Те, кто ведает. Книга первая

Глава 1

Вековой сосновый лес шумно вздыхал на хлёстком сентябрьском ветру, осыпаясь на темную влажную землю редкими струйками порыжевшей хвои. К небу старательно тянулись тоненькие веточки молодого подлеска, прикрывая собой рубцы недавней гари. Чудом уцелел тогда сосновый бор, спасенный от низового пожара благословенными струями мощного майского ливня.

Некрас, мягко ступая удобными кожаными сапогами по едва приметной звериной тропе, крался между стройных смолистых стволов, стараясь быть как можно неприметнее для коренных жителей леса. По глупой случайности отбившись от остальных охотников, он уже не чувствовал былой уверенности. Сжатая в крепкой руке рогатина – это все, чем он мог защитить свое мускулистое, спрятанное под темной шерстяной свитой тело от острых когтей и зубов мохнатого зверя. Братья рассыпались по лесу – и не было их больше видно или слышно. В случае беды рассчитывать теперь не на кого. Оттого и шаги его звучали тихой и выверенной поступью – такой, какой опытные охотники стелются по лесному опаду, словно и вовсе не касаясь его человеческой ногой.

Настороженно оглядываясь вокруг, чувствовал он, что не узнает окрестности и забрел вглубь, в самую дикую, неприрученную человеком глушь. Слишком далеко от родных краев.

На толстой сосновой ветке сидела пестрая самочка глухаря, почти сливаясь с шершавой корой желтоватым цветом своего оперения. Некрас с сожалением проводил взглядом вспорхнувшую с насиженного места птицу и снова напряг уши, стараясь распознать звуки дикого леса. Далекая кукушка, забыв обо всем на свете, упорно считала чьи-то быстротечные годы. По толстому слою хвои, где-то совсем близко, крадучись, переступали с одной на другую могучие пушистые лапы.

Занервничав, Некрас свернул в сторону от угрожающих звуков и пошел через на глазах густеющую чащу, пока неожиданно не вышел на прогалину. Сосредоточенно оглядывая все вокруг, он бросил сторожкий взгляд на пятачки чернеющей из-под хвои земли. Будто и ступали уже в этих местах человеческие ноги, – обрадовался охотник, впиваясь острым взглядом в застарелые следы.

По обе стороны длинного узкого прогала высились угрюмые сосны, совсем не радуясь приходу человеческого существа. Куда же направить свои стопы? Вперед или назад? А ведь так давно он уже плутает, что и не разберёшь, где начало, а где конец.

Задержавшись на открытом месте минуту-другую, Некрас мучительно оглядывался по сторонам, пытаясь угадать направление, затем разочарованно махнул рукой и нацелил узкие носки своих сапог вперед.

Длинным прямым коридором вела за собой прогалина, даже и не думая сворачивать ни влево, ни вправо, пока не завершилась глухим сумрачным тупиком. Только заметно было уже, как начинал редеть на глазах лес, сменяясь белоствольными березами и пятнами низкорослых ольшаников.

Это показалось Некрасу добрым знаком, и он, не раздумывая, нырнул в призрачную глубину начинающего желтеть лиственного леса. Он шел уже третий час, когда густые древесные заросли расступились перед его уверенными шагами, оставаясь далеко позади и позволяя клонящемуся к зениту солнцу осветить рослую фигуру пробирающегося все дальше и глубже в глухие места охотника. Растерянно оглядываясь вокруг, Некрас смотрел на чахлые кривые березки, застывшие на краю мрачной неподвижности мертвого зеркала воды, и густую зелень болотной осоки, скрывающей под своими корневищами предательскую топь.

Он тер ладонью усталые глаза, словно не верил тому, что видел перед собой. Не верил, но примерно догадывался, в какие места его занесло. Это была цепь гиблых болот, что тянулись глухой непроходимой трясиной на многие версты справа и слева. Естественная граница между племенами древлян и дреговичей – Припятское Полесье.

Некрас обреченно вздохнул и присел на пригретый осенним солнцем бугорок. Натруженные ноги гудели и отказывались отправляться в обратный путь. Не сейчас и, наверное, уже не сегодня. Надо осмотреться и поискать что-нибудь съестное, прежде чем вся округа скроется в туманных сумерках. Одно хорошо – крупный зверь обычно сторожится болот и вряд ли побеспокоит его здесь.

Узкое неглубокое озеро по левую сторону сверкало чистой прозрачной водой, на поверхности которой примостились водяные лилии и кувшинки. Некрас шел вдоль берега, тщательно осматривая прибрежные заросли водной растительности, пока не нашел то, что искал. Пожелтевшие розетки водяного ореха колыхались на воде, до краев нагруженные спелыми плодами, словно идущие в порт торговые корабли.

Намотав стебель на суковатую палку, Некрас вытянул из воды несколько розеток и зашагал прочь, подыскивая себе местечко повыше и посуше.

Сочная сладковатая мякоть хрустела на голодных зубах, наполняя и успокаивая пустой желудок. Он продолжал чистить рогатые орешки один за другим, с наслаждением отправляя их в рот, пока у ног его не осталось ничего, кроме кучки листьев и кусочков твердой оболочки. Сунув кинжал в ножны, Некрас прилег на еще не остывшую почву и задремал, не в силах противиться нахлынувшей усталости.

Холодные мутные волны предрассветного тумана текли над топью, незаметно подкрадываясь к скорчившемуся на холодной земле телу, кутая его сырым одеялом и проникая под одежду капельками стылой влаги. С трудом разгибая закоченевшие ноги и руки, охотник принял сидячее положение и осмотрелся, пытаясь разглядеть хоть что-то в густом, как парное молоко, воздухе.

Серая пелена вокруг надежно прятала от глаз окружающую реальность, придавая ей таинственный и устрашающий вид. Туман то светлел и рвался на части сизыми клочьями, то снова густел, надвигаясь на человека угрожающими фигурами немыслимых форм и размеров.

Придется ждать, пока рассветет, – тоскливо думал Некрас, пряча застывшие пальцы в складках шерстяной свиты. Потом, опомнившись, стал шарить вокруг в поисках своей старой доброй рогатины. Мощное древко отцовского копья внушало ему спокойствие и уверенность.

Но и когда уже совсем рассвело, блеклый диск солнца не сразу смог пробиться к нему сквозь густое туманное облако, плотно прижавшееся к земле своим рыхлым, сырым телом. Вокруг что-то ухало, чмокало и чавкало. Некрас ежился и старался не придавать значения странным звукам, которых он раньше никогда не слышал на болотах. Наверное, потому, что большую часть жизни провел вдали от них, предпочитая бродить по сухому лесу и душистому лугу. Недаром эти места получили худую славу, считаясь гиблыми, и годились только для того, чтобы прятать пропащих, отбившихся от своего рода людишек.

Чмокающие и чавкающие звуки приближались со всех сторон, окружая собой крошечный холмик сухой земли, на котором сидел, прижавшись спиной к кривой березе, оробевший человек. Сквозь прорехи в тумане он увидел то, чего никак не мог ожидать от приличного, соблюдающего правила болота. Оно и впрямь, вспухая, лезло к нему, как ожившая опара, что, вздыхая, выползает из ставшей ей тесной миски. Бархатистая мшистая зелень, хлюпая, приподнималась и снова опадала, с каждой минутой придвигаясь все ближе к основанию его островка.

