Исправительный дом

Глава 1

В три часа утра тишину прорезал нечеловеческий вопль. Прежде Табите не доводилось слышать таких жутких звуков, похожих на рев попавшего в капкан дикого зверя. Крик доносился издалека, многократным эхом раскатываясь по коридору. Что это было – истерика, бессильная ярость, реакция на издевательства охранника? Чуть погодя крики перешли в хриплые рыдания, громкость которых усиливалась металлической обшивкой дверей и перегородок. Табите казалось, что стоны и рыдания раздаются прямо в ее голове. На верхней койке заворочалась соседка по камере.

– Кому-то плохо…

В ответ тишина. Табита было решила, что сокамерница просто не желает с ней разговаривать, но тут из темноты раздался хриплый прокуренный голос. Медленно, словно беседуя сама с собой, женщина произнесла:

– Здесь всем плохо… Тюрьма, что уж тут. Либо совесть замучила, либо о детях вспомнила. А вот если что-то серьезное случится, ты ничего не услышишь, так и знай. Только охрана забегает по коридорам. А потом прилетит вертолет. При мне прилетал уже раза три…

– Зачем вертолет?

– Вот и думай сама – зачем?

Табите не хотелось думать о том, зачем вертолету приземляться ночью на тюремной площадке. Она вообще не желала думать, но это не удавалось. Взглянув еще раз на койку соседки, она будто впервые услышала несущиеся из коридора горестные вопли и вдруг со всей ясностью осознала: это происходит на самом деле. С ней!

До этого момента вчерашние события казались ей настолько странными и нелепыми, что, скорее, напоминали мрачную сказку о бедной женщине, которую упекли в тюрьму, – будто она читала книгу или смотрела отрывки из фильма. Вот женщина сидит в тесном, без окон «стакане» автозака, который везет ее из суда, вот бедняжка раздевается и приседает, на нее пялятся, ее досматривают, смеются над ее худосочной грудью и небритыми подмышками, вот она моется в душе. Потом ей выдают простыню и колючее синее одеяло, ведут по коридорам. С лязгом хлопают тяжелые металлические двери. На ремнях у надзирателей гремят связки ключей. Тюрьма так похожа на тюрьму…

Когда ее вели через центральный зал, по периметру которого на обоих этажах располагались двери камер, Табита чувствовала на себе взгляды других заключенных, и ей хотелось крикнуть им: «Это все сон! Я вас не знаю! Это ошибка!»

Она легла на койку и постаралась отключить голову, не прокручивать снова и снова в памяти события последних дней. Но все же это было лучше, чем мысли о том, где именно она находится сейчас.

Табита всю жизнь терпеть не могла лифтов. Она боялась застрять, боялась, что лифт сорвется. И всегда пользовалась лестницей. В Лондоне она возненавидела метро. Однажды в час пик поезд остановился между перегонами. Табита оказалась затертой среди множества потных тел. Динамики извергали лишь неразборчивые хрипы. Прошло пять, затем десять минут. На дворе стояло лето, и вскоре в вагоне стало жарко, как в сауне. Табита представила себе толщу глины и кирпичной кладки у себя над головой, набитый людьми вагон впереди, и такой же позади, и еще несколько таких же вагонов. И испытала неодолимое желание заорать как можно громче и ногтями, зубами прорывать себе дорогу на свободу. Она едва сдержалась тогда.

Теперь вместо вагона перед ней была камера: четыре шага в длину и три в ширину. Узкое зарешеченное окошко. Из окна виден обнесенный стеной двор. Колючая проволока. Дальше – холмы. Вчера Табите показалось, что там, на вершине, движется чья-то фигура. Наверное, кто-то гулял. А теперь снаружи царил мрак, и лишь свет от прожекторов прорезал темноту. Дверь камеры откроется только утром – от одной этой мысли Табита чувствовала себя погребенной заживо. Ей хотелось взывать о помощи, подобно той женщине, что разбудила ее воплями в ночи. Но кричать нельзя, можно лишь тихо поплакать. Однако если она заплачет, то уж точно не остановится. Да и соседка не одобрит.

Тонкое одеяло не спасало от холода. Табита подтянула ноги к груди и обхватила колени руками. Она пахла тюремным мылом и немытыми волосами. Табита зажмурилась и представила себе набегающие на скалистый берег морские волны. Но как она ни старалась отвлечься, мысли неумолимо лезли в голову. Снова издалека донесся крик, и за ним стук в дверь.

Невероятно, но ей все же удалось заснуть. Табита поняла это, когда соседка стала спускаться с койки. Сначала показались ее голые ступни с накрашенными ногтями и татуировкой в виде паука на лодыжке, затем обтянутые серыми лосинами голени. Черная футболка задралась, явив проколотый металлическим кольцом пупок. Потом Табита увидела обрамленное темными волосами гладкое овальное лицо. В ушах качнулись ободки серег. Девушка была не меньше шести футов росту, спортивного телосложения. На вид лет под тридцать, хотя судить сложно. Накануне Табита ее толком-то и разглядеть не успела – сразу забралась в постель и закуталась с головой в одеяло.

– Привет!

Женщина никак не отреагировала. Она молча шагнула к унитазу и отдернула занавеску.

Ах вот оно что! Камера изначально предназначалась для одного человека, но теперь к койке приварили второй этаж, поставили дополнительный стол и бельевой шкаф, а отхожее место отгородили низкой занавеской.

Женщина спустила штаны и шлепнулась на сиденье унитаза. Выражение лица у нее не изменилось, словно она была здесь одна. Табита отвернулась к стенке и натянула на голову одеяло, чтобы ничего не слышать.

Зарокотал слив, из-под крана полилась вода. Табита дождалась, пока соседка закончит умываться, слезла с кровати и принялась за свой туалет. Протерла под мышками, брызнула водой на лицо. Потом натянула выданные холщовые штаны, футболку и толстовку. Сунула ноги в кроссовки.

– Табита, – представилась она.

Соседка поглядела на нее сверху вниз, продолжая расчесывать волосы. Табита отметила, что та на голову выше нее.

– Еще вчера познакомились.

Повисла неловкая пауза.

– А тебя как звать?

– Микаэла. Что, забыла?

Дверь камеры скрипнула и отворилась. На пороге показалась тележка с двумя металлическими сосудами, которую катила худенькая невзрачная женщина.

– Чай, – произнесла Микаэла.

– Чай, – эхом отозвалась Табита.

Женщина наполнила две кружки. Табита открыла свой контейнер с завтраком: пластмассовая миска, ложка, рисовые хлопья, пастеризованное молоко, два кусочка черного хлеба, масло и малиновый джем. Ножа не было, так что масло пришлось намазывать черенком от ложки.

Табита не помнила, когда ела последний раз, и сразу же принялась за еду. Хлеб был суховат, но с чаем нормально. Табита высыпала хлопья в миску и залила молоком. Оно оказалось теплым и чуть кисловатым на вкус. Гадость та еще, но ничего не поделаешь – Табита съела всё и наклонила миску, чтобы допить остатки молока.

Однако есть хотелось все так же.

Табита пристроилась на унитазе, кое-как спрятавшись за низкой занавеской. «Словно животное», – подумалось ей. В глазах плясали огни, в ушах стоял звон. Внезапно ей захотелось изо всех сил приложиться лицом об стену, сделать что-нибудь, что принесло бы ей облегчение, что прекратило бы все это.

Но вместо этого она подтерлась, подтянула штаны, сполоснула руки и снова уселась на койку. Читать было нечего, делать ничего не хотелось. День казался бесформенным и ужасно длинным. Впрочем, книжка бы здесь не помогла. Тогда бы Табита подумала, что это и есть ее нормальная жизнь, а не чудовищная ошибка, которую необходимо срочно исправить и вырваться на волю, домой.

Микаэла чистила зубы. Чистила долго, с усердием. Сплюнув в раковину, она наклонилась и набрала воду ртом прямо из-под крана. Затем выпрямилась и звучно прополоскала горло. Табите казалось, что все ее чувства резко обострились: ее раздражали звуки, запахи, близость чужого тела… Микаэла убрала волосы в пучок и вышла из камеры. Вернувшись через несколько мгновений, она оперлась на стол и посмотрела на свою соседку:

– Не сиди просто так.

