Бегущая от Тьмы

Пролог

Тьма лизала мои пятки и заставляла бежать быстрее. Ветки хлестали меня по щекам, не веря в моё предательство. А корни могучих вековых деревьев со скрипом вырывались из земли, желая поймать беглянку. И ни троп, ни просек, ни подставленных плеч под рыдание. Только хаос, только колючий бурелом, который приходилось рубить на ощупь, слепо, на бегу.

Я бежала задыхаясь. Глотала воздух и слёзы, сдерживала всхлипы, что пытались прорваться наружу. Страх уже не стучал в груди, он выл. Прожигал изнутри винный дурман в крови, обнажая истину в самой жестокой её форме.

Мне здесь больше не место.

И я бежала, бежала со всех ног. Только вот за спиной, словно шлейф холода, тянулся смех: вязкий, морозный и жуткий. Он был таким родным и чужим одновременно.

Тьма ухмылялась, наблюдая за моим глупым побегом, и шептала мне на ухо истину раздвоенным языком:

– Ты действительно думаешь, что сможешь сбежать от себя?

Её голос звучал мягко, почти понимающе, но за этой обволакивающей интонацией пряталась Она – та, что не прощала глупости, та, что всегда возвращалась добить.

Завести с ней диалог – значит проиграть.

Потому, задыхаясь от долгого бега, я на ходу мотала головой, тщетно пытаясь выбросить из своего разума эту дрянь. И, будто в насмешку над этой жалкой попыткой, одна из ветвей, как живая, зацепилась за деревянный гребень в волосах и дёрнула с неожиданной силой. Боль в ответ вспыхнула молнией, вырывая из моего горла отчаянный, животный вскрик.

Однако даже тогда желание просто выжить было сильнее меня. Я дёрнулась вперёд, вырывая из волос гребень вместе с несколькими прядями. И тогда, в порыве ветра, в вихре бега, мои белоснежные волосы рассыпаются по плечам, будто сорванный саван.

Я не останавливалась. Не имела на это права.

Сдаваться я не собиралась. Я чувствовала, что была близка. К смерти, к спасению, к бездне – неважно. Всё смешалось в один пульсирующий узел, болезненно сжимающий грудную клетку изнутри. Потому вновь рванула вперёд по извивающейся тропе.

Моё упрямство бесило её. Тьму, что вилась за мной, как дым за пламенем. Она зарычала низко, глухо, с яростью зверя, которого не приручить. Пыталась ударить ещё раз, но уже не могла: впереди мерцал мой финиш.

И потому, взбешённая, Она сорвалась и завопила мне в спину:

– Мерзавка! После всего, что я сделала для тебя! Неблагодарная тварь!

Голос в голове едва не оглушал, вторя без конца вслед обещания о моей скорой смерти.

Но пока внутри ещё теплилась надежда, разве мне было дело до глупых, жестоких слов? Однако сколько ни закрывала я уши, я не могла не услышать тот надломленный рёв, которым Она провожала меня. Рёв той, кто наконец поняла: мне действительно удалось от неё сбежать.

Пусть и ненадолго. Ведь я без колебаний, с разбегу ворвалась в ледяную горную реку и преодолела невидимую границу, которую Она никогда не осмелилась бы пересечь.

Умереть в объятиях реки мне было милее, чем в лапах Тьмы.

Холодная, свирепая стихия будто только этого и ждала, подхватила моё тело без промедлений, захлестнула с головой и увлекла в саму бездну. Поток нёс меня вниз с такой скоростью, будто бы и сам бежал от неё.

Какое-то время я ещё боролась, пыталась дышать под водой, но один оглушающий удар о подводные камни вышиб из меня всё: и воздух, и сознание, и волю. Вода проникла в лёгкие, мысли – в туман незабытия. И тогда, затихая, растворяясь в холодной пустоте, я вдруг с удивлением и почти с благодарностью подумала: наконец-то… не придётся больше бороться.

Глупая. Тогда я ещё не знала, что это только начало.

Ведь чья-то рука вцепилась в мою крепко, решительно. Рывок – и меня выдернули из воды, как беспомощного котёнка.

Так судьба вновь дала мне новый шанс, о котором я не просила. И мне хотелось зубасто, с отчаянием засмеяться ей в ответ, но вместо этого из моего горла вырвался лишь хриплый, булькающий кашель. А после я захлебнулась не водой, а милосердным забвением.

Хотя ещё миг – и я бы умерла. Или хуже: ещё миг – и Она забрала бы меня обратно. Только Тьма, похоже, действительно меня потеряла.

Оттого я вынырнула так резко, будто кто-то дёрнул меня за шиворот из ледяной реки второй раз подряд. И только спустя несколько судорожных вдохов поняла: я снова дышу. Неритмично, прерывисто, словно всё ещё бежала и никак не могла остановиться.

Вязкая пелена сна всё ещё стелилась перед глазами. Кошмар въелся в кожу, забрался под ногти и не хотел оттуда вылезать. Мне казалось, что я всё ещё слышу её горячее дыхание в затылок, но мир молчал. Ведь на этот раз ни Тьма, ни Смерть не смогли заполучить меня в свои лапы.

А когда я наконец сумела оглядеться среди каменных стен и белоснежных простыней, первое, что поймала взглядом, повернув голову сквозь горячечный бред, было окно. В нём играл свет, пробиваясь сквозь витраж: тонкую стеклянную мозаику, такую вычурную и яркую. И в этом пёстром сиянии я безошибочно узнала лик той Богини, которой поклонялись в данном мире многие.

Богини, которая была лишь выдумкой людей. В отличие от Тьмы.

Потому нервный смех застрял у меня в горле комом вместе с кашлем. Он вырвался наружу и сразу привлёк внимание дремавшей у изголовья медсестры. Та подскочила так резко, что напомнила встревоженную курицу-наседку в чёрной рясе.

Я же инстинктивно сжалась, свернулась клубком и едва не зашипела, когда она подняла руку. Одна мысль обожгла разум с яростью пламени: меня вытащили из ледяной реки, чтобы сжечь на их праведном костре.

Однако вместо проклятий я вдруг услышала:

– Тише, девочка, не бойся ты так. Самое страшное уже позади.

Её занесённая рука не ударила. Она коснулась моего лба тыльной стороной ладони, осторожно, как будто я была не чёрной ведьмой, а кем-то… безобидным?

Я медленно открыла глаза, всё ещё круглые от потрясения, и подняла взгляд вверх, на полноватую медсестру.

– Ох, какие у тебя глазища… – спохватилась она наконец, словно только сейчас по-настоящему меня рассмотрела.

И я понимающе вздохнула.

Сейчас-то она точно поймёт, с кем имеет дело!

Но даже если бы в моей голове и промелькнула мысль о бегстве, доползти до ворот храма я бы всё равно не смогла. Никто меня не удерживал, но всё же я была прикована к постели: не цепями, а собственной слабостью.

– …В жизни таких красивых не видела! Точно небо, голубые! – наконец закончила она со странным восторгом, совершенно не замечая той вспышки паники, что отразилась в моих глазах.

В следующий миг она уже уверенно подсунула мне кружку прямо к губам. Аромат был сладким, густым и обволакивающим. И всё равно я по привычке напряжённо принюхивалась, в поисках чего-то… лишнего. Но нет. Там не было ничего подозрительного, лишь мята и корица, смешанных с чуждой мне заботой.

