Сеченов.

– Виноват, товарищ майор пограничной полиции. – сказал капитан.

– Во-вторых, проводить досмотр груза для ввоза – наша основная обязанность. В нынешнее время ты никогда не можешь предугадать, что в уме даже у простого машиниста. Поэтому, мы сейчас с вами пройдём к поезду и проведём дополнительный досмотр, вам ясно, товарищ капитан? – говорил Сеченов.

– Так точно, Дмитрий Степанович, простите. – ответил капитан.

– Отставить, ты только стажируешься, поэтому, претензий больше не имею. Марш за мной. – сказал Сеченов и повёл за собой молодого капитана.

Сеченов и его подопечный подошли к окну машиниста. Тот явно был недоволен.

– Товарищи, ну сколько можно ждать постановки обычной печати? – возмущался он.

– Успокойтесь, господин машинист. Расскажите лучше, что везёте? – интересовался Дмитрий Сеченов.

– Противогазы и пищевую продукцию… в документе же указано. Там и печати стоят нужные. – ответил машинист, указывая на бумагу в руках у капитана.

Сеченов взял у капитана бумагу и внимательно её прочитал.

– Хм, в документе также указано то, что вы везёте уголь, но вы не сказали про него. В каком вагоне он у вас? – спросил Дмитрий.

– Так сказал же, вроде, что везу… – неуверенно ответил машинист.

– Вы все в Красноярске уголь едите? В каком он вагоне? – допытывался Сеченов.

– Хорошо… одну минуту, я выйду и покажу вам вагон. – сказал машинист и надел свою куртку, висевшую на его сиденье. Затем, он вышел из вагона.

– Итак, ведите, господин машинист. – сказал Дмитрий.

– Сейчас-сейчас… – начал отходить машинист, как вдруг, он резко, наотмашь, ударил Сеченова локтём в бок. Майор схватился за него и пошатнулся. Машинист начал удирать, однако, капитан вовремя достал пистолет и выстрелил в ногу убегающему. Сеченов, оправившись от удара, подбежал к раненому и, схватив его за плечи, поднял его и начал кричать:

– Как ты смеешь?!… да я тебя… на месте пристрелю сейчас… мне плевать на дипломатический скандал, ясно?!

– Как же ты ещё не понял, что я не с Красноярска, тупица… – хриплым голосом говорил машинист.

– Что?! Как ты меня назвал?! – кричал Сеченов, угрожая машинисту своим пистолетом.

Тем временем, внимательный капитан заметил, что в кабине машиниста мигает какая-то странная красная лампочка. Через пару секунд, он услышал подозрительное пиканье и сразу всё понял. Видимо, машинист нажал на детонацию бомбы, пока надевал куртку.

– Товарищ майор! – крикнул капитан.

– Не сейчас! – крикнул Сеченов в ответ, попутно разбираясь с машинистом.

– Товарищ майор! – изо всех сил крикнул капитан.

Когда он получил аналогичный с предыдущим ответ, капитан подбежал к Сеченову и толкнул его подальше от поезда.

На пограничном пункте Ивановка прозвучал мощный взрыв.

…

…

…

Ровно год спустя

…

…

…

– Да тут не видно нихрена! – сказал первый голос.

– Ну, так фонарь включи, тупица, и разуй глаза, наверное! – прикрикнул второй голос.

– Ой, закройся… – сказал первый мужчина недовольным голосом.

Второй мужчина включил рацию и дозиметр и начал докладывать в «Центр»:

– Центр, мы на месте. Уровень радиации… 4 рентген. Не хорошо и не плохо. Продолжать поиски объекта? Приём.

– Так точно, продолжайте и наденьте противогазы, пыль даже при малой радиации есть. Приём. – послышался ответ из рации.

– Принято. Конец связи. – сказал первый мужчина и выключил радиацию.

– Ну, ты чего встал? Слышал приказ Язова? Надевай противогаз. – продолжал он, начиная процесс надевания защиты от ядерной пыли.

– Да надеваю я, что раскомандовался то? – причитал второй, надевая защиту.

Когда на обоих солдат были надеты противогазы, они начали общаться через язык жестов, поскольку, коммуницировать со ртом, закрытым маской, практически не получалось.

– Пошли внутрь. – показал жестами первый. Второй, ничего не показывая то ли от обиды, то ли от понимания того, что ответа не требуется, последовал за первым.

– Заходим в этот кабинет, оно должно быть здесь. – показывал первый. Второй лишь показал поднятый вверх большой палец и последовал за первым бойцом.

– Обыскиваем тумбочку. – продолжал показывать первый.

Бойцы открыли все полки и перевернули тумбочку, но нужной вещи не нашли.

– Да етить твою мать, а! – кричал второй.

– Я пойду смотреть в шкаф, а ты на рабочий стол этого придурка. – скомандовал первый оперативник.

Первый прибежал к шкафу, вывалил на пол кабинета всё, что в нём было, однако, нужной вещи не нашёл. Оно и было видно и слышно, судя по тому, что после пары минут поиска внутри шкафа, из-за респиратора послышался мат.

Второй порылся во внутренних полках стола, это тоже не дало результата. Он лишь нашёл маленькую фотографию владельца дома с женой и маленьким ребёнком и положил его к себе в карман. «Его жене передам» – подумал второй и продолжил поиск. «Да где же эта хрень» – продолжал думать второй. Внезапно, он нашёл запечатанную рукопись с надписью на первом листе «Личный Дневникъ». Как только он понял, что необходимый объект был найден, он, не используя язык жестов, воскликнул:

– Нашёл!

Первый услышал лишь несвязный вопль, но он понял, что вещь была найдена и подбежал к рабочему столу владельца дома. Второй протянул ему рукопись, не проронив ни слова. «Блестяще» – подумал первый, «Меня точно повысят после этого» – продолжил думать он. Второй думал «Наконец-то, я узнаю, где мой отец». Бойцы покинули здание и направились обратно в Омск.

