Ольга. Хазарская западня

1. Заговорщики

Киев

Невесомые, будто греческая паволока, сумерки опускались на Киев. Шумная суета душного и пыльного дня сменялась волнующими звуками неспешно наступающей летней ночи. Затихало торжище; разговоры возниц и скрип телег, перемещавших товар с торговых рядов на склады, тонули в долетавших с вечерних гуляний девичьих визгах, смехе и песнях, в хмельном гомоне оживших постоялых дворов. С заливных лугов Оболони ветер нёс сладковатый запах свежескошенного сена. Прохладой веяло от Днепра. Кое-где в домах на Подоле сквозь занавеси на маленьких волоковых окошках пробивался тусклый свет лучин, в теремах на Киевских горах за косящатыми оконцами горели свечи и масляные лампы.

Светилось в этот час и распахнутое окно одной из опочивален богатого дома боярыни Оды на горе Хоревице. На постели в опочивальне возлежали двое: жена, совсем юная летами, и молодой мужчина. Рука женщины нежно обвивала возлюбленного, щека покоилась на его широкой груди. Исподволь, чуть запрокидывая лицо, жена посматривала на избранника, будто желала о чём-то спросить или поговорить. Мужчина этого не замечал. Его взгляд был непроницаем, отрешён; лицо почти неподвижно – лишь слегка трепетали ноздри, втягивая запахи, доносимые колышущим занавеси ветром. По привычке, свойственной людям, живущим походной жизнью, он нюхал ночь и чутко вслушивался в темноту. Его иссечённое шрамами, налитое мощными мышцами тело, укрытое в этот миг лишь объятиями подруги, равным образом свидетельствовало о том, что мужчина был закалённым в бранях воином.

Устав ожидать внимания, жена решилась заговорить сама и приподняла голову.

– Может, задержишься на денёк, ладо мой? – жалостливо протянула она.

Стряхнув задумчивость, мужчина посмотрел на подругу. Смоленская княжна назвала его так, как обычно величают супруга – уже и не сомневалась, видно, что он может быть для неё кем-то иным.

– Я бы и рад, да вражины не ждут, душа моя, – улыбнулся Свенельд, стараясь смягчить и жёсткое лицо, и голос, и коснулся волнистых волос Любомиры. Они были на ощупь мягки и нежны, как руно ягнёнка, и в свете свечного пламени отливали медью. Он с удовольствием принялся водить по ним ладонью.

– Как же я соскучусь! Будь осмотрителен, молю. Я ума лишусь, коли с тобой что-то приключится, – горячо прошептала она. – Хотя я и так уж, видно, его лишилась… Такое творю… Благословения отчего не имея… Но едва помыслю, что пришлось бы обнимать нынче другого…

– Зачем мыслишь о том, чему не бывать?

– А затем, чтобы себя похвалить. – Любомира лукаво прищурилась. – Ехала бы уж, верно, в Новгород, коли не решилась бы с княгиней слово молвить… Да будет милостива к ней Макошь! – с жаром воскликнула она. Ладонь, поглаживающая рыжие волосы, замерла. – Наше везенье, что княгиня столь добра. И люба князю Киевскому и потому ни в чём отказа не ведает.

– Ты вроде себя похвалить собиралась, а сама княгиню славишь…

– Не славлю, а дивлюсь… Молвили, будто князь шибко лют к княгине был. Но я не верю. Любящий муж не может быть так суров, как про князя болтали.

– Всё-то ты знаешь…

– А помнишь, на второй день свадьбы княжича с касожкой1 князь Игорь к нам подошёл? То-то уж он нам умилялся. Говорил: вот добрая чета, прямо как мы с княгинюшкой. А я, мол, кудесником себя ощущаю, устраивая ваш брак, – переливчато засмеялась Любомира.

– Пьян был князь, едва на ногах стоял, – произнёс Свенельд глухим голосом.

– И вовсе не был он пьян, когда рёк: «Какой славной невестушке мы тебя сосватали, воевода», – не унималась Любомира, желая, видно, немного подразнить Свенельда. – А княгиня добавила: «Ваш черёд ближайший. Совет да любовь…»

– Ну, довольно о них, душа моя. – Свенельд рывком перевернул её на спину и закрыл рот Любомиры поцелуем: ему надоело слушать болтовню про князя и княгиню, до невозможности бесившую его.

Разумеется, он помнил, как Игорь и Ольга подошли к ним на свадебном пиру княжича Олега2. Всего-то три дня с тех пор минуло… Князь Киевский соловьём разливался, княгиня стояла, потупив очи. А после слов про славную невестушку Игорь склонился к нему, сжал ладонями плечи и шепнул, что коли она, то бишь невестушка, понесёт – ещё славней будет. Любомира, конечно, того не услышала, а вот Ольга услышала или угадала, о чём речь. Метнула искоса взгляд на супруга – тот расцвёл улыбкой в сторону жены, и она в ответ сдержанно улыбнулась и сказала про совет да любовь.

Злость горячила Свенельда подобно молодому женскому телу под его руками. Он терзал Любомиру ласками, стараясь прогнать досадные мысли, но лишь сильней распалялся. Тогда, во время пира, ему почудилось, что князь неуёмно глумится над ним, мстя за поцелуй княгини, вытребованный для него дружиной после победы над касогом. А Ольга с готовностью подыгрывала супругу. Заговорщики, чтоб их…

Вдруг он охолонул, подумав, что ведёт себя напористо и даже грубо со своей юной невестой, чересчур рьяно переводя в любострастие раздражение, кипевшее внутри. Ему показалось, что Любомира затрепетала от его натиска, напугалась: всё-таки она ещё так неопытна и непривычна к отношениям подобного рода – это была лишь их вторая встреча, продолжившаяся телесной близостью. Он отстранился и посмотрел ей в лицо.

Ощутив заминку, Любомира распахнула очи. Взгляд её был странно неподвижен, будто устремлён внутрь себя. Она крепче сцепила руки на его шее, притянула к себе, вздохнула и нетерпеливо подалась к нему.

«А она отзывчива на ласку, – отвлечённо подумал Свенельд. – Славная невестушка… С какой стороны ни глянь. Прав был князь…» – усмехнулся он про себя и вернулся к прерванному занятию…

Спустя некоторое время, когда Любомира льнула к его боку, постепенно проваливаясь в блаженную дрёму, Свенельд предупредил её:

– Завтра поутру будить не стану. Ты почивай. Без проводов обойдёмся.

– Нет уж, ты буди! Хочу проводить! – встрепенулась княжна и подняла голову.

– Сердце не печаль, да и времени нет на долгие прощанья. До рассвета уйти до́лжно, пока челядь спит. А ты начнёшь меня отвлекать…

– Не начну я тебя отвлекать. Ни на шажочек не подступлюсь…

– Тебе и подступаться не надобно, рядом будешь – знать, станешь отвлекать.

– Ночь едва на убыль пошла… А ты про утро… – смущённо улыбнулась невеста.

– Кто-то там про любящего мужа рассуждал… – поддразнил Свенельд. – Вот так оный себя и ведёт. Свыкайся.

– Свыклась уже… – счастливо выдохнула Любомира. – Равно провожу. Спать не буду нынче… – пробормотала она, склонила голову, скользнула узкой кистью в его ладонь и, вопреки своему намерению, тут же закрыла глаза.