Потому я отпила сначала осторожно, потом более жадно. Горячее варево почти обожгло горло, растекаясь по телу теплом, словно в меня влили не настой, а чистый свет. И с ним вдруг пришло что-то похожее на ступор.

Потому что это тепло коварно проскользнуло в душу. В то тёмное, обугленное нутро, которое я давно привыкла прятать. И я… не знала, что с этим делать.

От такого непривычного обращения я на некоторое время впала в прострацию и, закутавшись в одеяло, долгое время даже боялась высунуть оттуда нос.

На удивление, за мной упрямо не прекращали ухаживать, точно за маленьким ребёнком. Женщины в этом месте извечно спрашивала про моё самочувствие с явной заботой и беспокойством в голосе. И пусть я не отвечала им, но они всё равно пытались по очереди вытащить из меня хоть слово. Каждый по-своему, но всё твердили мне одно и то же:

«Тебя здесь никто не тронет».

Их теплые улыбки выводили меня из равновесия куда сильнее, чем любые проклятия. Но в голове всё равно никак не укладывалось: как они могли притащить в святыню лесную ведьму? Они что, не понимали, кто я? Неужели не видели во мне того, насколько безнадёжно я была пропитана Тьмой – источником всех моих магических сил и бед?

Но оказалось, так оно и было. Они были слепы и видели во мне лишь девчонку с хорошеньким личиком – запуганную, молчаливую, со шрамами на душе и теле.

Мне даже выдумывать ничего не пришлось: они и это сделали за меня. Придумали причину, по которой я могла лежать здесь, под их заботливым взглядом, а не покрываться илом на дне той ледяной реки.

Так, однажды монахиня пришла ко мне в палату и стала рассказывать о том, что там, на вершине горы Эндерхана, на горной тропе, снежные волки напали на путешествующий караван торговцев. Они шли к ним в город с юга, везя с собой боевые припасы. Пережив ночное нападение на лагерь, люди были практически лишены шанса на спасение, а потому многие старались спастись бегством от этих жестоких созданий.

Конечно же, их попытки были тщетны. Снежные волки не оставляют выживших. Они рвут насмерть методично и с удовольствием.

Может быть, это и правда была Тьма: рассвирепевшая, скорбящая, ослеплённая утратой. Может, в той бойне Она оплакивала свою потерянную дочь и потому требовала ещё больше крови, чем прежде.

Но меня это уже не касалось.

Мне вообще больше не было ни до чего дела. Я просто хотела забыть. Стереть начисто из себя тот ужас, в котором я выжила по недоразумению.

И почему-то именно в этот момент меня прорвало. Я глупо разрыдалась с громким надрывом так, будто моё сердце треснуло, и через эти трещины начала литься вязкая, злая Тьма. Она вытекала с горечью, с ржавым привкусом лет, прожитых в темноте.

Остановиться? Ха, попробуй зашить бездну чёрной ниткой.

Монахиня в тот момент, должно быть, решила, что меня проняло из-за её рассказа. Что я оплакиваю родичей из каравана, которых никогда не знала. И потому, по-человечески, по-матерински, она неловко уселась рядом на край кровати и без спроса обняла меня, прижала к груди и начала поглаживать по волосам, бормоча утешения.

Всё будет хорошо? Жизнь не заканчивается? Я должна быть сильной?

Возможно, она и была права. Только я совершенно не знала, что же мне делать дальше. Всё внутри было выжжено дотла и превращено в серый, безжизненный пепел. И мысль о том, что впереди ещё что-то может быть, звучала как сказка, в которые я давно разучилась верить.

Но женщина внезапно встрепенулась, отпрянула от меня и вдруг стала заглядывать в моё заплаканное лицо. Только тогда я поняла, что сказала последнюю фразу вслух.

– Так ты всё же говоришь… – прошептала она с благоговейной радостью. – Ну, для начала… может, скажешь мне своё имя?

Я застыла. Внутри что-то сжалось.

Моё имя было как кость, которую я носила в себе, обглоданную временем и наполненную проклятиями. Тащить его дальше – значит нести в эту новую, пугающую жизнь всё, что я так отчаянно в себе пыталась похоронить.

Новое имя – новый шанс. Шанс стать кем-то другим.

– А…дель, – запнувшись, придумала я на ходу. И пусть внутри неприятно царапнуло от того, как недалеко я ушла от моего настоящего имени, но вернуть вырвавшееся слово уже не могла. Ведь огонёк в глазах жрицы в ответ вспыхнул так ярко, что практически ослепил меня.

– Хотела бы ты стать послушницей, Адель? – спросила она, и голос её звучал почти торжественно.

А у меня был выбор?

Странно… раньше у меня такой роскоши не было.

Глава 1

Можете ли вы представить чёрную ведьму на коленях перед божеством, в которое она даже не верила? Вот и у меня не получилось. Хотя я честно пыталась.

Каждый рассвет монахини рассаживались у алтаря и шептали молитвы своей Богине. Меня они пробовали вписать в тот же строй, но безуспешно. Зная, какая сила на деле правила из тени миром, я просто не могла поверить в эту сияющую фальшивку.

Ведь всю свою жизнь я тонула во Тьме одна. Она – моя Создательница, Мать, Хозяйка и мой личный ночной кошмар.

Каждый раз, когда я вспоминала о ней, мой взгляд стекленел настолько, что медсестра лишь качала головой, будто узнавала во мне ту боль, которую уже видела в других.

И женщина сомневалась, что это лечится, когда произнесла:

– Возможно, именно здесь со временем тебе удастся обрести веру.

Но, кажется, даже она в это не верила. Хотя очень хотела.

Настоятельница, сестра Маргарет, напротив, была из другого теста: сухая, чёрствая, точно вырезанная из старого дуба фигура. За её ветхим, отполированным временем столом лежали аккуратные кипы бумаг – ни одного лишнего листа, ни одной неровности.

Она точно не нуждалась в вере. Ей хватало порядка.

Её орлиный взгляд прошёлся по мне без мнимой учтивости. Узко поджатые губы говорили без слов: жить здесь я смогу только по её правилам.

О чём она и заявила при нашей первой встречи:

– Дармоедство мы не потерпим. Ты должна выбрать себе работу, которую сможешь выполнять добросовестно и честно, – строго произнесла женщина, смотря на меня своими маленькими круглыми чёрными глазками-пуговками, вероятно, ожидая моей реакции. И, не дождавшись её, спокойно продолжила:

– Так как при нашем храме находится школа для сирот, то с такой простой, но тяжёлой работой, как мытьё полов и чистка картошки на кухне, у нас никогда нет проблем. А вот с другими сферами у нас не всё так гладко. Допустим, для уборки на конюшне нужна хоть какая-то сила… – она с сомнением осмотрела мою худую фигуру и потому, вздохнув, добавила: – …Хотя и для обычной стирки лишняя пара рук нам никогда не помешает.

Я слушала женщину, не перебивая, пока она наконец не замолкла. А после всё же задумалась и решилась спросить:

– Вы сказали, у вас здесь школа? – тихо начала я, стараясь держать голос мягким, почти непривычно покладистым. – Значит, и библиотека есть? Там я смогла бы принести больше пользы. Я достаточно хорошо обучена грамоте.

Настоятельница заинтересованно приподняла брови. Лицо её немного оживилось, она подалась вперёд с явным интересом.

Я промолчала о главном: о том, что владела тремя языками, один из которых был мёртвым, оставшимся только в пыльных магических трактатах и проклятых молитвах. Однако я не была самоубийцей, чтобы признаваться в этом сидящей напротив женщине.