Табита промолчала. Говорить не было сил.

– Будет только хуже. Поверь мне, я-то здесь уже четырнадцать месяцев.

– Куда ты сейчас ходила?

Микаэла как-то безучастно взглянула на нее:

– А тебе разве не выдали памятку? Ну, там, где про физические упражнения, душ, расписание библиотеки?

– Что-то вроде давали, – ответила Табита. – Но мне ни к чему. Меня сунули сюда по ошибке.

– А, вот оно что… Не думай, что сможешь просто сидеть на койке и тебя никто не заметит. Это как на школьной площадке. Стоит такая маленькая девочка, мечтает только, чтобы все от нее отстали. А вот фиг. Тебе надо встряхнуться. Встань и сходи в душевую.

– Не хочется. Потом как-нибудь.

Микаэла повернулась к столику Табиты.

– Вот, – протянула она принесенное с собой полотенце. – Бери мыло и ступай мыться. Сейчас же!

Микаэла вышла из камеры, оставив открытой дверь. Табита поднялась с постели. Холод пробирал до костей. Она снова глянула в окно: небо затянулось белой дымкой. «Должно быть, снег пойдет». Было бы неплохо – белые пушистые хлопья, падающие всего в нескольких дюймах от нее, изменяющие пейзаж до неузнаваемости.

Табита подхватила полотенце и мыло и направилась в центральный зал, наполненный шарканьем шагов, хлопаньем дверей, кашлем и шлепаньем мокрых швабр по полу. К ней сразу же устремилась очень худая женщина в длинном коричневом платье, с покрытым сетью морщин лицом, длинными седыми волосами и распухшими от артрита руками. К груди женщина прижимала кипу каких-то бумаг.

– А, ты тоже здесь, – произнесла она, расплываясь в улыбке.

– Да, я тоже здесь, – отозвалась Табита.

Она прошла через зал дальше в сторону крыла здания, где размещались душевые – длинный ряд кабинок, напротив которых у дальней стены стояла деревянная скамья и висели вешалки. Здесь царила суета, кто одевался, кто раздевался; плиточный пол был залит водой, пахло мылом, по́том и человеческими телами.

Сразу в памяти возникли болезненные воспоминания о школьной раздевалке. Глядя в стену перед собой, чтобы ни с кем не встречаться взглядом, Табита медленно сняла одежду, но перед тем, как стянуть трусы, словно застенчивая барышня на пляже, она обмоталась потрепанным полотенцем.

Войдя в свободную кабинку, она задернула занавеску и повесила полотенце на крючок. Затем повернула кран, но из лейки выпало всего несколько капель. Табита попробовала крутить кран дальше, но это ни к чему не привело.

– Постучи по трубе! – раздался голос рядом. – Тресни по ней!

Табита послушалась, но ничего не произошло.

– Да бей сильнее, – сказал тот же голос. – Со всей дури!

Табита ударила кулаком. Труба издала похожий на кашель звук и исторгла тоненькую струю, которой как раз хватило, чтобы помыться. От всего этого веяло страшной тоской – бесприютной и безутешной…

Глава 2

– Сюда, – утомленно произнесла коренастая надзирательница.

Ее широкие мясистые ступни шлепали по полу во время ходьбы.

– Что случилось?

– Краткосрочное свидание.

– Какое еще свидание?

– Пришел ваш адвокат. Вас же еще вчера предупреждали.

Табита вообще ничего не помнила. Ни того, что было вчера, ни днем ранее. В ее памяти все смешалось в кучу – лица, взгляды, вопросы, на которые она не могла ответить, слова, смысл которых она не понимала; люди, которые без конца требовали от нее назвать имя, адрес, дату рождения; листы бумаги, что ей совали под нос, щелчки клавиш диктофона, длинные коридоры, лампы дневного освещения, решетки, ключи, двери…

– Вот комната для свиданий, – сказала женщина, дребезжа ключами на поясе. – Хотя сегодня никого не пускают.

Комната для свиданий оказалась просторным прямоугольным помещением, залитым слишком ярким светом. Обстановка заключалась в нескольких рядах небольших столиков и стульев и двух торговых автоматах у стены. За одним из столиков одиноко сидела женщина средних лет. Перед ней стоял раскрытый ноутбук. Женщина потерла круглое лицо, водрузила на нос очки, нахмурилась и снова уставилась в экран. Табита подошла ближе. Женщина взглянула на нее, коротко улыбнулась, встала и протянула руку. Рукопожатие было крепким и теплым. Ее седые волосы и твердый взгляд заронили в душу Табиты робкую надежду. Такая уж точно во всем разберется.

– Меня зовут Мора Пьоцци, – представилась дама. – Я буду представлять ваши интересы.

– А как же тот, другой?

Предыдущий адвокат был слишком молод и весел, что не придавало уверенности в нем.

– Это был дежурный адвокат, – пояснила Мора. – Он и передал ваше дело мне.

Они сели, скрипнув стульями по линолеуму, и посмотрели друг на друга.

– Как ваши дела? – спросила Мора.

– Как дела? – повторила Табита, едва удержавшись, чтобы не сорваться на крик. Что за вопросы она задает, черт?

– Меня посадили в тюрьму, а я даже не знаю, за что!

– Я как раз и пришла, чтобы помочь вам разобраться в этом недоразумении.

– Хорошо.

– Тогда первое: вы согласны поручить мне представительство ваших интересов?

– Да.

– Отлично. Я узнала ваш личный номер, на случай если вы его еще не получили.

– Личный номер? А зачем он мне, если я должна скоро выйти на свободу?

– Вот, держите.

Адвокат протянула карточку, и Табита прочла вслух: «АО 3573».

– Значит, теперь я просто номер, – сказала она, поднимая взгляд.

– А, просто формальность. Он больше нужен тем, кто будет приходить к вам на свидания.

– Свидания?

– Как лицо, находящееся под следствием, вы имеете право на три свидания в неделю. Вам что, не разъяснили ваши права?

– Да так, в общих чертах.

Мора Пьоцци кивнула:

– Да, поначалу трудно привыкнуть.

– Я должна выбраться отсюда как можно скорее!

– Само собой разумеется. Поэтому-то я здесь. Но, Табита, вы понимаете, в чем вас обвиняют?

– Да, я помню, что они мне говорили.

– Хорошо. Тогда вот с чего мы сегодня с вами начнем: сначала я изложу вам все обстоятельства дела, а потом вы своими словами расскажете, что же произошло на самом деле двадцать первого декабря.

– А можно сначала спросить?

– Конечно.

– Какое сегодня число?

– Девятое января, среда.

– Понятно…

Значит, уже прошли и Рождество, и Новый год, и теперь она оказалась в ином времени.

– Так, – произнесла Мора Пьоцци, заглядывая в экран компьютера, – если вкратце, то дело обстоит следующим образом. Вы обвиняетесь в убийстве Стюарта Роберта Риза, которое произошло в пятницу двадцать первого декабря между десятью сорока утра и половиной четвертого дня.

– Почему?

– Простите?

– Почему такой большой промежуток времени?

Пьоцци заглянула в свои заметки:

– Согласно данным камеры видеонаблюдения, которая установлена на стене деревенского магазина, машина потерпевшего проезжала мимо в десять тридцать четыре. А как вам известно, его труп был обнаружен в половине пятого вечера.

– Да, – едва слышно отозвалась Табита, – но тут целый час разницы! – добавила она мгновение спустя.

– Насколько я понимаю, судебного эксперта вполне устраивает тот факт, что Риз был мертв как минимум час до момента его обнаружения.

Голос Пьоцци звучал спокойно и негромко, словно речь шла о совершенно заурядном происшествии.

– Его тело, завернутое в полиэтиленовую пленку, нашел Эндрю Кейн под навесом около вашего черного хода. В тот момент вы находились у себя дома. При этом машина Риза оказалась припаркованной позади вашего дома так, что ее не было видно с дороги. Риза несколько раз ударили ножом, однако смерть наступила в результате повреждения сонной артерии, – подняла глаза Пьоцци. – Это ранение в шею. Кровь была повсюду – на вас и на диване, где вы сидели.