Не выдержав надвигающегося на него кошмара, Некрас ошалело взревел и сорвался с насиженного места, ломанулся прочь от наползающей из тумана нечистой силы. Ноги его то и дело проваливались в ямы, до краёв наполненные болотной жижей. Глаза метались, не в силах различить хоть что-то в колышущейся впереди стене сизого тумана. Столкнувшись несколько раз с растущими на пути зарослями ольхи, Некрас немного замедлился и вытянул вперёд свою верную рогатину, пытаясь нащупать путь.

Хлюпанье и чавканье звучало всё тише, оставаясь где-то далеко за спиной, постепенно сменяясь привычными звуками просыпающегося леса. Туман редел, превращаясь в лёгкую полупрозрачную дымку, через которую он уже ясно мог разглядеть гладкие белые стволы старой берёзовой рощи.

Выдохнув с облегчением, он рванулся к спасительному лесу, призывно белевшему в тридцати саженях от его измученного тела. Ещё несколько отчаянных прыжков – и он будет спасён! Унесёт отсюда свои ноги, чтобы больше никогда не возвращаться в это проклятое место.

Некрас не сразу понял, как его правая нога сначала ушла по лодыжку, а потом и вовсе провалилась по колено в вонючую густую жижу. Силясь вытянуть ногу и спасти сапог, он сел рядом с узкой, похожей на горлышко кувшина ямой. Сунув руки в жидкую грязь, Некрас уцепился пальцами за голенище кожаного сапога, силясь вытянуть его наружу вместе с застрявшей ногой. Топкая гуща обхватывала сапог цепкими щупальцами и пыталась стянуть с бешено сопротивляющейся ступни. Ногу он еще мог вытащить, а вот сапог болото отдавать уже не собиралось. С горечью выпустил он из рук голенище и застонал от обиды. Совсем почти новый сапог-то…

На пригорке у шелестящей на утреннем ветерке березовой рощи кто-то сидел, с любопытством наблюдая за попавшим в беду охотником.

– Человече, пропадаю! Помоги! – яростно замахал рукой Некрас, привлекая к себе внимание.

Фигура шевельнулась и немного сдвинулась вперед густеющем на глазах телом, слегка наклонившись и разглядывая, как бьется, словно прилипшая к медовой ложке муха, застрявший на болоте человек. Продолжая наблюдать, но не делая ни шага вперед, чтобы помочь увязающему все глубже Некрасу.

– Да помоги же ты! Али ты без сердца совсем? – горестно вскрикнул он.

– А ты сапог-то оставь. Так и выберешься, – невозмутимо посоветовал незнакомец, не сходя со своего места.

– Ага! – возмущенно замотал головой охотник. – А другой такой откель взять? Ты, что ли, мне справишь?

– Ну, тогда сам решай, что дороже тебе – сапог али нога, – усмехнулось бледное безусое лицо.

Обиженно засопев, Некрас, упершись одной рукой в твёрдую землю, другой снова нырнул в густую жижу, продолжая сражаться за дорогой его сердцу сапог.

Незнакомец, неподвижно сидящий на пригорке, внимательно наблюдал за телодвижениями охотника, которые становились все более отчаянными и хаотичными.

– Сейчас, – шепнул он себе под нос и наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, что могло уловить только его насторожившееся, как у матерого волка, ухо. Рядом с пригорком хлюпнуло и вот еще один крошечный участок суши провалился и засиял на утреннем солнце зеркальцем прозрачной воды. Потом – еще и еще. По всей округе захлюпало и зачавкало, вскрываясь лужицами и топкими промоинами, настигающее беглеца болото.

Некрас с ужасом почувствовал, как поплыла под рукой еще минуту назад твердая, как камень, почва. Колено второй ноги уже не упиралось в землю, а начинало медленно погружаться в разрастающуюся яму трясины, втягивающую его внутрь, словно голодный рот.

В истерическом припадке он охнул, судорожно вихляясь во все стороны молодым, крепким телом. Он знал, что нужно успокоиться и не двигаться, но, не в силах взять себя в руки, сдавался охватившему все его существо жуткому, леденящему нутро страху.

Незнакомец неторопливо поднялся и, умело огибая участки зарастающего мхом и осокой болота, приблизился к задыхающемуся от ужаса человеку.

– А я ведь предлагал отдать болоту сапог, – пожурил он несчастного, удобно усаживаясь на кусочек уцелевшей земли.

Человек ничего не ответил, а лишь молча таращил на подошедшего полные ужаса и смертной тоски глаза. Безусое лицо морщилось и дергалось, искажаясь бегущей по нему мелкой рябью, словно было соткано не из плоти, а из какого-то текучего непонятного вещества. Это существо было как-то связано с болотом, – кивнул своим мыслям Некрас, на мгновение забыв о том, что надо сопротивляться, и замер.

– Так-то лучше, – кивнуло лицо, – а то дергаешься, как заяц в тенетах.

– Ты кто? – прохрипел увязший уже по пояс охотник.

– Неправильный вопрос, – помотала голова с пшеничными волосами. – Лишнее это. Лучше попроси меня.

– Помоги, – опустив глаза, всхлипнул Некрас.

– Помогу, а опосля и ты мне поможешь. Договор? – испытующе смотрели на него глаза, в которых плясали бесовские огоньки.

– Что делать-то надо? – судорожно сглотнуло пересохшее горло.

– Да, сущая безделица, – легкомысленно махнул рукой темный дух, – первую седмицу каждого травня юную деву мне приведешь и всего делов-то.

– Да ты что же это бес окаянный мне такое предлагаешь? – возмущенно задергался Некрас, не обращая внимания на то, что снова начал тонуть.

– Ну, раз не хочешь, тогда и неволить не стану, – терпеливо улыбнулись бледные губы. – Еще немного подожду, покуда он твои ноги жрать не начнет. Может, и передумаешь еще.

– Кто это он? – испуганно уставился на него охотник.

– Тот, кто живет в болоте, – благостно улыбаясь, ответил дух.

В это самое мгновение Некрас почувствовал некое движение в топкой массе под увязшими ногами. Острая боль возвестила, что у него больше нет ни сапога, ни правой ступни. Словно огромная рыбина, попавшая в сети, он забился в своём вязком плену, бешено разевая рот в безмолвном крике, застрявшем в онемевшей глотке.

– Ну что? Тащить? – поинтересовался дух.

– Тащи! – обезумевший вопль наконец вырвался наружу.

Мощные лапы вцепились в плечи и поволокли наружу, сражаясь с жадным, почуявшим свежую кровь болотом.

– Скорее! – пискнул севшим головом Некрас, чувствуя, как болотная гадина вцепилась в левую ногу.

– Раньше надо было думать, – пропыхтел дух, налившись синевато-черной кровью.

Последний рывок – и человеческое тело рухнуло на островок из рыхлой желтоватой земли. Бурая жижа стекала с одежды грязными ручейками, наполняя воздух смрадом тины и протухших яиц. Некрас какое-то время лежал навзничь, не чувствуя боли ниже колен первые несколько секунд, а потом громко застонал. Он изо всех сил жмурил глаза, боясь посмотреть вниз, чтобы увидеть, что сталось с его ногами.

– Как же я ходить теперь буду? – не размыкая веки, горько прошептал он.

– За этим дело не станет! – усмехнулся темный дух. – Болото все вернет сторицей. Оно никогда ничего не берет даром.

Схватив под мышки истекающего кровью охотника, он поволок его к крошечному озерцу, наполненному прозрачной, зеленоватой водой. Обглоданные ноги по колено погрузились в прохладную глубину, и боль куда-то ушла, растворяясь в небытии. В глубине что-то хлопотливо забурлило и заклокотало. На поверхность поднимались ленивые пузыри и с громким чмоканьем лопались, источая приятный умиротворяющий аромат неведомых трав. По ногам одна за другой пошли волны ласкового жара, согревая продрогшего до костей страдальца.

