Форпост

Пролог

С некоторых пор объединения енисейских кыргызов в Минусинской долине стали называть единым термином – Хонгорай (в переводе с древне-кыргызского – горностепной народ).

В Хонгорае существовало четыре княжества (улусы) кыргызов: Алтысарский, Исарский, Алтырский, Тубинский. Улусы объединялись Джунгарским ханством, которое было их главным сюзереном. Кыргызы составляли военное сословие всех улусов и несли только воинскую повинность. Податным населением были кыштымы – разноплеменные субэтносы енисейских кыргызов из самодийцев и енисейцев, которые и получили позднее обобщенное название хакасы.

Несмотря на то, что кыргызы были тюрками, они считались родственными монголам-джунгарам. Джунгарские ханы брали кыргызских княжен в жены, а молодых князей на воспитание.

Именно благодаря опоре на джунгар, кыргызы вели равную борьбу с русскими, которые практически до конца семнадцатого века обходили стороной Минусинскую долину, получая решительный отпор по всей линии соприкосновения от гор уральских до гор енисейских.

С древнейших времен в таёжных дебрях Кузнецкого Алатау предки хакасов скрывались от нашествия кыргызов и джунгар. По верховьям многих рек насчитываются десятки крепостей, в которых прятались от монгольских погромов хакасские женщины и дети. Вокруг знаменитого Поднебесного Зуба – горной гряды в верховьях Белого Июса (по-тюркски Ак-Июс – белая река), происходила консолидация хакасского этноса, как основы народа, испокон века жившего на просторах современной Хакасии.

В 1703 году войско маньчжур из северного Китая вторглось в Хонгорай и енисейские кыргызы вынуждены был переселить в Джунгарию. Так пал Хонгорай, теснимый Китаем с юга и русскими с востока и севера. Именно в это время в долины у Саянских гор и Горного Алатау пришли и крепко осели первые русские казацкие отряды.

Станица Соляной Форпост явилась миру, как военный стан казаков на границе хакасской степи и предгорий Кузнецкого Алатау (по-тюркски Ала-Тоо – пёстрые горы) на берегу реки Белый Июс (по-тюркски Ак-Июс – белая река).

Возник и вырос пост до станицы, обретая жителей, рождённых уже здесь, на новой для России земле.

Выбирали удобное место для поста люди военные, чтобы нести службу охраны и защиты рубежей: у реки высится увал, с которого можно наблюдать ближние склоны убегающей на юг, в сторону ворога, степи, а с севера имеется защита полноводной рекой и обширной заболоченной поймой.

Пойма, покрывалась весной, после ледохода, разлившейся рекой. Здесь по весне обитали и гнездились перелётные птицы, а в июне обычно заболоченная пойма подсыхала и густо зарастала сочными травами, являя простор обильного для жителей Форпоста сенокоса.

В июле выезжали с сенокосилками, волокушами, выходили с косами, грабельками, и с утра до солнцепёка, а затем ближе уже к вечеру пластались казаки, казачки и молодёжь от мала до велика на заготовке духовитой, сочной травы. Траву сушили, ворошили, скирдовали, а осенью, по первым заморозкам по замерзшей уже почве вывозили сено на волокушах в станицу под навесы, скирдовали во дворах. Часть заготовленного сена оставляли на лугу, укрепив стожаром, укрыв умело сенными пластами от дождя, обчесав грабельками, обложив жердями, обвязав верёвками. Стога к зиме укрывали, и уходили в зиму, в стылую пору, уверенные, что прокормят коров и бычков, лошадок, овец, другую живность, а рядышком и сами выживут безбедно.

От увала к реке уклон и выходило, что улицы станицы вдоль реки упрятаны в низине, а сам пост возвышается над открытой во все стороны долиной. За низиной, заливными лугами, дыбились предгорья Кузнецкого Алатау – скалистые отроги, малопроходимые для кочевников, любящих простор, открытые во все стороны света склоны бескрайней степи.

А в тайге степняк терялся, чудилось ему, что за каждым кустом сидит нечисть, а кроны деревьев, заросли не дают перспективы и ясной дороги для бегства в случае опасности, от того и не ходили люди, рождённые на просторах степи в ближние отроги Кузнецких гор.

Как стали зачинать русские казаки остроги-городища на земле вдоль Енисея, встал остро вопрос защиты от искушенных в набегах енисейских кыргызов. Спасения от них не было: каждые два–четыре года приходили конны-пеши, а то сплавлялись по Енисею на лодчонках своих в доспехах кожаных, с бунчуками хвостатыми пёстрыми, с пиками, луками и длинными ножами, с ликами хищными, вероломными.

Местные племена, что жили близ Красного Яра, с приходом русских им не перечили, ибо сами страдали от степняков. Случилось так, что местный князек племени аринов (по-тюркски – осы) Татыш доставлял продукты в острог, ища защиты от набегов кыргызов и джунгар. Звали они место, где возник русский острог, – Кызыл Джар, что значило Красный холм. Острог возник на высоком берегу Енисея у стрелки, где река делится на протоку и основное русло. Так на реке образуется остров Татышев, – место пастбищ во времена пребывания аринов. Вот от Красного холма и пошло название крепости, выросшей от Красного Яра до города Красноярска на сибирской реке Енисей. Водный путь Енисея-батюшки пролегает от центра Азии – отрогов гор Саянских от Тывы и Монголии, за Полярный круг до Гиперборейского или Северного Ледовитого океана. Мощь реки одарила силою и народы, проживающие на берегах могучей реки.

После опустошительных набегов енисейских кыргызов задумали ставить для защиты от назойливых соседей оборонные посты. Так возникли: в 1707 году Абаканский острог; затем Ачинский пост на берегу реки Чулым в 1710 году; чуток позже в 1714 Соляной Форпост на Белом Июсе; а в 1718 году Саянский стан – самый южный у гор Саянских в Минусинской котловине.

Так складывался тугой казачий пояс вокруг завоёванных земель в Енисейской долине. Крепили отстроенные станы к государству российскому новые края, создавая защиту, продвигая российские законы и православную веру. И стояла перед опорными редутами государства и веры задача: не должно быть места внешнему врагу, где бы он ни вошел в плоть российскую, а если войдет, решится, чтобы получил отпор казацкой лавой, воинской дерзостью, отвагой, саблей, пикой или нагайкой.

Посты ставили в местах, где пересекались пути-дороги, удобные для наблюдения. Для этого оборудовали огороженные тыном жилые и служебные постройки, конюшни, внутри огорода ставили вышку для наблюдений и шест с дымокурней, чтобы можно было сигнализировать о нападении, пожаре или иной, какой нагрянувшей беде. Здесь за тыном держали лошадей и корм для них, ёмкости для запаса воды или строили колодец, жильё для казаков.

Остроги заселяли казаками годовальщиками, по указу воеводы. На постах несли службу десятка по два–три казаков с семьями. Отбивались казаки от разозлённых поборами степняков-хакасов, которым доставалось и от русских, и монголов княжьего рода Алтын-хана и джунгар, совершавших набеги на хакасские степи. Служили годовальщики на постах от года и более, а порой, отслужив или получив увечье, возвращались в города, но часто оставались проживать у поста. Так вот и рос гарнизон, преобразуясь исподволь в стан, или станицу. Через некоторое время местный народ успокаивался, смиряясь со своим положением, и жили дружно, мешались браками, братались, крестились, не деля себя особо на православных и шаманистов.