АКТ 1

Дивный новый мир

Дневник следователя Марка Шестаковича

17.01.1962

Сим днём меня рано подняли, мне снилась Агата и Пашка. Завтрак был сухим, подали лишь бутерброд с сыром и яблоко. Наливать питья пришлось самому себе. Озеро Байкал снабжает нас водой уже много лет, и вроде, всё хорошо, каждый день проходит, как обычно, но пугает только то, что ресурс в виде такого озера может скоро истощится. Ведь не только Омская Чёрная Лига расходует воду, но и соседние государства. И, с учётом последних политический событий, почему-то меня пугает мысль о том, что государства, через которые нам привозят байкальскую воду, могут просто перестать это делать и всё, Омск без воды. Иртыш загрязнён так, что там уже рыбы не плавают, хотя, можно попробовать фильтровать воду, но даже так, она будет пригодна, максимум, для воды, которой моются. А немецкие Люфтваффе продолжают нас бомбить, сволочи, не остановятся.

Ладно, что-то я увлёкся совсем, возможно, прочтение этих фрагментов будет мучительным для читателя, поэтому, лучше я перейду к описанию сегодняшнего дня. Пробудили меня рано утром не зря, Язов срочно вызывал к себе. Обычно, он заранее сообщает о каких-то мелких происшествиях и даже разрешает их выполнять заочно у себя дома, но сейчас, ко мне пришла политическая полиция Чёрной лиги, чтобы уведомить меня о срочном вызове в кабинет Язова. Меня это испугало отчасти, подумал, не натворил ли чего, а то тут сами чекисты явились ко мне с предписанием. Но, я человек, служащий России и товарищу Карбышеву, дай Бог ему здоровья, в последнее время он чувствовал себя не очень хорошо, но врачи говорят, что, скорее всего, всё обойдётся.

После завтрака я оделся в свой мундир, покрытый наградами за храбость во время Великой Отечественной Войны. Когда я смотрю на эти награды, сразу хочется их снять от чувства горечи за то ужасное поражение под Москвой. Хочется смыть эту частичку позора России, но, устав велит являться при всех наградах, что тут можно сделать.

Январский дождь не мог не радовать, наконец, закончился постоянный снегопад хоть на время. Я вышел на улицу со своим зонтом. Таким дождём, который полил, нельзя даже дышать, не то, что прикасаться, это очень вредно, но не смертельно. Руководствуясь данными соображениями, я направился к министерству полиции «Чёрной лиги» без особой защиты от окружающей среды. Но что же я это рассказываю… ясно-понятно, что читатель знает про ядерные бомбардировки Сибири во время Западнорусской войны. Но… эта рукопись создаётся, как поток моих мыслей. Какой из этого важный документ? В общем, неважно.

По дороге я встретил своего товарища, сорокадвухлетнего генерала Лазаренко, у нас с ним завязался разговор. Оказалось, что он тоже направлялся в «Центр», и ему тоже ничего не объяснили. Сказали, мол, дело серьёзное, государственной важности и так далее. То-то и оно, что это напоминало тридцатые годы, когда людей просто так увозили, под предлогом какого-то специального задания, а потом их больше никто не видел.

Александр скептически высказывался об этом деле, он, как приближенный Карбышева, был одержим идеей «Великого суда» над фашистскими оккупантами и русскими, которые осмелились взять в руки знамя со свастикой, а не какими-то локальными проблемами «Чёрной лиги». Он постоянно повторял фразу «Ждём, что Михалыч скажет», имея ввиду Дмитрия Михайловича Карбышева.

Каждый наш шаг отозвался на плитке, испытывая пределы штиля, который, казалось, обнял город. Словно сама атмосфера забывала, как звучит смех, как звучит мотор автомобилей – не осталось здесь ничего, что радовало бы душу. Сколько я помнил себя, всегда представлял Омск, как центр яркой жизни, где улицы наполнялись гомоном людей, спешащих по своим делам. Но сегодня это был лишь печальный призрак. Вокруг нас шли люди, их глаза были наполовину закрыты, на лицах не было радости – лишь усталость, страх и горечь. Некоторые держали в руках потертых портфелей или старых сумок, как будто эти вещи могли защитить их от происходящего, которое напоминало сцены из кошмара. Генерал Лазаренко, несмотря на седину, от горя, в волосах и следы усталости на лице, испытывал странное спокойствие. Он смотрел на улицы, как будто искал признаки поддержки или надежды, которые, как оказалось, были редки в эту непростую пору. Его форма, несмотря на утрату былого величия, оставалась гордой, но даже она не могла скрыть тех ран, которые оставила война. Он время от времени поправлял пиджак, выпуская из-под него тугие складки, и, видно было, что он пытается сохранить достоинство среди развалин. Шли мы молча, закончив обсуждение на Карбышеве. Какой же он всё-таки мужественный и великий солдат, офицер, генерал, руководитель.

Омск, к сожалению, ничем не напоминал тот город, где я вырос. Обгоревшие дома, разбитые окна, покрытые пылью рабочие площади – только эта реальность окружала меня теперь. Люди спешили на работу, но это был не тот ритм, который когда-то придавал движению жизнь. Они двигались словно зомби, лишь бы сохранить видимость существования в этой пустоте. Каждый из них, казалось, нес в себе бремя, которое не успело раствориться в воздухе, а летело рядом, словно тень.

Лазаренко вдруг остановился у одного из разрушенных зданий. Это был старый дворец культуры, который когда-то встречал радостные голоса детей и юности. Теперь он был покрыт пеплом и рисунками, утверждающими о времени, которое сломано. Я заметил, как генерал прижал к себе рукоять дубинки, словно искал утешение в нём. «Не потерять бы себя среди этого хаоса», – подумал я. Мы продолжили движение, и наш путь пересекался с людьми, которые сидели на земле, прикрывая лица руками. Их глаза не видели света, они были закрыты пустотой. Я почувствовал, как в глотке застряла тоска – их отчаянные взгляды и невыносимая боль бились о моё сердце. Одинокие женщины с детьми в обнимку проходили мимо.

И вот, мы подошли к месту назначения. Здание Центра полиции, окутанное дымкой недавних событий, впитывало в себя атмосферу страха и отчуждения. Тусклый свет пробивался сквозь разбитые окна, и он словно выжигал остатки надежды на лице каждого, кто мимо проходил. Генерал, тяжело вздохнув, толкнул дверь. Она скрипнула, открывая путь в свой мрачный предел. Когда мы вошли, сухой воздух и резкий запах дезинфекции ударили в нос. Уголки глаз схватили образы оперативников, сидящих за столами с усталыми лицами, они читали газеты или смотрели в пустоту – пауза в рутинных делах символизировала опустошение. В каждом движении чувствовалось, что служба закона сама стала жертвой той жестокой реальности, с которой ей приходилось сталкиваться. Некоторые из них были в форме, их медали блестели под тусклым освещением, но отражение на металле не содержало былого блеска – только тень утраченной гордости.