Вскоре одуревший охотник уже весело бултыхал ногами в воде, совершенно забыв, кто он и где находится. А потом он свалился набок и захрапел.

Когда он открыл глаза, над головой опять шелестела березовая роща и желтела песчаная, прикрытая пучками сухой травы земля. Полуденное солнце касалось его лица теплыми приветливыми лучами. Утреннего гостя нигде не было видно. Некрас снова и снова ощупывал окрестности пытливым взглядом, но ничто не напоминало о том, что здесь недавно пыхтело и булькало болото. Значит, все это ему просто привиделось, – подумал охотник и, больше не сдерживая счастливый вздох облегчения, посмотрел на свои сапоги.

А потом громко и пронзительно закричал. Вместо сапог на ногах красовались две уродливые лягушачьи лапы.

Глава 2

На просеке весело постукивали топоры – расширяли жизненное пространство. Сволакивая бревна в кучу, молодые мужчины вновь уходили вглубь леса за очередной порцией строительного материала. Здесь, на берегу тихой, затерянной в лесах реки, будет теперь их новый дом. В отдалении и безопасности от ставших слишком беспокойными соседей.

Через несколько дней уже рыли ямы. Умелыми руками укладывали вылежавшиеся бревна в стены. Ладили крыши из ели и соломы, укрывая всё надёжным слоем земли.

Мальчонка, сидевший у входа в землянку, ковырялся крошечными пальчиками в стене, вытягивая из нее тоненькие ниточки мха, и тянул их в рот, желая попробовать на вкус все, что попадется ему под руку. Вслед за мхом в ход пошла древесная щепка, обрывок веревки, зернышко ячменя и пучок сосновой хвои. Последнее лакомство наполнило детские ноздри резким запахом, а во рту защипало чем-то острым и горьковатым. Обиженный малыш выплюнул недружелюбные иголочки и отчаянно заревел, призывая на помощь теплые материнские руки.

Мать, стоявшая на коленках у очага, возилась с сырыми, ещё не просохшими после вчерашнего дождя поленьями.

Эдак она и до ночи с обедом не управится, – сердилась женщина, поглядывая на горшок с замоченным ячменем. Резкий надрывный плач ворвался в землянку и заставил ее испуганно вскинуться, обжигая пальцы о прогорающую лучину.

– Идан, солнышко! – бросилась она на улицу, забыв про злополучный обед.

Мальчик ревел, размазывая по замурзанному лицу блестящие градины обиды.

– Что с тобой, любошко мое? – прижимая к груди маленькое тельце, шептала она в курчавые волосики.

– Что с ним станется, – проворчала выползшая на утреннее солнце, чтобы погреть свои больные кости, соседка. – Проревется и дальше проказить зачнет. Больно скачешь ты за ним, будто и дел у тебя других нет.

Бросив сердитый взгляд на соседку, женщина подхватила ребёнка на руки и заторопилась в дом, не желая ввязываться в ставшие уже привычными пререкания.

Старая она уже, что с неё взять. У самой-то, поди, девятеро детей народилось. Как ей понять несчастную мать, у которой он один-единственный, ненаглядный сыночек.

Сидя на мягких шкурах, Идан уже позабыл, о чём плакал, и весело грыз оленью кость, покрывая пальцы и щёки тонкой плёнкой подсыхающего мясного сока. Богдана наконец-то уговорила свой очаг, и поленья затрещали в огне, источая влажный, духовитый дым.

Скоро тихо забулькал горшок, и в землянке запахло горячей, сытной едой.

Опустившись на лежанку рядом с сыном, она рассеяно гладила его кудрявые светлые волосы и думала, как не спугнуть свою нечаянную удачу. Ведь и немолода более она. Шутка ли, двадцать шесть годков в это лето стукнуло. Уже не знали они, каким богам с Данко молиться, каждую ночь просили подарить радость материнскую. Сколько сама бегала за околицу, чтобы оставить щедрое подношение Мокоше, матери всей земли Божьей. И вот оно, случилось счастье ее. Сидит подле колен и знать не знает, сколько слез из-за него было пролито.

Отчего же у одних все легко выходит, и уже со счету они сбиваются, да рук на все потомство не хватает, а в ее семье все шиворот навыворот. Две сестры ее умерли бездетными, не дожив и до двадцати лет. Всё чахли, чадили бесполезным сизым дымком, а искра жизни так и не занялась в их тщедушных телах. Хоть и замуж выдали их пораньше, а все едино проку не было. Так ведь и у двоюродных сестер и братьев дела идут не лучше. Одно дитя, если случится, так они и тому рады. Словно проклятье какое наслали на их род.

А еще во времена Некраса, предка ее старинного, все иначе было. В его семье двенадцать ртов и все до единого выжили. В следующем поколении тоже все хорошо было. А потом словно стало увядать родовое дерево. С каждым разом все меньше деток, и здоровьем совсем слабые стали. Шесть поколений, почитай, прошло. Али сглазил их кто? Больно удачлив был Некрас, все у него ладилось. Не оттого ли люди недобрым глазом коситься стали?

А ее мальчик крепкий уродился. Повезло несказанно им с Данко. Никакая детская хворь его не берет, благодаря всем богам, разумеется. А они-то этой милости не забывали. Каждый раз после удачной охоты до кумиров деревянных бежали, дабы оставить им часть добычи заслуженной.

Духмяная каша уже парилась последним дымком, когда она наконец-то нашла в себе силы оторваться от сына и подошла к очагу, чтобы заправить варево щедрой ложкой светлого ноздреватого жира. Хороший у нее муж, работящий и охотник удачливый. Не бедствуют они на новом месте.

Что-то зашумело недалеко от входа. Звонкие голоса женщин приветливо здоровались с соседями. Наступало время обеда, и мужчины потянулись к своим жилищам, чтобы немного подкрепиться и снова уйти в работу. Дел еще предстояло немало. Едва ли успели поставить половину частокола, а в селении уже заканчиваются припасы.

Кудрявый светловолосый мужчина, слегка наклоняя голову, впускался вниз по земляным ступенькам. В русой бородке застряли кусочки коры. Ворот рубахи, обхватывающий загорелую шею, был влажен от пота, а рукав выпачкан в бурых пятнах.

Ее глаза обнимали его высокую статную фигуру, по своему обычаю радуясь и восхищаясь его красотой. Он с доброй улыбкой посмотрел на жену и прижавшегося к ее ноге сына, и втянул ноздрями ароматный запах.

– Поленья-то не шибко сырыми были? – спросил он, кивая на огонь.

– Да ничего, справилась, – заторопилась она к очагу, чтобы поставить горшок на стол, – Откушай-ка, голодный, поди, с самого утра.

– Благодарение богам, что есть еда в доме! – торжественно поднял он глаза к небу и уселся на грубо обтесанную лавку.

– Да, показали нам добрый путь на новое место, – закивала она, усаживаясь рядом. – Здесь все по-иному будет.

– Скоро на охоту пойдем, – кивнул он в сторону соседей. – Запасы на зиму пора готовить, да и нынешних припасов только на несколько ден хватит. А это беда.

– Сколько смогли, столько взяли с собой. А много ли на себе унесешь? – облокотив голову на ладонь, грустно сказала она.

– Ничего, леса вокруг богатые, непуганые, – успокаивающе сжал он ее руку в ладони, – успеем и дичи набить, и завялить. А там, глядишь, и рыбы наловим.