– Ты права, у нас есть библиотека, – отозвалась она после недолгой паузы. – Единственная на весь город. Увы, не слишком востребованная ни детьми, ни взрослыми.

Она тяжело вздохнула, будто этот факт годами давил ей на грудь, как тяжелый камень. Взгляд её скользнул к окну, застыв там, среди солнечных бликов, золотом разбросанных по подоконнику. И в эту секунду я вдруг увидела в ней усталость, которую не прикроешь рясой.

– Там давно никто не наводил порядок… – добавила она уже тише, с лёгким налётом затаённой грусти. Но затем, будто опомнившись, вновь выпрямилась, вернулась в роль и с настороженностью уточнила:

– Хорошо. Но ты не сможешь проводить в библиотеке весь день. Что будешь делать во второй половине?

Её вопрос повис в воздухе – тёплом, настоянном на сухих травах и старом дереве. Я, не отвечая сразу, невольно проследила за её взглядом, который вел во двор.

Сегодня на улице мороз стал ещё крепче. Снег, наметённый ветром, доходил до колен, укладываясь в высокие сугробы. По неутоптанной тропе было трудно пройти даже с пустыми руками, но кто-то упрямо продирался сквозь белую вязь – высокий мужчина с наледью на воротнике, тащивший за поясом несколько куропаток. Вероятно, недавний улов. И для этого времени года весьма неплохой. Только вот даже его едва ли хватит на всех, кто обитал за этими стенами.

– Это ваш лесничий? – наконец спросила я, резко меняя тему.

Монахиня криво усмехнулась с лёгким удивлением.

– Кайл? Да что ты! – произнесла она с неожиданной теплотой. – Это сын нашего деревенского старосты. Он охотник, снабжает деревню мясом. Хороший парень…

В её голосе проступила неожиданная мягкость. Не как у женщины, а как у хозяйки дома, говорящей о верном работнике.

– Может, он возьмёт меня помощницей? – осторожно предложила я осторожным, но серьёзным тоном. – Я умею обращаться с луком.

При этом вновь тактично умалчивала о том, что и с другим холодным оружием я тоже была на «ты». И, вероятно, правильно делала. Потому что этому факту настоятельница удивилась куда больше, чем моей грамотности.

– Девка, владеющая и оружием, и словом? Эко диво… – хмыкнула она, и в её голосе проступило колючее осуждение, будто перед ней внезапно заговорил волк в овечьей шкуре. – Куда только мать твоя смотрела? – добавила она с упрёком, прищуриваясь так, будто старалась заглянуть мне прямо под кожу.

Для таких, как она, женщина с оружием считалась почти что ведьмой. А ведьм всегда боялись. И не зря. Потому в недоверие старушки было больше смысла, чем она могла бы вынести.

Однако я предпочла выложить на стол самые безобидные из своих умений, чтобы меня не заставили лезть в чьё-то грязное бельё.

– Моя мать умерла, когда родила меня, – ответила я сухо и без эмоций.

Я не врала, но и недоговаривала. Молчала о том, что и после смерти Она ходила по этой земле как Хозяйка. Что жила в моих снах, в чужих шепотках и самых страшных сказках. Но о таком родстве я привыкла помалкивать.

– Ясно… – произнесла Настоятельница, неодобрительно хмуря брови. – Значит, отец обучал тебя охоте? Что же, может, в ваших краях действительно это важно…

В словах женщины не было ни удивления, ни сочувствия. Только чёткое недовольство оттого, что я просто есть.

Затем она всё же нехотя поднялась со стула, скрипя суставами и бурча себе что-то под нос отдалённо матерное, но для меня громче добавила:

– Ладно, пойдём. Познакомлю тебя с твоим спасителем.

Настоятельница уже бодро шагала к двери, её трость чётко отстукивала ритм по камню – уверенно, резко, будто этим звуком она могла держать в повиновении и стены, и молитвы.

– Простите… вы сказали «спаситель»? – глухо спросила я, глядя ей в спину.

– А тебе разве не говорили? – произнесла она через плечо, обернувшись лишь на миг. – Именно он вытащил тебя тогда из реки.

Объяснять женщине, насколько это было важно, я не стала. Она бы всё равно не поняла.

Ведь долг, завязанный на крови ведьмы, не шутка. За него не расплатиться дежурным «спасибо». Это узел, который тянется за тобой, пока ты дышишь. Даже если охотник, возможно, об этом и не подозревал, но я перед ним была в долгу.

И оттого я так явно посерела в тот миг, но тут же сжала зубы и, взяв себя в руки, молча последовала за старухой по каменным, продуваемым всеми ветрами коридорам. Мы неспешно с ней спустились с третьего этажа на первый и, двигаясь узкими проходами, достигли кухни, где вовсю торговалась кухарка за мёртвые тушки, лежащие на столе.

Мой спаситель оказался на самом деле высоким молодым человеком, одетым в хорошую охотничью экипировку, которая, несомненно, легко выдерживала местные морозы.

До того как он увидел нас, парень стоял с нахмуренными бровями и с дико взлохмаченными каштановыми волосами – явно из-за только что снятой шапки – и, опираясь руками на стол, упрямо повторял:

– Марта, ты знаешь, что я не могу снизить цену. Сейчас зима, заказов и так через край, а из-за снегопадов и беснующейся нечисти уходить далеко за крупной дичью становится всё сложнее.

Голос у него был уже не мальчишеский – глубокий и поставленный. Такой, которому веришь, даже если не хочешь. Но повариха всё равно скрестила руки на широкой груди и недовольно фыркнула, пусть и явно сдавала позиции.

– Ну так у меня есть для тебя предложение, Кайл! – властно пророкотала сестра Маргарет, вовремя перехватывая момент и привлекая к себе всё внимание, точно заранее знала, когда стоит вмешаться.

Парень тяжело вздохнул так, будто всё это уже проходил не раз. Он даже голову опустил с каким-то тихим отчаянием, словно готовился к неизбежному кровавому бою с суровой монахиней.

– Матушка… – обречённо протянул он, и в его голосе послышалась острая, знакомая мне усталость. – Я уже говорил вам, что не согласен…

Охотник всё же обернулся и тут же застыл, глядя на меня карикатурно округлившимися глазами. А они у него оказались даже красивые: зелёные, как у кота, с тёплыми жёлтыми лучиками. Да и сам охотник почти светился внутренней силой, которая мало кому была заметна невооружённым взглядом.

Он действительно был хорошим. Это чувствовалось сразу.

Только, похоже, глупенький немного: челюсть он так и не соскрёб с пола.

Сестра Маргарет, разумеется, сделала вид, что ничего странного не заметила. Её голос был сух и деловит, будто перед ней сейчас происходила не судьбоносная встреча, а передача корзины с яблоками:

– Кайл, знакомься: это Адель. Адель – это Кайл.

Моё новое имя повисло в воздухе, и парень, точно очнувшись разом, в ответ вдруг расплылся в широкой, по-настоящему солнечной улыбке. В ту самую секунду он стал казаться мне не мрачным охотником, а обычным мальчишкой. С этими ямочками на щеках, от которых, без сомнения, не одно сердце где-то в округе уже однажды разбилось.

– Так ты всё же очнулась! Рад, что с тобой всё хорошо, – тараторит он и всё ещё смотрел на меня так, будто я была чудом из лесной сказки.

Только вот такие сказки детям на ночь не читают. Их боятся даже взрослые.