Александр уверенно пробрался к стойке. В темном уголке сидел дежурный сержант, с усталым взглядом. «Мы здесь по приказу», – произнес генерал с хрипотой, что-то написав в своём блокноте. Вероятно, тоже вёл свой личный дневник, как и я, только сразу с места событий. Сержант неодобрительно покачал головой, и его взгляд задержался на Лазаренко. «Они вас ждут», – произнес он, вставая с места и показывая рукой на дверь, ведущую в здание. Мы последовали за ним через запутанный коридор, стены которого были украшены выцветшими фотографиями прошлых лет. На этих снимках стояли улыбающиеся солдаты с медалями на груди, выглядывающие из-за стеклянных рамок. Казалось, что они были из другой эпохи – эпохи, где спокойствие и порядок еще имели значение. Наконец, мы подошли к массивной двери, откуда доносились тихие голоса. Сержант постучал, но прежде чем дождаться ответа, открыл дверь. Внутри находились три человека. Один мужчина в форме капитана, имени которого я не знал, его утомлённое лицо выдавало напряжение. А остальных двух я знал, это были Язов и Сахаровский. В комнате царила атмосфера ожидания, и, усевшись за круглый стол, мы почувствовали, как остальное пространство будто сжалось вокруг нас. Сержант, сопровождавший нас, подравнявшись, отдал честь всем присутствующим и покинул помещение.

– Спасибо, что пришли. – сказал Язов, указывая на два стула перед собой.

– Нам нужно обсудить серьезное дело… прошу прощения за сию неизвестность, которую пришлось испытать вам, однако, это не тот разговор, который мы можем вести при других обстоятельствах. – продолжал он.

Я взглянул на Язова, потом на Лазаренко, и Александр кивнул, как будто мы оба понимали, что сейчас начнется нечто важное, что может изменить не только наш сегодняшний день, но и весь наш дальнейший путь в этом городе, заросшем забвением.

Перед тем, как сесть, я протянул руку Александру Михайловичу Сахаровскому и спросил, как поживают его дети – Валерка и Игорёк. Игорёк восстановился от пневмонии буквально неделю назад, как бы ещё Валерка не подхватил эту кошмарную болезнь. Сахаровский пожал мне руку и сказал, что состояние Игоря улучшается, поэтому, всё, наверное, обойдётся. Хороший мужик Александр Михайлович. Пережил блокаду Ленинграда, попал в плен после его сдачи и был передан Чёрной лиге вместе с Язовым. И ничего, живёт как-то. Двое сыновей у него теперь. Есть, хотя бы, ради кого жить.

– Так в чём же дело, товарищи? Что же случилось? И представьте мне, пожалуйста сего капитана. – перешёл к делу я.

Дмитрий Язов не сразу ответил, перед этим, он зажёг свою папиросу и закурил. А затем, наконец, начал:

– Итак, товарищ… как вас?

– Марк Шестакович, – ответил я.

– Итак, товарищ Шестакович, начнём с довольно-таки неожиданного вопроса. Вы еврей? – спросил Язов.

Данный вопрос поразил меня, но врать я не хотел.

– Да, товарищ Язов. – ответил я.

– Значит, следователь и сыщик из вас действительно такой прекрасный, как о вас говорят. – продолжал Язов, не скрывая смех.

– Вероятно, товарищ Язов, но вы поведайте, пожалуйста, в чём дело? – спросил я, сдерживая смех.

Язов резко поменялся и лице и посмотрел на капитана. Только в этот момент я обратил внимание на то, что форма у офицера была порвана и была почти полностью испачкана в какой-то саже.

– Познакомьтесь, товарищ Шестакович, это капитан Архипов, пограничная служба. – сказал Язов, показывая рукой на капитана.

– Здравствуйте, товарищ Архипов. – сказал я, пожав капитану руку.

– А, собственно, где Дмитрий Михайлович? – спросил Лазаренко, заметив, что товарища Карбышева в помещении нет.

– Товарищ Карбышев на капельницах, совсем тяжёло уже старику, поэтому, пока без него. – вступил в разговор Сахаровский.

– А-а-а… ясно, ну что же, в чём дело, господа? К чему была вся эта неизвестность? – продолжал спрашивать Лазаренко. Ответ на данный вопрос меня интересовал не меньше, чем его.

– Итак, товарищи. Дело серьёзное намечается. Кто в нём замешан, главное, непонятно и всё, что вокруг этого дела, тоже какое-то… странное… – говорил Дмитрий Язов.

– Не томите, Дмитрий Тимофеевич, что же случилось? – не унимался я.

– Простите меня, но… я даже не знаю, с чего начать… – продолжал Язов, покуривая сигарету.

– Я могу, товарищ Язов. – сказал Сахаровский и встал со своего стула.

– Пожалуйста, Александр Михайлович… – говорил Язов.

– Итак, вот, в чём дело, товарищи. 16-го числа, в 18:15 вечера на пограничном пункте «Ивановка» произошёл взрыв. Дежурный в ту смену, майор Сеченов, пропал без вести. Не найден даже его труп. Его просто нет… – начал Сахаровский.

– Как это? Даже никаких останков? – спрашивал я. Лицо Лазаренко всё ещё отражало явное безразличие к инциденту.

– Никаких. Мои ребята облазили каждый вагон, нет тела. Нашли только вот его – капитана без сознания и обгоревший труп машиниста рядом с ним. – вступил в разговор Язов, показывая рукой на Архипова.

– Ещё раз здравия желаю, товарищи. – произнёс капитан.

– Пожалуй, теперь продолжит рассказ сам очевидец. – сказал Сахаровский, намекая на капитана Архипова.