– Так, так, – кивала она в знак согласия.

Дитя, умаявшись, задремало на руках матери, укладываясь светлым лобиком в изгиб локтя. Уложив ребенка на лежанку, Богдана поднялась, чтобы проводить мужа до порога, и долго стояла у землянки, провожая взглядом его уверенный шаг.

Даже ближним родичам не успели послать весточку, что мужнин род снимается с насиженных мест, гонимый давней ссорой с соседским селением. Мстительные соседи не пропускали случая, чтобы не напакостить, и не оставили другого выбора, как уйти в глубь еще необжитых лесов, надеясь построить здесь новый дом.

Ничего, как обживутся тут, так и найдет она способ известить оставшуюся за спиной родню.

Горевать было некогда. Летний день только кажется длинным, а время пока, спит ребенок грех просто так тратить. Взяв в руки прочную корзину из ивовых прутьев, Богдана отправилась в овражек, на дне которого зеленел, зарастая зеленой ряской, пруд. Там можно было раздобыть съедобных кореньев и посмотреть, не настала ли пора для ежевики. Почва в глубине овражка была болотистая, но в ее роду отродясь не боялись болот. Нога всегда чувствовала, куда не следует наступать, а это было главное. Лечебные травы, до которых она была большая охотница, тоже уже на исходе. А ведь впереди мокрая осень и холодная зима.

Живописный пруд, заросший по берегам ракитой, светился в глубине оврага неподвижным поблескивающим зеркалом. Богдана замерла на спуске, любуясь чудесным видом. Хорошее все-таки место старейшина выбрал для нового селения. Есть река, лес и этот укромный овражек, где она сможет спрятаться от глаз недружелюбных соседок. Чего греха таить, в родовом селении мужа ее не особенно жаловали. Уж слишком сильно отличалась она от них и статью, и повадками. Никто не разбирался в лечебных травах, а она с закрытыми глазами могла найти душицу, чабрец, зверобой, мать-и-мачеху, копытень. Да разве все упомнишь. Одно было непостижимо для ее новых родственниц, что не только могла Богдана обнаружить самые редкие растения, но и всегда знала, как и в каких пропорциях применять. За это тайное знание не любили, боялись, но все равно искали с ней встречи завистницы, если случалось заболеть ребенку или захворать мужу. Жаль, что мало времени она может уделить своим отлучкам. Только пару часов, пока Идан спит сладким послеобеденным сном. Слишком уж он мал еще, чтобы брать его на болотистые места.

Покачиваясь на едва заметном ветерке, розовели по берегу соцветия плакун-травы, разросшиеся в обширные, еще нетронутые человеком островки. Богдана затаила дыхание, не веря своей удаче. Это же то, что им в первую очередь нужно. Обереги от недоброй силы и лесной нечисти. Без оберега и на охоту идти боязно, а на прежних местах плакун траву уже давно подчистую извели. Может, оттого мужчинам ее селения в последние годы так редко выпадало охотничье счастье и все глубже разрасталась давняя ссора с соседями?

Подкрадываясь к темно-розовым, почти малиновым зарослям, Богдана почти было забыла, куда ей ставить ногу, чтобы не угодить в топкую западню. Лишь когда почуяла, как начинает вязнуть левая ступня, опомнилась и успокоила дыхание, чтобы распознать безопасную тропку на вязком берегу. Утопнуть тут не утопнешь, однако новенькие, только три дня назад сплетенные лапти потерять можно. А мужчинам до лаптей ли сейчас? Скоро полдеревни босыми ходить будут, пока весь привычный быт не устроится.

По зеленым листья стекали капли, напоминающие прозрачные слезинки. Но то были добрые слезы, отгоняющие темные силы подальше от этих лесов. Хорошее место выбрал мудрый старейшина. Будет расти и множиться его род на этой благодатной земле.

Опустившись на колени и пачкая подол в ароматном, брызжущем во все стороны травяном соке, Богдана осторожно ползла по одной ей известной тропе. Добравшись до первого ряда растений, она уселась поудобнее, приминая сочные травы, и начала отгребать от основания стебля отмершие и отслужившие свое древесные останки. Вонзая пальцы в мягкую податливую землю, Богдана подкапывала под корень так глубоко, насколько могли добраться ее сильные, опытные пальцы. Обшаривая цепкими глазами окружающее пространство, она приметила подходящий обломок сучковатой палки и уже с большим успехом начала зарываться в землю, пытаясь обнажить как можно больше нужного ей корневища. Обкопав по кругу несколько мощных стеблей, Богдана сунула руку в разрытую почву и ухватилась за корень, медленно вытягивая его на свет божий.

Вскоре узловатые коренья рядком лежали у ее подола, а она, обтирая взмокший лоб длинным рукавом, в охотничьем азарте поглядывала на соседние ряды ценного растения.

А все же не за одной только плакун травой она сюда пришла. Надо бы осмотреться в округе и приметить, что еще полезного хранит этот припасенный для них древними богами овражек. Внимательный глаз уже уловил зеленеющие дальше по берегу узкие темные листья аира и вездесущие пучки рогоза, утопающие в воде. Все, что годилось в пищу, будет для двух десятков семей большим подспорьем в первые трудные дни.

Чаша пруда, истончаясь дальше к востоку, больше напоминала узкий лесной ручей. Но так было до тех пор, пока он снова не расширялся в огромную сверкающую на солнце каплю воды. И тогда, уже более всего походил пруд на гигантские песочные часы.

Женщина готова была любоваться богатой зеленью оврага часами, но внутренний голос уже настойчиво предупреждал, что пора бы и честь знать. Малому, оставшемуся без присмотра в темной землянке, уже подходило время открывать глаза.

Богдана уже подходила к первому ряду жилищ, когда услышала шумные возгласы, доносящиеся с другого края деревни. С того края, где поставили они с Данко свою землянку. Корзина, еще минуту назад тяжело оттягивающая руку и замедляющая шаг, показалась невесомой. Подобрав край рубахи, она побежала к своему углу так быстро, насколько позволяли стеснённые подолом ноги.

Около ее землянки столпились женщины, заглядывающие внутрь, где, надрываясь до хриплого крика, не переставая, ревел малыш. Покачивая головами, женщины негромко переговаривались:

– Ишь, как убивается малец.

– Неужто мать уснула и не слышит?

– Может, отошла по делу?

– Ничего, сейчас старая Ганна его успокоит.

– Так пора бы уже. Давно зашла, а проку все нет.

– Не любит малой старуху. Даром что ближняя родня.

– Так, так. Всегда на ее руках ревмя ревел.

Женщины вздыхали, качали головами и оглядывались в поисках матери. Завидев бегущую к дому мать, замахали руками, призывая поторопиться.

Корзина выпала из ослабевших пальцев и глухо стукнулась о землю. Тень черной тревоги заставило лицо неузнаваемо потемнеть, превращаясь в застывшую маску и до смерти пугая отшатнувшихся от нее соседок. Не глядя, она раздвигала руками засуетившиеся у входа тела, пробивая себе путь к земляной лестнице. Забывая дышать, Богдана влетела в комнату и чуть не сбила замершую у входа старуху.

Идан, забившись в угол, громко ревел и показывал пальчиком на огонь, ярко пылающий в очаге. Сквозь плач явственно пробивалось первое слово, которое услышала от него мать:

– Там!

– Что там? – отодвинув с дороги соседку, упала перед ним на колени мать.

– Там, мама, – сказал он и второе слово.