Сморённая любовными утехами, она уснула быстро. Когда дыхание Любомиры стало ровным и глубоким, Свенельд приподнялся на локте и оглядел её. Она спала так самозабвенно и доверчиво, как свойственно спать детям. Он осторожно разжал ладонь и отвёл её руку, бесшумно поднялся с ложа, подобрал с пола и надел порты и рубаху. Нащупал сапоги, натянул их прямо на голые ноги. Остальные свои вещи и перевязь с оружием взял в охапку: снаружи довершит одевание. Склонившись к столику в изголовье ложа, чтобы потушить свечи, Свенельд бросил взгляд на раскинувшуюся на постели княжну. Её рыжие волосы разметались по подушке, ночная сорочица задралась выше колен, открыв пышные белые ноги. Плечи и ключицы у Любомиры были узки, а вот нижняя часть тела – тяжела, ноги – полноваты, хотя благодаря ровным икрам и небольшим ступням выглядели они довольно привлекательно.

Однако Свенельд замешкался не ради того, чтобы услаждать взор разглядыванием Любомиры. Он замер, поражённый мыслью о том, что здесь, в доме Оды, когда-то жила другая дева, ожидавшая свадьбы. Может, даже спала в этой самой опочивальне, точно так же раскинувшись на ложе под покрывалом распущенных волос, гладких, как шёлк, и светлых, будто лён… И ноги у неё были точёные: с тонкими лодыжками, длинными, стройными голенями, округлыми, высокими икрами. Он сумел их разглядеть и во время путешествия из Новгорода в Киев, и потом, на ведьминой поляне… Вот если б ей быть на месте Любомиры… Эта мысль ножом резанула по сердцу. Ему уже никогда не узнать её такой – наивной и трепетной, не ведавшей мужней любви. Неопытная дева, которую когда-то язык не поворачивался назвать княгиней, неуклонно превращалась в волчицу…

Он с трудом отогнал морок, задул свечи и вышел, спустился по лестнице. Пожилая челядинка в сенях осветила его масляной плошкой. Он кивнул ей, она что-то пробурчала в ответ и пошаркала прочь.

Одна только наивная Любомира думала, что о его посещениях в этом тереме ведает единственно её смоленская другиня и верная чернавка и больше никто. На деле – знала вся челядь Оды, да и сама боярыня была прекрасно осведомлена о том, что происходило под крышей её дома. Все они помалкивали и делали вид, что ничего не замечают. Дружно исполняли князев наказ. Будь он неладен… А он-то сам чем лучше других? За обольщение смоленской княжны сторговался с князем на воинскую подмогу для своей брани с уличами… И ведь ранее он посчитал бы сделку вполне честной: каждый получал то, чего хочет, – в разумных пределах, само собой. А вот теперь терзается непонятными чувствами.

Свенельд повязал пояс с оружием, покинул двор Оды и направился к собственному дому. Рядом с воеводой незаметно, будто соткавшись из темноты, возник человек.

– Сиби вернулся? – спросил Свенельд, не взглянув на спутника.

– Да, ярл. Давно. Прогулялся в княжьем саду с сестрой княгини и вернулся… Куда уж ему до тебя… – хмыкнул Фролаф.

Это, разумеется, был он. Оружник Свенельда по обыкновению сопровождал господина в его тайных предприятиях.

– Придём домой – буди его, – бросил Свенельд. – И остальных… Возвращаемся к войску. Хватит прохлаждаться…

– Прямо сейчас? Ночь на дворе… И тебе бы самому поспать перед долгой дорогой…

– Покуда соберёмся – рассветёт. А поспим – в сёдлах…

Ночь перевалила за половину. Киев почти полностью погрузился в темноту. На Киевских горах огни мелькали только во дворе Свенельда – дружина воеводы готовилась к утреннему выступлению в земли уличей. А Подол был тёмен и тих – лишь собачье тявканье и поскуливание изредка нарушало безмолвие нижнего города.

Ночь – время покоя и отдохновения. Для бодрствующих же по собственной воле в тёмную пору суток, ночь может стать временем безрассудств и искушений. Ночь укрывает темнотой тела и лица людей и сбрасывает покровы с душ…

За столом в доме главы иудейской общины Козар3, Авраама, сидели гости. К этому часу почтенные иудеи завершили вечерю. Блюда были убраны, на столе остался лишь кувшин с мёдом и кружки. Гости пригубляли питьё, тихо обсуждали насущные дела и с тревогой поглядывали на хозяина, гадая – для чего он собрал их ныне. Оплывали свечи, разрисовывая стены странными узорами. Но окна дома не светились, волоки были задвинуты. Если какому-нибудь запоздалому гуляке случилось вдруг блуждать по улицам Козар, он не должен был задуматься – почему не спят в доме Авраама.

Обведя своих духовных чад взглядом усталых, отягчённых отёчными мешками глаз, старейшина наконец приступил к главному.

– Я позвал вас, братья мои, чтобы обсудить печальные новости. Иегуда, брат мой, поведай то, что тебе стало известно о замыслах Киевской державы.

Присутствующие тотчас обратили взоры к сухощавому иудею с ухоженной окладистой бородой. Дорогой бухарский шелк его кафтана переливался в свечном пламени, а глаза Иегуды блестели. Какие бы новости не собирался сообщить единоверцам богатейший лихоимец4 Козар – а именно таково было занятие Иегуды – опечаленным он не выглядел, и почтенные иудеи приободрились.

– Князь Игорь готовит поход на Тмутаракань. Так называет русь Самкерц. Он велел советникам говорить, что собирает рать для помощи свату, касожскому князю. Но на деле князь замыслил захватить Самкерц и отдать его под руку грекам. Для того он женил наследника на дочери вождя сапасхов5 и болгарской княжны.

– Но зачем ему воевать с каганом Иосифом?! Разве не жили хазары с князем Игорем в мире и дружбе последние полтора десятка лет, разве не прирастала ежегодно серебром торговля Киева с Гурганскими странами? – удивлённо воскликнул Манар, купец, недавно вернувшийся с торга из Северских земель. – А ведь путь к басурманам лежит через Хазарские земли. Рассорившись с хазарами, князь Киевский закроет себе дорогу на восток!

– Срок соглашения с Царьградом о безмытном торге на исходе, – пояснил Авраам. – Торговый ряд6 с греками Киевскому князю дороже басурманского серебра. Сей ряд, положенный каганом Халегом7, утвердил главенство Киева над Червонной Русью.

– Князь Игорь затеял взять под свою руку все торговые пути, собрать вокруг себя все славянские земли, – добавил Иегуда веско. – Его женитьба на княжне из Плескова и завоевание Новгорода принесли ему покорность словен и плесковских кривичей. Севера8, живущая вдоль левого берега Днепра и близ устья Десны, склонилась под руку Киева ещё при кагане Халеге. Единоутробные братья Игоря правят в Любече и Чернигове. Древляне пытались выбраться из своей подневольности Киеву, да лишь глубже в ней увязли. Ныне воевода Свенельд покоряет уличей, а Игорь, говорят, обещал ему за это дочь князя Смоленского. А свою дочь обручил со смоленским княжичем.

– Разве не свою братаницу9, внучку князя Тудора Плеснеского и Вещего Халега, собирался киевский каган отдать в Смоленск? – вновь удивился неосведомлённый о последних киевских новостях Манар.

– Уже нет. Передумал. Побоялся, видно, роднить наследницу русских князей с сыном князя Володислава. Слишком большая сила – Смоленск, чтобы уступить её Червонной Руси.