Потому я так настороженно молчала, чем, похоже, слегка смутила резко притихшего охотника. Поэтому следующая фраза настоятельницы разнеслась по кухне как выстрел:

– Насчёт предложения. Адель уверяет, что хорошо владеет луком и хочет помогать тебе охотиться. Сходи с ней к Геральду, проверь её навыки. Если она говорит правду и ты согласишься с ней работать, то сделаешь нам тридцатипроцентную скидку на мясо. Согласен?

Кайл замер. Его недоумённый взгляд так и застыл на мне.

Даже поварята, что сновали по кухне, притихли. Они тихонько стояли, переглядывались и перешёптывались, пока Кайл мрачно осматривал мою одежду: выданное монастырём чёрное платье в пол с белым кружевным воротничком. И, судя по выражению его лица, он гадал, как подобная девчонка могла бы просто попасть в кого-то. Не то что убить.

Насколько бывает обманчива внешность, он явно даже не подозревал.

– Подожди, Маргарет… Это же… – начал парень, так явно сбитый с толку, но настоятельница уже полностью переключила своё внимание, переключившись на тех самых поварят.

– Ты! Иди сюда, – громко отдала женщина команду девочке у плиты: рыжей, веснушчатой и дико напуганной внезапным вниманием. – Отведи Адель в гардеробную. Найди ей добротных зимних вещей. Да и сапоги – самые тёплые, не дырявые, поняла?

Девочка, как и все, нагло подслушивала этот странный диалог. Она и не старалась делать вид, что занята чем-то иным. Только глазом косила – то на меня, стоящую, как прилежная тень в кружевном воротничке, то на Кайла, который всё ещё пытался сообразить, в каком месте реальность пошла под откос.

– А я, пожалуй, займусь тем, что подыщу тебе комнату, – тем временем продолжила сестра Маргарет, не сбавляя ни тона, ни хода мысли. – Нечего тебе больше в госпитале жить. Надеюсь, с соседкой не возникнет проблем? У нас все прислужницы живут по двое.

Она даже не ждала ответа, просто продолжала, глядя поверх моих плеч, будто уже расставляла на доске планов очередную фигуру. И я вдруг оказалась одной из них.

– Ну а ты чего стоишь? Иди! Как закончишь, Кайл будет ждать тебя у главного выхода. А мы пока с ним ещё потолкуем…

Она повернулась к охотнику с тем самым выражением, от которого, как я уже успела заметить, мужчины начинали слегка втягивать голову в плечи.

И в этот момент я по-настоящему осознала: Настоятельница хоть и выглядела дряхлой, но внутри всё ещё горела. Именно благодаря этому огню на ней и держался весь монастырь.

В ответ я даже почти смогла усмехнуться, медленно вспоминая заново, как это делается. И, коротко кивнув, я молча пошла за рыжей девчушкой. Та всю дорогу бросала на меня косые взгляды с нескрываемым интересом.

Впрочем, она была такой не одна.

В коридорах другого крыла монастыря оказалось удивительно многолюдно: повсюду сновали дети, и почти каждый не стеснялся таращиться на меня во все глаза, как на новую диковинку этих мест. Вероятно, это и были те самые сироты, что жили при монастыре.

И я их понимала. В этой глухой деревне время тянулось тягуче, вязко, как мёд в глиняной чашке. Поводов для сплетен здесь было не больше, чем сухих дров в холодный вечер. И потому любая чужачка становилась ценным поводом для обсуждений.

Но меня это даже не пугало.

Напротив – эта неспешная, почти сонная жизнь казалась именно тем, что мне было нужно: размеренность, предсказуемость, покой.

Я больше не стремилась вырвать у судьбы смысл.

Мне хотелось выдохнуть, а не бежать дальше.

Ведь пока Она ещё не нашла меня. И это давало мне шанс, чтобы впервые за долгое время начать просто жить. Пусть и с тревожными мыслями, крутящимися на повторе:

«Всё это ненадолго. Она всё равно меня найдёт».

Я упорно гнала их прочь, продолжая двигаться наугад, во Тьме, но всё же – вперёд.

Глава 2

Спустя полчаса я уже стояла в прихожей в чужой, но тёплой одежде, закутанная по-зимнему с головы до ног. Шерстяной платок надёжно укрыл мою голову и от назойливого снега, и от мрачных мыслей, что всё ещё роились на фоне.

Всё на мне и вокруг было чужим, но при этом уютно спокойным. Точно это была передышка перед снежной бурей.

Даже Кайл, что стоял у входа и ждал меня, больше не выглядел таким растерянным, как на кухне. Напротив, он казался собранным, готовым к любому повороту сюжета. И, что особенно бросалось в глаза, искренне заинтересованным мной.

– Ты действительно владеешь луком? – всё же решился он спросить, как только мы вышли за ворота монастыря и миновали резные, покрытые инеем створки.

Я лишь молча кивнула: не видела смысла разжёвывать очевидное. Но Кайл, похоже, был из тех, кто требовал подробностей. Он недовольно хмурился, морщил лоб и уже явно собирался открыть рот, чтобы задать уточняющий вопрос.

Потому я обречённо выдохнула облачко привычного раздражения в морозный воздух, но всё же решила, что будущему напарнику, пожалуй, стоит узнать, с кем он собрался идти в лес.

– Владею. И не только луком. Мечом тоже, но кинжалом лучше. Умею ставить силки, различать животных по следам, а также идти по ним. Хорошо разбираюсь в травах. И ещё…

Я шла вперёд, глядя лишь на заснеженные холмы вокруг, словно снег под ногами был важнее выражения лица моего собеседника. И только когда хруст шагов рядом вдруг исчез, я поняла, что Кайл остановился.

Обернувшись, я поймала его взгляд зелёных глаз, такого яркого оттенка, будто сама весна случайно заплутала среди снегов. Видимо, я вновь его чем-то смутила. Он стоял и смотрел на меня так, как будто не был уверен: шучу я или нет.

Я слегка наклонила голову, поправила выпавшую снежную прядь из-под платка и криво улыбнулась. Почти по-человечески.

– Давай лучше я покажу всё на деле? Не люблю я много болтать. Обычно мне не верят или не воспринимают всерьёз. А я терпеть этого не могу.

Он не стал спорить. Только покачал головой, будто не то чтобы поверил, но решил рискнуть. И повёл меня вниз по холму, туда, где среди снежных отмелей начиналась деревня.

Хотя деревней назвать это место у меня язык не поворачивался. Стоило ступить на мощённую камнем дорогу, как вокруг нас выросли дома: одноэтажные, но крепкие, добротные, явно не вчера сложенные. Какие-то выглядели богаче, какие-то попроще, но из общей картины чистоты и порядка никто не выбивался.

Может быть, из-за этого снегопада, который никак не хотел заканчиваться этим утром? На ходу я сильнее закутывалась в одолженный мне платок, когда мы проходили через центральную площадь, где раскинулся небольшой рынок.

Торговцы вокруг перекрикивали друг друга, зазывали покупателей на все лады и размахивали пёстрыми товарами. В толпе теснились местные: кто с корзиной, кто просто за разговором. Здешняя торговля была не про покупку – про жизнь, которая отчётливо пульсировала между прилавками. И сквозь эту толпу я кое-что всё же увидела.

И именно это «кое-что» заставило меня замедлиться.

– Драгоценные камни?.. – не могла не удивиться я такой роскоши в подобной глуши.

Кайл, кажется, даже обрадовался тому, что я сама завела диалог первой. Его голос стал чуть теплее, живее, и он тут же с охотой принялся рассказывать.