– Итак, на станцию прибыл подозрительный поезд, и машинист показался мне таким же подозрительным. Документы же чистые были, не прикопаться. Товарищ Сеченов вышел из будки, попросил показать машиниста, что находится в вагонах, а тот отнекивался. А дальше – самое интересное. Он активировал детонатор внутри поезда… остальное смутно помню… я прыгнул вместе с товарищем майором на землю. А потом вы меня нашли, и я оказался тут. Собственно, это вы знаете. – говорил он.

Я подметил, что капитан косил глазами в левый верхний угол, если брать систему отсчёта относительно него. Это всегда значит то, что человек либо выдумывает, либо недоговаривает. А значит, Архипов либо врал, либо скромничал. А зачем ему врать? В нашем государстве такая проверка на нацистского шпиона, что хоть в трусы залезут, чтобы найти что-то подозрительное. Видимо, Архипов скромничал, что спас жизнь майору Сеченову.

– В общем, это всё. – закончил Архипов.

– М-да… и никаких улик, кроме обгоревшего тела машиниста… откуда этот поезд ехал по документам? – спросил Лазаренко.

– Республика Коми… – тихо сказал Архипов.

– Что?! – воскликнул я – Из Сыктывкара?

– Да… – сказал Архипов.

– Как товар, который везли из Сыктывкара, взорвался на границе с Новосибирской республикой? – задал резонный вопрос Лазаренко.

– Это и главный вопрос… а ещё… зачем кому-то было совершать диверсию на нашей границе или в самом Омске? – спрашивал Сахаровский.

– Явно план тех, кто задумал это всё, сорвался, но взрыв произошёл и мы имеем полное право выдвинуть дипломатический протест против Республики Коми, однако, что-то мне не верится, что Николаю Андрееву или Николаю Вознесенскому пришло в голову замышлять что-то против нас. Он не «тевтонец», он нормальный мужик, я его знаю. – говорил Дмитрий Язов.

– А подпольные организации в Сыктывкаре? – спросил я.

– А «чистые» документы? – парировал Сахаровский.

– А возможная подделка? – продолжил Лазаренко.

– Тогда бы это было заметно… – сказал Архипов.

– В любом случае, из этого вытекает ваша основная задача, товарищ Шестакович, – расследовать и максимально точно определить, кем был послан данный поезд и бедняга-машинист в роли камикадзе. Все документы содержатся в этом чемодане, не потеряйте. Помните, что глобальная задача – найти майора Сеченова, который, по всей видимости, в плену у врага «Чёрной лиги». Завтра за вами так же заедут, как и сегодня, и заберут на осмотр поезда. Вам всё ясно? – трактовал Язов, протягивая мне чёрный чемоданчик.

– Так точно, товарищ адмирал. – принял задание я.

– А товарищ Лазаренко проследит за безопасностью работы. Думаю, вы понимаете, о чём я. Вам будет предоставлено двое оперативников. Хотя… мы сами поедем с вами, никаких оперативников. Ни на шаг от товарища Шестаковича, товарищ Лазаренко, вам ясно? – говорил уже Сахаровский.

– Так точно. – тихо сказал Лазаренко, о чём-то призадумавшись.

Мы откланялись и покинули помещение в своих раздумьях. Дорога домой, казалось, пролетела за несколько минут. Мы с Лазаренко не произнесли ни слова по пути. Лишь в конце дороги, когда пришлось разойтись по своим жилищам, мы молча пожали друг другу руки в перчатках и разошлись. Заходя в свой дом, я обнаружил, что в почтовом ящике, принадлежавшему моей квартире, лежал какой-то свёрток бумаги. Я открыл ящик ключом и достал бумажку. Через несколько мгновений она уже была раскрыта. Содержимое оказалось совершенно неожиданным. Это было стихотворение от неизвестного автора. Почему же оно пришло только мне? Вряд ли я когда-то пойму. Вот, что было написано на том свёртке бумаги:

Взгляд из будущего

Обрывочный текст,

Местоположение 119, подструктуры "Косьвинского камня"

Восстановлено Северной экспедицией 31 городского Министерства

древностей

Приблизительная дата: 1973 г. н.э.

«Пришла пора Великого Суда,

И часу рока суждено пробить,

Пусть поздно мир спасать – лиха беда,

Мы будем славно ворогов губить.

Спасать пытались многие до нас,

Тевтонец, будь он проклят, был сильней.

Теперь больному миру пробил час,

И пусть горит он в ядерном огне!

Пусть плавятся развалины Фольксхалле,

Пусть догорает Третий Рейх вдали,

Мы в ядерную зиму, во тьму шагаем,

Избранники своей родной земли.»

Безымянный, Кадр 369256

– Что же здесь произошло? – задал я риторический вопрос вслух.

18.01.1962

Этот день начался, как и планировался. Я встал, умылся, поел, и за мной заехал чёрный автобус. Зайдя в него, я обнаружил генерала Лазаренко, Сахаровского и капитана Архипова. Язова в автобусе не оказалось. Поздоровавшись и пожав руки каждому присутствующему, я решился задать вопрос:

– А товарищ Язов присоединится к нашей поездке?

– Он с Карбышевым, совсем нездоровится ему… – с грустью отвечал Сахаровский.

– Чем же так захворал Дмитрий Михайлович? – спрашивал я.

Сахаровский, будучи очень приближенным к Карбышеву, почесал голову и нехотя начал, как мне показалось, водить вокруг да около, но суть его дальнейшего монолога была понятна. То, что происходило с Карбышевым было явно неизбежным. Автобус тронулся, и Сахаровский начал свой рассказ:

– Одно дело – опасаться провала своих величайших устремлений. Познать тихое жжение сомнения в своём нутре. Но совсем другое дело – каждый день смотреть в глаза изуродованным остаткам своих надежд. Быть постоянно встреченным людьми, спотыкающимися друг о друга, чтобы угодливо восхвалять видение и красоту вашего собственного худшего кошмара. – после этих слов Александр Михайлович чуть-чуть сбавил набравший силу тон.