– И Володислав Смоленский не возражает?

– Ему некуда деваться. С севера и юга он зажат землями, подвластными Новгороду и Киеву, а путь на восток преграждает Чернигов. С трёх сторон света блюдут земли вокруг Смоленской волости близкие родичи князя Киевского и сам Игорь. Породнившись с Червонной Русью, Володислав укрепился бы её силой против Киева. Но князь Игорь лишил его этой возможности…

– Некогда Володимир из Стольно10 звался каганом Руси, а перед тем его отец и дед. Теперь же Игорь Киевский – ровно каган. Червонная Русь ослабила себя распрями и позволила Киеву возвыситься. Ранее это было нам, киевским иудеям, на руку… Но теперь мы и сами в опасности… – с печалью сказал Авраам.

– Из ваших слов, уважаемые братья, следует, что князь Игорь нынче такая сила, что никто ему не указ, даже червонные князья. Отчего же он так стремится угодить кесарю Романусу, ущербив прочих торговых сорядников? – спросил иудей по имени Синай.

– Так ведь греки не взимают с руси платы, содержат и кормят купцов на подворье в Кустантине11, – ответил Манар, которому случалось ходить на торг к грекам. – А каган Иосиф12 за всё берёт мыто: и за проход пролива у Самкерца, и за переволоки между реками, и за торг в Итиле.

– Не только поэтому. Торговое соглашение с греками скрепляет земли князя Киевского. Слишком большой кусок земель откусил он, но пока не разжевал. Недолго и подавиться, – усмехнулся Иегуда.

– Червонная Русь благоговела перед Халегом Вещим и звала его каганом, оттого что он сумел склонить перед собой греков, – добавил Авраам. – Ему удалось немыслимое – то, чего не смог совершить сам Володимир Стольный. Коли Игорь продлит выгодное соглашение, он сравняется по властному достоинству с каганом Халегом.

– Почти сравняется, – уточнил Иегуда. – Язычники числили Халега потомком Сварога… Князь Игорь не может похвастаться подобным родством.

– Пустое. – Авраам махнул рукой. – Если князь получит желаемое от греков, ему ничего не будет стоить объявить себя родичем богов. Разве вам не ведомо, что удачливость вождей – для язычников суть их избранности.

– Что же нам делать, отец? – Синай с надеждой посмотрел на Авраама.

– Мы должны предупредить наших братьев – отправить человека в Итиль. Он сообщит кагану Иосифу о том, что нужно подготовить Самкерц к приходу русов.

– Отправить человека без ведома князя будет сложно, парнас13. А если и удастся, люди Игоря могут перехватить гонца в любой миг, – с тревогой сказал Иегуда. – К тому же не беспокоит ли тебя, Авраам, что, прознав о приготовлениях кагана Иосифа, Игорь обвинит нас, киевских иудеев, в измене? Сумеет ли каган удержать военные приготовления в тайне? А если нет? Тогда сурожские союзники Игоря очень скоро донесут ему о них. Самкерц-то, может, и устоит, но Козары будут стёрты в пыль дружиной князя.

На некоторое время воцарилось напряжённое молчание – почтенные иудеи притихли, представив последствия княжеского гнева. Разорённые дома, пожары, детский плач, рыданья поруганных жён, убитые мужи – их привычная жизнь превратиться в пепелище…

– А есть ли нам до всего этого дело, братья?! – воскликнул молчавший до сих пор иудей, звавшийся славянским именем Гостята, озвучив витавшие в воздухе мысли прочих. – Ведь мы уже давно живём в Киеве. Кагану Иосифу – не дети мы, а торговые сорядники. Как и князю Игорю. Но Иосиф далёк от нас, а Игорь – рядом.

– Видно, оттого, что твоя мать и бабка были из полян, ты и ведёшь подобные речи. И оттого же они простительны тебе, – резко сказал Авраам. – Ты забыл, однако, что зовёшься не Гостятой Кияновичем, а Гостятой бен рабби Кием бар Коеном. А что значит – бар Коен? О чём говорит это прозвание, данное твоему отцу? Напомнить о том, сын мой? – Авраам устремил огненный взгляд на Гостяту, и тот, смешавшись, опустил глаза.

– Я не забыл, отец… Родовое имя Коен носят потомки первосвященников, ведущих род от Аарона, старшего брата самого Моисея… Прости мне моё малодушие – не о себе я думал, но о детях… Гнев князя будет ужасен…

– Гнев князя будет ужасен, братья, это правда. И я хоть и стар, но не безумен, – устало вздохнул Авраам. – Но вы мыслите узко и глядите близко. Мы закроем глаза и заткнём уши, пребудем в мире и благости. Но кто поручится, что, завоевав Самкерц и утвердившись на берегах меотийских, Игорь остановится? Не возжелает приблизиться к Гурганскому морю14? Кто поручится за то, что русы не двинутся следом на Саркел? А после? На столицу каганата… Вот что я вам скажу, братья. Нет иудеев в Итиле, нет иудеев в Киеве, нет иудеев в Праге, Регенсбурге, Кордове, Кустантине. Но есть иудеи – единый народ. Избранный богом. Мы всегда помнили о том. Потому, рассеявшись по всему свету, не потеряли себя, не сломились…

– Мы должны действовать чужими руками… – пробормотал Иегуда.

– Но чьими? Кому ещё выгодно ослабить Игоря? На сей раз Червонная Русь будет заодно с Киевом. Князь Тудор Плеснеский желает торговых выгод от греков не меньше Игоря.

– Я буду молить Господа нашего о вразумлении, как молил Моисей. Господь да услышит нас, и мы отыщем решение этой каверзе…

Князь Смоленский Володислав самолично приехал в Киев. Встречать его ладьи на причалы Почайны князь отправил Асмуда и Предславу. Велел принять смоленского правителя с почётом и лаской, проводить в терем Оды для отдыха и общения с дочерью, преподнести от его имени дары. День спустя князь и княгиня Киевские ждали Володислава в Князевом Приказе, куда он и явился в назначенное время вместе со своими людьми и Асмудом.

Первый же беглый взгляд на смоленского князя обнаруживал его удивительное сходство с дочерью. Володислав выглядел более грубым, пожи́лым, но вполне узнаваемым изводом15 юной княжны Любомиры в мужском обличье. Буйные, проволочно-жёсткие рыжие кудри обрамляли лицо Володислава. Того же цвета, что и волосы, была густая борода и кустистые брови, из-под которых светло-голубые водянистые глаза смотрели настороженно, даже злобно, будто у пойманного, но не укрощённого зверя.

Являя норов, соответствующий его огненным волосам, невысокий, коренастый Володислав двигался стремительно и резко. По пути в Киев смоленский князь останавливался на отдых в Любече и несколько дней гостил у Кареня. Человек, посланный сводным братом Игоря, предупредил князя Киевского о том, что Володислав был не на шутку разъярен из-за расторгнутого сговора дочери с Игорем Новгородским. Появившись в тереме князя Киевского, Володислав не пытался этого скрывать. Его поклон князю и княгине напомнил скорее небрежный кивок. На Ольге его взгляд задержался, Володислав рассмотрел её с ног до головы, отмечая пригожесть княгини и одновременно раздумывая, зачем это вообще жена Игоря присутствует на его разговоре с Киевским князем.