Так и возникла станица Соляной Форпост.

В 1823 году было внесено в список прихода Петропавловской церкви в селе Новосёлово десять казацких семей, числом около девяносто душ – на половину мужчин и женщин. Жили казаки в рубленых домах и несли охрану, наблюдали за степью, занимались пашней, скотоводством, жили и тайгой.

Место постановки поста удобное, рыбное, для службы исправное, дороги по степи – во всю её ширь, а если, что, – то можно и сплавиться по реке Белый Июс до просторного Чулыма и так до самого Иртыша добраться. Одно плохо, – землицы плодородной недостаток в степи, – в засолонённой почве земледельцу не разгуляться, а вдоль реки только узкая полоска плодородной пашни давала урожай. Но засеивали и эту полоску чёрной землицы, и занимались в основном выращиванием скота, что характерно для здешних мест.

Жил Форпост своим трудом и крепко стоял на рубеже российского мира, отражал натиск враждебных сил с юга.

*****

Лава кыргызов, числом до сотни, пёрла по степи, пыля копытами скакунов, колесами кибиток. Стук копыт был едва слышен, но уже можно было разглядеть бунчуки над колыхающейся в скачке пёстрой живой массой. За лавой тянулся шлейф пыли, а обоз, что шёл следом поотстал и встал в оборонный круг за дальним холмом у озера, и это была явная примета, что прибывшая орда намерена устроить основательный погром казацкого поста.

Казак на вышке, утомлённый жарой и жаждой, всматривался в несущееся на пост дикое косматое воинство и отдал голосом команду трубачу извещать о тревоге и срочном сборе казаков на посту. Здесь за тыном из брёвен можно было схорониться от стрел и копий и встретить атакующих ответным огнём через вырезанные в стене узкие бойницы. За тыном таилось постоянно несколько казаков и всего-то две пушки-мортиры, наведённые на степь.

Пост разросся за многие годы, и жили казаки у реки в выстроенных домах на своей земле, которую засеивали корнеплодами и рожью. Чтобы собраться на посту нужно было время, но недавние учения показали, что собирались бодро. В противном случае есаул, – командующий над сотней и постом, грозился заставить казаков дневать и ночевать в тесных казармах и отлучить от родных изб, от сердобольных казачек, с которыми службу нести и век коротать было приятнее. Теперь на службе находилось до десятка казаков, а остальные должны были прибыть в спешке. И то дело: скоро двор заполнился возбужденными казаками, многие были верхами и уже готовые вступить в бой. Росло возбуждение, гремели саблями, бряцало оружие, самые нетерпеливые сотрясали копьями, а самые ретивые, засидевшиеся на печи, нервически похохатывали, травили шутки да пошлости, бодря себя и сотоварищей.

Так вот по одной команде атамана мирный человек – казак засидевшийся в избе превращался в жёсткого на решения и дела воина, защитника земли русской.

Лава подошла к посту и загалдела голосами чужими. Серафим – кузнец и главный пушкарь среди казаков, навёл пушки, и когда стали уже видны отчетливо косоглазые диковатые, заросшие редкими бородёнками лица нападавших, есаул скомандовал бить, но так, чтобы вместе, – единым залпом.

– Дружно бьём, вместе – залпом! Так шибче выходит и грохоту поболее будет! – кричал есаул Поскребаев, размахивая для убедительности рукой с зажатой в ней нагайкой. Был он грозен теперь, добродушный отец пятерых ребятишек. При этом было заметно, как возбуждён спокойный сорокалетний есаул, как раскраснелся и зыркал глазищами на казаков. Те уже знали, – когда в таком вот настрое командир, под руку ему не попадайся, – получишь нагайкой вдоль спины.

Пушки рыгнули огнём, – одна как будто басовитее, вторая чуток запоздала, ответила первой шепеляво, и шрапнель понеслась, друг за дружкой вдогонку с воем степного волка. Прыть кыргызская тут же унялась, когда выкосило сразу более десятка наездников в самом центре кыргызской кодлы. Крик сражённых всадников, разнёсся над степью. Закрутились на конях оставшиеся, словно в агонии, оглядывая в панике растерзанные тела соплеменников и опрокинутых, залитых кровью, бьющихся в конвульсиях коней. В отчаянии кинулись конные степняки на крепостицу, стреляя горящими стрелами, забрасывая факела, чтобы сжечь русскую твердыню и взять обгорелых, неприкрытых тыном казаков. Но встретили из ружей казаки атакующих, а собравшиеся внутри поста жены казацкие гасили разгорающийся местами пожар.

Когда стая кыргызов, не добившись своего, стала отходить, теряя воинов под ружейным огнем, снова полыхнуло из пушек вдогонку, и тут же из поста вывалилась группа казаков верхами и с гиканьем полетела по степи, сверкая сабельками, ощетинившись длинными пиками. Кыргызы не приняли бой: кинулись во всю прыть наутек. Отставших от основной группы, и тех, кто потерял коней, казаки настигали и выкашивали, словно лозу на войсковых учениях.

Одного кырзыза в богатом защитном уборе настигли трое казаков верхами. Кыргыз потерял коня и крутился на ногах с саблей, отбиваясь от наседавших казаков, крутился волчком, истошно вопил от страха и возбуждения. По одежде было видно, что кыргыз не рядовой, знатный, о чём говорила и шапка богатая и халат, рясно украшенный серебром. Настигнутого бойца можно было прибить пикой или из ружья, но Еремей, казак битый, заслуженный, счёл, что просто убить кыргызского князька будет недостойно. Спустившись с коня, пошёл на степняка с обнажённой шашкой, чтобы сойтись в равную. Рубились кыргыз и Ерёма упорно, каждый показал умение и настырность. Вот Ерёма достал кыргызского воина ударом по руке вскользь, но тот в ответ рубанул казака и зацепил ногу. Стояли друг против друга противники, дышали глубоко, смотрели друг на друга налитыми кровью глазами и истекали кровью. Тут к месту поединка подскочил на своем мерине есаул Поскребаев, и с ходу оценив ситуацию, тяжело выругавшись на казаков, пронзил пикой кыргыза насквозь. Недолго мучился князек кыргызский, скоро затих, перестал сучить ногами в сапожках расшитых цветной кожей.

Оглядев казаков, Поскребаев ещё раз крепко выругался и отправился дальше собирать и успокаивать казаков, что разошлись, кипели от гнева и рубились с явившимися из степи нехристями в кровь, рискуя лишиться собственной головы без нужды.

В полон взяли все же несколько потерявших коней кыргызов, а остальные укрылись за обозом и яростно взялись отбиваться, не давая себя захватить. До ночи кружили казаки вокруг, уклоняясь от редких стрел и не решаясь нападать малыми силами, а получив приказ есаула, отступили, – дали уйти оставшимся в живых: терять казаков остереглись, понимая, что уже не сунутся в новую атаку степняки. И то верно: ночью ушли кыргызы тихонько, крадучись, не солоно хлебавши и потеряв на подступах к посту не менее трети своих воинов.