– Но это уже было после его смерти, – произнесла Табита.

Пьоцци постучала по клавиатуре своего ноутбука:

– Полиция опросила всех жителей деревни, кто…

– Постойте.

– Да.

– Всех они опросить не могли – кто-то был раньше, кто-то позже.

– Опрос шел не один день.

– Что вы хотите сказать?

– Да вы что, не помните? Ветром повалило гнилой каштан, и дорога в деревню оказалась перекрыта. Чтобы расчистить путь, потребовалось достаточно времени.

– Я не знала об этом.

– Но, Табита, вы же были дома весь день! Как же вы не знали?

– Я не знала об этом, – повторила Табита.

Она чувствовала, как утекают последние обрывки воспоминаний, словно вода сквозь пальцы.

– Я не могу сказать, знала я или нет…

– Полиция составила список всех лиц, кто находился в Окхэме двадцать первого декабря. Кроме того, у нее имеются ваши же показания, в соответствии с которыми вы находились дома бо́льшую часть дня. Также есть еще показания свидетелей, но я пока еще не успела с ними ознакомиться. То есть у нас только полицейский отчет. Остальное у меня будет позже, но задолго до первого заседания.

– До суда, что ли?

– Нет. Седьмого февраля вам будет предъявлено официальное обвинение. А вы сможете выразить свою позицию – ну, считаете себя виновной или нет.

– А есть шансы, что судья признает ошибку и меня отпустят?

Мора Пьоцци невесело улыбнулась.

– Давайте не будем забегать вперед. Я хочу узнать, что вы делали двадцать первого декабря. Подумайте, не торопитесь.

Табита кивнула. Она зажмурилась, потом снова открыла глаза. Что она могла вспомнить? Это все равно что смотреть сквозь метель, сквозь ночной полумрак, когда не понимаешь, где верх, а где низ, и земля уходит из-под ног.

– В тот день я проснулась довольно рано, – начала она. – Впрочем, встала я не сразу. Было очень холодно, и погода дрянная. Сначала снег, потом все раскисло, и сильный ветер еще… Я стала готовить завтрак, но поняла, что закончилось молоко. Накинула куртку прямо на пижаму и пошла в магазин. Кажется, еще газету купила.

– Сколько времени было?

– Не могу сказать. Я не смотрела на часы. А потом я вернулась домой.

– Больше вы из дома не выходили?

– Я плавала. Я всегда плаваю.

– Что?!

– Что «что»?

– Где находится ближайший к вашему дому плавательный бассейн? Вспомните, что после десяти утра в тот день по дороге нельзя было проехать. Так что вы должны были выехать и вернуться до этого времени.

В голосе адвоката зазвучали предостерегающие нотки.

– Я купалась в море.

Мора Пьоцци вскинула брови.

– То есть вы утверждаете, что купались в море в самый разгар зимы, да еще в непогоду?

– Я плаваю каждый день, – ответила Табита. – Это правило. Мое собственное правило. И я никогда его не нарушаю.

– Да уж. Но хотя бы гидрокостюм у вас есть?

– Нет. Мне нравится холодная вода. Это почти больно.

Табита заметила, что Мора поджала губы, словно она сказала ей что-то нехорошее.

– Местные считают меня чокнутой. Но, как бы то ни было, в тот день я ходила на море.

Табите показалось, что она вновь испытывает колючее прикосновение морских волн и боль от острых камней под ногами, но это была лишь игра воображения. Она плавала каждый день, и теперь трудно было отличить реальность от фантазии.

– И во сколько же вы купались?

– Не знаю. Не помню. Утром? Да, наверное, утром. Обычно я ходила на море с утра.

– Вы кого-нибудь встретили по пути?

– Не знаю. Может быть. Не могу точно вам сказать. Я ведь ходила на море каждый день, так что теперь и не упомнишь всего.

– Так, вы выкупались и?..

– И пошла домой.

– А еще вы выходили из дома?

– Думаю, да, но сейчас не могу быть полностью уверена. Мне уже назадавали столько вопросов, что я и сама путаюсь.

– Чем вы занимались дома?

– Да ничем особо. Вообще не помню.

– По телефону вы разговаривали?

– Нет.

– Может, отправляли кому-нибудь сообщения? Или работали на компьютере? У вас есть компьютер?

Табита снова кивнула:

– Есть. Но я ничего такого не делала.

– Работали ли вы с электронной почтой?

– Не думаю. Вообще, должна была…

Табита прекрасно помнила, что ничего не делала. Это был один из тех самых ужасных дней, когда она хотела только одного – остаться живой.

– То есть у вас нет четких воспоминаний о том, чем вы занимались двадцать первого?

– Нет.

– Но вы помните, как пришел Эндрю Кейн?

– Энди? Да, конечно.

– Расскажите мне об этом. Спокойно, не спешите.

Табита с удивлением подумала: зачем Мора повторяет свое «не спешите»? Куда теперь спешить? Времени вагон.

– Он постучал в дверь. Я как раз была в зале и открыла ему. Или, может быть, он сам вошел. Было уже почти темно и жутко холодно. Помню ледяной ветер, как только открылась дверь. Энди был весь мокрый. С него капало на пол.

– Вы ждали его?

– Нет. Но он часто заходил просто так.

Табита поймала вопросительный взгляд Моры.

– Энди помогал мне по дому, – пояснила она. – Когда я переехала в этот дом в ноябре, там был страшный кавардак, и мы вместе приводили всё в порядок. Мы договорились на почасовую оплату, и Энди приходил в свободное время. Мы хотели на следующий день настелить пол, и он хотел еще раз проверить, как и что.

Табита умолкла и глубоко вздохнула. Здесь ее память прояснилась, словно тьму озарил солнечный луч.

– Он пошел в сарай, где лежали половые доски, а потом я услышала, как он зовет меня. Я даже не знаю, что именно он говорил, если вообще говорил что-то. Я пошла туда и увидела, что Энди растянулся на полу.

У Табиты на секунду сперло дыхание, и она сглотнула ком.

– Я наклонилась и почувствовала что-то мокрое и липкое – это было повсюду. И я потянула его за ногу, а он все повторял: «Боже мой, боже мой!» Мне даже показалось, что он плачет.

Табита осеклась, но Пьоцци не произнесла ни слова, ожидая продолжения. Ее глаза немного прищурились.

– Было темно. Мы толком ничего не могли рассмотреть. Энди вынул из кармана свой мобильник, но уронил его на пол и стал шарить вокруг. А потом он посветил, и мы увидели труп. Энди был весь в крови, даже лицо измазал. И у меня все руки были красные.

При этих словах Табита снова увидела ту картину: лучик фонарика мобильного телефона и грузное тело на полу.

– Вы узнали, кто это был?

– Не знаю, что я тогда подумала. Энди сказал, что это Стюарт, и я подумала, что так оно и есть.

– То есть вы узнали Стюарта Риза?

– Да, он же мой сосед. Вернее, я хотела сказать, он был моим соседом, – поправилась Табита. – Несколько лет назад он был одним из моих преподавателей.

– Значит, вы его хорошо знали?

– Как сказать… Учитель и учитель.

– Вы находились в хороших отношениях?

– Да в нормальных. Виделись нечасто, так, привет-пока.

– Что было дальше?

– Потом мы вернулись в дом. Энди позвонил в службу спасения. Стали ждать. Приехала скорая и потом полиция, ну и началось. Остальное вы знаете.

Мора Пьоцци закрыла ноутбук.

– Так что сами видите, тут явная бессмыслица, – поспешно добавила Табита. – Зачем мне нужно было посылать Энди в сарай, если бы я прятала там чей-то труп? Да и зачем мне было убивать Стюарта? Ерунда какая-то. Разве не так, по-вашему?

Пьоцци быстро взглянула на нее.

– Ну, для начала неплохо. Я скоро приду снова и надеюсь, что к тому моменту у меня будет более ясное представление по сути предъявляемого вам обвинения.