Поприветствовав Володислава, Игорь проводил его в Пировальню – так именовался чертог терема князя Киевского, отведённый для празднеств и увеселений – усадил за стол на почётное место, в кресло с подлокотниками и спинкой. Сам князь Киевский вместе с Ольгой, Асмудом и Ивором разместились за столом напротив Володислава.

Застолье, призванное умиротворить гнев смоленского правителя, впечатляло изобилием. Покрытый узорчатой скатертью стол был уставлен яствами в драгоценной посуде. Пышными боками манили свежеиспечённые, украшенные вылепленными из теста фигурками птиц пироги с разными начинками – из рыбы, из птичьего мяса с зеленью; сладкие – с яблоками и брусникой. Обложенная капустными листьями и дольками душистого жёлтого овоща, привезённого от греков, исходила слезой солёная белуга, нежно розовели на серебряных блюдах окорока, источали пряный дух копченья. Между блюдами с кушаньями возвышались серебряные кувшины с благородным ромейским вином и разнообразными медами.

Советники Володислава пожирали стол глазами и сглатывали слюну, вдыхая соблазнительные запахи яств, но вкусить их не смели, потому что сам князь Смоленский к пище не притрагивался. Угощаться Володислав не спешил, зато к упрёкам приступил без промедления.

– Стремясь упрочить нашу дружбу и скрепить союз Киева и Смоленска, я отдал тебе мою любимую дочь. Доверил тебе усладу моего сердца. И что получил взамен? Вместо князя ты уготовил мне в зятья простого воеводу? – вопросил Володислав, глядя на Игоря исподлобья.

– Я ли не радел за нашу дружбу и союз? – отозвался Игорь, изобразив удивление. – Но как я могу отдать сестричу16 в жёны деву, что своей назвалась другому мужу?

– А как вы со своим десницей допустили в дом моей дочери другого мужа? – огрызнулся Володислав.

– Когда охота пуще неволи – как запретишь? – развёл руками Игорь. – Свенельда в прошлом годе ты сам принимал. Тогда, видно, и зародилась кручина в её сердце. Что ж мне, в поруб сажать её следовало?

– Может, и следовало, – угрюмо пробурчал Володислав, подумав про свой вчерашний разговор с Любомирой. Прикрикнув на дочь, он спросил у неё, успела ли она отдаться варяжскому наёмнику, и Любомира ответила, что да, стала женой Свенельду по взаимной любви и согласию. Не сдержавшись, Володислав влепил дочери пощёчину. Выбора у него более не было. Но явить недовольство князю Киевскому он имел полное право.

– Скрепим мы союз Киева и Смоленска, поженив твоего сына и мою дочь17, – примирительно сказал Игорь.

– Как мне Улеба теперь тебе доверить? Вдруг возьмёт да тоже присушится к челядинке пригожей да поведёт её на капище? Али Ефандра твоя? Воскручинится к какому молодцу? Среда тут у тебя в Киеве уж больно к любовям располагающая стала, – ёрничал Володислав.

– Не имею ничего против челядинок. Пусть тешится, коли пора придёт и охота. На капище без моего ведома равно не попадёт. А за своей дочерью смотреть стану строго. Обручить мы их и сейчас можем. Но какой смысл? В ладушки играть в ложнице? Через пару лет поженим. Дочь подрастёт – и поженим. Слово даю княжеское. В моё отсутствие княгиня за дочкой смотреть станет.

– Молода твоя княгиня шибко для материнского пригляда. Сама давно ли в кувадки18 играла? – Володислав перевёл взгляд на Ольгу.

– Молода – не значит глупа, князь Володислав, – холодно ответила Ольга, опередив Игоря. – Понимаю не хуже вашего, как важен союз Смоленска и Киева. А Новгород и так связан с Киевом через сестрича князя. Зачем твою дочь неволить нежеланным браком? Для каких корыстей? – она посмотрела на Володислава с недовольством, ей казалось, что Игорь уж слишком сдержан с этим рыжим невежей.

– Мудро не по годам речёшь, княгиня Киевская. Прямо заслушаешься, – с неприязнью в голосе заметил Володислав, ничуть не смутившись. – Но разве отказалась ты сама женой князя назваться?

– Я иного пути себе не желала, – отрезала Ольга.

– Не серчай, друже. Всё единой семьёй станем, – вкрадчиво молвил Игорь.

– И что же, по-твоему, сие значит – семья, кроме заверений в любви и дружбе? – не унимался Володислав.

– Торговые выгоды. Вот что я тебе предлагаю. Ряды с ромеями хочу обновить. Обветшали они с Олеговых-то времен. Мыто норовят собрать с нас лукавые греки в Царьграде, сам знаешь. Коли дело у меня сладится, не забуду в торговом ряде тебя помянуть. Будешь своих купцов в Царьград на торг снаряжать, десятину от общего числа. Что скажешь?

– Что сказать? – Володислав скривил губы и задумчиво погладил рыжую бороду. – Другой разговор. То мне любо, князь.

– Но и от тебя содействия жду. Если не получится мирно с греками решить, придётся воевать. Тут уж не обессудь, жду смоленскую дружину в русскую рать.

– На войну пойду. Война дело славное.

– Сомкнём чарки в том разе, князь Володислав, и ударим по рукам.

– Погоди, светлый князь. За дары твои спасибо, но, прежде чем по рукам ударим, кое-что ещё хочу попросить.

– Что же?

– Не при княгинюшке твоей молодой-красивой сказано будет… Ну да ладно. Ум у твоей супружницы мужеской, обиду таить не станет. Впрочем, тут твоей княгине даже поддержать меня – прямая выгода.

– Да о чём речь, Володислав? Говори уже, чего хочешь, не томи…

– Челядинку желаю купить у тебя хазарскую. Ласковьей кою кличут.

– Что-о? – прорычал Игорь, услышав имя своей любимой наложницы, и Ольга вздрогнула.

Володислав же будто и не заметил гнева князя Киевского.

– Давеча заехал к княжне Предславе, увидал ту жёнку, дюже мне она глянулась, – продолжал он невозмутимо. – Тебе уж оная без надобности. С княгинюшкой своей душа в душу живёшь. А меня закручинило, спасу нет. Не зря я молвил, что среда у тебя в Киеве к любовям шибко располагает. Вот и со мной приключилось. Продай. Не поскуплюсь.

– Проси любую другую, кроме этой. Даром отдам, не за серебро.

– Не нужна мне другая. Эта и не иначе. Продашь – тогда и по рукам ударим.

– А не продам? – спросил Игорь с нажимом, подавшись вперёд. – Неужто соглашение порушишь?

– Нет меж нами никаких соглашений, князь Киевский, – холодно заметил Володислав. – А будут ли – от тебя нынче зависит. Всё, о чём прежде толковали, мне надобно, и хазарская хоть19… Не даром прошу, за серебро…

Ольга с тревогой взглянула на супруга. Неужели откажет Володиславу? А этот тоже хорош. Чего удумал. Правда что ли Ласковья ему приглянулась и разума лишила настолько, что он не постеснялся такое требовать? Или же он попросту князя хочет позлить?

Игорь поднялся с места, оттолкнувшись от подлокотников так, что тяжёлый престол сдвинулся, качнулся, норовя упасть. Князь вышел из-за стола и направился в сторону дверей. Ольгино сердце учащённо забилось: ей показалось, что разгневанный Игорь сейчас же уйдёт прочь. В голове одна за другой мелькали мысли о том, что теперь будет. Вместо дружбы со Смоленском – война? А как же обещание грекам о походе на Тмутаракань? И торговый ряд пойдёт прахом… Ольга бросила испуганный взгляд на Асмуда. Десница утирал вынутым из рукава льняным платом вспотевший лоб. Ольга посмотрела на Володислава. Смоленский князь исподлобья следил за Игорем, тоже был напряжён. Но, поймав Ольгин взгляд, вдруг улыбнулся ей и подмигнул… Отступать он был не намерен.