Допрос учинили пленникам, и стало понятно, что нынешняя схватка была задумана степняками, дабы сжечь пост накануне большого набега, что готовился кыргызской ордой.

– А чего попёрли на пушки-то! На что рассчитывали? – ревел, уже рассвирепев, есаул Поскребаев.

Испуганные киргизы едва поняли вопрос и, путаясь, объяснили, что слух донесли от лазутчиков, что пороха мало осталось у русских, а потому можно сжечь пост, одолев сотней воинов слабо вооруженных казаков.

– Казаков одолеть!? А кишка от натуги-то не лопнет! – ответил резко, но тут же улыбнулся, завершая разговор Поскребаев.

Закончив дела с обороной, снарядили урядника Воскобоя с казаком Волошиным и отправили с пленёнными и с вестью в Ачинск и Красноярск, чтобы поведали о сражении у Форпоста и готовились к набегу.

Вечером, когда солнце, отяжелев, ушло за вершину горы и закатное солнце полыхнуло над полем брани, над убитыми степняками были видны загалдевшие вороны. Летали низко отяжелевшие от обильной пищи птицы, растаскивая плоть, завершая начатую людьми беду.

Глава 1. ВАНЬКА-КУЛИК

Жизнь в Форпосте для подростков и молодых из казачьих семей была активною и полною хлопот.

Река под боком, а с ней рыбалка, вокруг степь, а вдали волнующая воображение горная гряда и уходящая на северо-запад тайга. За первой холмистой грядой пологих, с выходами скалистых горных пород, высились ряды причудливых, теряющихся уже в сизой дымке гребни Алатау с белыми языками снежных полян по ложбинам. Снег лежал порой чуть ли не до середины июня, и отчего-то мечталось добраться до этих вершин. Было о чём помечтать, глядя на горные отроги, размышляя о том, что там за ними. Шибко хотелось знать, какие там земли, и какой народец проживает, чем дышит и как выглядит. В другую сторону от станицы степь дыбилась, уходила холмами до горизонта, а среди отрогов хоронилась пара солёных озер с берегами белыми от соляной накипи. Озера считались мёртвыми, но мальчишки Форпоста знали, что водятся в солёной водице причудливые рачки и дивились – как они там выживают. По этому поводу спорили, что если варить рачков, то и солить их не нужно, так как они уже в озере засолились. Смеялись над теми, кто верил, но варить рачков никто не брался, – мелковаты и неприглядны были таинственные жители мёртвого озера.

На обширном озере Тус добывалась поваренная соль, и артель старателей пополнялась небогатыми молодыми казаками: пахотных земель вокруг практически не было, и зарабатывать приходилось на добыче соли или отжигу извести из известняков в таёжных предгорьях.

Яркая жизнь в степи начинается весной: выжженная летним зноем, уснувшая на зиму под тонким снежным покрывалом земля, едва степь прогревалась и её мочило первыми майскими грозами, расцветала. Белело покрывало степное проломником, прострел подсвечивал лиловыми цветами, синели на склоне, словно распахнутые глаза красы неземной, ирисы, колыхались на ветру трепетные тюльпаны. Воздух, свободно движимый над степью, настоянный ароматами трав и цветений, был, казалось таким густым, и лёгкий вдох его дарил энергию, словно целительная питательная среда мироздания.

В такую-то пору было привольно и восторженно-воодушевлённо проскакать по степи, дышать полной грудью воздухом, настоянного на зное и духе земном, и не хотелось останавливаться: силы множились кратно. Конь, устоявшийся в конюшне без долгой пробежки, рвался вперед, чувствовалось, как играла в нём горячая кровь, бугрились мышцы, и едва завидев пасущийся в отдалении табунок с народившимися накануне жеребятами, брался ржать зазывно и ему тихонечко отвечали кобылицы, оглядывая придирчиво скакуна. И тот преображался: задирал голову, перебирал ногами, слегка подсев на задние, тряс головой, требуя от наездника показать табуну его жеребячью лихость и силу в скачке.

И знал казак, что нельзя отказать своему верному коню в такой-то момент, и давал ему свободный повод и летел скакун по дуге вокруг пасущихся кобылиц и стригунков. И летит и ждёт жеребец, выстукивая копытами свою дробь по степи, когда ответит ему ладная кобылица, что пока, что только косит глазом на него. И скоро слышится голос её, в котором обобрение и восхищение силой и мощью, красотой и грацией скакуна. В ответ и жеребец, вскинув голову, посылает восторженный лошадиный крик, в котором торжество и сила чувства.

Иван, сын Соловьёва Николая, в третьем поколении сибирский казак Соляного Форпоста, по прозвищу Ванька-Кулик, отправился прогнать коня по степи. Отец наказал выгуливать скакуна после зимы, и это задание было в радость. В эти первые летние, такие шальные от открывшегося нового дыхания, после стылой зимы и ветреной неласковой ранней весны, жизни, было всё в радость. И теперь скакал молодой казак по степи, и крутил головой удивляясь и впитывая увиденное: дело-то известное, – как возьмётся припекать в зените лета солнышко, выгорит степь, и вся красота цветущей природы иссякнет.

Иван числился в подготовительном к казачьей службе разряде на завершающем его сроке. По осени, когда наступал двадцать первый год от рождения, нужно было идти Ваньке в войска, в Сибирский казачий эскадрон, что квартировал в Красноярске. В эскадроне служил и отец Ивана в своё молодое время, и как раз угодил под Японскую войну из запаса. Натерпелся на той войне Николай, – чинов не заслужил, да вернулся подбитый – хромал на правую, покорёженную в казацкой лаве на японские редуты. Убили коня под Николаем Соловьёвым: летели лавой с горы среди каменных осыпей и я с поля, отправили в госпиталь, а, подлечив, списали: домой возвернулся на костылях. Полегоньку со временем стал восстанавливаться, но ходил всё одно с тростью, – нога от долгой ходьбы болела, и тягать тяжести, косить траву, было уже в тягость. Теперь вот единственный сын шёл в войска, и как будто войны не предвиделось, и жили надеждой, что отслужит спокойно, вернётся здоровым и взвалит хозяйство на свои молодые плечи. Но кто это знает, – сегодня нет причин воевать, а завтра полыхнет, а от того и сомнения и тревога не уходили.

Иван же к службе относился спокойно и ответственно: подготовительный этап с восемнадцати лет прошёл успешно, овладев навыками казацкими и лихо рубил лозу и брал препятствия на своем коне, бил из карабина ладно, даже с коня. На масленницу, когда сшибались молодые на реке на кулаках, при взятии выстроенного снежного городка Иван всегда был заводилою и частенько кодла, под его началом, одерживала верх в схватке.

Ладный, смышлёный рос казак Иван Соловьёв.

Лошадку справили Ивану год назад, собрали и на форму казацкую, седло и сбрую. Всё вышло добротно, но жилы пришлось потянуть: отец подсобил, как смог. А сестра, та, что помладше – Лизка, оказались в обиде: пришлось кой-какое добро из приданного, что копилось для неё, продать.

Но долго не горевала сестрёнка, – заявила:

– Дело наживное, и как так, – братишку не собрать в войска.