Вместо того, чтобы радоваться, что ее запоздавший сынок наконец-то заговорил, она села рядом, посадила на колени его пухлое детское тело и молча уставилась на очаг, гадая, что же такого страшного мог углядеть в огне ее малыш.

Старая Ганна, недовольно пожевав губами, стала подниматься наверх, бормоча себе что-то под нос про неблагодарную мамашу и как болят ее старые кости бегать и присматривать за чужими детьми.

Богдана старалась не слушать, но нарочито громкий разговор недалеко у входа было тяжело не услышать:

– Как зашла, так сразу к дитю кинулась, а мальчонка на меня руками замахал и еще громче заревел.

– Без мамки остался, вот и испугался, поди.

– Так-то оно так, да ведь не можно такое болезное дитя надолго одного оставлять.

– А что же хворь с ним какая приключилась?

– Здоровенький был бы, не углядел бы страшного ничего в очаге.

– Так что мать и огня не задула, как в овраг пошла?

– То-то и оно. А ведь это первое правило огонь в очаге тушить, если малого в доме одного оставляешь.

– Не поймешь этих блаженных.

– Да. Весь род у них такой, что тут еще скажешь.

Разговор удалялся и затихал, оставляя после себя укрепившееся ощущение того, что не хотят принимать ее жительницы селения. Чужая она для них была и навсегда останется.

Глава 3

Уже вечерело, а Богдана так и не поднялась с лежанки, где сидела вместе с уснувшим после нервного припадка сыном. К потному лобику липли пряди влажных волос, заставляя волноваться материнское сердце. Должно быть, и вправду приболел сынок, а она вовремя не приметила. Вскоре и сама женщина задремала, склонив уставшую от дум голову на грудь.

Данко вошел неслышно, привычной крадущейся походкой охотника, который не позволит себе создать лишнего шума. В руках он держал оставленную соседками у входа корзину с кореньями. Неспроста это, чтобы жена на дороге свои главные ценности бросила. На лице его читалось беспокойство и тревога за свое семейство. Может, сызнова поругалась с теткой Ганной? Или еще кто обидел? Тяжело его жене приходилось в мужнином родовом селении. Таили люди обиду на Богдану и ее сестру. Будто их вина была в том, что пришлось сниматься с насиженных десятилетиями мест и уходить куда глаза глядят. Тяжелее всего долгий двухнедельный переход дался пожилым. Вот старая Ганна и сердится, что пришлось свое имущество в схронах оставить. Думает, что ей все заново наживать придется. Все ж таки придется завтра пойти и поговорить с ней, чтоб не мытарила Богдану придирками своими. А за припрятанным добром он с братьями через пару седмиц соберется в путь. Как волы хорошо отдохнут, так и отправятся.

Богдана открыла глаза и увидела очертания растянувшегося на соседней лежанке мужа. Сквозь входной проем еще проникало немного вечернего света, чтобы различить темнеющий в углу очаг и корзину, полную покрытых землей кореньев.

– Не стряпалась сегодня, – шепнула она в сторону мужа. – Идан заболел будто.

– Может, со вчерашнего что осталось? – стараясь не показывать своего разочарования, спросил Данко.

– Лепешки ячменные и кувшин кислого молока есть, – предложила она. – В овраге сегодня была. Хорошо там и трав съедобных множество. Мне бы помощницу, девчонку шуструю, я бы и соседям набрала.

– Пусть соседи сами ходят, если им надобно, – сердито ответил он.

– А что так? Вроде как обозлился ты на них? – недоуменно спросила она, поднимаясь, чтобы развести огонь в очаге и зажечь лучину. За порогом быстро темнело.

– Болтают всякое, – неохотно признался он.

– Опять обо мне? – расстроенно вздохнула Богдана.

– Дурищи они языкатые, вот и все, – с нажимом сказал муж. – Их слова веса не имеют. Ты главное, это всегда помни.

– Я помню, – тихо ответила Богдана, – а на душе все едино – тяжко.

Отойдя ближе к очагу, она пошарила рукой, разыскивая мешочек с трутом и щепу. Лучины, связанные в толстый пучок шерстяной ниткой, тоже лежали под рукой. Чиркнув кресалом по кремню, она живо высекла искру, поджигая трут, и, не задерживаясь, стала аккуратно подкладывать щепки, поддерживая жизнь в слабом, еще не освоившемся в очаге огоньке. Короткие тонкие поленья к вечеру уже совсем подсохли и легко занялись всполохами желтого с синеватыми окраинами огня. На стене зачадили, потрескивая, тонкие лучины, вставленные в светец, и осветили замкнутое пространство неровным прыгающим светом.

Кувшин кислого молока и завернутые в холстину лепешки уже лежали на столе. Богдана плеснула в кружку густое пахучее молоко и жестом пригласила мужа к ужину.

– А сама-то чего не ешь? – ворчливо спросил он.

– Не хочется, – пожала плечами Богдана.

– Думаешь? – понял Данко настроение жены.

– Да как же не думать, – согласно кивнула она. – Предка моего по батюшке, старца Некраса, тоже всей деревней не любили, хоть он и помогал всем всегда. Блаженным называли. Вот он не выдержал и отделился. Построил себе дом на другом берегу, потом другой. Сыновья подросли к тому времени, помогали. Так и жили отдельным родом. Никто не попрекал ничем.

– А почему его блаженным называли? – поинтересовался Данко, макая кусок лепешки в густую жидкость.

– Некрас как с болот вернулся, так и поменялся совсем. Сначала прятался от людей. Только вечерами выходил из дома. Ноги у него сильно распухли на болотах. Вроде как болезнь нехорошую он там подхватил. Он их всегда кутал плотно в онучи. Лапти научился себе широкие плести. Сапог более не носил никогда. Потом на лугах стал пропадать. Травы искал лечебные для себя и для родных. Многих от смерти спас.

– Так это же хорошо, когда знахарь в селении есть, – промычал Данко с набитым ртом.

– Хорошо-то, хорошо. А только другим они его помнили, поэтому и решили, что он из ума выжил, пока на болотах пропадал. Целый месяц его не было. Потом явился обросший весь, как лешак.

– А ты зачем мне все это рассказываешь? – насторожился он. – Неужто предлагаешь из отцовской деревни уйти и тоже своим родом жить?

– Нет, что ты! – замахала она руками. – Просто за Идана боюсь. Как бы дразнить дети его не начали.

– До этого еще долгий срок, – улыбнулся Данко. – Он ведь еще и слова единого не сказал.

– Он сказал, – тихо ответила Богдана. – Сегодня. Как с оврага вернулась.

– Слава Богам! – обрадованно воскликнул Данко. – И что же он сказал?

– Он пальчиком в огонь показывал и говорил: «Там, мама». – медленно сказала она.

– В огонь? – не понял он. – Ты оставила его одного и не затушила огонь?

– Неправда это, – отрицательно помотала она головой. – Прогорело все до углей, когда уходила.

– Откуда же огонь тогда? – нахмурился Данко, оглядываясь по сторонам.

– Не знаю. Угли пылали, как свежие поленья, – со странным спокойствием ответила Богдана.

– Никак домовой шутки с нами играет, – поежился муж и быстро добавил. – Молока ему поставь, да и хлеба туда накроши. Если угощение примет, значит, простил нас. Не будет больше Идана мучить. А сейчас спать давай стелиться. Завтра с первыми лучами снова лес валить.