Не дойдя до двери, Игорь остановился, заложил руки за спину, развернулся, направился в другую сторону, подошёл к распахнутому окну.

– И что же – дочь увезёшь? – грозно бросил он через плечо.

– Увезу, – не поведя бровью, ответил Володислав. – Потешилась чутка с удальцом, покохалась. С кем не случалось, по молодости-то лет? Ежели мыслишь, что сие помешает мне сыскать ей справного жениха, ошибаешься…

В Пировальне повисла напряжённая тишина. Слышно стало, как назойливо жужжит муха и шумно дышит Асмуд. Советники смоленского князя оторвали алчущие взоры от стола и тревожно переглядывались между собой. Князь неподвижно стоял у окна. Володислав сосредоточенно вертел в пальцах серебряную ложку.

– Закручинило, говоришь… – обронил Игорь, тяжело вздохнув.

– Закручинило, светлый князь, – покорно подтвердил Володислав. – Хоть режь меня, казни. – Он зачем-то дыхнул на ложку и протёр её рукавом.

Князь опять задумался, замер, устремив взгляд в окно. Долго молчал, нагнетая тревогу.

– Ладно… Забирай… Безо всякой платы… – процедил он наконец. – Дарю. Не дело из-за девки для утех прения устраивать, державу рушить. – Игорь вернулся на место и сел за стол.

– Благодарствую нижайше, светлый князь, – с нарочитым заискиванием промолвил Володислав. – Осчастливил ты меня.

– Но не вздумай её обижать. Я буду справляться, – пригрозил князь.

– Ну что ты, светлый князь, – уверил Володислав, расплывшись в сладчайшей улыбке. – Как можно? Со всей любовью обходиться с ней стану… Ровно с княгиней. Дарами осыплю. В тереме собственном поселю… Теперича сомкнём чарки, князь Киевский, а? – он поднял свой кубок и протянул его навстречу князю.

Игорь поднял свой и стукнул им о бок кубка Володислава с такой силой и небрежением, что ромейское вино выплеснулось на стол. Князь Киевский едва пригубил. Володислав же осушил кубок до дна и принялся увлечённо вкушать яства. Смоленские бояре, следуя примеру своего князя, коршунами накинулись на еду. Ели они сосредоточенно и молчаливо. Володислав, поглощённый снеданием, тоже безмолвствовал. Некоторое время в пировальне раздавался лишь деловитый хруст, смачное чавканье, бульканье жидкостей в глотках.

Насытившись, смоленский князь утёр губы рушником, откинулся на спинку, сыто рыгнул и непринуждённо, будто миг назад не поставил отношения между Смоленском и Киевом на грань войны, промолвил:

– Раз приехал, ужо давай свадьбу играть. Где женишок-то наш?

– Воюет с уличами. Желаешь свадьбу играть – отзывать придётся.

– Отзывай, погожу.

– Княже, что-то душно мне, – взволнованно сказала Ольга. – Позволь, я оставлю вас…

Игорь бросил на неё испытующий       взгляд. Ольга была бледна и напряжена, закрывала рукой непраздное чрево, которое всё ещё не было заметно под свободной одеждой…

– Не серчай, Володислав. Вынуждены мы тебя оставить, – сказал Игорь почти воодушевлённо. Он охотно пользовался возможностью расстаться с неприятным гостем.  – Княгине нездоровится. Десница тебя займёт…

Ступив на лестницу, Ольга почувствовала, как кружится у неё голова и темнеет в глазах. Она оперлась на руку супруга и только так сумела осилить подъём.

– Что с тобой? – хмуро спросил Игорь, когда они вошли в опочивальню. – Правда, что ль, поплохело?

– Правда, князь. Дурнота нахлынула, прости. – Ольга утомлённо села на ложе. – Распахни оконницу, прошу…

– Микула! – кликнул князь, раскрывая окна во всю ширь. – Микула! Подь сюда! За Евтихием пошли! – велел Игорь возникшему на пороге челядинцу.

– Не зови лекаря, княже. Посиди рядом. – Ольга коснулась ладонью ложа, и супруг исполнил её просьбу. – Отпускает вроде… Ступай, Микула. – Она качнула головой, веля челядинцу удалиться. – Не тревожься. Всего лишь дитя толкается. Не привыкла я ещё к тому.

– Дитя толкается? – князь вдруг оживился, улыбнулся. – И давно?

– Да вот несколько дней как. Я не сразу поняла. Прежде он легонько так бил, а ныне что-то не на шутку разбушевался. Оттого я и напугалась.

Рука Игоря скользнула Ольге на живот, князь осторожно поводил по нему ладонью.

– Может, и меня толкнёт? – спросил супруг с восторженным, каким-то детским любопытством.

– Может, и толкнёт. – Ольга натужно улыбнулась. – Под одежды руку положи, иначе не почуешь.

Князь торопливо поднял подол её платья и прижал ладонь к обнажённому телу.

– Порадуй батюшку, чадо, – попросила Ольга, поглядев на живот, и мысленно вознесла молитвы Ладе и Макоши. Но ребёнок внутри затаился. – Ничья рука прежде не стремилась его коснуться, кроме моей… Побаивается, верно… – расстроенно оправдалась она.

По чести признаться, Ольга слукавила, сказав, что дитя неуёмно толкалось у неё в чреве во время нынешней встречи со смоленским князем. Она действительно на днях начала чувствовать пинки чада и не соврала о том, что ей стало нехорошо в Пировальне. Дурнота была следствием её непраздности, но поводом, усилившим её, стала выходка Володислава. Пусть князь перестал навещать Ласковью, эта женщина всё ещё много значила для её супруга. Володислав нанёс Игорю болезненный удар, унизил его. Ольга ясно осознавала и это, и другое. Задумайся князь о том, как затеялось то, что привело к сегодняшнему досадному разговору, он бы вспомнил, что предшествовал всему Ольгин совет разрушить помолвку Любомиры и его племянника. А значит, именно она поставила его перед унизительным выбором, она лишила его любимой хоти. Прошлой осенью князь осерчал на неё из-за смерти Изборы. А тогда у неё не имелось очевидных причин, чтобы желать погибели жрецу. Сейчас же она как будто осталась в прибытке, избавившись от соперницы. И ведь не объяснишь, что она не испытывала ревности к Ласковье. Не ревновала – значит, не любила. Говорить о том было нельзя…

«Вещий, помоги, – отчаянно взмолилась она, сама не понимая, отчего, вдруг вспомнила тайного деда, которого никогда не видела. – Сын внутри меня – твоя кровь. Пусть он порадует князя и сохранит меня от его недовольства».

И случилось чудо. Вещий ли её услышал, богини ли, или само дитя решило поддержать опечаленную мать, но вдруг прямо под рукой у князя произошло жданное движение. Игорь вскинул счастливые глаза на жену, она засветилась улыбкой ему в ответ.

– Чует батьку, – постановил довольный князь.

– Ласково-то с тобой как! А Володислава побить желал, не иначе, вот и бушевал, – пошутила Ольга.