О такой вот незадаче прознала старшая сестра, уже замужняя Анна, и нашла чем утешить и помочь младшим. Анна была из-за бедности семьи с младых лет в услужении у местного попа, а точнее просто батрачила. Но статью девушка была не обижена и вышла удачно за казака Андрея Ворошилова из Малого Сютика. Бывший хозяин Анны их и обвенчал. Собралась на рождество Анна к родителям да прихватила с собой и расшитого бельишка и бусы, прикупленные уже в замужестве. Лизка, когда Аннушка всё это добро выложила перед ней, с восторгом кинулась к сестре на шею и так была счастлива вниманием близкого человека, что разрыдалась в голос. А прослезившись и успокоившись, настояла, чтобы Анна забрала дорогие бусы, рассудив, как взрослая:

– Мне, Аннушка, замуж не скоро! А ты носи! Ты такая красивая, тебе бусы так к лицу! Жена ты мужнина, а мужу тоже нравиться надобно!

Не просто было отказаться Лизе от такой красоты, но устояла, нашлась, чем порадовать в ответ дорогую сердцу сестрёнку.

И то верно, собрать казака в войска было делом наиважнейшим, и тянулись казацкие семьи порой из последних сил, чтобы не ударить ликом в грязь перед обществом, – снаряжали молодых людей побогаче, подобротнее.

Мерин был хороших кровей, резвый. Пригнали из деревни Новосёлово, где держал лошадей купец местный Игнат Чалых. К нему казаки наведывались, когда требовалось выбрать лошадку для дела. Гнедого мерина отец Ивана присмотрел, когда поехал на пасхальную ярмарку. Здесь на ярмарке устроили скачки за приз купеческий в сто рублей. На мерине скакал кучер Чалого, – сухонький, невысокий, как подросток Артишка Конов. Пришёл третьим из десятка Артишка, и за этот результат был пожалован хромовыми сапогами и яркой лентой в гриву мерина. Понравился мерин Николаю Соловьёву и когда улеглось всё после скачек, подошел к Чалому с вопросом:

– Иннокентий Палыч, а не уважишь ли казака, не продаешь ли своего мерина гнедого, а коли продашь, скоко за него взять думаешь?

Чалых, – невысокий, с изрядным животом купец, с курчавой тёмной с проседью бородой на круглом лице, в картузе с высокой тульей, стоял подбоченившись и на вопрос скривился, пальцем приподнял за козырек картуз, сдвинул его на макушку и оглядел пытливо с оценкой казака из Соляного Форпоста. Знал купец, что скоро в войска идут казаки и подумал, что пришло время отдать скакуна, ибо спрос позволял взять хорошую цену. Но зная толк в торге, взялся изображать малый интерес к предложению покупателя:

– Дак, думаю двести рубликов за него выручить. Видел же, Николай Семёнович, конь без изъяну, резвый. А я, нынче и не думал продавать мерина, – самому нужен, в упряжь поставлю. Конь хорош, – в деле сгодится. – Сам знашь, казак, добрый конь в хозяйстве завсегда потребуется, – набивал цену купец.

– Так и прошу его оттого, что конь резвый, – ответил Николай, не замечая слов о нежелании продавать коня, включившись в беседу-торг по определению выгодной цены для обоих – и купца и покупателя.

– Ты знаешь, сын у меня ноне уходит на службу, – добрый конь ему требуется. Но двести – большая цена! Имей снисхождение, – сборы казака, – сам знаешь, дело затратное.

– Знамо дело! Но казак человек с привилегиями, а потому будь добр, раскошеливайся, – уже со смехом ответил купец, раздумывая над тем, сколько можно скинуть от первоначальной цены, чтобы не прослыть скупердяем, но и не прогадать.

Рядились долго мужики, но сговорились, на умеренной цене. Хоть и сбросил три десятки купец, но затревожился Николай, прикинув имеющиеся возможности и поначалу показалось, что не собрать нужной суммы на всё имущество и на коня. Но, решился, махнул рукой, оценив стать доброй лошадки, и сказал, когда привели мерина уже в Форпост:

– Господь не оставит страждущего! Сладили большое дело! Служи сынок, как служили твои деды и отец! Конь добрый! Коли с ним по-хозяйски, с душою, он ответит резвостью и доброй службой. Не одного казака в бою спас добрый конь!

Чтобы купить мерина пришлось продать дойную корову и ещё добавлять из денег, собранных за два года, как работал Иван с отцом на заготовке извести. Вышел пятилеток гнедой масти после торга с Чалым за сто семьдесят рублей, а полученные от Императора государственное вспоможение в сто рублей ушли на седло, шашку и обмундирование.

Не чаял Иван, что повстречает в степи группку станичных девиц, что отправились к озеру Тус посмотреть на причудливые соляные наросты, появившиеся за зиму. Солёное озеро долго крепилось в морозы, поддавалось холоду неохотно, но замерзало в декабре, а по весне, когда истончался и сходил мутный от соли лёд, берега покрывались причудливыми соляными изваяниями. Вот девчата и решили увидеть эту красоту, сияющую на изломе яркими всполохами радужного сияния.

Среди девчат шла на озеро и Настя, соседка Ивана по ближней к реке улице. Настин двор был невдалеке, и встречались с ней частенько, порой до ночи группой ребят и девчат просиживали во дворе под разговоры. Настя была ладной девушкой, работящей из семьи казацкой с русой косой, стройная, крепкая, но с косящими под хакаску глазами.

По этому поводу шутили над девушкой:

– С каким хакасом маманя твоя согрешила, Настюха? Ну, вылитая девка от степняка!

В ответ шутник мог получить затрещину, а то и в глаз, но скоро все уже попривыкли и только посмеивались. Тем более взрослея, годам к шестнадцати, расцвела Настёна, и раскосость её отнюдь не портила.

Настя была, не сказать, что красавицей, но яркой лицом и нрава бойкого: от матери взяла восточного колорита, от отца стати русской основательной, любила и петь и сплясать на вечеринке. Её раскосость и скуластое лицо были той едва приметной очаровательной чертой, которая неосознанно приковывает внимание, а милая улыбка и смех звонкий располагали и делали общение лёгким. На посиделках за селом у реки, когда брались играть, женихаться, Настя заводила круг для танцев, сама не боялась выйти в центр и отплясать, хоть барыню, хотя бы и кадриль, ярко топоча крепкими, стройными ногами.

– Отличная жинка для казака выходит из Настасии, – заметила как-то мама Ивана Лукия Петровна, наблюдая, что засиживались подолгу на лавке у забора под кустом распустившейся черемухи сын с Настей.

Иван тогда подумал, что и правда с Настей было интересно проводить время, но о женитьбе не думал совсем и соседку или какую-другую девку женой своей не представлял. Впереди была четырехлетняя служба в войсках, и на вопросы о женитьбе отмахивался:

– Возвернусь вот с войск, тогда и буду искать жинку, а пока я так, – без хлопот семейских поживу.

Отвечал и смеялся, поглядывая на Настю, – думал о том, что коли соберется жениться, то следует такую вот, как его ладная соседка, найти.