Прежде чем затушить огонь, мать долго смотрела на бледное личико и трогала лоб мальчика прохладными пальцами. Вроде, как и показалось, что нездоров. Безмятежное лицо ребенка чему-то улыбалось во сне. Грудь его мерно вздымалась и опускалась в тихом спокойном дыхании. Прикрыв маленькое тельце от ночного холода, Богдана поправила шкуры у входа, не оставляя ни малейшей щелки. Даже в летнее время ночи здесь нередко выдавались по-осеннему стылыми, укрывающими землю богатыми жемчужными росами. Потом затушила догорающие лучины и скользнула в постель к мужу.

Мощные мускулы его ломило от усталости. Шутка ли, в такой спешке частокол городить. А без защиты селение оставить, когда на охоту мужчины уйдут, никак нельзя. Куда ни глянь, везде время поджимает. Хоть и жилы рвешь, а все никак не поспеваешь вовремя. Тяжкие тревожные мысли не давали сомкнуть глаз и хоть немного отдохнуть до утренней зари.

– Богдана, – тихо позвал он в темноте.

– Что, милый? – также тихо ответила уткнувшаяся в мужнину подмышку жена.

– После того, как на охоту сходим, зверя набьем, отлучиться мне с братьями надобно будет, – предчувствуя ее сопротивление, сказал он.

– Куда же это? – забеспокоилась Богдана, приподнимаясь на локте. Не стал бы предупреждать, если не в дальний путь.

– За припасами и пожитками хотим дойти. Много чего нужного люди за спиной оставили. Одного зерна, поди, мешков сорок-пятьдесят. А чем сеяться-то будем? – с нарочитой внешней твердостью говорил он, внутренне сжимаясь от неуверенности.

Богдана молча лежала на спине, не позволяя дрогнувшим губам открыться, чтобы не сказать чего лишнего и обидного. Одну ее оставляет… На корм этим стервятникам!

– Я со старой Ганной поговорю, чтобы она не настраивала соседок против тебя. Поэтому тоже еду, чтобы добро их нажитое привезти. Может и помягчеют к нам, – терпеливо объяснял он, прижимая к себе ее напрягшееся от страха предстоящей разлуки тело.

Богдана продолжала тихо лежать рядом, переживая свое горе молча, без упрека и спора.

– Я вот что еще подумал, – желая хоть как-то расшевелить ее, добавил он. – Я попрошу жен братьев Злату и Чаяну тебе помочь со сбором трав. Чаяна за сынком посмотрит. К себе его возьмет в дом. А Злата любит тебя, тебе хорошо с ней будет. На три дома и соберете.

Богдана закивала в темноте, одобряя эту идею и благодарная за то, что он не предложил жену старшего брата Яромилу. Та невзлюбила ее за то, что она была сестрой его первой жены, не прощая нежной памяти к прошлому, которую муж хранил в своем сердце.

– Так что думаешь? – спросил он, не видя ее лица в темноте. – Хорошо, я придумал?

– Да, очень хорошо, – шепнула она и, немного успокоенная, снова прижалась к его плечу.

После откровенно разговора часть тяжкого груза упала с его души, и он, более не думая ни о чем, крепко уснул.

Пошел третий день, как все крепкие мужчины ушли на охоту, оставив селение на пожилых и подростков. Богдана, страдая от долгого отсутствия мужа, загружала себя работой сверх меры и благоразумия. К ночи, умаявшись, крепко прижав к себе сына, засыпала без тяжких дум и тревог.

Злата тоже скучая за своим, часто забегала навестить и поделиться последними новостями. Вот и сегодня забежала едва рассеялся утренний туман. По делу. Сговорились они этим утром вместе идти в овраг, чтобы накопать побольше кореньев и надергать камыша или, на крайний случай, рогоза. А после обеда уже чистить, резать и сушить.

Идан, ничего не подозревая, легко позволил увести себя в чужой дом и, заигравшись, не заметил, как ускользнула из поля его зрения мать.

Богдана шла скорым торопливым шагом, не желая оставаться вдали от сына ни одной лишней секунды. Они несли по две корзины каждая, надеясь вернуться с хорошей добычей. Ячменного зерна для лепешек оставалось совсем немного, а о пшенице и подавно уже с зимы не вспоминали. Оставалась одна надежда на то, чтобы насушить камышового корня и перемолоть его в муку, а там, глядишь, и водяной орех поспеет. Богдана еще в прошлый раз приметила целые заросли ярко-зеленых розеток ближе к другому берегу. Без лодки или плота не добраться, но топоры у мужчин остры, так что за этим дело не станет.

Глубокий овраг еще дышал последними разрозненными клочьями тумана, опустившегося на самое дно. Смело ступая вниз по уже проторенной тропе, она показывала путь молоденькой Злате, мелко перебирающей неуверенными ногами. Истомившиеся ступни коснулись влажного, укрытого густой зеленью дна оврага, и сразу на душе стало покойно и радостно. Будто прислонилась она исстрадавшимся на чужбине телом к стенам родного дома. От этой радости и сил сразу прибыло в уставших за последние дни руках. Легко ступая и пританцовывая, словно юная девочка, она отодвигала с пути поникшие ветви разросшегося у озера ивняка и, отложив одну корзину в сторону, вела за собой, взявши за руку, испуганную родственницу.

– Разве тебе ничуточки не страшно? – не выдержала Злата.

– Нет, – с серьезный лицом помотала головой Богдана. – Посмотри, какая вокруг красота!

– Мне кажется, в этом озере русалки водятся, – поежилась Злата. – Оно такое неподвижное, как Мертвое Озеро из сказаний.

– Нет никакого Мертвого Озера, – отмахнулась от нее Богдана. – Все это бабушкины сказки и досужий вымысел, чтобы малые дети на реку или озеро без спросу не бегали.

– А русалки? – пискнула Злата.

– А русалок уговорим нас на дно не утаскивать, – успокаивающе сжала задрожавшую руку женщина.

– Я вот им и угощение припасла, кивнула она на дно своей корзины, где лежал скромный завтрак, прикрытый рушником.

Роса мочила ноги и оседала на рукавах рубашки мельчайшим бисером, мгновенно впитываясь в тонкую льняную ткань. Было по-утреннему свежо, но Богдана не чувствовала холода. Все тело женщины дышало теплом и жар этот передавался ее спутнице, успокаивая охвативший юное тело то ли от страха, то ли от холода озноб.

Первым делом надо было найти подходы к озеру в тех местах, где раскинулись камышовые заросли. Богдана напряженно всматривалась в низкую, местами болотистую кромку, подбирая место, где можно протоптать надежную и безопасную для ее спутницы тропку. Сделав знак оставаться на месте, она шла осторожно, нащупывая широкими ступнями путь на топком, укрытом сочной зеленью берегу.

Казалось, ее ноги видели больше, чем глаза, когда Богдана, покачиваясь, почти наугад делала следующий шаг. В награду за смелость с каждым движением она поднималась все выше, туда, где прибрежная низина сменялась узкой полосой мелкого желтоватого песка, спускающего в воду отлогим пляжем.

Еще два раза ходила опытная женщина по тропе туда и обратно, чтобы сделать ее приметной для своей неопытной помощницы. А потом, собрав свои корзины, поманила за собой Злату.

– Вот тропинка тебе широкая, – обвела она рукой извилистую цепочку примятой осоки, – по ней ходи, но в сторону ступить не вздумай. Вязко там.

– Хорошо, – понятливо мотнула головой Злата.

– В воду я полезу, – стоя на песчаном берегу, сказала старшая, а ты в корзины корни поплотнее укладывай, да по одной к ивам относи.

Прежде чем лезть в воду, она развернула сверток с печеной репой и протянула одну головку наперснице. Достала из мешочка полную горсть вареного ячменя и щедрой россыпью окропила неподвижную воду, что-то приговаривая себе под нос. Вода заплескалась мелкой рыбешкой, взволнованной неожиданным подарком.