– Генерал Дмитрий Михайлович Карбышев, Главковерх Чёрной Лиги, вот уже восемьдесят два года цепляется за жизнь на этой земле и, конечно, видал вещи и похуже. Потерянных из-за обморожений друзей, волков и охранников концлагеря во время трехтысячекилометрового сухопутного перехода из нацистского плена в Маутхаузене, который сделал его живой легендой среди русских. Он человек, который мог вынести пытки, как физические, так и эмоциональные. Но он чувствует, что сейчас произойдёт. Ему это ясно видно. Он видит это в глазах каждого свежеиспечённого молодого кадрового четырнадцатилетнего рекрута, в каждом прогнозе промышленного производства на ближайшие пять лет. Вот он, простой факт, сияющий, как солнце, в каждом геополитическом анализе предстоящего Суда, в каждом обрывке обнадёживающих размышлений о будущем. – говорил Сахаровский, доведя тон до шепота, но и на этом его монолог не был закончен. Лазаренко также слушал его с особым вниманием, тараща глаза на Александра Михайловича. Харизматичный он дядька.

– Его смена, скажем так, подходит к концу… Мысль о «конце», о последнем отдыхе от всех земных трудов, не тревожила его. Но когда он посмотрел на кошмар вокруг себя, он почувствовал паническое, вспыльчивое чувство тревоги. Его любимая Лига стала коррумпированной и жестокой, управляемой офицерскими кликами и кумовством, в то время как невинные трудились в искупительных бригадах. Как бы больно это ни было, он должен попытаться в последний раз. Он должен обратиться к своему греху, к своей незавершенной работе на этой проклятой самим Богом планете, прежде чем долгая ночь поглотит его. – закончил на такой волне Сахаровский.

– Снова ринемся напролом… – тихо произнёс Лазаренко.

– Что-что? – переспросил Александр Михайлович.

– Ничего… забудьте. – ответил Лазаренко.

Дальнейший путь до Ивановки мы провели в полной тишине. Видимо, настолько повлияла на нас речь Сахаровского. Лазаренко, вообще, заснул. Ну и правильно. Пару часов езды в душном автобусе, конечно, утомляет. Даже я немного устал, но мне не спалось, к сожалению. Капитан Архипов вообще спал с самого начала дороги. Довольно-таки быстро погрузился он в сон.

Приехали мы на нейтральную территорию к часам десяти. Водитель разбудил генерала Лазаренко и капитана Архипова, и мы двинулись в путь. Пройдя молча ещё несколько сотен метров, мы пришли на место назначения. Вот он, показался, тот самый поезд. С виду, он был в полном порядке, однако, если смотреть с боку, то была, скажем так, печальная картина разваленного механизма паровоза.

Это явно был ужасный инцидент, далекий от стандартных пограничных дел, и он не мог оставить равнодушным ни одного из нас. Архипов всё ещё выглядел слегка потрясённым. Он был единственным выжившим свидетелем той катастрофы, о которой Омская пресса уже успела наделать много шума. В тот день он дежурил вместе с майором Сеченовым, и именно он первым подошёл к разбитым останкам поезда, о котором позже говорили весь округ. Лишь осмотрев его, я понял, насколько ситуация была серьезной. Труп машиниста, который, по всей видимости и по рассказу Архипова, организовал диверсию, был найден в развалинах, но Сеченов, как это часто бывает в таких случаях, просто исчез, оставив за собой лишь тонкий след лёгкой безнадёги.

Когда мы прибыли на место, меня поразила картина: железнодорожные рельсы, искорёженные взрывом, словно игрушечные, были покорёжены до неузнаваемости. Архипов, склонившись над деталями, старательно искал улик, которые могли бы указать на истинные мотивы диверсантов. Он выглядел сосредоточенным; его мужественные черты лица заливал тусклый свет холодного утреннего солнца. Я вспомнил о том моменте, когда мы выехали, и как он говорил о Сеченове с непередаваемой горечью. «Он просто исчез между жизнями и смертью», – говорил он тогда.

Мы шагали по обломкам, пока Архипов не замер в шоке и не указал на что-то на одном из вагонов. Снег, смешанный с металлическими осколками, создал странное зрелище. Я наклонился ближе и увидел герб, который удивил меня своей символикой: орёл с изображением Иисуса Христа в самом центре, окаймлённый свастикой. Это было настолько шокирующе, что я на мгновение замер, возвращаясь мысленно к урокам истории и к тому идеологическому наследию, которое было забыто Советским Союзом. Лазаренко и Сахаровский достали свои фотоаппараты и быстро сфотографировали данный символ для отчёта Язову.

– Товарищ Шестакович, что это может значить? – спросил меня Сахаровский, приглядываясь к этому странному символу.

Я сам не мог этого понять. Такого сочетания, кажется, сочетавшего в себе величие и ужас, я никогда не встречал. Свастика, будучи одним из самых жестоких символов XX века, который, словно на подвеске освещает нынешнюю планету, теперь оказалась на царском гербе с иконой. Наши глаза встретились, но среди нас не было ответа – только вопрос, задаваемый самой сущностью этого символа.

Обсуждая это, мы пришли к выводу, что это не просто совпадение, а красноречивый знак, говорящий о том, кто стоит за этим террористическим актом. Несмотря на внутренние конфликты, я чувствовал, что это могло быть обращение к тем, кто не всё еще знал о том, что мы значим для России. Возможно, кому-то из противников «Великого суда» нужно было напомнить, что их дела никогда не забудутся.

Впереди нас ожидала долгожданная поездка назад в Омск. Я кинул последний взгляд на место взрыва, на пограничный пункт, где символикой прошлого встречались уходящие в небытие идеалы и зловещие знаки. Я понимал, что нужно будет всё это учесть. Предстояло разобраться в корнях этого зла, исследовать, кто стоит за ним, прежде чем подобные события повторятся вновь.

Мы молча поднялись в автобус, каждая из фигур наполнялась новой тревогой, и, уезжая из Ивановки, я чувствовал нарастающее волнение внутри себя – это был не просто осмотр места происшествия, а маленькая часть глобального конфликта, который только начинался. Свет тускло пробивался сквозь облака, и я знал, что, возможно, история вновь пойдёт вдоль рельсов, когда-нибудь соединив сердца тех, кто забрёл в этот мрак. Вот, что значит, проиграть войну. Проиграть, а потом и забыть о России, как о едином государстве.

По прибытию назад я обо всём доложил Язову, и тот сказал, что послезавтра отдаст приказ по этому делу. Пока я могу отдыхать денёк другой.