Быстрая и смешливая, весёлая и не глупая, Настя нравилась многим, но льнула к Ивану. Будучи помладше, понимала, что женой ему не будет, – ведь ясно же, что казаки уходят в войска, как набирают мужскую стать, а ей-то к тому времени всего семнадцать будет. Отец Насти, зная интерес молодых друг к дружке, приглядывал за Иваном, опасаясь, что в порыве чувств обрюхатит сосед Настю, а это позор, повод для пересудов бабьих. При встрече с Иваном во дворе Настин батя – Ефим, нет, нет, да прихватывал его за рукав и, дыхнув жарким в ухо, напоминал:

– Настьку тронешь до свадьбы, удавлю, Ваньша.

Так и жили по-соседски и дружили, и берегли, и береглись друг от друга.

В свои двадцать выглядел Иван хорошо сложенным парнем среднего роста. Худощавое лицо молодого казака с густыми русыми, с рыжеватым отливом волосами с казачьим чубом из-под старой, отцовской ещё, форменной фуражки, выказывали в нем человека, приметного. Над губой молодого человека пробивались уже мягкие юношеские усы, подкрученные залихватски торчком. Иван мечтал отрастить большие усищи и был в нетерпении – медленно росли совсем юношеские, тоненькие полупрозрачные волоски над губой и на подбородке. Улыбался Иван не часто и под признак «смех без причины» не попадал, а был скорее сосредоточен на своём и если говорил, то его слушали внимательно. Глаза русака Соловьёва смотрели зорко, пристально на собеседника, а вот нос, хрящеватый, тонкий, выдающийся выгнутым крюком был словно у птицы: от того и прозвали Ивана ещё подростком «Ванька-Кулик».

Ваньке нравилась его кличка и, дурачась с ребятами, любил он, выгнув грудь, подобрав руки колесом, манерно выхаживать, вытягивая ноги перед собой, словно кулик ступает по кочкам болота. Манерно вышагивая, парень крутил головой, словно выглядывая кого по сторонам, и выходило очень похоже. Станичные ребята смеялись, а девки удивлённо, со смешком поглядывали на Ваньку и, не зная, что сказать, округляли от удивления глаза и дружно крутили пальцем у виска и тут же прыскали от смеха в ладошки.

Заметен был у паренька не по-крестьянски высокий лоб, на который сразу обращали внимание, и как бы в подтверждение наличия ума, Ванька отличала рассудительность, скорость и смелость в принятии решений: думал и действовал быстро, в играх и в работе был проворен, как зверь на охоте.

Проводы в войска состоялись в сентябре, как закончилась уборочная страда и добытое с полей помещено в погреба и амбары, а сено на сеновал под крышу.

С утра собрались на площади в том месте, где был когда-то пост казачий, теперь уже порушенный за ненадобностью. Здесь на поляне собралась вся станица от малых, что шныряли между взрослых, высматривая самое интересное, до стариков, – приковыляли, позванивая медалями и крестами, самые хворые, но заслуженные станичники. Все ждали угощения от атамана, и тот не подвёл, выставил бочонок вина и приставил к нему виночерпия из станичной управы, деда Елизара.

Перед тем как допустить народ до бочонка, атаман со старейшинами станицы, по случаю все с медалями за войны с турками и японцами и в новых фуражках с красными околышками, со строгими торжественными лицами, вышли перед народом и сказали свои напутствия. Перед ними стояли рядом со своими конями в поводу молодые казаки Сибирского эскадрона, собранные, стриженные и мытые напоследок в родных банях, в новых, топорщащихся, ещё не приглаженных ладно на фигурах, мундирах с красными погонами, в шароварах с яркими лампасами и в чищенных до блеска сапогах.

Станичный атаман напутствовал казаков:

– Помните, станичники, что не было такого, чтобы наши казаки опозорили Соляной Форпост! С давних времен стоит наш стан, как защитный рубеж земли российской и стоять будет во веки веков надёжной опорой веры нашей и Державы, как пост защиты казацкого сословия от ворога, хулы и разора, от злодейства и воров.

В ответ гул одобрения прошёл по кругу собравшихся на площади, а кто-то, помня традиции, выкрикивал:

– Любо! Любо, атаман! Храни казаков, не жалеющих живота своего, во имя Отечества и сословия российских казаков!

Выслушав наставления атамана, старых казаков, вспомнивших славные свои денёчки молодости, лихие походы и яркие случаи службы, призванные на службу на своих конях, покрутились, джигитуя перед народом, демонстрируя выучку и готовность с честью послужить и не опозорить станицу.

В завершении торжественного майдана дед Елизар, готовый разливать вино, зычно пригласил:

– Подходи народ православный отведать вина сладкого во имя сына и святого духа воинства, во славу казацкого сословия и павших станичников на поле брани!

Момент вышел торжественный и потянулся народ со своими кружками чередом к столу с бочонком и деду Елизару.

Старик подслеповато щурился и ковшом с длинной ручкой черпал в бочонке вино и разливал в подставленные кружки, отказывая молодым, безусым, тем, кто норовил, опорожнив кружку, подойти спешно за второй. Надтреснутым сухим голосом Елизар ругал торопыг и недорослей:

– Повремени, повремени Гаврила, а то снова придётся тебя в бане отваживать, в речке отмачивать! А ты куда лезешь, Санька! Молоко ещё на губе до конца не высохло, а туда же за хмелем лезешь, не зная меры! Подрасти ещё, сынок!

Отчитав, по своему мнению недостойных выпивки, дед привечал тех, кто уходил в войска и молодым казакам наливали без задержки и без очереди. Это был их день.

Вечером перед закатом за станицей на излюбленном месте у реки собралась молодёжь, отметить последний день для тех, кто уходил в войска. Настя ждала, выглядывала Ивана, а тот пришел развесёлый, – смеялся, шутил, в новеньком мундире, штанах с лампасами, с заломлённой набекрень фуражкой, с напомаженным сестрой Лизкой чубом. Завтрашний отъезд в город, грядущая служба были долгожданными и волновали, и улыбка не сходила с губ. Впереди начиналась новая жизнь, новые впечатления и что ждать от неё, этой новой жизни было неведомо, но волнительно, и от чего-то весело.

Настя подошла к Ивану, была она печальна, губы кривились, словно от обиды:

– Уходишь Ваньша! Свидимся ли?

Иван отвечал, несколько небрежно, ровно так, как ведёт себя молодой человек, оставляя всё привычное из которого он вырос – детство, родные места и дом за своими плечами, отправляясь в дальнюю дорогу:

– Так куда я денусь? На побывку может и приеду? Глядишь, и свидимся. Ждать-то будешь?

Настя была несколько огорчена деланным равнодушием парня, губки скривила, но капризничать не стала:

– А как угонят тебя, куда далече с эскадроном твоим. Может война, какая зачнётся?

Иван продолжал хорохориться перед девушкой, повторяя слова отца:

– Да недавно была с японцем война. Теперь-то с кем? Повременить бы надо. А коли будет, – грянет, – пойду на войну. Казак он для службы армейской придуман и приспособлен. Не думай, я не струшу! Шашкой умею владеть не хуже других и врагу моему будет нелегко укрыться от неё.

Настя уже чуть не плача, прикрываясь уголком повязанного на шею платка, готовая смахнуть слёзы, пыталась «достучаться», пронять Ивана:

– А мне-то тебя, Ваньша, ждать? А то может я, и зазря переживаю?