Табита кивнула.

– Через пару-тройку дней пройдете медицинское освидетельствование.

– Это еще зачем? Я здорова. Ростом, может, я и не вышла, но все же достаточно сильная. Это все благодаря плаванию.

Голос ее задрожал. Табита попробовала улыбнуться. Ей было страшно холодно, и ее всю трясло. Очень не хотелось снова оказаться в наполненном эхом чужих голосов центральном зале, а еще больше – в камере, где она останется наедине сама с собой. А впереди еще целый день, а потом, что хуже всего, наступит ночь.

– Это всего лишь необходимая часть судебного следствия. А я хотела бы, чтобы вы написали все, что могло бы помочь вашему делу.

– Да о чем писать-то?

– Время. Люди, с которыми вы общались. И дайте мне список жителей вашей деревни, с кем вы контактировали.

– Да я переехала туда совсем недавно.

– Вы должны сообщить мне обо всем, что может помочь вам. Ну, или имеет хоть какое-то отношение к нашему делу. И лучше, если я узнаю об этом от вас, чем от следователя.

Табита опять кивнула.

– Не отказывайтесь от свиданий. Пусть к вам приходят ваши близкие, друзья. У вас есть с собой личные вещи?

– Нет.

– Скажите, чтоб принесли. Займите себя чем-нибудь. И берегите здоровье.

– А вы вытащите меня отсюда? Правда?

– Это моя работа, – ответила Мора Пьоцци. – Я сделаю все, что только в моих силах.

Табита проводила ее взглядом. Дверь отворилась и захлопнулась. Она представила, как Мора проходит по коридорам, как за ней закрываются тюремные засовы, как она выходит через пропускной пункт в мир, где можно дышать свежим воздухом и чувствовать себя свободным.

Глава 3

Табита не помнила, когда она последний раз стояла в очереди к телефону. В Окхэме была единственная красная телефонная будка, но без аппарата. Она служила своего рода деревенской библиотекой, куда сносили ненужные книги. Теперь же Табита стояла третьей, ожидая, пока толстая тетка закончит свой напряженный разговор то ли с мужем, то ли с любовником.

Табита нервно огляделась. Приближалось время обеда. От кого-то она услышала, что надзирательница может в любой момент разогнать всех по камерам. Кроме того, сама надзирательница – угрюмая бабища, которую звали Мэри Гай, – сказала ей, что для звонка нужно было заполнить соответствующую форму, где требовалось указать все номера телефонов для проверки.

Но Табита не помнила ни одного номера, кроме своего собственного. Остальные были забиты в память телефона. Наизусть ей, что ли, было их заучивать? Она было попросила Мэри Гай достать ее телефон, чтобы найти нужные номера, но та в ответ лишь рассмеялась.

Позвонить родителям она тоже не могла. Равно как и близким знакомым. Табита попыталась вспомнить адреса друзей, какие-нибудь сохранившиеся контакты, но она давно уже ни с кем не общалась. Все куда-то сгинуло, растворилось в небытии. Оставалась лишь Мора Пьоцци. Для начала неплохо. А есть ли еще кто-то? Кто-нибудь из той деревни? Например, Лора, жена Стюарта. Нет, это не пойдет. Еще скажут, что это незаконно. Энди? Его телефон можно узнать через Мору. С кем же она действительно общалась в той деревне? С Терри, что была хозяйкой местного магазина? Они перебросились как-то парой слов, когда Табита покупала у нее молоко. Но толком они не были знакомы.

Тогда она и подумала о Шоне Фрай. Они с ней ходили в одну школу, и Шона единственная, кто осталась в той деревне после того, как все остальные бывшие ученики разъехались кто куда. Табита, правда, не помнила номер ее сотового, зато знала домашний – 525607 – поскольку он зеркально повторял ее собственный.

Когда очередь наконец дошла до нее, до обеда оставалось пять минут.

– Табита! Мне сказали, что ты собиралась звонить! – раздался в трубке срывающийся от волнения голос Шоны.

– Да, я в курсе.

– Они интересовались, не буду ли я против, и спрашивали моего согласия. Это несколько странно, тебе не кажется? Разумеется, я сказала «да». Ты же знаешь, потому что…

– Прости, – перебила ее Табита. – У меня почти не осталось денег на звонок, и времени в обрез. Я хотела бы попросить тебя об одолжении.

– Конечно. Что я могу сделать?

– Во-первых, ты не могла бы прийти ко мне на свидание?

– Я?

– Ну да.

– Само собой, – сказала Шона. – Да, прекрасно. Конечно же я приду, да…

Она не смогла закончить фразу, и Табита снова перебила ее:

– Ну вот и здорово. Ты сможешь принести для меня кое-что?

– Да-да. Но там вроде есть какие-то правила?

– Мне нужна одежда.

– А я думала, в тюрьме выдают казенную одежду.

– Нет.

– Понятно. Хотя это странно. Что ты хочешь, чтобы я принесла?

– Пару футболок с длинным рукавом, штаны и свитеры. Тут довольно холодно.

– Тебе нужно что-нибудь конкретное?

– Да все равно. Меня должны скоро выпустить, так что это на пару-тройку недель. И еще нижнее белье.

– То есть трусы и прочее? – несколько смущенно спросила Шона.

– Ага. И носки. Теплые.

– А где мне все это найти?

Табита рассказала, что и где можно найти в ее спальне. Спальня располагалась наверху под самой крышей. Табита неслучайно выбрала себе это место – одно окно выходило на море, а другое на утесы. Она спала на брошенном на пол матрасе, а из мебели в спальне был лишь один комод. Остальные вещи так и лежали в коробках и чемоданах.

– Посмотри в спальне наверху, – сказала она. – Поройся там как следует.

– Что-нибудь еще?

– Ручки. Блокноты. Мыло и шампунь. И еще зубную пасту.

– Надо бы записать.

– Самое главное – это ручки и блокноты. Бумага должна быть на кухне на столе, а ручки с карандашами на подоконнике в большой чашке.

– Ясно.

– Да, еще писчую бумагу и конверты купи. А в магазине продаются блокноты из нелинованной бумаги, такие черные или коричневые. Возьми мне один, пожалуйста.

– Да, конечно, – произнесла Шона, но уже как-то неохотно.

– Деньги я тебе верну.

– Слушай, это, конечно, ужасно, но я сейчас совсем на мели.

– Тогда книги, – сказала Табита, немного подумав. – Там, рядом с кроватью. Сможешь принести их?

– Не вопрос. Но как я попаду к тебе в дом?

– Рядом с парадной под камнем есть ключ. Ах да, еще мне нужны марки.

– Сколько?

– Десяток. Или нет, давай двадцать.

– Первого или второго класса?

– Думаю, что первого. Просто нет времени ждать.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась Шона. – У вас там, должно быть, несладко. Поверить не могу, что так все получилось.

– Я тоже. Сама не знаю, что со мной. Но пока держусь. Что говорят в деревне?

– Да только об этом и говорят.

Табита устало вздохнула.

– А тебе нетрудно передать мне телефонные номера моих соседей по деревне?

– Кого именно?

– Да кого угодно. Кто мог бы помочь мне. Я имею в виду городские номера. Звонки отсюда ужасно дорогие, а денег у меня, сама понимаешь…

– Вообще не пойму, о ком ты говоришь. Может, хоть фамилии подскажешь?

Табита уже было открыла рот, но тут откуда-то со стороны появилась чья-то рука, и разговор прервался. Табита обернулась. Позади нее стоял охранник, которого она раньше не заметила. Бледный, опухший, он выглядел словно сильно накачанный мяч.

– Э, что за фигня? – возмутилась Табита. – Я вообще-то по делу разговариваю!

– Обед, – промолвил страж и отвернулся.

Глава 4

Табита лежала в постели, свернувшись в клубок. Краем уха она слышала негромкие шаги Микаэлы, шум спускаемой в унитазе воды, какие-то шорохи. Она зажмурилась и натянула на голову простыню, словно затворяясь в темной пещере. Двигаться совсем не хотелось, да и свет мешал. В голове тяжко ворочались разные мысли.