19.01.1962

Сегодняшний выходной день проходил как обычно, выпив кофе я болтал со своим соседом. Не помню, как его зовут, честно говоря, я его всегда звал Иванычем. После кофе мы, как всегда, перешли на более крепкие напитки.

Зашла у нас тема разговора про политику, куда без неё. В самом начале Иваныч поведал мне байку из армии Чёрной лиги:

– Из всех сказок о русской анархии есть только одна, которая распространилась от замерзших земель Дальнего Востока до Костромы на Западе и даже глубоко в земли нацистской империи. История странника из неизвестных краев, который несет с собой правосудие, когда идет по пустынным дорогам старой России. Этот странник стал одной из величайших загадок во всей России. Об этой загадке мало что известно. Некоторые сообщают, что это бывший солдат Уральской гвардии, человек, который покинул свой дом, чтобы вершить правосудие в России. Другие рассказывают истории о бывшем солдате Вермахта, снедаемом чувством вины и находящемся в добровольном изгнании в качестве наказания людям, которым он причинил зло. В нескольких скудных донесениях говорится о вдове из разрушенной деревни, которая пыталась восстановить справедливость, в которой ей было отказано. Шепотки на Востоке говорят об американском добровольце Западнорусской войны, застрявшем в чужой стране, но все еще делающем добро там, где он бродил. А в кабаках сибирских городов всегда можно найти странные и скорее всего наркотические сказки о человеке из будущего, вернувшемся, чтобы спасти мир. Какова бы ни была его истинная личность и какова бы ни была его цель, все, что известно, это его доброта, которую он проявил к людям, столь привыкшим к насилию и смерти. Рассказывают байки о страннике, в одиночку сдерживающем целые бандитские отряды, освобожденные рабы из Перми рассказывают об ангеле света, освобождающем их от оков перед тем, как исчезнуть в ночи и даже из Москвы доходят слухи о набегах одного человека на фашистские крепости. В конце концов, хотя многие из этих деяний, несомненно, вымышлены, действия этого героя, этого современного богатыря, зажгли огонь надежды в сердцах даже самых угнетенных в России. – рассказывал с интересом Иваныч, попивая рюмку водочки.

– Интересная история, если не сказать больше… редкостная ерунда. – отвечал я.

Ещё мы успели вспомнить слухи о некоем секретном оружии Чёрной Лиги, которое секретно производят в подземных заводах. В общем, какие-то байки для детишек.

Суть самого разговора я не очень помню… я помню свои мысли, могу изложить их в свой дневник так же, как и все предыдущие.

Действительно, философия Чёрной Лиги проповедует Национальное выживание – русский народ должен быть готов ко всему, будь то неизбежный Великий Суд или ядерный апокалипсис. Однако, пока большая часть Лиги прозябает в коррупции и воровстве, Новая гвардия Омска всё дальше и дальше уходит от идеалов Карбышева. В их железных сердцах горит страсть к мести в непревзойдённом масштабе. Чтобы Чёрная Лига оставалась стабильной, она должна подпитывать ярость и желание справедливости своих подопечных. Само понятие "гражданский" должно быть изъято из обихода каждого жителя Лиги. Каждый плуг, каждый молот и серп должны стать мечом, Великий Суд требует не меньшего.

Самое яркое пламя было потушено самой тёмной ночью, пока на пепелище огромной страны не остались только дети, сбившиеся с верного пути и цепляющиеся за мёртвые идеологии и ложные надежды. Их планы мешали друг другу, и они начали грызню за власть, пока один из преемников не убил сам себя. Из его трупа родилось воплощение народной ненависти, под именем Чёрная Лига. Русский народ лишился своего шанса на процветание, брошенный в яму тевтонским агрессором, обречённый видеть, как угасают поколения и догорают последние уголки сопротивления. Будущее мертво – но внутри цитадели города Омска горит огонёк надежды. Надежды на то, что однажды русский народ вылезет из могилы и отомстить своим захватчикам.

Великий Суд приближается, но все остальные слепы к его железной поступи – это то, что когда-то открылось взору Дмитрия Карбышева. Теперь его умирающие глаза смотрят на чудовище, рождённое в час самой крайней нужды. Офицеры Чёрной Лиги во главе с Дмитрием Язовым собираются на последний бой, который определит судьбу этого мира. Когда солнце садится над Сибирью, тихий шёпот рассказывает о чёрном пятне, из которого появляется зловещий смог, маскирующий передвижения солдат без силуэтов, приученных безжалостно казнить любого, кто стоит на пути Национального освобождения…

Ещё запомнилась статья, которая облетела все Омские газеты. Она выглядела так:

«Покушение на Гитлера!

Новости из Германии поражают. В информации, контрабандой вывезенный из Германии, сообщается, что вскоре после празднования высадки на Луну военные части и несколько взводов телохранителей заполнили улицы столицы и немедленно ввели в городе военное положение. По-видимому, убийца, который, как утверждают немцы, принадлежал Японской «Кэмпэйтай», пытался убить Фюрера, но был остановлен одним из личных телохранителей Гитлера. В то время как по всей Германии возникают различные слухи о загадочных убийствах, на улицах чуть не началась стрельба. Различные воинские части перестали доверять друг другу, а цепочка командования прервалась За один день Рейх предстал перед всеми слабым беззащитным. Смогут ли немцы сохранить свой новый мировой порядок, если они едва справляются с собственными проблемами?»

– Их дом разделён… – думал я. – вот же старый болван!

20.01.1962

Язов вызвал меня даже перед завтраком. Приказал срочно явиться к нему, завтраком он сам накормит. Я был потрясён, неужели что-то стало известно об этом кошмаре на Ивановке? Каждый раз, когда он вызывал меня, эта встреча ощущалась как очередная глава в длинной книге моих расследований.