– Что там говорить, Настя. Жизнь она только начинается. Свидимся ещё, надеюсь, тогда всё и будет понятно про меж нас. И потом – мала ты ещё, вот и батя твой мне об этом то и дело напоминает.

Так вот и расстались Иван да Настя, – молодые ещё люди, выросшие на одной улице. Теперь приходилось начинать жить поврозь и было это непривычно, ломало что-то важное, сложившееся, и от того было тревожно Насте, а Иван жил и грезил скорыми будущими впечатлениями. Открывался мир перед казаком с началом воинской повинности, которая была продолжением детской и юношеской забавы, в малолетстве начатых казачьих игр.

Глава 2

КРАСНОЯРК. КАЗАЧИЙ ЭСКАДРОН

Путь до Красноярска прошли за два дня верхами гурьбой, часто по-молодецки, – пускаясь на перегонки, следуя по тракту через Новосёлово и далее вдоль Енисея. Заночевав на привале у костра, стреножив коней и выставив, как положено посты, а с утра пошли по местности таёжной, то тропами, то лесными дорогами, непривычными после шири хакасских степей.

К городу подошли вдоль Енисея, а далее вышли к окраинам через пригодные сёла и с возвышенностей вокруг города смогли оглядеть раскинувшийся вдоль реки Красноярск. В пригородном селе уже в полутьме устроились заночевать, а утром, чуть ли не на рассвете тронулись вниз к городу в направлении сияющих куполами и перекликающихся перезвонами церквей.

В городе, который показался огромным, после небольшого Форпоста, прибывших разместили в военном городке на северо-восточной окраине города. Гарнизонный городок раскинулся у протоки Енисея близ двух трактов: в Канск и Енисейск. Добротные кирпичные двух и трехэтажные казармы из красного кирпича, полковая двуглавая церковь Александра Невского, обширный плац и место выездки коней, конюшни занимали места поболее, чем вся станица. В городе военный городок именовали Красными казармами и здесь размещались войска Красноярского гарнизона и Сибирский стрелковый полк, в состав которого и входил Енисейский казачий эскадрон. В военном городке и началась служба, которая день за днём правила молодых казаков и делала из них стойких умелых воинов.

Встречал казаков генерал Запыхалов, – невысокий, в обтягивающем сухое тело мундире, я пышными седеющими бакенбардами, с лицом всеведущего человека, которому многое в жизни любопытно. На груди генерала сиротливо поблескивал Георгий и, гремя шашкой и шпорами, взялся рассматривать прибывших казаков, – запылённых с дороги, но волнующе-торжественных, озирающихся в удивлении от нахлынувших впечатлений от увиденного и пережитого.

Генерал неспешно вышагивал перед строем прибывших новобранцев, задрав голову в фуражке с высокой тульёй и с прищуром внимательно осматривал молодца-казака через пенсне в серебряной оправе со свисающей изящной цепочкой.

Молодые казаки, сельские парни стояли перед генералом, тянулись по-мальчишески перед ним, держа в поводе своих коней.

Запыхалов проходил, смотрел пристально, останавливался, поправлял ремень, приглаживал ворот гимнастёрки, неловко торчащий за спиной вещмешок очередного казачка. Во взгляде генерала было радушие и строгость, одобрение и внимание. Кивая головой, замечал:

– Неплохо собрали вас станичники! Службу помнят!

Закончив обход строя, генерал отошёл и повернувшись к прибывшим казакам завершил осмотр:

– Добре, братцы, что прибыли в наш полк, в славный эскадрон! Не помню случая, чтобы казаки-сибиряки подкачали, подвели строй, нарушили присягу! Есть вам за кем тянуться и в дисциплине, и в боевом расчёте. Не стану вас томить, – ступайте, располагайтесь, отдыхайте. А уже завтра начнём службу, во имя Отечества!

Слова генерала отозвались в сердце каждого и, как только он закончил, без всякой команды раздалось:

– Ура-а-а!

Генерал в ответ разулыбался.

Молодые казаки довольные, что приняли их и с уважением, и вниманием разошлись и направились разместить коней в конюшне. Слышалось порой:

– Генерал, ты видел, – настоящий генерал! И такой внимательный! Во диво!

– Очечки у него смешные и шпоры, ты видел, – из серебра!

Команда конюхов принимала коней в повод, а невысокий человек, немолодой уже, в фартуке и в забавном картузе – коваль, суетился рядом и спрашивал казаков о том, есть ли кони со сбитыми копытами, плохо кованные или хромые. Таковых не оказалось и коваль, покрутив выцветший ус, отметил:

– Добре, казаки! Завтра каждую лошадку осмотрю, коли требуется перековать, поправить подковы, копытца, – всё наладим, как должно. Так, что послужите пока без лошадок, пешим строем, так его!

И рассмеялся, демонстрируя щербатый рот.

В большой казарме было много места, каждому выделили скрипучую металлическую кровать с матрацем и бельём. Молодые станичники были смущены, – не каждому в его молодые годы удавалось спать на чистой белой простынке.

Устроившись, молодые казаки вышли оглядеться вокруг.

Недалече от военного городка на Енисее, среди бурного его течения, был отмечен большой остров, получивший название Татышев. Название такое повелось от имени князька местного племени, проживавшего в то, давнее теперь время, вдоль Енисея. Племя это, малочисленное, занятое рекой, ловлей рыбы и охотой особо не перечило русским, а те и не трогали местных, помаленьку приобщая к своему присутствию в здешних местах.

С берега на остров был проложен понтонный мост и теперь, чуть ли не каждый летний день, исключая праздники и воскресенья, казачья сотня выезжала на остров, где был устроен полигон для скачек и отличная возможность для выпаса коней на свежей траве. Такие выезды любили и казаки, готовые с удовольствием поваляться в траве после выездки и кони, желающие похрустеть с усладой, свежей травой.

В городе было много интересного и необычного для казаков из станицы. Получив разрешение выйти в город или во время службы по поддержанию порядка, казаки с интересом наблюдали необычные для них события.

В городском парке в центре города каждый выходной день проходили футбольные матчи, которые с интересом смотрели зрители и тогда впервые смог увидеть Иван, как происходит спортивное состязание. Было это в диковинку.

Игра была простой и увлекательной: под крики зрителей молодые парни в красных, жёлтых и зелёных рубашках и чёрных трусах гоняли мяч по поляне и яростно вколачивали его в огороженные сеткой ворота, в которых метался высоченный парень в кепке и чёрных рубахе и трусах. Забавно было всё это видеть, многое было не понятно, но скоро разобрались в игре и кричали, подгоняя игроков и с восторгом ликовали, когда мяч влетал в сетку ворот – те или другие, а худой, жилистый парень в кепке, – голкипер, беспомощно валялся на линии ближних к стоящим казакам ворот. Был паренёк в воротах самым испачканным, но самым резвым, решительным и смотрел зорко за игрой, двигаясь в воротах вдоль прорисованной известкой линии. Парень в воротах вызывал уважение своей деловитостью, вовлечённостью в игру, особенно когда кидался в ноги, не страшась быть ушибленным, и хватал мяч в броске, прижимал к себе, как самую дорогую вещицу, свернувшись вокруг него клубком. Особенно восторженно приветствовали голкипера восторженные юные барышни. Иван смотрел на девушек в светлых платьицах и шляпках, иногда простоволосых, с лентами в волосах, отмечая с удивлением то, как они свободно себя ведут, заливисто смеются, что-то бойко обсуждают, и вспоминал Настю, отмечая, как отличаются городские девушки от станичных девчат.