– Ну давай, поднимайся, – раздался голос Микаэлы.

Табита ничего не ответила.

– Вставай, Табита!

Простыня слетела с ее лица.

– Не могу.

– Можешь. Ты должна!

Табита открыла глаза. Во рту было сухо.

– Встала! – приказала ей Микаэла.

– Как вы себя чувствуете?

Табита посмотрела на бейджик, что болтался на шее у психиатра. На фотографии доктор Дэвид Хартсон имел более пышную шевелюру и носил очки в другой оправе.

Коренастая надзирательница с длинными волосами – та самая, которую Табита видела в первое утро, – вывела ее из камеры и провела по коридорам сквозь бесчисленные двери. Наконец, они вошли в помещение, которое выглядело совсем не по-тюремному, а, скорее, напоминало самый обычный кабинет врача.

– Можно я первая спрошу?

– Разумеется.

– Кому это нужно?

Доктор Хартсон смущенно улыбнулся:

– Я вас не понимаю.

– Вы доктор. Вы здесь для того, чтобы помочь мне или поставить диагноз?

– Хороший вопрос, – кивнул врач. – Я действительно судебный медик. Но если мне покажется, что с вами что-то не так, я сделаю для вас все, что смогу. Итак, как вы себя чувствуете?

– Меня посадили в тюрьму и обвиняют в убийстве. Поэтому, как вы понимаете, я чувствую себя не очень.

– Не было ли у вас мысли о самоубийстве?

Табита отрицательно покачала головой:

– У меня такое ощущение, будто я попала в автокатастрофу, причем это повторяется снова и снова. Но скоро им станет понятно, что все это чепуха, и меня выпустят отсюда.

Доктор Хартсон потянулся за бланком, расправил его и положил перед собой. Затем достал из кармана ручку, щелкнул ею и стал записывать. Табита рассказала ему о своих школьных годах, о родителях, о смерти отца от сердечного приступа, когда ей исполнилось тринадцать, и о смерти матери два года назад. Доктор поинтересовался, сильно ли она переживала, и Табита сказала, что смерть родителей произвела на нее тяжелое впечатление. Была ли она близка с родителями? Табита на мгновение задумалась, и ответила, что было по-разному. Доктор никак внешне не реагировал на слова Табиты, а, нахмурившись, просто заполнял строку за строкой. Что именно он писал, Табита не могла разглядеть.

– Вы работаете?

– Да, я внештатный редактор учебников естествознания.

– Были ли у вас психические расстройства?

– Что вы имеете в виду?

– Расстройства, требовавшие медицинской помощи.

– Иногда случались легкие депрессии.

– Сейчас вы принимаете лекарства?

– Уже нет.

– У кого вы проходили курс лечения?

Табита, запинаясь, назвала пару фамилий, которые доктор тоже занес в свой бланк.

– Лечение имело положительный результат?

– Когда как.

– Провалы в памяти бывали? Потеря памяти?

– Не помню, – сказала Табита и нервно усмехнулась. – Простите, я не хотела. Я вообще не люблю шутить.

– В больнице когда-нибудь лежали?

– Была раз, когда училась в колледже, – стараясь казаться небрежной, произнесла Табита. – Я тогда бросила учебу.

– И попали в больницу?

– Ну, не в больницу… так, скорее, в клинику.

Она услыхала скрежет ручки о бумагу и добавила:

– Это было давно.

– Понятно. Но потом вы вернулись в колледж?

– Нет.

– А на кого вы учились?

– На архитектора.

– А сейчас работаете редактором?

– Да.

– Вам по душе ваша работа?

– Я сама себе начальник.

– И вам нравится быть самой себе начальником?

– Мне не нравится не быть им! – сказала Табита, и врач внимательно посмотрел на нее.

Ей захотелось зарядить ему в глаз.

– И как вы жили последнее время? – спросил доктор после некоторой паузы.

– Да как все, – пожала плечами Табита. – Иногда хорошо, иногда не очень. Зимой в деревне бывает мрачновато. В четыре вечера уже темно, ну вы понимаете?

Хартсон улыбнулся, однако глаза его остались холодны.

– Я понимаю вас. Но зачем вы решили переехать обратно в деревню?

– После смерти мамы я получила кое-что в наследство. И купила старый дом. Я о чем-то таком мечтала.

– Интересно. И в чем же заключалась ваша мечта?

– Мне нравится жить в собственном доме. Я люблю заниматься ремонтом. Мне приятно работать руками.

– А как вы себя чувствовали за пару недель до убийства?

– Да как обычно.

– То есть и хорошо, и плохо?

– Ну, скорее, хорошо, – покривила душой Табита.

– А в день убийства?

– Что?

– В тот день как вы себя чувствовали?

Табита посмотрела на кончик пера, что водило по бумаге, затем перевела взгляд на маленький влажный рот доктора. Нет, этому человеку она не хотела рассказывать правду.

– Да так себе, – произнесла она.

– То есть вы не можете отчетливо вспомнить?

– Не-а.

– Вы не помните точно, что происходило в тот день?

– Точно сказать не могу.

– Понятно, – отозвался доктор. – Понятно…

– Не думаю.

– Что, извините?

– Не думаю, что вам все понятно, – сказала Табита.

«Не напирай», – сказал ей внутренний голос.

– Просто это был обычный день, ну… понимаете… как у всех бывает. У вас такое бывает?

– Речь не обо мне, а о вас, о вашем состоянии.

– Да. Хорошо. Просто я мало что помню, и это все ерунда. Ведь так?

Доктор Хартсон немного подумал и ответил неопределенно:

– Да.

Он вновь заглянул в свой листок и спросил:

– Вы с кем-нибудь состояли в дружеских отношениях? Делились вашими проблемами?

– Я ни с кем не обсуждаю свои проблемы.

– Вам казалось когда-нибудь, что возвращаться в деревню оказалось ошибочным?

Какое-то время Табита с трудом подбирала слова.

– Сейчас мне кажется, что это действительно было большой ошибкой, – произнесла она.

Доктор поднял на нее взгляд:

– Я имел в виду – до убийства?

– Ну нет, я же только-только переехала. Прибирала в доме. Думала о том о сем.

– И о чем же вы думали?

– Что делать со своей жизнью. Впрочем, на данный момент этот вопрос, кажется, решен.

Табита хотела горько пошутить, но доктор даже не усмехнулся. Он перестал водить ручкой по бумаге и принял задумчивый вид.

– Ну, с этим вроде все.

Он отложил в сторону заполненный бланк, под которым оказался еще один чистый.

– Возможно ли посмотреть результаты вашего медицинского осмотра?

– А зачем вы спрашиваете?

– Мне нужно получить ваше согласие.

Доктор перевернул бланк и придвинул его к Табите. Она взяла протянутую ей ручку и поставила подпись.

– Все, кажется, хорошо?

– Все довольно просто.

– Что вы хотите этим сказать?

– А что вы хотели бы услышать?

– То, что я не могла сделать что-нибудь подобное.

Доктор ничего не ответил. Он только лишь улыбнулся, как обычно делают люди в конце светского вечера, прежде чем сказать: «О, я думаю, мне лучше уйти!» Однако в данном случае уходить нужно было именно Табите. Она оглянулась – ей очень не хотелось покидать кабинет, чтобы вновь оказаться в тюрьме.

– Все выглядит нереальным.

– И это вполне естественно.

Они оба встали со стульев.

– До свидания, мисс Харди.

– «Мисс Харди»… Меня никто так не называет. Просто «мисс». Хотя это ерунда. Да, кстати, если бы я заявила, что у меня есть склонность к самоубийству, что бы вы сказали?

Доктора удивил ее вопрос.

– Тогда я бы рекомендовал вам побеседовать с тюремным медиком.

Табита хотела было сердито напомнить ему, что он, в общем-то, сам является врачом и его основная задача – помогать людям, оказавшимся в трудных обстоятельствах. Но доктор Хартсон был нужен ей в качестве союзника. Так что Табита вышла из кабинета и сразу же увидела Мэри Гай, на поясе у которой позвякивала внушительная связка ключей.