– Так его, чадушко! Знай наших, – вторил ей князь с умилением.

Ольга возвела глаза горе́ в безмолвной молитве, расслабленно вздохнула и склонила голову на плечо супруга. Неприятное происшествие в Пировальне потеряло былую остроту. Своим едва ощутимым пинком ребёнок сразил Володислава.

2. Уловки

Киев

Иегуда отложил перо и перечитал записанное на языке иудеев пятистишие. По-славянски это звучало бы примерно так:

«Тот, кто первый среди самых главных, тот, кто украшен диадемой «Конечный и Первый»,

тот, кто слышит шепчущий голос и слушает громкую речь и язык – да хранит их

как зеницу ока и позволит им жить, вознесясь высоко, подобно Нахшону20, как первым

людям правды, презирающим выгоду, дарующим любовь и доброту, представляющим милостыню,

стражей спасения, чей хлеб всегда доступен каждому страннику и прохожему».21

Иегуда не всегда жил в Киеве. Он поселился тут около десяти лет назад, скопив достаточное состояние для того, чтобы заниматься ростовщичеством. Иегуда выбрал этот город, расположенный на перепутье дорог, соединявших восток и запад, впечатлившись ощущением великих грядущих свершений, прямо-таки витавшим в здешнем воздухе. Киев кипел желанием первенствовать и богатеть, а значит, имел существенный спрос на серебро.

Прежде Иегуда занимался торговлей невольниками и попутно наживался на сделках с серебром и золотом. На одних торжищах предприимчивый иудей покупал драгоценные слитки и монеты по низкой цене, а на других продавал или менял по более высокой. В торговых сообществах от Регенсбурга до Итиля Иегуда бар Исаак Левит был известен как расчётливейший лихоимец и успешливый купец.

Теперь же, осев в Киеве и обеспечив себя и семью доходом от ростовщичества, он получил возможность вести размеренную жизнь, а заодно и предаваться любимому занятию. Немногие из его именитых знакомцев и торговых сорядников ведали о его увлечении. Зато о его страсти были осведомлены держатели книжных лавок всех крупных городов, которые иудейский купец посещал по торговым делам. Иегуда являлся завсегдатаем подобных заведений. Он обожал поэзию и сам сочинял стихи. Куда бы ни приводили его пути многолетних скитаний – в Прагу, Регенсбург, Кордову, Константинополь, Бердаа, – он всюду скупал поэтические сборники, тратя на то немалые средства: книги были весьма дороги. Но ведь монеты для того и наживаются, чтобы позволить себе удовольствия. А Иегуда был ценителем изысканных, возвышенных удовольствий. Под личиной ловкого дельца скрывался человек тонкого душевного устройства, остро чувствующий красоту слова.

Иегуда ещё раз пробежался глазами по строчкам пятистишия. Нынешнее его творение, пожалуй, не уступало гимнам прославленного Калира.22 В нём присутствовали все необходимые поэтические составляющие: чёткий ритм, иносказательный смысл, схожие по звучанию слова, сливающиеся в строфы, услаждающие слух и завораживающие ум. Ему чудился в них шорох носимого ветром по пустыне песка, и перед мысленным взором возникала вереница барханов, за которой из дрожащего марева у кромки неба проявлялись миражи.

На сей раз, однако, строфы, вышедшие из-под пера Иегуды, были рождены не столько вдохновением, сколько усилием воли. И ценность их заключалась не в одной словесной красоте. Тайно донести важное знание важным людям – вот какова была благородная задача пятистишия.

«Да услышит Хазарский каган и шёпот соглядатаев, и громкий глас советников. Да пребудет милость божья с этими людьми, презревшими выгоду ради мира» – так должен был толковаться иносказательный смысл его поэтического творения. Кроме того, последние буквы каждой строфы пятистишия складывались в сочетание слов, по-славянски означавшего «каган русов». Этот поэтический приём назывался по-гречески акростих.

Иегуде следовало написать ещё несколько отрывков, чтобы тайнопись читалась следующим образом: «Каган русов. Кустантина и Херсонес. Сговор. За торг в Кустантине. Поход руси на Самкерц. Новым летом. Во главе сын кагана. Спасайтесь сами. Сберегите нас».

Когда остроумный замысел пришёл ему в голову (а кому бы ещё он мог прийти?), Иегуда поделился им с Авраамом. Парнас поддержал его затею. Теперь от Иегуды требовалось сочинить пятистишия, а парнасу Аврааму переписать их собственной рукой. После этого они скрепят листы харатьи со стихословиями в книгу и отправят в Тмутаракань в качестве дара Киевской иудейской общины своим единоверцам с берегов Сурожского моря. Так это будет выглядеть в глазах непосвящённых. Об истинном назначении дара не узнает даже гонец, который повезёт книгу ребе Хашмонаю, главе иудеев Самкерца-Тмутаракани. А мудрейший, образованнейший и, стало быть, знающий, что такое акростих, Хашмонай сможет её правильно прочесть.

Осталось только исхитриться отправить человека из Киева в Самкерц-Тмутаракань так, чтобы он совершенно точно добрался до места назначения. Эту часть их замысла должна была устроить княжна Предслава, и Иегуда не сомневался, что сестра князя Киевского справится с ней наилучшим образом. Она ведь возжелала получить за свою услугу изрядную меру серебра. Иегуда хмыкнул, подумав, как напрасно порой обвиняют в алчности его народ, а вот та же княжна Предслава подвержена греху сребролюбия не в меньшей степени. Иудеи, конечно, заплатят ей. А почему бы и нет, ведь это серебро затем вернётся обратно к Иегуде в качестве заёма.

Застава на правом берегу Днепра

В ста пятидесяти вёрстах от Киева вниз по течению Днепра на высоком правом берегу возвышалась дозорная вежа. Напротив неё, обвиваемые серебристыми рукавами Днепра, лежали два больших острова. Левый берег реки был низинным и ровным, правый же, изрезанный оврагами и рытвинами, являлся местом, удобным для укрывательства всякого разбойного люда. В этом месте через Днепр проходил один из бродов, красноречиво зовущийся Татинец23. Брод никем не охранялся до тех пор, пока Свенельд во время своего третьего полюдья в землях уличей не велел возвести здесь вежу, оборонительные валы и стены и переселил в крепость для дозора людей из близлежащих весей.

Прошлой зимой, когда Свенельд находился в Ладоге, за данью к уличам из Киева отправился Ивор, сын Асмуда. Когда киевский воевода был в поселениях на Тесмени, с ним пришли воевать варяги, нанятые князем Пересечена. Прежде они укрывались в крепости у Татинца. Вместе с варягами киевской дружине противостояло ополчение уличей и печенеги из недружественного Киеву кочевья. Не собрав дани в самых богатых поселениях на Тесмени и Днепре, Ивор вынужден был отступить.

Нынешним летом крепость у Татинца была отбита дружиной Свенельда. Перед тем воевода победоносно прошёлся по землям уличей. Но вот уже и осень была не за горами, а Свенельд с дружиной так и не продвинулся дальше Татинецкой крепости. Для захвата городов на Днепре ему не хватало людей.

Гридни и наёмники Свенельда были закалёнными в боях и умелыми воинами, каждый из них стоил двух, а то и трёх ополченцев уличей, но часть людей пришлось оставить в самых крупных поселениях на Буге и Тесмени.