Оказалось, что эта деревня имела очень выгодное положение для добычи ископаемых: горы ломились от драгоценностей и недешёвой руды. Из-за этого большинство мужчин и работали в шахтах.

Но плата за богатства здесь взималась не монетой, а кровью.

Кайл говорил об этом почти буднично, как о давно принятом факте: шахты – это не просто пыль и руда, а ещё и постоянная угроза. Потому что за горой Эндерхана водилась нечисть, которая неустанно лезла на территорию людей, ведь у неё всегда был отменный аппетит.

Я при этом так нервно усмехалась, ведь знакома была с ней куда ближе, чем идущий рядом со мной охотник.

Он рассказывал мне и о проблемах с орками, которые, помимо крови, любили ещё и золото, добываемое этими людьми. Периодически они нападали на шахты, устраивали поджоги и настоящую резню. Местная стража старалась держать оборону, но всё это было лишь временным решением. Задержкой перед новой волной.

За разговором путь до кузнеца пролетел почти незаметно. Мы свернули с главной улицы, пересекли тихий двор и оказались перед низкими воротами. Кайл вошёл в них без малейшего колебания, будто бывал здесь каждый день.

Вот только направился он не к крыльцу дома, а сразу к небольшой пристройке сбоку. С виду обычный сарай, но стоило подойти ближе, как всё становилось ясно. Изнутри раздавался ритмичный звон металла о наковальню, такой мощный, что от него почти дрожала земля.

Я держалась чуть позади, скрытая спиной Кайла. И всё же, когда он распахнул дверь, а на меня обрушился жар горна, я не удержалась и заглянула через плечо охотника.

Это была не просто мастерская. Это была кузница: живая, дышащая, раскалённая. Её зной обжигал лицо, словно ты входил в самое сердце вулкана. Воздух вибрировал вокруг от температуры, и в этом пламени, не опалённый, стоял он.

Высокий, потрясающе красивый мужчина с мощными руками как раз создавал великий двуручный меч. Глядя на то, как с его лёгкой руки молот раз за разом опускался на алую от жара заготовку, я невольно залюбовалась.

Я не могла представить, кто ещё мог бы поднять этот меч, кроме его создателя. Последний удар был звонким, как колокол. И кузнец, не глядя, бросил своё творение в чан с водой. Вода взвыла, зашипела паром, взметнулась клубами вверх, закрывая его фигуру таинственной туманной завесой.

Моя кривая улыбка вдруг стала искренней при встрече с этим тёплым, пышущим жаром местом, которое отвечало мне взаимным интересом и любопытным взглядом хозяина. Его глаза скользнули по мне, словно проверяли сплав на прочность.

И я могла бы вновь спрятаться от него за спиной Кайла, но гордость моя была крепче какой-то стали, и потому я терпеливо выдержала его взгляд, не отводя своего ни на секунду.

– Так-так… кто это у нас тут? – голос кузнеца прозвучал как раскат: тягучий, низкий, обволакивающий. Бархат с примесью угля. На его губах появилась ленивая, заинтересованная ухмылка. Не насмешка – вызов.

– Знакомься, Геральд, – подал голос Кайл. – Это Адель. Мы к тебе по делу. Девушка хочет попробовать себя в охоте. Ей нужен лук, чтобы понять, насколько это… – он запнулся, с трудом подбирая слово, которое бы меня не обидело: – …реально.

И больше всего мне понравилась спокойная реакция мужчины. Он молча вытер руки о полотенце, висевшее на спинке стула, повесил его обратно с точностью человека, привыкшего к порядку. И только после этого шагнул вперёд, чтобы оценить меня так, точно я была для него неизвестным слитком. Он всё ещё прикидывал: погнусь или выдержу удар.

– Какие голубые глаза… В тебе течёт кровь эльфов? – в первую очередь спросил кузнец, касаясь тайной струны моей души.

Мне пришлось ответить честно на прямо поставленный вопрос:

– Всего на четверть.

Геральд коротко кивнул, как человек, знающий цену чужим истинам. Зато глаза Кайла вновь расширились от чистого удивления.

И я понимала почему. Эльфов в этом мире почти не осталось. Люди боялись их. А страх, как всегда, становился топором. Всё, что несло силу, магию, иное восприятие мира, уничтожалось молча, системно, пока не истреблялось на корню.

Мне же от отца, чьего лица я так никогда и не видела, достались лишь серебряные, будто вытканные из лунного света, волосы. От Матери – те самые глаза цвета морской глазури в ледяной оправе. Я ненавидела их: они с пугающей точностью отражали её призрак в каждом зеркале, в которое я смотрелась.

Так моя внешность никогда не укладывалась в рамки привычных всем понятий красоты. Я была почти прозрачной на фоне красавиц, но навеки запоминалась людям на месте преступлений.

И то, как вновь по-новому меня рассматривал охотник, я принципиально игнорировала, а после просто первой пошла за поманившим меня кузнецом.

Ведь в соседней комнате нас уже ждал настоящий храм оружия. Чего здесь только не было: от внушающих доверие мечей до могучих секир. На стенах висели в ряд украшенные камнями лёгкие сабли, а внизу отдельным рядом располагались луки.

Выбирала я недолго, лишь пробежалась мимолётно пальцами и тут же почувствовала нужную силу в одном тонком луке, сделанном из тиса. Я утвердительно кивнула, когда быстрым движением натянула тетиву, проверяя её эластичность, и осталась довольна.

На заднем дворе, среди снежной тишины полудня, на замёрзшей яблоне болталась старая, потрёпанная мишень. Красная точка в центре была точно сердце, которое уже повидало немало разочарований. Я взяла предложенную стрелу из колчана, молча натянула её и, не прицеливаясь дольше пары секунд, выстрелила на выдохе.

Стрела вонзилась ровно на границе между деревом и мишенью. До заветной «десяточки» была целая пропасть.

Геральд, всё так же вольготно облокотившись на стену, молча жевал алое яблоко. Он не выказал ни тени удивления, ни разочарования. И именно эта тишина в его взгляде была ощутимее слов. Он наблюдал не за моей меткостью, а за тем, как я держала себя, когда не достигала цели.

Кайл рядом переминался с ноги на ногу, будто стоял не на каменной плитке, а на раскалённой решётке. Его выдох прозвучал слишком облегчённо, с той непрошеной ноткой радости, которую люди выдавали, когда чужая слабость позволяла им забыть о своей.

– Не расстраивайся, Адель. Хочешь, попробуй ещё раз! – говорил он, натягивая улыбку, что не грела.

Я же лишь взглянула на него мрачно и, качнув головой, тут же натянула вторую стрелу. А за ней ещё одну. И ещё. И ещё. Я не успокоилась, пока пять стрел подряд не вошли точно в цель. После этого только позволила себе обернуться, чтобы взглянуть на стоящих позади мужчин.

Геральд чуть приподнял брови, не более. Его голос остался таким же спокойным, как прежде, но в паузе перед словами уже звучало тихое уважение:

– Неплохо. А если так?..

Он подкинул надкушенное яблоко высоко вверх. Настолько, что оно почти исчезло на фоне зимнего неба. Кроваво-красное пятно на бледной, выстиранной ткани. Я наклонила голову, следя за траекторией. В теле сработала интуиция: старая, выверенная, как дыхание перед прыжком.

Мгновение. Одно. Другое.

А после выстрел заставил яблоко взорваться всплеском! Оно разлетелось в небе, как алый цветок, оставив за собой только шлейф изумления моих наблюдателей. И я позволила себе слабую, триумфальную улыбку.