Глава 5

Табита сидела в тюремной библиотеке. Тут было прохладно, но все же не так, как в камере. И хотя за окном была видна облупившаяся белая стена с колючей проволокой, Табите казалось, что она находится в самой обычной читальне. Библиотекарша с худыми руками и светло-каштановыми волосами мило улыбнулась:

– А вы у нас в первый раз?

Табита кивнула, внезапно лишившись дара речи.

– Меня зовут Галя. Приятно, что вы зашли.

– Табита, – хрипло представилась посетительница.

– Вы любите читать?

– Да. Но книжек с собой не захватила. Вот, приятельница должна скоро подвезти.

– Ну что ж, – качнула головой Галя. – Правильный выбор. Хотелось бы видеть здесь побольше народу.

Табита посмотрела по сторонам. Кроме одной женщины, что сидела за столом, читателей больше не наблюдалось.

– Я могу выбирать, что хочу?

– Если будете читать в зале, то да. А коли захотите взять книгу с собой в камеру, то вам нужно отметиться. Если же вам понадобятся какие-то особые издания, я могу их заказать.

– Как в настоящей библиотеке?

– А это и есть самая настоящая библиотека.

Табита окинула взглядом полки. В основном, конечно, художественная литература, но вот целый раздел с детективами и книгами о преступлениях, а вот – эротика на любой вкус. Табита повернулась к заведующей:

– У вас что, нет никаких запретов?

– И в самом деле нет. Единственное исключение – книги о преступлениях, которые совершил кто-нибудь из заключенных нашей тюрьмы.

– Ясно, – отозвалась Табита.

– И еще здесь запрещены издания с картами окрестностей. Хотя вряд ли вам понадобится такая книжка.

Табита снова посмотрела в окно на увенчанную шипами и колючей проволокой стену.

– Нет, – сказала она. – Я не собираюсь бежать. В общем-то, долго здесь я не намерена задерживаться.

Библиотекарша кивнула:

– Я отойду, а вы пока можете осмотреться.

Помимо романов и всякой любовной чепухи, тут было довольно солидное собрание классической литературы и много книг на иностранных языках. Кое-где виднелись корешки трудов по садоводству и ЗОЖ. Сборники кроссвордов и судоку оказались почти полностью исчирканы. Табита достала с полки книгу об Исландии, где ей всегда хотелось побывать. Она положила ее на стол, что стоял в центре зала, и уселась напротив читавшей женщины. Та выглядела лет под сорок, темноволосая с проседью, аккуратно подстриженная. Юбка и крапчатая водолазка. Табите показалось, что это еще одна библиотекарша. Она взглянула на обложку книги – женщина приподняла ее над столом, чтобы было удобнее, – книга оказалась собранием кулинарных рецептов.

– Уж не обессудьте, – обратилась к ней женщина. – Вот, изучаю рецепты, хотя, наверное, в этом месте это кажется глупым.

– А разве это плохо?

– Нет, я просто представляю себе, что я буду готовить, когда выйду отсюда. А вы что читаете?

Табита приподняла свою книгу:

– Про Исландию.

– Ну, это то же самое.

– Да, кажется, правда.

Табита посмотрела на обложку – киты, ледники, первобытная глушь, и все это в тесной тюремной камере! Ее едва не затрясло от тоски по свободе.

– А вы как здесь оказались?

Женщина склонила голову набок и выжидающе улыбнулась:

– Вам интересно узнать, что я совершила?

– Да.

Женщина вдруг замялась.

– Видите ли, – наконец, вымолвила она, – все вышло довольно глупо. Я работала в одной организации, которая вела, скажем так, неправильную финансовую политику. А я вовремя не сориентировалась, а потом уже стало слишком поздно. Руководству был нужен козел отпущения, и тут я как раз и попала им под руку. Повезло, что называется. Вот так… Каждый из нас может сесть в лужу, но я не виновата. Впрочем, все так говорят.

– Да уж, – отозвалась Табита.

– А вы, я вижу, новенькая?

– Это по ошибке, – объяснила Табита. – Но мой адвокат скоро меня вытащит отсюда.

– А как вас звать? Меня, кстати, зовут Ингрид.

– Табита.

– Ну вот, Табита. Первый вам совет… если бы у меня в свое время были советчики… Короче, правило номер один: никогда не спрашивать, кто за что сидит.

– О, простите! Я не хотела… в смысле, я не знала…

То-то Микаэла ощерилась на нее, когда Табита задала ей тот же вопрос!

– Мне-то все равно, – сказала Ингрид, – но многим это не нравится. Правило номер два: если ты считаешь, что тебя посадили ни за что, или на тебя кто-то настучал, – никогда не обращайся за помощью к надзирателю!

– А к кому же тогда?

– Ни к кому. Правило номер три: начальница тюрьмы та еще ведьма, и лучше перед ней не светиться.

– Что-то эти ваши правила не особо вдохновляют.

– Правило четыре: если ты попала в передрягу, то явно это случилось не на школьном дворе.

Табита поморщилась – Микаэла говорила ей о том же. Проклятая площадка оставила незаживающую язву.

– Слабость ни у кого не вызывает чувства приязни.

Судя по всему, это было всё.

– И что?

– Последнее, скорее совет, чем правило. Побольше активности. А, да, кормят здесь крайне паршиво. Выберите себе вегетарианскую диету.

– Да я и так не ем мяса. А вегетарианская еда здесь лучше?

– Не то что лучше, просто она причинит меньше вреда здоровью.

Женщина наклонилась вперед:

– Вам, Табита, нужно все это выдержать. И тогда будет хорошо.

Глава 6

Ее вывели на получасовую прогулку. Тюремный двор представлял собой грязный, отгороженный бетонным забором с колючей проволокой прямоугольник. У Табиты не было перчаток, да и одета она была не по сезону. Но зато хоть не камера, и небо над головой.

Женщины-заключенные сбились в кучку. Многие курили. Табита не стала подходить к ним. Она запрокинула голову, наблюдая, как плывут облака, и судорожно глотнула воздуху, как это делает утопающий.

Идя обратно через центральный зал, Табита заметила ту самую старуху с подагрическими пальцами, которую встретила в первый день, когда направлялась в душ. Старуха бормотала себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь:

– А, кажется, я нашла, что нужно. Теперь они все поймут!

Она полистала свою толстую кипу бумаг:

– Вот, глядите!

Половина листов выскользнули из ее пальцев и разлетелись по полу. Старуха опустилась на колени, чтобы подобрать их, и затем с трудом попыталась распрямиться. Заключенные и охранники прыснули со смеху. Табита шагнула было вперед, чтобы помочь, но тот самый одутловатый надзиратель, что прервал ее разговор с Шоной, оказался на месте первым. Он продел свои руки у старухи под мышками и поднял ее, словно большой куль. Ухмыльнувшись, охранник повертел своим толстым пальцем у виска. Табите жутко захотелось вмазать ему ногой по голени, но вместо этого она улыбнулась старухе и пошла прочь.

– Микаэла? – позвала она в ночи.

Наверху раздалось сонное ворчание.

– Ну что?

– Прости, что спросила тебя, за что ты сидишь. Я не знала, что это неправильно.

Тишина в ответ.

– Так тихо…

– Это потому, что все спят, мать твою. Все, кроме тебя. Ну, теперь и меня тоже!

– Прости, пожалуйста.

Табита смотрела сквозь темноту, слушая, как ворочается наверху Микаэла. Наконец, наступила тишина. Табита слышала, как дышит ее сокамерница, она слышала и свое дыхание. Это была ее четвертая ночь в тюрьме, а через двадцать шесть дней начнется суд, и ее дело будет прекращено. Четыре дня из тридцати, а если в процентном соотношении, то тринадцать и три в периоде. А завтра придет Шона и принесет теплую одежду, книги, бумагу и ручку. Она выдержит все это, превозможет… И все обернется просто дурным сном вроде тех, от которых она вскакивала по ночам вся в поту. Сном, который больше никогда не станет явью.