Само собой, воевода не бездействовал, пытаясь покорить земли вдоль Днепра не силой, а хитростью. Для этого Свенельд посылал своих людей с тайным поручением в Родень, поселение в полуторадневном пешем переходе вверх по Днепру от Татинца.

Этим вечером Фролаф вернулся из Родня и явился в дружинную избу на доклад.

– Будь здрав, ярл, – приветствовал Свенельда оружник.

Происходивший из данов Фролаф, более десяти лет назад вслед за Свенельдом, которого считал не просто господином, но спасителем своей жизни, попал в славянское окружение. Он давно в совершенстве освоил славянскую молвь. Однако называть господина предпочитал северным титулом, а не славянским словом «воевода».

– Здорово, Фрол. Видал Ворчуна?

– Так точно, ярл.

– Как он?

– Всё та же гнида… – безо всякого выражения ответил Фролаф.

– И славно… – невозмутимо отозвался Свенельд. – Что он донёс? Каков настрой в Родне?

С Деляном-Ворчуном Свенельда свела судьба пять лет назад, во время войны князя Киевского с древлянами и уличами. На глазах этого уличского воина Свенельд убил пятерых человек из десятка, несшего дозор на берегу Днепра у Витичева. Ворчун тогда показался будущему воеводе малодушным, склонным к измене гриднем. Потому он и пощадил его. Свенельд рассказывал басни про волкодлака, намекал, что и сам причастен к роду нелюдей. Ему удалось запугать парня этими страшными байками. Убитые один за другим соратники, понятное дело, тоже произвели впечатление. Ворчун провёл его в стан уличей, и Свенельд отправил за стены Витичева несколько стрел с княжескими грамотами, предупредив дружину о том, что Игорь прислал подкрепление. Наутро дружины князя Киевского слаженно ударили по уличам и древлянам и победили.

Когда позже Свенельд стал ходить к уличам за данью, он отыскал Деляна-Ворчуна, дал ему серебра, на которое предприимчивый Ворчун устроил в Родне корчму и постоялый двор. Дела у Ворчуна шли хорошо: постояльцы в Родне не переводились. А Свенельд и дальше вёл с ним через Фролафа всякие тайные дела. Ворчун оказался человеком весьма полезным и неоднократно оказывал ему услуги.

– Средь жрецов нет единства, – продолжал доклад Фролаф. – Опасаются старцы, что Киев своих жрецов пришлёт. Но Еловит – за тебя. Токмо он тебя ждёт, с тобой толковать хочет. Бает, люб мне Белолют – так он тебя кличет, ярл, знаешь ведь. И богам люб. Но пусть слово мне даст, в глаза глядючи, что в наши дела никто из киевских сунуться не посмеет. Здесь, мол, – Рода земля. Его и славить до́лжно…

– Ворчун слух пустил, как велено было?

– Да, ярл. Торговцы и умельцы крепко усвоили, что коли ты наместником сядешь в Родне, они станут над пересеченскими главенствовать, князевы ладьи в греки обихаживать, князевых людей холить. И, стало быть, серебрениками мошну набивать. Сам слыхал такие речи и у Ворчуна в корчме, и на торгу. Понятно, и несогласные имеются… Еловит толкует, вече, мол, надо созвать.

– Что в Пересечене? Без перемен?

– Без перемен. Сидит князь, как мышь в норе. И дружина евойная варяжская на месте.

Свенельд замолчал, задумался, устремив взгляд в никуда. Фролаф внимательно рассматривал господина, напряжённо сжав губы, что выдавало наличие в мозгу некой свербящей мысли, которую оружнику очень хотелось высказать.

– Ярл, позволь спросить…

– Спроси…

– Роденские за нас. В спину не ударят. Там, глядишь, подмога придёт из Киева. Когда мнишь Пересечен в осаду брать?

– Подмога из Киева придёт, когда Володислав даст согласие на брак дочки. Таков был уговор с Рюриковичем…

– Умыкнуть, могёт, дочку-то? Глядишь, шибче дело пойдёт… А невеста уж сколь радостна будет…

Свенельд резко выпрямился, метнул Фролафу недовольный взгляд:

– Я у тебя совета просил, умник? Доложил – ступай себе. Отдыхай. На днях в Родень двинем. Вече созывать. Новую власть утверждать.

Фролаф покорно развернулся и направился к выходу. У двери он замешкался, взялся за ручку, бросил взгляд на своего господина. В глазах оружника вопреки обиде, вполне уместной из-за незаслуженно услышанной от воеводы резкости, было сочувствие.

– Не желаешь ты, ярл, на смолянке жениться. Не люба она тебе. Вот и вся недолга, – проворчал Фролаф со вздохом и вышел.

Дождавшись, когда оружник удалится на достаточное расстояние – потому как встречаться с Фролафом и видеть исполненный переживаний за его судьбу взгляд мочи не было, – Свенельд покинул дружинную избу. Направился он не в гридницу, а в сторону дозорной вежи. Он поднялся на башню, осведомился о положении дел у дозорных и велел им оставить его.

Свенельд любил осматривать с верхней площадки вежи окрестности и размышлять. Здесь, на высоте, хорошо думалось. А подумать нынче было о чём. Над речью на вече в Родне, к примеру. А прежде того – над разговором с Еловитом, главным жрецом святилища Рода. Святилище давно уже было не просто капищем бога у места впадения реки Рось в Днепр, а ядром, вокруг которого, как пчёлы возле улья, гудели пёстрые по народностям веси. Жили в них не одни только уличи, но и поляне, и древляне, и севера, и даже ясы с болгарами. Свенельд называл всю эту местность Роднем, по имени наиболее богатого здешнего поселения, расположенного на высоком берегу Днепра. Власти единой, кроме жреческой, в Родне не было. Стоило бы как следует укрепить прибрежное поселение, устроить детинец и поставить у власти княжеского наместника – и Родень не уступил бы и Пересечену. Об этом Свенельд толковал со старейшинами и ранее, для того отправлял своих послов к ним этим летом – сразу вслед за тем, как князь обещал ему наместничество в Пересечене…

Розовели окрашенные закатными лучами облака над Днепром. В низине стелился туман. Зелёное полотно древесных кущ у подножья холма, нетронутое заплатами человеческого жилья, напоминало морскую гладь. Явственней, чётче воспринимались вечером звуки. Резкие, жутковатые вопли неясыти перерезали пение прочих птиц – трели варакушки, урчание козодоя. Но птичья разноголосица не раздражала, а, наоборот, усиливала чувство оторванности от житейской суеты. Течение мыслей Свенельда обретало плавность. Думы о делах грядущих уступали место воспоминаниям…

Всегда было неспокойно на правом берегу Днепра. И полюдье на Правобережье с тех пор, как Олег Вещий покорил древлян, являлось для киевской власти делом непростым. Правители Червонной Руси исправно подогревали в умах и душах былых своих данников неприязнь к киевским князьям. Лишь слава могущественного чародея, сына бога, ореолом сиявшая вокруг личности великого Олега и при его жизни, и некоторое время после смерти, не позволяла вражде разгореться. Отблеск той славы лёг на его сына. После Вещего в полюдье к древлянам стал ходить Моровлянин24.