– Глазам не верю… – выдохнул Кайл, и голос его дрогнул. – Впервые такое вижу вживую…

Кузнец же не растерялся. Он кивнул неторопливо и тяжело хлопнул охотника по плечу со скрытым предупреждением, которое едва слышным эхом прозвучало в его словах:

– Эльфийская кровь способна на многое.

А потом Геральд так контрастно тепло добавил:

– Ну, а теперь нечего девушку на морозе держать. Заходите. Фая, должно быть, уже завтрак накрыла.

Кузнец выдержал мой взгляд с привычной для него уверенностью. Его глаза – тёмные, как ночь перед бурей, – не лезли в душу, не задавали ненужных вопросов, но в их спокойствии я почувствовала знание. Опыт. И, возможно, гораздо больше, чем он готов был произнести вслух.

Я ценила это. Ценила тишину, в которой меня не допрашивали, а принимали.

За этим поздним завтраком я постоянно ловила себя на мысли: к Геральду невозможно было не проникнуться симпатией. Он не старался понравиться, но всё равно располагал к себе.

Только иногда, между тёплым хлебом и чайной паузой, задавал ненавязчивые вопросы, будто осторожно подбирал ключ к двери, которую я так долго держала на засов. Он расспрашивал о моём «несчастном случае» как об истории, к которой уже все привыкли. И повторить сказку монахинь для него оказалось несложно.

Но, когда я поднимала на него глаза, каждый раз встречала всё тот же глубокий, проницательный взгляд, который точно видел меня не просто насквозь, но и глубже, чем я сама хотела бы заглянуть.

Там было слишком много Тьмы, в которой даже я боялась утонуть.

Но выходила я из дома кузнеца с новым луком, туго набитым колчаном и лёгкой улыбкой, что осталась на губах не по принуждению, а… просто потому, что вдруг действительно захотелось.

Воздух вокруг был свеж. Снег под ногами уютно поскрипывал. А Кайл, разумеется, тут же вызвался проводить меня обратно к монастырю и теперь шагал рядом, чуть склонив голову и вновь неустанно рассматривал исподлобья мой профиль.

– Ты понравилась нашему суровому Геральду, – сказал он наконец, и в голосе прозвучала смесь наблюдательности и неуместной ревности.

– Невероятный мужчина… Только странно: такой большой дом, а в нём почти никого. Только одна служанка, – произнесла я то, что крутилось у меня в голове фоном.

Охотник в ответ лишь неопределённо пожал плечами, но в итоге сказал:

– Хм, ты права. Многие женщины здесь пытались его заполучить. Да не вышло ни у кого. Геральд как приехал к нам в город с новорождённым ребёнком один, так и живёт до сих пор.

Я хмыкнула понимающе, но тут же отвлеклась на рябь чужих голосов, потому что мы вновь проходили мимо рыночной площади. И тогда в моей голове промелькнуло желание, которое я даже решилась озвучить:

– Слушай, может, пройдёмся? Покупать ничего не буду, просто хочу заприметить, что взять в следующий раз. Обещаю, я тебя надолго не задержу.

Парня в ответ тут же расплылся в ослепительной улыбке. Просить его дважды мне не пришлось.

Рынок к этому времени уже постепенно редел: многие торговцы сворачивали прилавки, складывали ткани и перебирали ящики с остатками товаров. Но улица всё ещё была полна голосов, запахов и бликов солнца, что играли в отражениях на стёклах.

Люди сновали туда-сюда без какого-либо конца, и создавалось ощущение, точно здесь собрались буквально все, кто жил в этой не такой уж и большой деревне.

– Почти так и есть, – усмехнулся Кайл, когда я высказала свои догадки. – Рынок здесь открывается только по выходным, а так как заняться тут особо нечем, многие приходят хотя бы затем, чтобы перемыть друг другу косточки.

– Оно и видно, – тихо пробормотала я, ловя на себе презрительные взгляды девушек, которые носили красивые светлые шубки. И все как одна с красивыми сапожками да с красивыми причёсками.

На их фоне я в этой картине в выданных монастырём тяжёлых ботинках смотрелась как чернильное пятно на глянцевом свитке. И мне было глубоко плевать на это.

Пока я не наткнулась на стойку, где даже сейчас, несмотря на то что базар уже закрывался, было довольно много девушек. Они оживлённо торговались за какую-то яркую тряпку, и я даже притормозила невольно, увидев, как девушки затеяли драку.

– Здесь продают вещи, привезённые с самого юга. Руки у их мастериц, похоже, действительно золотые. Качественнее у нас ничего не найдёшь.

Кайл говорил это бесстрастно, но сам не отрывал взгляда от разыгравшегося спектакля, где пёстрые оборки, перчатки и заколки уже летели в разные стороны. Девушки всерьёз дрались: визг, локти, выдранные пряди. Всё по классике. И меня это, к удивлению, даже позабавило.

– И цены тоже, наверное, золотые? – фыркнула я вполне риторически, а затем чуть тише добавила: – Ставлю на брюнетку.

Кайл хохотнул с неожиданной искренностью, но уже через секунду, глубоко вздохнув, всё же шагнул вперёд, чтобы разнять текстильный апокалипсис, где кружево, шёлк и оборки сцепились намертво.

Девицы к тому моменту уже упали в снег и теперь отчаянно кусались, цепляясь друг за друга так, будто в этом куске ткани заключалась судьба целого мира.

Совсем дурные. Разве не знали, что в честном бою кусаться запрещено? А вот простой удар под дых всегда был примитивным, но верным решением.

Я хмыкнула, наблюдая, как при виде Кайла их хищная ярость мгновенно растворилась в жеманных полуулыбках. Шипящие гадюки вдруг вспоминали, что они дамы. Сладкоголосые, щедро напудренные охотницы в беде.

А парень, недолго потоптавшись возле прилавка, вернулся ко мне… А вместе с ним пришла скоординированная ненависть девиц. Теперь весь выводок уже косился на меня так, точно они были готовы броситься в новую драку как по команде.

Жаль только меня этим было не впечатлить. В отличие от Кайла.

– Держи, это тебе, – сказал охотник с неожиданной теплотой в голосе, а после протянул мне пару чёрных кожаных перчаток.

Я уставилась на них. Потом на него. На мех в его руках. Обратно перевела взгляд на лицо парня. И мой ступор, должно быть, выглядел глупо, потому что улыбка Кайла стала только шире.

– Я не могу их принять. Мне нечего дать тебе взамен, – произнесла я медленно то, что, казалось, и так было очевидно. Зачем, спрашивается, он их купил, зная это?

– Адель, это же всего лишь маленький подарок, – произнёс он мягко, но с тем упрямством, которое не нуждалось в одобрении. – Видел я, какие тебе достались перчатки. Они мужские, у тебя в них все пальцы утонули. Вот тебе в них с тетивой и сложнее было возиться. Так что бери и не думай. Считай, это моё вложение в тебя… как в будущего напарника.

Я замерла, сжимая в руках этот подарок, как будто он вложил в них не перчатки, а нечто гораздо более опасное: простую человеческую заботу, которой я у него не просила. Чтобы привыкнуть к ней, мне и сотни лет было бы мало.

И потому я была ужасно смущена его выходкой. Почти растеряна. Потому и бурчала себе неловко под нос, что и сама бы справилась, что не нужно было… Но в ответ получила только тёплую улыбку парня, который просто был рад угодить мне.