Но все же в камере было так холодно и темно, а в темноте мысли пронзали ее мозг, словно ледяной ветер, так что сердце ее колотилось о ребра и спирало дыхание. Ей казалось, что она вот-вот задохнется.

Она вспомнила о том, как врач спрашивал о ее настроении, о лекарствах, что она принимала, о больнице, где ей пришлось лежать. Зачем ей надо было говорить об этом, хотя ее слова были и правдивы, но теперь Табита чувствовала себя в какой-то трясине. В бесцветной, опутывавшей трясине, где не было ни горизонта, ни солнца, ни тени. С того самого дня, как она оказалась в тюрьме, она ощущала себя будто в гробу. Все воспоминания слиплись в один ком, она не помнила почти ничего, лишь ежедневное невыносимое усилие, чтобы вытащить себя из постели. Ее тело представлялось ей огромным, набитым землей мешком; вот нужно сходить в магазин, заставить себя окунуться в море, ибо так она себе положила… Но теперь она здесь, в камере, и ни купание, ни рубка дров, ни прогулка под ледяным дождем были ей не доступны. Табита понимала, что ей нельзя сорваться в пропасть своего подсознания, и едва удерживала себя.

Глава 7

– Мне ничего не дали пронести, – сказала запыхавшаяся Шона.

Она села напротив Табиты. Взгляд ее метался из стороны в сторону, впитывая новые впечатления. На ней была синяя атласная рубашка, в ушах покачивались большие серьги. Стриженые каштановые волосы поблескивали в тусклом свете. Табита чувствовала запах ее духов. Шона выглядела свежо, красиво – и совершенно неуместно в этом помещении. Глядя на подругу, Табита чувствовала себя маленькой, невзрачной и грязной. Она не могла припомнить, когда последний раз мыла голову, а когда стриглась – и подавно. Зато она успела почистить зубы, отчего во рту ощущалась приятная свежесть. Однако губы по краям воспалились – ей не хватало витаминов. Табита мечтала прогуляться на свежем воздухе, похрустеть яблоком или зеленым салатом, поесть наваристого овощного супа.

– Они должны все проверить. Ты все купила, что я просила?

Шона кивнула. Ее серьги снова качнулись.

– Да, кажется.

– Очень мило с твоей стороны.

Шона достала из кармана сложенную бумажку и развернула ее.

– Я записала, что сколько стоит. Ничего? Просто у меня сейчас неважно с деньгами.

Поскольку в тюрьме деньги иметь запрещено, Табита крепко задумалась.

– Поговори с Энди, – наконец сказала она. – С Энди Кейном. Я давала ему деньги на стройматериалы. Он с тобой и рассчитается.

Шона прикусила нижнюю губу:

– Извини…

Табита вдруг отчетливо, словно это происходило вчера, вспомнила, как они стояли вместе в очереди в городской бассейн. Им было тогда лет по двенадцать. Почему они оказались там вдвоем, ведь в школе вроде бы совсем не дружили? Но Табита прекрасно помнила дневную жару и то, что Шона надела тогда джемпер с короткими рукавами, который подчеркивал ее начавшую округляться грудь. «Есть два типа кожи, – сказала Шона серьезным тоном. – Сухая и жирная. У тебя какая?» Табита задумчиво подперла щеку: «Я не знаю». «У меня жирная, – заявила Шона. – Это значит, что будет много прыщей, зато, когда состарюсь, будет меньше морщин». Она наклонилась и заглянула Табите в лицо: «Сухая».

Теперь, спустя восемнадцать лет, Табита смотрела в лицо Шоны – кожа ее была гладкой и блестящей.

– Табита?

– О, прости. Что ты сказала?

– Извини, что я прошу деньги.

– Да ладно, чего уж.

– А я все боялась опоздать к тебе. Думала, что доберусь быстрее – тут всего сорок миль, но дороги узкие, а передо мной почти все время тащился грузовик.

– Я тебе очень признательна, – ответила Табита, чувствуя, как в ней растет знакомое чувство нетерпения.

– Я записала пару телефонных номеров, – сказала Шона, доставая из кармана еще одну бумажку. – Энди и Терри. Я не знала, кто тебе больше нужен. И кроме того, есть телефон викария.

– Викария?

– Ну, я подумала, что вдруг тебе понадобится?

– Верно.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Как дела? – спросила, наконец, Шона. – То есть как ты? Должно быть… ну, я хочу сказать, что просто не могла в это поверить.

Шона осеклась. Глаза ее наполнились слезами. Табита с ужасом подумала, что она сейчас наклонится к ней и заключит в свои душистые объятия.

– Я тоже, – сказала Табита и отодвинулась, чтобы Шона не смогла дотянуться до нее.

– Здесь, наверное, плохо?

– Да уж не курорт.

Говорить на эту тему ей не хотелось. Табита глубоко вздохнула.

– У нас в деревне понимают, что я не виновата? Что это просто ошибка!

– Я понимаю.

– А остальные?

– Ну ты же знаешь, какие они все…

– А какие? Я ведь переехала совсем недавно.

– Люди любят сплетни. Всякая мелочь является поводом для обсуждения. А это – ну, такого в Окхэме отродясь не случалось! Бог ты мой, да еще в такой день, ты даже себе не представляешь!

– Ты что, была тогда там?

– Не помнишь, что ли? – вскинула брови Шона. – Мне нужно было на работу, а тут это дурацкое дерево. Дорога перекрыта, а у меня две мамаши рожать должны! (Шона работала акушеркой.) Как бы то ни было, об этом все только и говорят.

– А что именно говорят-то?

Гладкую кожу на лице Шоны покрыл румянец. Она наклонилась над столом, словно хотела накрыть руку подруги своей, но передумала.

– Не думай об этом.

– Что, совсем паршиво?

– Да нет. Но говорят, что ты всегда была врагом самой себе. И ты несколько… подставляешь остальных жителей деревни.

– Что я…

– Просто не буди лихо, пока оно тихо. Но я всегда за тебя, – перебила Шона. – Скажи мне, что нужно сделать, и я все исполню.

– Объясни всем, что произошла ошибка. И я скоро выйду отсюда.

Шона кивнула.

– Потому что это полный бред, – не унималась Табита. – Зачем мне было убивать Стюарта? Ни единой причины! И следствие обязательно это поймет!

– Конечно. Конечно, поймет.

– У меня вроде неплохой адвокат.

– Прекрасно! – обрадовалась Шона.

– Это да…

Повисла тишина. Женщина, что неподалеку беседовала с мужчиной, вдруг всхлипнула и наклонилась к нему. Она о чем-то его молила, но слов Табита разобрать не могла. Мужик сидел напротив нее с отстраненным видом.

– Энди очень расстроен, – после паузы произнесла Шона. – Он единственный в Окхэме, кто не любит всех этих разговоров, хотя именно он… ну ты знаешь?

– Да, знаю.

– У вас же с ним ведь что-то было, – сказала Шона.

– Да он просто работает у меня в доме, – отработанно парировала Табита.

– Да?

– Да.

– Вот уж не знаю, если у них… ну ты понимаешь…

– Нет, не понимаю.

– Что у них было, как у мужчин…

– Ох ты ж…

Шона немного помолчала, но Табита так и не произнесла ни слова.

– А обо мне он ничего не говорил?

– Да вроде нет, – осторожно ответила Табита. – Он вообще малоразговорчив.

– В тихом омуте… – кивнула Шона. – Если он приедет сюда, можешь сказать ему, что я рассталась с Полом, а?

Табита недоверчиво усмехнулась: ее обвиняли в убийстве, она сидела в тюрьме, а Шона из нее сваху делает.

– Ну, мне пора, – встала Шона. – У меня еще сегодня дежурство, а там несколько мамаш на сносях. Но если надо, я приеду к тебе еще. Не скучай тут.

– Я скоро вернусь домой, – криво улыбнувшись, пообещала Табита.