Но время шло, память о Вещем стиралась. А вот о том, что дань Олег Олегович собирал не для себя, а для князя Игоря, который не являлся ни чародеем, ни волхвом, ни сыном бога, ни даже сыном Вещего, но был пришлым новгородским варягом, червонные князья, да и сам Моровлянин не забывали. Однажды их тлеющее недовольство вспыхнуло пожаром мятежа и войны. Им не повезло, их бунт был подавлен – не без участия Свенельда, между прочим. В исходе той брани Киевская держава приросла подвластными землями. Но полюдье в мятежных краях по-прежнему оставалось делом опасным. А к древлянам добавились ещё и отданные червонными князями в качестве виры восточные лендзяне, и неукротимые уличи, покорить которых не сумел даже Вещий.

Пять лет назад ходить к ним вызвался Свенельд. Впервые представ перед очами князя Игоря, Свенельд самоуверенно заявил, что храбрость – его заработок. И это было не пустое бахвальство. Оставшись в Киеве после наёмной службы у греков, он быстро взобрался на вершину власти Киевской державы. Не одна храбрость, понятно, вознесла его – ещё и хитрость, и ловкость, и прочие уменья, о которых князю Киевскому знать не следовало, и которые Свенельд готов был проявить за серебро и золото. Сбор дани для князя Киевского в землях недовольных он, разумеется, тоже мыслил услугой небезвозмездной.

Свенельд начал готовиться к своему первому полюдью задолго до осени, даже ещё до того, как ему удалось убедить князя возложить на него обязанность собирать дань. Он был уверен, что помощью своей знатной полюбовницы, сестры князя Киевского, княжны Предславы, и собственными способностями добьётся желаемого.

Всю весну после усмирения мятежников Свенельд провёл со своими людьми на ловах. По возвращении из Царьграда в Киеве с ним осталось около двух десятков варягов, признавших его своим воеводой. Охотился он не ради дичины и дорогого меха. Целью являлись малопригодные в этом качестве волки. Оголодавшие после зимы лесные хищники теряли всякий страх и нападали на домашний скот, нанося окрестным вервям немалый урон. Но и не ради страдавших от зверей сёл выезжал Свенельд на лов. Он дюже уважал волков. Велеты, народ, из которого происходила мать будущего киевского воеводы, считали лютого зверя прародителем. Серые хищники были справедливы, верны своей близкой стае, убивали лишь из необходимости. А некоторые не знавшие меры люди поступали так, что воевода скорее пожалел бы волков. Но сейчас ему требовались волчьи шкуры.

Покорённым народам его дружина должна была показаться не простым воинством князя, а стаей самых настоящих оборотней. Древляне боялись Вещего, считая его чародеем и сыном Сварога, а уличи будут бояться его, Свенельда, потому что он станет для них волкодлаком, крадущим не только жизнь, но и посмертие. Подобная мысль пришла воеводе в голову после того, как ему удалось запугать и склонить на свою сторону Ворчуна. От него он узнал, что уличи относились к лютому зверю с не меньшим трепетом, чем велеты, и тоже вели свой род от волка.

Во время полюдья Свенельд приказал своим гридням накидывать поверх кольчуг волчьи шкуры и завывать по-звериному каждый раз, когда они приближались к местам стоянок дружины.

Его первое полюдье стало не обыкновенным походом за данью, а настоящим представлением. Свенельд заводил с князьями и старейшинами древлян, лендзян и уличей леденящие кровь речи и не скупился на угрозы. Рядясь в обличье волкодлака, он вдохновенно изображал жестокого оборотня. Данники боялись его, ненавидели, не раз пытались убить. Но на второе и третье полюдье восприняли приезд Свенельда к ним как должное, а в четвёртый – его едва ли не приветствовали. Тогда в землях уличей он почувствовал себя повелителем, князем. Во всех крупных поселениях у него имелись постоянные хоти для наложных утех, ожидавшие и с радостью встречавшие его – с жёнами воевода всегда был ласков и щедр; прикормленные соглядатаи, вроде Ворчуна, доносившие о людских настроениях, о недоброжелателях и недовольных; уважительные старейшины, успевшие разглядеть под личиной безжалостного нелюдя разумного мужа и выдающегося вождя. Большинство уличей больше не испытывало к нему ненависти, а некоторые даже обращались за советом, просили рассудить прения, защитить от степняков.

В тот, четвёртый, раз ему пришлось напомнить им, что он действует не сам по себе, а как воевода князя Киевского. Тогда же Свенельд распространил среди уличей слух о том, что он вскоре покинет Киевскую державу и следующей зимой к ним придёт другой соратник князя Игоря. При этом он, не стесняясь, намекал, что новый воевода с опаской относится к бесстрашным, непокорным уличам.

Вернувшись в Киев, Свенельд предупредил князя Киевского о зреющих мятежных настроениях данников. А между тем он сам их и посеял. Свенельд действительно задумал уехать из Киева и не мыслил возвращаться назад. Но облегчать урок своему преемнику он не собирался. Не хазары, не печенеги, не Вещий и не червонные князья, а он, Свенельд, оказался первым воеводой, сумевшим подчинить себе сей непокорный народ. Запросто делиться своими достижениями он не собирался.

Разумным было бы вообще никуда не уезжать из Киевской державы. Свенельд многого добился на службе у князя Игоря, оброс связями, знатно обогатился. Но серебро ему нужно было не для одного лишь обладания. С малых лет он носил в сердце желание мести человеку, повинному в смерти его отца и матери, знатному и могущественному хёвдингу-дану, приближённому самого датского конунга Кнуда. Против него следовало выходить во всеоружии, не оставляя убийце ни единой возможности выжить. При этом самому надо было избежать наказания. Мало было бы радости убить кровника25 и лишиться свободы и жизни. К тому же Свенельд хотел убить не только врага, но и всю его семью. Да и месть, отложенная на годы, добавила бы ему уважения.26 Вот потому столько лет Свенельд усердно взбирался на крутую гору жизненных достижений, у подножья которой большинство простых смертных теснились и толкались в борьбе за скромные блага жизни.

Покидая Киев, Свенельд не знал, приедет ли назад. Он хотел поселиться на земле своих предков. Но что-то в глубине души подсказывало, что возможность возвращения исключать нельзя. А вёльва, разглядевшая в нём дар прорицателя, велела чутко слушать свои ощущения. Свенельд слушал. Его неумолимо тянуло на Русь. И он вернулся. И узнал, что дружина под предводительством Ивора, сына Асмуда, едва унесла ноги из неспокойного края уличей, оставив прошедшей зимой князя Игоря без дани. Предвиденье это было или точный расчёт, непонятно. Но без сомнения, он не зря возмутил уличей и не зря привёл с собой датских наёмников.

В новое полюдье Свенельд шёл знакомым путём. Завершив объезд земель древлян и восточных лендзян в Виниче27 и отправив часть дружины с собранными данями в Киев, Свенельд вместе с княжичем Олегом спустился по Бугу в земли уличей. Уличи легко покорялись ему. Хотя теперь у его гридней не имелось с собой волчьих шкур. Впрочем, если бы они даже и имелись, он не стал бы рядиться. Ему не нужно было устрашать, его и так уважали и признавали его силу. Да и негоже было бы устраивать подобное на глазах у следовавшего с ним в полюдье княжича Олега. Присутствие сына Игоря одновременно тяготило и было полезным. Оно ограничивало Свенельда в свободе действий, но вместе с тем дружина княжича, пусть почти и не принимавшая участия в битвах, создавала видимость значительного войска.

Вот только когда киевская рать по притокам Буга и Тесменю вышла на Днепр, дружина княжича направилась на юг, вниз по течению. Свенельду же следовало идти на север, в сторону самых значительных и богатых поселений – Р