Играли команды на стадионе «Сокол» у реки Кача, где на возвышении разместился спортивный клуб. Иногда для команд выставляли приз, – фарфоровую или серебряную тарелку или кубок, на которые собирали деньги любители футбола, местные богатые люди, коммерческие предприятия. Главным был супер-приз главы города и разыгрывался уже осенью в завершении сезона. После рекламы турнира у стадиона и определения, заявившихся для состязания команд, начинались игры, на которые стекался народ. Шумные сборища у стадиона беспокоили городские власти и к стадиону непременно выезжали в наряд казаки для поддержания порядка. Такие наряды на стадион для казаков, – молодым людям из дальних станиц губернии, были нарасхват, доставались в споре, сопровождались обидами, если долгожданный наряд отменяли.

Казаки пристрастились смотреть футбол и болели за команды «Спорт» и «Тренер», которые чаще всего побеждали другие команды – студентов и группу молодых людей под странным названием «Черепахи». Команда «Тренер», в которой играли хорошо экипированные и организованные парни, была самой мастеровитой. И, чаще всего именно эта команда побеждала уверенно соперников, часто с крупным счётом, одолевая в шумной, с матерками, в игре.

В городе работал кинотеатр, где впервые прибывшие на службу казаки увидели фильмы – странное под музыку действо на плоской белой стене. Люди на экране говорили беззвучно, открывая демонстративно рот и частенько строили гримасы гнева или радости, манерно вскидывали руки, падали навзничь на диваны, на пол, или в объятия партнёров. Фильмы поначалу смотрели с опаской, шарахаясь от рвущихся с экрана поездов и конских экипажей, но скоро попривыкли. После фильма многие стремились заглянуть за натянутый белый брезент и огорченные в раздумьях уходили прочь – за стеной из тряпки ничего не было кроме пыли и брошенной сломанной мебели.

В 1912 году электрическая энергия, которую стала вырабатывать первая городская станция, позволила освятить улицы, квартиры и казармы гарнизона города, скоро полыхнули в военном городке прожектора. Было это удивительно, когда осветились помещения казармы и двор, и плац, а скоро и улицы города засияли ночью на берегах реки.

Ещё более удивительным было, когда летом 1914 года за городом, на большой поляне на берегу Енисея, были устроены полёты аэроплана. Казаки направлялись в помощь полиции к месту полётов для поддержания порядка. На берегу у поляны с аэропланом собирались сотни возбуждённых любопытных горожан, суетились и шныряли среди взрослых мальчишки, барышни в шляпках с зонтиками от солнца с интересом разглядывали диковину и восторженно приветствовали авиаторов.

Иван был поражён увиденным. Впрочем, не только он один. Когда полувзвод казаков рысцой подъезжал к собравшейся на поляне толпе народа, над головой что-то резко зашумело и над всадниками низко, чуть ли не над самыми головами, раздувая траву, пролетел аэроплан, роняя, стремительно скользящую по земле, тень. Один всадник из казачьего разъезда запаниковал и кинулся вскачь, перепуганный летящим над головой аэропланом. Конь летел вытянувшись струной с припавшим к шее всадником, но самолёт плавно и казалось, неспешно скользя быстро опередил, как казалось, резво скачущую лошадь с наездником и стало понятно – от аэроплана не убежишь.

Скользнув над головами в шуме винтов, несколько чадя-поддымливая мотором, аэроплан плюхнулся на обширную выкошенную от травы поляну, подскочил, сделал горку и уже сел основательно и покатил, сминая траву, укладывая её потоком воздуха от винта. Кони заметались, рванулись вскачь, а сдерживаемые поводьями, стали приседать, вставать на дыбки. Казаки едва сдерживали их, крутили головами, будучи сами в нешуточном испуге. Многие зрители кинулись от места событий, в страхе озираясь, а отметив, что всё кончилось быстро и благополучно, смущённые, смеясь, возвращались на прежнее место у поляны с самолётом.

Аэроплан приземлившись, прокатился, шумя винтами по поляне, добежал до края, завернул киль, лихо развернулся и покатился, шумя винтом в сторону собравшихся у поляны зрителей. Когда самолёт стал приближаться к несколько оцепеневшей в испуге толпе, люди шарахнулись в испуге в стороны. Но аэроплан снова развернулся и скоро встал, едва вращая винтами.

Народ бесновался от восторга, пережив испуг. Когда же лётчик Казьминский, весь в кожаном одеянии, в шлеме с огромными очками, значительный, словно былинный богатырь, выбрался из своего аппарата, который называли странным словом «фарман» и ступил на землю, толпа поклонников не дала ему пройти мимо. Молодые люди, вероятно студенты, подскочили и взялись качать пилота, находясь в полном восторге. Иван понимал тех, кто так восторженно воспринимал первые реально увиденные полёты человека на аэроплане.

Увиденное и пережитое стоило того.

В казарме казаки долго спорили о том, что это забава такая – летать на аэропланах из реек, верёвок и тряпки, или какая-то польза будет от этих этажерок. Спор затянулся. Многим казалось, что забава пустая, и куда их можно приспособить эти шнурки-растяжки, фанеру обтянутую тряпкой, особенно в военном деле.

– Ты видал? Крыло у аэропланера обтянуто тряпкой, а в одном месте, я видел – дыра. Вот – крест дыра! Прям лоскут на ветру трепыхается, как у деда моего на драной шубе, когда он быстро вышагивает по станице, – перекрестился казак.

– Ой, да это тоже, что и в цирке – летающие акробаты, – заключили после жарких дискуссий казаки, отмечая, тем не менее, растущий интерес к новой забаве горожан.

– Вот в прошлом годе запускали воздушный шар. Тоже все дивились, да радовались, а кой кому даже удалось взмыть на шаре. Сказывали, что одна девка, так испугалась, что чуть из лоханки-то этой под шаром чуток не вывалилась. А что с этими шарами делать? Забава одна – смехотуля.

– Это ты, Никола, не прав, вставил слово Иван, – воздушный шар – отличное средство для наблюдения за противником. С него далече видно, что творит враг, к чему готовится.

– Да какой там, Ваня! Сказывали, что сбить его можно одной пулей! И привет! Вся эта затея падает на землю и наблюдатели в лепёшку.

Скоро, однако, противники авиации были сконфужены: в газете за июль 1914 года пропечатали, что авиатор Игорь Сикорский на своём четырехмоторном аэроплане «Илья Муромец» пролетел из Петербурга в Киев и обратно, менее, чем за сутки.

– Так это сколько вёрст-то отмахал аэроплан Сикорского? – задались вопросом и взялись расспрашивать знающих о том, как далеко Киев от столицы. Оказалось, что почти три тыщи вёрст в оба конца пролетел аэроплан за день и этому подивились, а когда узнали, что так был установлен новый рекорд перелётов, который пуще американского, кивали одобрительно и решили, что дело-то стоящее эта авиация.