Но всё равно, когда мы двинулись в сторону монастыря, я уже машинально тёрла внутреннюю сторону перчаток: мягкую, нежную, ещё хранившую тепло его ладоней и поступка. Потому, несмотря на весь свой упрямый гонор, всё же тихо, по-своему, но радовалась подарку.

И вместе с тем честно и твёрдо пообещала себе: вернуть ему всё до последней монеты с первой же платы. Ведь один урок я точно железно запомнила раз и навсегда:

ничего в этой жизни не даётся просто так.

Никакой жест не бесследен. За всё приходится платить.

Раньше или позже – мне скоро предстояло узнать.

Глава 3

Я тяжело дышала через раз. От длительного забега по заснеженному лесу начинало колоть в боку, но я остановилась лишь в тот момент, когда наконец достигла добычу.

Лань стояла на краю поляны, застыв, будто выточенная из янтаря. Её тонкие ноги подрагивали, в ушах дрожало напряжение. Даже отсюда я чувствовала этот знакомый запах, густой, как утренний туман в низинах: первобытный сладкий страх. Он висел между нами прозрачной пеленой, будто тончайшее стекло, которое вот-вот треснет.

Она боялась сделать неверный шаг, боялась, что её смерть уже смотрела ей прямо в лицо, но не двигалась.

Загнанная. Испуганная. Потерявшая надежду на побег.

Я знала это состояние до самых кончиков пальцев. Совсем недавно я сама стояла вот так. У меня была та же дрожь в теле, то же предательское оцепенение. Мы были зеркалами друг друга. Только теперь я была той, что держала оружие.

Стрела была уже на тетиве. Лёгкое натяжение, ни жалости, ни колебаний. Только тишина и стальной фокус. Я улыбалась на выдохе, зная, что победила. Хотя бы на этот раз.

Идеальный выстрел пришёлся точно в глазное яблоко лани. Лёгкая смерть для загнанного животного и долгожданная разгрузка для меня. С этого момента я больше не чувствовала себя жертвой. Только не на этой стороне горы.

– Адель! – голос Кайла прорезал лес как крик ворона. – Чёрт побери, ты зачем убежала? Если бы не следы на снегу, я бы тебя потерял!

Охотник вбежал в поле моего зрения: тяжёлый, раскрасневшийся, злющий. Он дышал, как раненый бык, почти был готов наброситься на меня и растерзать, но увидел лань и замолчал.

– Ты… смогла её настичь? – его слова прозвучали так, словно он не доверял даже собственным глазам.

Это был мой первый день в качестве охотницы. И я действительно была рада тому, что смогла угодить Кайлу, который потом ещё долго восхвалял мои способности охотницы.

Однако большее облегчение подарило мне осознание: теперь мне удалось сбросить с себя то жуткое оцепенение, что сковывало меня с того самого дня, когда мне удалось спастись от участи быть принесённой в жертву.

И месяц назад я бы рассмеялась в лицо любому, кто посмел бы сказать мне о том, что всё может измениться вот так резко. Бесповоротно. Что небо и земля поменяются местами, а всё, что я любила, во что верила, вырвется с корнем.

Но всё изменилось.

И теперь, по ночам, когда Тьма заботливо подкладывала под голову кошмары, я лежала без сна, вглядываясь в чёрный потолок пустым, выжженным взглядом. И вспоминала ту самую историю: древнюю, как сам мир, с которой всё и началось когда-то.

По легенде, на отшибе границы между землями людей и теми, кто людьми не был, где лес был глуше смерти, а тени шептались друг с другом, как живые, жила Она.

Чёрная ведьма. Не миф и не слух, а само олицетворение могущества. Легенды о ней, я была уверена, ходили и в этой деревне. Раньше Она и не думала скрываться от взглядов людей.

Ей это было не нужно.

Просто Она сама была дочерью Тьмы. Той самой, что была создательницей всей нечисти, всех отвергнутых и прокажённых этого мира. Сотканная из чистого концентрата беды: из смерти, ярости и слепой злобы. Её сущность была чумой, расползающейся чёрным по земле. Она несла хаос, как дыхание, не ведая ни сомнений, ни жалости. И знала лишь бесконечный голод и тупую цель: всегда угождать той, что её создала. В этом был её смысл – сеять хаос, распад и смерть.

Пока однажды не произошло то, чего даже сама Тьма не смогла предугадать. Колдунья, чья сила и мощь заставляли дрожать от страха любого, кто хоть раз осмелился посмотреть ей в глаза, однажды нашла в лесу едва живого от ран мужчину.

И не знаю, в каком наваждении Она тогда пребывала, какой вихрь бреда прошёл сквозь Её разум, но в тот день Мать не добила – спасла.

Только вот не догадывалась Она тогда, что тем самым подпишет себе приговор: влюбившись в смертного по-настоящему, глупо и до слепоты.

Именно поэтому – и из-за толики неопытности – Она так быстро понесла от этого мужчины. А когда поняла, чем обернулась её секундная слабость, было уже поздно.

Тьма почувствовала, узнала и пришла в дикую ярость. Оттого сгоряча и прокляла своё же отродье, лишив мою Мать не просто всех подаренных сил – Она отняла у неё саму волю. Сплавилась с ней так, как пламя сплавляется с металлом, пока от прежнего не остаётся ничего, кроме пустой и безликой формы.

Любовь, страх, ненависть – всё это стало для неё лишь звуком. А Она оболочкой, в которой царила только пустота.

И первое, что сделала Тьма, было убийством отца ребёнка. Без замешательства. Без колебания. С точностью палача и спокойствием вечности.

Это стало причиной, которая заставила непоглощенные осколки моей Матери окончательно сойти с ума. Ведь Она действительно была готова умереть вместе с ним.

Вместе с ним… и с Тьмой, что уже давно жила в её душе.

Но моя Мать не позволила себе этого.

Даже в безумии Она сжимала в дрожащих руках крохотное, тёплое тельце новорождённого ребёнка, прижимая его к груди с той яростной, волчьей нежностью, которую даже Тьма не смогла сжечь до конца.

Потому что в этом ребёнке была её последняя связь с той, кем Она когда-то была. Или хотела быть.

А Тьма… Тьма смотрела на младенца. И в её взгляде не было ни гнева, ни отвращения – только холодная, оценивающая тишина. Она вдруг увидела в содеянном не ошибку, а замысел.

Странную формулу, в которой сошлись несовместимые элементы: её чёрная кровь, наследие ведьмы, и кровь человека – слабого, упрямого, но с любящим горящим сердцем.

Так получился новый сплав. Тот, что оказался крепче прежнего.

И Тьме это понравилось настолько, что Она сама сделала первый шаг, предложила моей Матери сделку: вернуть ей часть силы в обмен на создание нового, совершенного сосуда. Такого, который смог бы не просто вынести Её силу… но стать Её продолжением. Её наследием.

С того дня всё превратилось в безжалостный цикл, повторяющийся, как круги на воде. Мать снова и снова покорно беременела. Без восторга, но и без страха. Просто потому, что таков был замысел.

Каждый раз от нового мужчины. Каждый раз надеясь, что следующий будет хоть отдалённо похож на того, кого Она когда-то любила. На того, кого Тьма заставила её потерять.

Я была лишь одним из десятков таких сплавов, выточенных в бесконечной кузне Тьмы. Но, видимо, не самым удачным. Ведь я плавилась, так беспомощно плавилась бессонными ночами под уничижающе давящим взглядом самой Тьмы.