Сегодня между мрачными развалинами Омска и серыми красками разбитых зданий мы вновь ехали в одной машине с генералом Лазаренко. Генерал всегда казался мне противоречивой личностью – строгий военачальник, обладающий ощутимой твердостью характера и при этом скрытым миром эмоций, которых не хватало многим его собратьям по службе. Даже сейчас, сидя рядом со мной, он выглядел сосредоточенным, готовым к новым вызовам, впитывающим каждый момент как влага в иссохшую землю. Он часто с горечью вспоминал про годы Второй Великой Войны, как его батальоны на Калининском фронте беспомощно пали под натиском нацистского Рейха. С того момента, он стал более закрытым. Очень закрытым…

Мы двигались через разрушенные улицы города, фигуры людей метались по тротуарам, словно пытались найти себя среди руин величия былого. Контраст между новым временем и памятью о прошлом был поразителен. Женщины в грязных платках, мужчины с усталыми лицами – обычное зрелище для Омска, который пережил свою долю страданий после сброса водородной бомбы в Сибирь. Я заметил, как мы проскочили мимо небольшого скопления людей у военного комиссариата. Разговоры и крики в воздухе рвались на куски, их звуки так же резко, как осколки стекла под ногами.

На обочине дороги стоял гражданин, около тридцати лет, с печальным взглядом, полным отчаяния. Он явно оказался в центре внимания. Подъехав ближе, я заметил, что его больше всего беспокоит не только необходимость отправиться служить в армии Черной Лиги, но и страх лишиться того немногочисленного, что у него осталось – работы, семьи, будущего. Военный комиссар, не обращая внимания на его слова, уговаривал мужчину, его голос парил над толпой, как грозовая туча, обещая гнев. Можно было увидеть, как мужчина, теряя самообладание, всё больше и больше заходит в тупик, из которого нет выхода. Он знал, что неповиновение карается расстрелом, но он пытался, не сопротивляясь физически, словами отговорить от мобилизации офицера.

– Вы видите? – тихо произнёс Лазаренко, обращая на это внимание.

– Их будут убивать, а они продолжают отправляться в армию. Людей будут отправлять на фронт, словно они просто расходный материал. Это чудовищно… но Великий суд того стоит… скоро, Марк Моисеевич, скоро… – продолжал генерал.

Я согласился с ним, погружаясь в свои мысли о том, что по ту сторону надвигающейся войны стоят не только бойцы, но и целые семьи, которые остаются позади с пустыми мечтами… многим придётся пожертвовать во благо России. Лазаренко, словно поймав мой взгляд, продолжал:

– Мы живём в жестоком мире. Мы должны попытаться защитить то, что осталось, даже если это кажется бесполезным. Каждый из них – это чья-то душа, а не просто номер в списке. Однако, на такие меры приходится идти, ради Великого суда…

С трудом я перевел взгляд с этой трогательной картины на дороге на лицо генерала Язова, который уже дожидался нас на улице около «Центра», покуривая сигарету. Неизвестность и предвкушение соперничали друг с другом, пока жужжание окружающего размышляло о безжалостной реальности. Армия, война, потери, снова война – все это, казалось, искривляло ход времени, и я знал, что, решая одну загадку, мы рискуем запутаться в следующей.

Так, мчась к призрачным границам из прошлого, мы знали, что впереди нас ждёт новое расследование, обостренное присутствием человеческих страданий и жизненных разговоров, которые всегда будут сопровождать нас по тропе, приведя к неизменной истине.

Когда Дмитрий Язов открыл дверь в свой офис, его глаза сияли решимостью. Лазаренко, следуя за ним, чувствовал, как в воздухе витает напряжение и сказал мне об этом шёпотом. С крыши здания уже сверкали лучи солнца, но в комнате царил полумрак, отразивший загадочные вибрации произошедшего. Язов жестом указал на огромный стол с разбросанными фотографиями разбитого поезда, сделанные Сахаровским и Лазаренко, его производствами и деталями, которые мельчились перед ними, как свидетельства грядущей катастрофы.

– Смотрите. – сказал Язов, указывая на одну из фотографий, где четко виден герб на боку вагона. Царский орел, иисус, окрамленный свастикой – образы, которые вновь навеяли у меня тяжелые размышления о том, кто бы мог использовать подобное сочетание символов.

– Я как раз об этом думал. – заметил Лазаренко, наклоняясь ближе к фотографии.

– Этот герб явно не является характерным для Арийского братства… а кто это ещё тогда… – продолжал генерал.

В этот момент к нам вновь присоединился генерал Сахаровский. Будучи министром иностранных дел Чёрной Лиги, он прежде всего производил впечатление человека, которому известен каждый уголок нашего безумного мира. С его большим опытом и знанием политических маневров, он вносил ясность в географию «Новой» России.

– Мы можем ограничить круг подозреваемых. – начал он, смотря на надписи и изображения на столе.

– Учитывая символику, есть только два варианта. Первый – это поезд Арийского братства, чье руководство возглавляет Гутрум Вагнер, и да, они действительно весьма активны, постоянные рейды на все государства, они их называют «Русскими маршами», особенно после распада нашего государства, с их взглядами на расы и нацизм. Второй вариант – какая-то подпольная организация из республики Коми, о которой мы знаем только из слухов. – продолжал Сахаровский.

Сахаровский поднимал свои руки, обводя пальцем на гербе, который присутствовал на фотографиях.

– Но у Арийского братства нет такой символики… честно, никогда у них такого не видел. – добавил он, принимая важность каждого слова. Эта деталь зацепила его мысль, как картину из мозаики.

– Если так, то нам нужно обратиться к Вознесенскому. – сказал Язов, решительно поднимая трубку телефона, от которой он, будучи премьер-министром, почти никогда не отходил, только если покурить. Его голос был полон уверенности, в то время как он думал о президенте республики Коми, Николае Вознесенском, и важности этой связи.

– Только Сеченов мог знать… а его и след простыл… я так понял, что поезд должен был прийти с пищевой продукцией? Поскольку, Сыктывкар нас им снабжает вот уже лет 5 по Омскому договору. – говорил я.

– Всё верно, товарищ Шестакович. Надо спрашивать у Николая… – сказал Язов.

– Я позвоню ему. – продолжил Дмитрий Язов, подготавливаясь к новому шагу в их расследовании.

– Кому? – переспросил я.

– Вознесенскому. – ответил Сахаровский.

– Скоро у нас будет больше информации о том, с чем мы имеем дело. – В комнате воцарилась тишина, пока Язов набирал номер, и каждый из них знал, что что-то масштабное разгорается в неведомой тьме.