При этом оказалось, что в самолёте сидели несколько человек. Из газеты узнали, что аэроплан может поднять в воздух и доставить за сотни вёрст почти десять пудов груза. Все тут же взялись считать, сколько мешков овса можно перевести и можно ли поднять в воздух коня. Выходило, что вполне можно перевести тридцать мешков овса, а если потребуется вести коней, то пару крепких жеребцов вполне может поднять механическая птица.

Но, всё, пересчитав, всё, обсудив да взвесив, решили казаки, что от Петербурга до Киева, коли будет надобно, казачий эскадрон, или даже дивизия верхами маханёт за пяток дней. Но, тем не менее, доберётся к месту, со всем своим имуществом и оружием, и урону противнику нанесёт не в пример поболее, того, что сможет свершить малосильное войско, доставленное к бою аэропланом.

На том и успокоились.

Три года пролетели в строевой подготовке, в постах, службе в военном городке. Жизнь казалось, текла неспешно, без каких-либо всполохов, пока не грянуло, как гром известие:

– Война!

– Да, с кем? – галдел обыватель и горестно вздыхал, когда слышал в ответ:

– Вестимо, с кем, – с германцем.

Вести с фронта приходили самые разные: успехи на турецком направлении сменялись горькими сообщениями об отступлении и пленении больших войсковых соединений на западном фронте, в Пруссии.

Казаки были удивлены и скоро узнали, что на фронте действительно стали применять самолеты Сикорского с бомбами для атаки по укрепленным позициям немцев и австро-венгров. Применяли успешно и даже разнесли в прах железнодорожные пути, мост и каменную крепость.

Скоро заговорили о броневиках и танках, огромных немецких пушках на рельсовом пути и со снарядами, которые только крановой установкой тягать можно, о скорострельных пулемётах и бронепоездах и возникло удивительное, пугающее ощущение от этих вестей. Становилось не по себе от того, как решительно и стремительно меняется мир вокруг, приобретает черты доминирующего жёсткого железного воителя, способного разнести в клочья любую оборону, живую плоть, ущемить и обесценить разум человеческий, военную стратегию.

– Тепереча как воевать-то? На кой лава казачья, коли пулемётами, да пушками разнесут в прах, как ты не рубись умело, – сокрушались казаки, размышляя о новостях с линии фронта.

Так закончился спор казаков о перспективах технических новинок во время войны, и оставалось только думать о том, что грянул век технический, в котором всё меньше остается места для кавалерии и простому солдату. Но когда затевался такой разговор, всегда побеждал в споре аргумент:

– А куда эти все танки, аэропланы годятся без солдата. Вот если солдат не придёт и не захватит деревню ли, город, – разве ж это победа?

Ждали теперь отправки на фронт и действительно часть казаков отбыли на войну, но сотню, в которой служил Иван Соловьёв, оставили в городе.

Через три года службы Ивана повысили в звании до урядника. Выделялся казак из Форпоста рвением к службе и воинскими умениями, а главное стал быстро авторитетом для сослуживцев. К Ивану, как уже опытному старослужащему казаку, приходили за советом или рассудить спор, и слово его всегда звучало среди казаков веско.

С началом войны активизировались агитаторы революционеров, и то и дело сотню поднимали для патрулирования, а то и разгона демонстрантов, поддержания порядка на бастующих предприятиях.

Так дослужили до семнадцатого года, когда война, без побед, при унылых известиях об окружениях, отступлении и линии фронта в условиях полного разложения армейской дисциплины, были непонятны, унижали и казались просто неприемлемыми. Вскоре и до Сибири добрался бунт, названный всевластием солдатских депутатов, взамен централизованной армейской дисциплины. Забурлила провинция шествиями, митингами, речами полнились площади и собрания: страна перестала работать в ожидании конца смуты.

Иван с трудом ориентировался в политических течениях, в этом бесконечном галдеже, но долго помнил глаза молоденького совсем человека в шинельке студенческой не по росту, которого он гнал на своем мерине по улице в момент разгона демонстрации на площади у понтонного моста. Паренёк бежал резво, был вёртким, – юркнул в узкий проулок, ловко увернулся от нагайки, и успевал ещё развернуться к подгоняющему его казаку, и выкрикивать:

– Приспешники сатрапов! Мучители народа! Служители царя – Николашки-кровавого!

В ответ Иван пришпорил коня и тот, налетев на парнишку грудью, сшиб с ног. Молодой человек отлетел к стене дома, упал на мостовую, а Иван, не останавливаясь, поскакал дальше довольный, что сдержался и не покалечил забастовщика.

Урядник Соловьёв уже привык к подобным словам в адрес казаков и особо не задумывался о них, понимая, что служба есть служба, а устав, – закон, которому должен следовать казак, не тратя внимание на вредные призывы.

– Плетью, обух-то, не перешибёшь, как не маши, как не ругайся, – вразумлял каждого сотник Еремей Басалаев, отметив, о чём судачат казаки после рейдов по улицам города, вспоминая, как усмиряли очередную смуту.

В один из дней сотню подняли и вывели в центр города, где бастующие устроили баррикады в районе Почтамтского и Театрального переулков. Когда казаки блокировали все примыкающие к центру города улицы и проулки, и казалось, что сопротивление стало угасать, со стороны баррикад зазвучали выстрелы. В узкой улочке среди глухих заборов и каменных зданий спрятаться было негде. Редкие пули рикошетили от мостовой и стен каменных зданий и были очень опасны. Вскоре был ранен казак из полувзвода, во главе, которой был поставлен Иван Соловьёв. Раненного отправили в госпиталь, наспех перевязав добытой тряпкой, а казакам пришлось спешиться и схорониться во дворе дома, сломав массивную калитку. Из дома вышел хозяин и стал браниться, возмущаться и требовать, чтобы казаки покинули двор. Иван осадил хозяина и приказал казакам следовать за ним дворами, чтобы подобраться скрытно к провокаторам, которые пролили кровь казаку и явно нарывались на кровавую стычку. Вскоре казаки пробрались к завалу через улицу и погнали засевших там молодых людей по улице. Иван скакал впереди казаков и, отметив, что среди них нет вооруженных людей, и что в основном это совсем молодые парни, вероятно студенты или рабочие с пристани, приказал оружие по возможности не применять, а гнать протестующих конями и если только будет замечено оружие – обрезы или наганы, бить на поражение.

Казаки поскакали за убегавшими, настигали и лупцевали нагайками в кровь, разбивая головы, плечи, спины бегущих. В одном месте раздался выстрел: зажатый в переулке человек выхватил из-за пояса наган и выстрелил. Пуля не задела казаков, но один из нападавших выхватил шашку и решительно и быстро опустил её на голову стрелявшему. Парень обхватил раскроенную под картузом голову и осел на ослабевших ногах а, издав истошный крик, повалился на брусчатку и от боли засучил ногами, но скоро затих.

Накал противостояния явно нарастал.

Иван скакал по брусчатке и перед ним из подворотни возник паренёк в курточке и чёрной фуражке.

Паренёк убегал, заворачивая голову в форменной студенческой фуражке, которая скоро слетела с него и укатилась в сточную канаву, а он бежал без головного убора, его светлые лёгкие волосы растрепались, и во взгляде был испуг, мольба и в тоже время, негодование. Думал Иван, что с ним делать. Можно было садануть шашкой плашмя по голове и вырубить мальца: там глядишь, отлежит