– Сейчас рыбьи посланцы наш дар соберут и русалкам отнесут, – довольно улыбнулась Богдана. – Мелко тут водным девам. Самим-то, поди, несподручно будет.

– Так, так, – кивала Злата, уже полностью успокоившись.

Усевшись на берегу, Богдана сняла уже порядком поистрепавшиеся лапти, размотала ленты онучей и аккуратно сложила все в стороне от воды. Босые, необычно широкие костистые ступни ее какое-то время стояли на берегу неподвижно, зарываясь большими пальцами в песок и наслаждаясь редким ощущением истинного единения с природой.

Злата удивленно рассматривала оголенные ступни и переводила взгляд на свои, кажущимися детскими по сравнению с лапищами ее спутницы. Заметив ее взгляд, Богдана смущенно опустила глаза и с легким всплеском вошла в прохладную воду, скрывая от людских глаз свои странные, сразу ставшие неуклюжими ноги.

Глава 4

На песке уже выросла внушительная куча камышовых стеблей, а она, как заведенная, продолжала снова и снова ходить в холодную воду. Согнув ноющую от тяжелой работы спину, Богдана тянулась в густые заросли камыша. С усилием вытягивая из илистого песка очередной пучок крахмалистых корней, женщина пошатнулась от усталости и шагнула назад на берег, чтобы хоть немного передохнуть.

Пряча ступни в воде и притворяясь, будто она ополаскивает их от налипшего ила, Богдана молча сидела на песке, наблюдая за бойкой работой напарницы. Ловкие пальцы обрывали камышовые стебли и укладывали корни с небольшим куском комля в корзину.

– Пойду отнесу, – сказала она, хватая сразу две корзины.

– По одной сподручнее будет. Узко там, – предостерегла ее Богдана.

– Не хочу лишний раз ходить, – заупрямилась Злата.

Богдана молча кивнула, слишком усталая, чтобы уговаривать или спорить. Она продолжала обессиленно сидеть на берегу, надеясь, что собранного камыша будет достаточно, чтобы наполнить две оставшиеся корзины.

За спиной послышался слабый вскрик, перерастающий в истерический вопль:

– Змея!

Забыв про усталость, Богдана резко вскочила на ноги, оборачиваясь на тревожный звук.

– Нога, – раздался другой крик.

Не теряя ни секунды, женщина понеслась по узкой тропе, царапая обнаженные ноги об острую узколистую осоку. Бросив наземь тяжелые корзины, Злата, закрыв лицо руками, еще удерживала одну ногу на краю тропы, в другая все глубже увязала в болотистой почве.

Тропа была слишком узкой, чтобы вместить обеих и дать точку опоры. Коли хочет она вытащить застрявшую ногу, придется рискнуть и тоже ступить в сторону. Зажмуривая глаза от страха, Богдана позволила босой ноге самой выбрать место для рискованного шага. Ступня, хлюпнув, начала погружаться в вязкую грязь, покрываясь неприятно пахнущей жижей по самую щиколотку. Казалось, теперь она тоже в плену зловещей топи, как внезапно нога перестала тонуть и встала на твердую ровную поверхность, словно под слоем жидкой грязи некто могущественный подставил ей свою исполинскую ладонь.

Болото ласково облегало ступню, забирая из нее усталость и боль. Прохладное нутро трясины наполняло тело Богданы неведомой силой и ощущением растущего где-то в глубине ее естества ощущения абсолютного, незамутненного ничем счастья.

Ее глаза засияли всполохами зеленого огня, но испуганная Злата ничего не видела, все крепче зажмуривая глаза и отказываясь сопротивляться затягивающему ее стопу болоту. Богдана смело подошла ближе и одним рывком выдернула завязшую в густой грязи ногу. Взвалив на себя обомлевшую девушку, она потащила ее на сухое место. Злата в беспамятстве осталась сидеть под кустом раскидистой ивы. А ее наперсница, не теряя понапрасну времени и не обращая внимания на мелкие порезы на пятках, быстрыми уверенными шагами сбегала за корзинами. Приступ невиданного прилива сил уже покидал ее, но крупицы энергии все же задержались и мерцали по всему телу, как таинственные крошечные звездочки. Спина больше не болела. Шепнув, что она скоро вернется, Богдана пошла на берег, чтобы собрать остатки камыша.

Омывая покрытые грязью ступни, она по-новому посмотрела на них, позволяя сердцу преисполниться признательности и гордости за чудесное спасение. Ласково обматывая чистые ноги онучами, Богдана попробовала надеть поверх свои лапти. Ей стоило больших усилий натянуть обувь, да и чуни теперь сидели на ступнях по-другому, словно снятые с чужой ноги.

– А ты отчего же так кричала? – вернувшись, спросила она еще не до конца успокоившуюся девушку.

– Я змею увидела, – всхлипнула Злата, изо всех сдерживаясь, чтобы не зареветь. – Перепугалась шибко и отпрыгнула в сторону. А там болото…

– Большая была змея? – насторожившись, продолжала расспрашивать Богдана.

– Не очень большая. Пятна у нее на шее яркие, как огни, – постукивая зубами, рассказывала Злата, но вдруг запнулась и стала молча отползать в сторону.

– Что с тобой? – удивилась старшая.

– Вот же она, – задохнувшимся шепотом ответила девушка, тыча пальцем за спину Богданы.

По примятой траве с шорохом ползла, не обращая никакого внимания на людей, змея неприметного серого цвета с двумя яркими пятнышками на голове. Прошуршав мимо замерших на земле травниц, рептилия втянула свое тугое длинное тело в заросли луговой травы и затихла.

– Тьфу ты, да это же обыкновенный уж! – рассмеялась Богдана, толкая побледневшую напарницу в бок. – Неужто ты ужей никогда не видала?

– Я не знаю, – пролепетали дрожащие губы. – Я боюсь. Я больше сюда не пойду.

Богдана с сожалением вздохнула, но стала тратить время на бесполезные уговоры. Дай бог, переспит глупая с этой думой ночку, да и отойдет сердечко от страха. Как же это в овраг не ходить? А припасы кто заготавливать будет? Пора бы уже понять, что ты мужняя жена. Весь дом на тебе держится. Не время сопли на кулак наматывать, да прятаться за мамкиным подолом. Мамка далеко осталась, не поможет более.

– Ладно. Некогда нам с тобой тут рассиживаться. Домой пора бечь, – заторопилась Богдана, вспомнив про сына. Одна лишь надежда, что не учуял он, как далеко она отошла. Может, успеет еще мать до того, как дитя скандалить начнет. Сердце ее начинало тревожно постукивать.

Преодолев скользкую крутизну обрывистого подъёма, травницы на минутку остановились, чтобы перевести дух. До селения оставалось не более пары верст. Громоздкие корзины больно оттягивали руки и заставляли путаться затяжелевшие от усталости ноги.

Узкая, едва заметная тропка плутала между стройных молодых дубов, выводя все ближе к патриарху – огромному, в несколько мужских обхватов дереву, глядя на которое с трудом верилось, что и оно когда-то начиналось крошечным зеленым ростком. Этот дуб будет покровителем деревни, также как до недавних времен был защитником и опорой столпившимся вокруг него молодым деревьям.

– Совсем я из сил выбилась, – прислонясь к потрескавшейся коре могучего дерева, пожаловалась Злата. Тонким, еще не окрепшим рукам семнадцатилетней девушки еще много корзин придется перетаскать в своей нелегкой трудовой жизни. Но это еще впереди, а сейчас не случится ничего дурного, если девочка присядет на минуту-другую и передохнет.