Николай Вознесенский, президент республики Коми, довольно-таки быстро поднял телефонную трубку. Разговор их длился недолго, Язов поинтересовался о поезде, который должен был привести пищевую продукцию и другие необходимые Чёрной лиге ресурсы. После получения ответа на этот вопрос, который, естественно, мы не могли услышать, Язов резко изменился в лице, поблагодарил Вознесенского за разговор и положил трубку. Далее он просто продолжил стоять в состоянии некого удивления или даже шока.

– Товарищ Язов? – спросил Лазаренко.

– Рейс Сыктывкар – Омск, который должен был нам доставить товар… был перенесён на сегодняшний день… – тихо прошептал Язов.

В этот момент, словно зная о произошедшем, распахнулась проходная дверь в помещение. Из неё вышло три человека: уже знакомый капитан Архипов, лейтенант Сергей Дежнёв и товарищ Дмитрий Карбышев. Мы все одновременно встали со своих мест.

– Не утруждайтесь, товарищи. – сказал Карбышев своим охриплым голосом, указывая нам на стулья. Чувствовалось, что совсем ему нездоровится в последнее время. Восьмидесятиоднолетний старик был болен.

– Побеседовал я с Архиповым лично. Я поражён вашей несостоятельностью, товарищ Сахаровский. – продолжал старик Карбышев.

Сахаровский возмущённо спросил:

– Товарищ верховый главнокомандующий, в чём же… позвольте спросить… – говорил он, краснея от возмущения. Слова Карбышева его явно задели.

– Как же сразу не стало понятно, что сей поезд – дело рук имперцев из подполья Коми. Меня поражает ваша неосведомлённость такими действиями оппозиции Сыктывкара. Вы же министр иностранных дел! – продолжал Карбышев.

– Виноват, товарищ Карбышев… позвольте спросить, а кто же стоит за этим подпольем в Коми? – говорил Сахаровский.

Карбышев приказал Дежнёву и Архипову идти домой, а сам сел напротив Сахаровского. Те отдали честь генералу, приложив вытянутые запястья к вискам, и отправились восвояси. Особенно моё внимание привлекал Сергей Дежнёв. Преданный человек, всегда рядом с Карбышевым или с Язовым. Восхищаюсь его идейностью и преданностью Чёрной лиге. Молодой парень, а понимания происходящего много. Слышал, что он с Москвы. Все от туда такие, конечно… были.

– Так в чём же дело, товарищ Карбышев? – спрашивал Лазаренко.

– Тха-ха-ха, да дело то в простом, и ежу понятно, странно, что не товарищу Сахаровскому. – начал товарищ Дмитрий Михайлович.

Сахаровский лишь мрачно покраснел.

– Этот нервный старикашка Гитлер беспокоится за свою шкуру. Читали новости? Он назначил своим преемником Гейдриха, такой же дедок. До политики нельзя допускать людей старше пятидесяти… кроме меня. – говорил Карбышев довольно-таки надменно.

– Товарищ Карбышев, так а что с Коми? – спрашивал я.

Карбышев налил себе воды, достал из кармана таблетки и принял их, только затем ответил:

– Дяде Адольфу оставила отпечаток Западнорусская война в 50-ых, когда мы попытались всё вернуть, что утратили. Даже их фельдмаршала завалили! Самого Паулюса! Но не суть. Наш «общий друг» забоялся повторения такого и решил внести раскол в итак расколотую Россию. Он решил послать в подполье самого опасного соседа Рейха – республики Коми – русских национал-социалистов, мечтающих о возвращении империи. Представьте, они действительно верят, что покойный малыш-царь Алексей выжил в 18-ом году и где-то скрывается с тех пор! Таким образом, русские нацисты под руководством Гестапо проводят какие-то подпольные операции, а тут ещё, возможно, кто-то им сдал документы с планом Великого суда… поезд, вероятно, был ответом на наше желание совершить попытку изменить этот мир к лучшему. – говорил Карбышев.

– Но как же Арийское братство? Фюреру не хватило иметь марионетку в виде психа Гутрума Вагнера в Перми? – спрашивал я.

– Арийское братство ослабло. Вагнер плохой управленец. Адольф понял, что было ошибкой отправлять в Россию человека, которого контузило во время войны в 50-ых. Пермь стала похожа на антисемитскую секту. Однако, рейды братства действительно сильны. Но кто был бы слаб, имея оружие мирового гегемона эпохи? – отвечал Дмитрий.

– Ох уж этот старикашка… слыхали, товарищи, как он Вагнера величает? Фюрер русского рейха! Которого даже нет дальше Перми. А, ну да, Пермьхайм! – с долей сарказма издевался над Вагнером генерал Лазаренко. Все рассмеялись, а затем разговор продолжился.

– А кого он выбрал отправить в Коми? – спрашивал Сахаровский.

– Вот не скажу сейчас, к сожалению. – ответил товарищ Карбышев и неожиданно сменил тему на меня:

– Товарищ Шестакович. – начал он.

– Да, товарищ Карбышев? – ответил я.

– Правда ли то, что вы обладаете настолько хорошей памятью, что можете запомнить каждую фразу, сказанную вам за день от всех людей? – спросил Карбышев.

Очевидно предположить, что я смущённо дал утвердительный ответ, если читатель действительно понял, что я слово в слово передал в этом дневнике все фразы за каждый день.

– А к чему это вы? – спросил я.

– Да так… забудьте, неважно. – ушёл от ответа Карбышев.

– Позовите ко мне генерала Валухина, товарищи. Пусть доложит о результатах армейских преобразований. – сказал он.

Язов взялся за телефон, набрал нужный номер и, после недолгой беседы с Валухиным, положил трубку.

– Через пять минут будет на месте, товарищ Карбышев. – сказал Язов, кладя трубку телефона.

– Спасибо, товарищ Дмитрий Тимофеевич. – сказал по-отцовски Карбышев.

Через пять минут Валухин подошёл к парадной «Центра». Сахаровский сказал, что встретит генерала и быстро покинул помещение. Из коридоров послышались бессвязные крики и ругательства. За дверью, к сожалению, было не разобрать, что о чём же там говорили, но было ясно, что это голоса Валухина и Сахаровского. Через три минуты оба генерала вошли в комнату, где мы с Лазаренко, Язовым и Карбышевым продолжали сидеть.