Хотя я старалась держаться. Старалась начать новую жизнь и вновь стать той, что преследует, а не убегает. Той, у кого внутри настоящая сталь, а не дрожащий сгусток страха и едва сдерживаемой ярости.

И в том лесу, полном звенящей тишины, колючего снега и непроходящих поцелуев мороза, я чувствовала себя почти как дома, в котором могла спрятаться от той Тьмы, что была внутри меня, а не снаружи.

Другое дело – монастырь. Там я была чужой даже самой себе. Учиться быть как все у меня выходило из рук вон плохо. Приходилось насильно отвыкать от силы в голосе и от синего огня во взгляде.

Ведь здесь тоже был режим, который необходимо было соблюдать. В монастыре вставали ещё до рассвета и сразу же отправлялись в храм, к утренним молитвам.

Меня, конечно же, молиться никто не мог заставить. Не смели. Но и пропускать обряд не разрешали. Потому приходилось подниматься, натягивать на себя серое платье и идти вслед за своей соседкой. Той, что верила.

И пока остальные восхваляли их любимую богиню, я сидела и по привычке медитировала. В какой-то момент это стало моим единственным способом не сойти с ума. Быстрое, полезное убийство времени позволяло не слышать, как внутри тихо скулила Тьма.

Я ведь скучала по магии. Хоть и не признавалась себе в этом. Моя сила, тёмная, как дёготь, не знала, куда деваться. Она распирала меня изнутри и нарывала, как гнойный флюс. Я буквально чувствовала, как Тьма сочилась по венам, точно искала способ сжечь беглянку изнутри.

Я знала: стоило её выпустить наружу – и Она почувствовала бы меня. Узнала, что я рядом. И тогда… Тогда я уже не смогла бы сбежать.

Да и колдовать среди обычных людей было не просто опасно – безрассудно. Оттого пришлось учиться сдерживать магию, зажимать её в узде до скрежета зубов.

И охота с Кайлом стала единственным, что действительно помогало держать себя в руках. Ведь там, в лесу, куда проще было скрыть мой горящий в запале взгляд и подрагивающие от силы пальцы.

Так каждое утро мы с ним уходили расставлять силки, стреляли по птицам на лету, а если везло – по зайцам. Как-то раз я от скуки даже подстрелила шуструю белку, которая по неосторожности выбежала из своего дупла. Однако дичи всё равно из-за суровой зимы было мало.

Большинство животных находились в спячке, а другие очень редко высовывали свои носы из убежищ на лютый мороз. Так что с той ланью в первый день мне действительно крупно повезло. Больше такого шанса нам не попадалось ещё около месяца.

Однажды я с боем выпросила у сестры-настоятельницы ещё один тёплый свитер и портки: холод был невыносим, даже несмотря на постоянное движение. И на следующую охоту я вышла укутанная, как младенец на первом снегу: из-под одежды виднелись только голубые, как ледяное озеро, глаза.

Кайл увидел меня и громко заржал от души. Особенно когда наблюдал за тем, как я пыталась бегать по снегу в этой куче тряпья.

– Адель, ты что, под одеждой ещё одну Адель прячешь? Или две?

Я фыркала, фальшиво возмущалась, а потом тоже хихикнула – тихо и неуверенно, как человек, который только начинал учиться смеяться без слёз. Он ещё долго подтрунивал надо мной, и, что удивительно, я была совсем не против.

Охотиться вместе с Кайлом мне нравилось. Он учил меня плести хитроумные силки, а я в ответ учила его ступать тише по непротоптанному снегу.

Для него это было задачей не из простых: он весил почти вдвое больше меня и шумел так, будто в лес вышел медведь в сапогах. Да и сам по себе он был парень не из молчаливых, поэтому сколько дичи мы упустили из-за того, что ему вдруг захотелось со мной поболтать, не сосчитать.

Зато в торговле Кайл был незаменим. Потому что мало было убить зверя – нужно уметь его продать. А в этом деле я была полным профаном. Он же знал вкусы покупателей и умел говорить много, убедительно, да ещё и с красивой улыбкой.

За первый месяц Кайл познакомил меня с каждым закоулком их маленькой деревушки. Поначалу я просто тенью ходила за ним по домам, стараясь подмечать не только его слова, но и интонации, жесты, взгляды. Он умел находить ключ к каждому так легко, будто у него и правда был карман, полный отмычек.

– Не смотри на меня так удивлённо. Просто я знаю, что некоторые хотят услышать. Или, наоборот, знаю, когда стоит выслушать человека.

Он кивнул на дом впереди:

– Вот например здесь живёт старик пекарь со сварливой женой. Ему важно не то, что ты продаёшь, а то, как ты готов его выслушать. Жена дома ему рот не даёт открыть, вот он и платит за внимание.

Потом охотник указал на соседнее крыльцо:

– А тут дом вдовы с четырьмя дочерьми. Она каждый раз торгуется со мной до последней копейки не потому, что действительно бедствует, а потому, что это её любимая игра. Ей просто нужна маленькая победа в мире, где у неё осталось так мало рычагов влияния.

Я молча куталась в белый шерстяной платок и слушала, словно Кайл читал мне вслух истории из книг, спрятанные внутри этих домов. А он, видимо, знал все главы наизусть.

Конечно, были среди селян и приятные люди: те, кто не спорил, не торговался, а просто принимал цену, которую Кайл никогда и не пытался завышать.

С тем же кузнецом Геральдом мы сразу нашли общий язык. Странным образом – без слов. Он понимал меня с полувзгляда и частенько угощал чаем с пирожными после долгой охоты. Уже через пару недель Кайл начал отправлять меня к нему одну. Потому что так было просто быстрее: мы делили мясо и расходились в разные стороны.

Но скольких же нервов мне это стоило в начале!

С мужчинами мне, как ни странно, было проще. Большинство из них были молчаливыми стариками, суровыми, но справедливыми. Если они и бурчали, то по делу.

А вот с молодыми парнями было сложнее. Особенно с местными ловеласами, шахтёрами, которые приезжали сюда на заработки. Эти норовили приударить, вставить глупость и пустить в ход щербатую улыбку. Впрочем, если не обращать внимания на их убогие попытки флирта, терпеть их тоже было можно.

Но женщины зверели, едва завидев меня на горизонте. Почему – я не знала, но дома с ревнивыми жёнами обходила стороной. Потому что однажды одна барышня устроила вопиющий скандал на всю деревню, уверяя всех, будто я положила глаз на её мужа и теперь собираюсь нагло его увести.

Честно говоря, мне казалось, что мужья – не кони. И украсть их просто так не получится. Но Кайл, выслушав мой логичный довод, только тяжело вздохнул и посоветовал этот аргумент оставить при себе. Желательно навсегда.

В итоге все слухи пришлось гасить ему самому. Что он и делал с печальной стойкостью человека, которого не в первый раз втягивали в несуществующий любовный треугольник.

Кайл и правда сильно помогал мне обжиться в этом странном, чуждом мире. Хотя, возможно, даже не понимал насколько.

Проведя всю свою сознательную жизнь за книгами, я ведь никогда толком и не общалась с мужчинами как с личностями. Убивать – убивала. И слышала столько отвратных рассказов от Матери, что меня берегли от их общества, словно от чумы.

Поэтому вначале именно Кайлу было невероятно сложно со мной. Я была закрыта, как проржавевший ящик с заклинившим замком. Порой из меня за сутки невозможно было вытянуть и пары слов. А он терпел, шутил и н