Глава 8

Табита пристроилась за маленьким столиком, что стоял в камере. Было настолько тесно, что ее спина почти упиралась в койку. Табита открыла блокнот. Когда же она последний раз писала письмо на бумаге, запечатывала конверт и отправляла его почтой? Наверное, деду и бабушке, с благодарностью за подарок, который, кстати, ей совсем не понравился. Мать сказала ей, что письмо непременно должно быть на бумаге – электронная почта в таких случаях не считается.

И вот теперь, когда и мать, и отец, и оба дедушки с бабушками – все лежат в могиле, ей понадобилось писать письмо.

Последние два года Табита работала редактором в лондонском издательстве. Такая работа была для нее в самый раз: на дому, да и времени на выполнение сколько угодно, пока дедлайн не наступит, конечно. Но вот в тюрьме уже не поработаешь…

«14 января

АО 3573

Дорогая Кэти!

Я пишу вам из тюрьмы, хотя, возможно, вы уже слышали, что со мной случилось. Это ужасная ошибка. В детали я вдаваться не буду. Уверена, что все скоро разрешится, но в данный момент я не могу выполнять ваши задания.

К слову, вы пока что не заплатили мне за Гринвуд и за сборник по психологии. Я понимаю, что с оплатой всегда происходят задержки, и это нормально. Но дело в том, что сейчас мне очень нужны деньги, как вы понимаете. Хорошо, если вы произведете оплату банковским переводом, так как я сомневаюсь, что смогу оплачивать чеки из тюрьмы.

Вы можете писать мне на этот адрес, а я сразу сообщу вам, как только по моему делу будет принято решение.

Всего наилучшего,

Табита».

Она перечитала написанное. Слишком много информации и одновременно ничего толком не сказано. Да и тон какой-то жалостливый. Как-то неудобно жаловаться на задержку гонорара, когда сидишь в тюрьме по подозрению в убийстве.

Второе письмо заставило ее подумать.

«14 января

АО 3573

Дорогой Майкл!..»

Написав это, Табита вперила взгляд в стену и просидела так целых десять минут. На стене висела картина, вернее, фотография соснового бора. Нежно-зеленый полог его плавно уходил вдаль, отчего Табите стало казаться, что она смотрит в окно, а лес, мучительно недосягаемый, находится прямо перед ней.

Майкл… Что ему написать? Они не общались уже около года. Не то чтобы они расстались врагами, но и не друзьями. «Просто пиши, – приказала себе Табита. – Не думай об этом слишком много».

«Ты, наверное, удивлен получить весточку от меня. Не знаю, слышал ли ты, что со мной произошло. Впрочем, почтовый штемпель тебе кое-что подскажет. Пересказывать все нет смысла – просто погугли мою фамилию, и сразу узнаешь все, что нужно.

Если коротко: я в тюрьме “Кроу Грейндж”. Случилось так, что моего соседа нашли мертвым, и меня заподозрили в убийстве. Серьезно, как выйдешь в Инет, уже через пару секунд узнаешь, что мне предъявлено обвинение, а я нахожусь под стражей.

Зачем я пишу тебе? Просто я похожа сейчас на утопающего, а твое имя – одно из немногих, которое пришло на ум, чтобы позвать на помощь.

Я хотела бы попросить тебя приехать ко мне на свидание. Понимаю, что прошу слишком многого, тем более что тебе придется ехать до самого Девона, но для меня это очень важно. Если есть возможность приехать, сообщи мне номер своего телефона. Мне придется звонить тебе, потому как с посещениями здесь определенные сложности. Тебе надо будет заполнить соответствующую форму и захватить с собой удостоверение личности. Может быть, понадобятся еще какие-нибудь документы. Я уточню. Дай мне знать, как и что.

С любовью (если так уместно выразиться),

Табита».

Глава 9

Спустя три дня он приехал.

Табиту позвали в зал для свиданий. Майкла она увидела раньше, чем он ее. Он совсем не изменился и выглядел таким знакомым. Непричесанные волосы, начинающая лысеть голова, серый пиджак с большим количеством карманов. В два из них он как раз сунул обе руки. У него всегда был такой вид, будто он чувствует себя не в своей тарелке, хотя в данном случае, учитывая место свидания, возможно, так дело и обстояло. Где-то послышались привычные рыдания. Кто-то закричал, и на крик бросился охранник.

Табита опустилась на стул напротив Майкла.

– Мне не верилось, что ты приедешь.

Майкл дернулся, будто собираясь немедленно убежать.

– Я не знал, что тебе привезти, – сказал он. – Захватил только несколько журналов и еще кое-что. Но у меня их отобрали. Правда, женщина, что была на контроле, сказала, что тебе всё передадут. Все это, как мне кажется, должны проверить.

– Спасибо, – сказала Табита. – И еще благодарю, что ты здесь.

– Тебя благодарю, что написала мне, – несколько выспренно и не к месту ответил Майкл. – Но я все равно удивился, когда получил твое письмо, – тут же добавил он.

Табита вспомнила тот день, когда они расстались. Она орала на него, а Майкл шел на попятную. Он всегда казался ей смущенным и озадаченным.

Они познакомились в кафе, где Табита работала какое-то время после того, как бросила университет и переехала в Лондон. Майкл приходил почти каждый день, ел дежурное блюдо, а затем спрашивал чай «Эрл Грей» и яблочный пирог. И Табита, и Майкл оба чувствовали себя одинокими в большом и шумном городе. Они сошлись, приняв друг друга за тех, кем отродясь не были. Табита, например, полагала, что Майкл по натуре задумчив и скромен. А на деле тот оказался самодовольным и упрямым человеком. Майкл же увидел в Табите очаровательную сумасбродку, а оказалось, что она попросту неуравновешенная дура, и скоро в ней разочаровался.

– Так что, черт побери, с тобой произошло? – спросил Майкл.

– Ты погуглил?

– Ну да.

– Тогда ты должен быть в курсе.

– Нет, ничего я не в курсе. Во-первых, объясни, зачем тебя понесло в Окхэм? Я думал, что ты ненавидишь эту дыру.

– Ну не то чтобы ненавидела…

– Ты сказала, что тебе там плохо.

– Иногда не место красит человека. Так что дело может быть во мне. Ты же знаешь, что мне не нравился Лондон. Я просто жила там и ждала, когда подвернется что-то более подходящее. Но задержалась слишком долго.

Майкл кивнул.

– Но, как бы то ни было, у меня была мечта, что вот вдруг найдется какой-нибудь старый дом, и он действительно нашелся – я его купила и стала перестраивать под себя.

Майкл наклонился над столом и положил подбородок на руки. Его лицо исказилось, словно ему сделалось больно:

– Я прочитал, что труп нашли в твоем доме.

– В сарае на заднем дворе.

– Дичь какая-то.

– Вот и я о том же.

Майкл нервно усмехнулся:

– Я хочу сказать, что зачем бы тебе сообщать о теле в собственном доме, если ты сама укокошила этого парня?

– Оно лежало в сарае. Я сама точно бы не натолкнулась на него. Его нашел Энди.

– Это что, твой новый…

У Майкла была дурацкая привычка оставлять фразу незаконченной, как будто он ждал, чтобы собеседник сам подобрал нужное слово.

– Нет. Он строитель. Помогает мне с ремонтом. Вернее, помогал.

– Слушай, у тебя же должно быть там много старых знакомых.

– Да нет, так, шапочные знакомства. Остались со старых времен… А теперь на одно меньше.

– Вы были близко знакомы?

– Это мой школьный учитель.

– А, тогда у тебя есть мотив, – криво улыбнулся Майкл.

– Слушай, давай без твоих долбаных шуточек! Я теперь торчу в этой тюрьме… Не смешно.

Майкл неопределенно взмахнул рукой:

– Видишь ли, мне пришлось проехать через всю Англию, чтобы добраться в эту дыру. Сначала поездом с двумя пересадками, потом автобусом. А потом еще на такси.

– Ладно, – натянуто сказала Табита. – Извини…

– Позволь задать тебе вопрос. Вот в твоем доме нашли труп. Ну или рядом с домом. Хреново, конечно, но почему именно тебя обвиняют в убийстве?

– Я сама ничего не понимаю. Думаю, они скажут об этом моему адвокату, а она разъяснит мне, что к чему.