– До деревни с полверсты осталось, – сказала старшая, вглядываясь в густой лес впереди в поисках светлого дерева ограды. – Ты здесь тогда посиди. Передохни с корзинами. Я до дома налегке сбегаю, а опосля вернусь.

– За сынка переживаешь? – догадалась будущая мама, поглаживая едва заметную округлость живота.

– Да, рвется на части сердечко, – вздохнула Богдана.

– Ну, беги. Я тут посижу, посторожу корзины, – махнула слабой рукой девушка.

И Богдана побежала, перепрыгивая через сваленные бревна, измеряя крепкими ногами оставшуюся до частокола узкую ленточку лесной тропинки. А над деревней уже бился, улетая ввысь, тонкий детский крик. Его крик.

Не помня себя, бежала она в толпе людей, стекающихся отовсюду, туда, где страдало маленькое несмышлёное существо. Казалось, у дома Чаяны собралось уже больше половины селения. Выстраиваясь полукругом и сдерживая напирающих позади людей. Протискиваясь ближе, лезла она вперед, яростно пробивая сквозь плотно сомкнувшиеся ряды дорогу к своему сыну.

Ребенок стоял у порога и что-то громко, нечленораздельно кричал, хватая себя за лицо скрюченными пальцами. Потом рухнул оземь и забился в изгибающих все его маленькое тело судорогах. Посиневшее лицо заострилось, а на губах запузырились лохмотья белой пены. Прикусив язык, он выгнулся в причудливую дугу и наконец-то замер. Ни в безвольно опавшем теле его, ни в закатившихся белках глаз не читалось ни малейшего признака жизни.

Упав на колени, она ползла к нему, не имея больше силы в резко ослабших ногах, чтобы идти. Прижимая к себе вялое тельце, Богдана обвилась вокруг него теплой волчицей, прикрыв собой от взглядов потрясенных жителей.

– Порченный, – прошептал знакомый голос.

– Падучая, – подтвердил другой голос.

– Гнилой род, – мелко покачивая головой, продолжила старая Ганна. – Что еще могло родиться от больной матери?

– А ведь его предупреждали, чтобы не смотрел в сторону Некрасовой деревни! – волновались соседки.

– Беду на нас навлек, Данко, – шумно дышала Ганна, подходя все ближе к лежащей на земле женщине.

Богдана повернула к ней свое лицо и впилась в ненавистное лицо злыми глазами.

– Чего вытаращилась? – невольно отводя свой взгляд, сердито спросила старуха. – Или неправду я говорю? Порченое дерево не даст здоровых плодов.

Богдана молчала, продолжая сверлить ее тяжелым, проникающим под морщинистую кожу взглядом.

– Если знаешь, что ребенок больной, зачем оставляешь его одного? – не отступалась от нее назойливая женщина. – Опять на болото, небось, ходила? А ведь от него-то и все горести. Али не помнишь, как предок твой в топях свой разум оставил?

– Неправда это, – процедила Богдана, чувствуя, как сжимаются в кулаки ее длинные пальцы.

– Да об этом по всем деревням слух шел, – усмехнулась Ганна. – Сколь не старайся, а шила в мешке не утаишь.

– Богдана, – присела рядом с ней на корточки Чаяна, – а где Злата?

– Где, где, – ворчала противная старуха. – Бросила она ее в трясине, и дело с концом. Это же надо совсем головы лишиться, чтобы в Гнилой Овраг ходить. Сколько людей там сгинуло, а этой все нипочем.

– Это правда, Богдана? – ужаснулась сноха.

Сих хватило только на то, чтобы яростно помотать головой, отрицая чудовищное обвинение. Потом она снова положила голову на землю и еще крепче прижала к себе начинающего оживать сына.

К собравшейся толпе продолжали стекаться люди. В суете никто не заметил, как через ворота в деревню один за другим вошли охотники, нагруженные тяжелой добычей. Сложив все в кучу для предстоящей дележки, они поспешили к шумно волнующейся массе людей. Каждый из них нес в груди замирающее от тревоги сердце, страшась узнать о том, что беда случилась именно с его семьей.

Данко шел позади, стараясь удержать себя от того, чтобы не кинуться в эту толпу любопытных сородичей с топором и не раскидать их в разные стороны. Его чуткие, как у лесного зверя, уши уже улавливали въедливый голос своей старой тетушки. Было как божий день ясно, что она опять нападает на Богдану. Эта несносная женщина никогда не упустит своего шанса еще раз ковырнуть плохо заживающие раны.

Люди и сами расступались перед ним, спиной чувствуя его тяжелую грозную поступь. Гнев плескался в голубых глазах отблесками красного пламени. Он шел прямо к стоящей в центре сгорбленной женщине, словно намереваясь снести ей голову зажатым в руке топором. Его взгляд с жалостью опустился на скорчившуюся на земле жену, а челюсть гневно сжалась, превращая его лицо в неподвижную маску, истекающую яростью.

Тихий шепот в притихшей от страха толпе подсказал старой Ганне, что за ее спиной что-то происходит. Она медленно обернулась и уставилась на стоявшего позади племенника.

– Возвернулся, милый, – как ни в чем ни бывало приветливо улыбнулась она, – а сынишка твой, вон оно как. Опять приболел. Подошла вот, помочь Богдане подняться хотела.

– Врет она все! – вскинулась Богдана, бледнея от обиды. – Ни единого доброго слова для нас не нашла.

– Так ли это? – нависая над теткой своей массивной фигурой, процедил Данко.

– Да всего-то и сказала, что дите у вас слабенькое и без материнского присмотра хиреет, – развела руками старая Ганна, словно не понимая, в чем ее пытаются обвинить.

Его ноздри продолжали гневно раздуваться, а кулаки то сжимались, то разжимались, словно пытаясь подавить бушующую в душе ярость.

– Ну, про болото еще сказала, что все беды и хвори от него, – миролюбиво продолжила она, пытаясь умиротворить рассерженного родственника. – В этой округе, за пять верст от нашей деревня моего мужа была. Сказывал, как мальчонкой в Гнилой Овраг бегал. а еще говаривал, что не меньше дюжины охотниц за травами здесь сгинуло. Опасные места-то. А Богдана не бережется. День-деньской там пропадает. Все хлопочет, целебные сборы собирает.

– Разве плохо собирать лечебные травы? – разжал свои зубы Данко.

– Да кто же говорит, что плохо. О нас она радеет, милушка, а себя совсем не щадит, – закивала Ганна, умильно улыбаясь. – Да и сыночек ваш, чуть мать отойдет на полверсты, так уже в припадке бьется. Привык, поди, что мамка всегда рядом и других теперь принимать не желает.

Слова, пусть и насквозь лживые, а все-таки находили дорогу к его сердцу. Что с ней поделаешь? Хоть и известная она язва и сплетница, однако ближняя родня. Самая старшая сестра отца. Более и не осталось никого из того колена у старейшины. Отец ее всегда любил. Даже обратно в селение свое забрал, как овдовела, чтобы под присмотром была на старости лет. Данко оглянулся, ощупывая лица столпившихся полукругом людей, разыскивая мудрые, все понимающие глаза отца. Уже не раз было говорено между ними, что поедом ест Богдану старшая родственница, проходу ей не дает. Даже дом свой устроила в ближних соседях. Якобы для того, чтобы помочь его семейству в случае нужды какой.

Старейшины нигде не было видно. Должно быт