Секс, наркотики и спинальная амиотрофия

Дисклеймер

Все персонажи, события и описанные в данной книге ситуации являются вымышленными. Любое сходство с реально существующими людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями – случайно и непреднамеренно.

В книге могут содержаться упоминания наркотических веществ, противоправных действий и разгульного образа жизни. Эти элементы включены исключительно в художественных целях и не являются пропагандой, поощрением или оправданием употребления запрещённых веществ, нарушений закона или аморального поведения.

Автор категорически осуждает любые формы незаконной деятельности и напоминает, что употребление наркотиков может нанести серьёзный вред вашему здоровью и жизни. Книга предназначена для взрослой аудитории и не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет.

Благодарности

Прежде всего – Софье Аношкиной. Без неё эта книга так и осталась бы мёртвым файлом в памяти компьютера и в глубинах моей прокрастинации. Именно ей я обязан тем, что она всё-таки увидела свет. Поэтому, если книга вам не понравилась – все претензии, пожалуйста, к ней.

Вике Беспаловой и Ксении Лайтман – за то, что помогали мне печатать, когда руки отказывались работать, а мысли – нет. Без них многие страницы остались бы только в голове.

Анне Ескиной – моему внутреннему редактору, моральной опоре и бойцу с густо наваленным текстом. Спасибо ей за вычитку, поддержку и спокойствие – даже тогда, когда я сам себя не выносил.

Ирине Рабинович – за смех и слёзы после прочтения фрагментов этой книги. Её искренность напоминала мне, зачем я вообще пишу, и давала силы продолжать.

Лизе – за всё, что было, и, может быть, ещё больше – за то, чего не было. Это тоже часть этой книги. И часть меня.

Всем друзьям и знакомым, которых я упоминаю в тексте, – спасибо. Вы делаете мою жизнь ярче. Даже если некоторые из вас вымышленные. (Как и всё остальное – любые совпадения с реальностью случайны. Честно.)

Моей семье – маме, папе, бабушке, дедушке – благодарность за всё, что вложили в меня. Без вашей любви и поддержки ничего бы не было.

И снова – Софье Аношкиной. За то, что я её так люблю. И за то, что она продолжает верить в меня даже в те моменты, когда я сам в себя не верю.

Об авторе

Евгений Ляпин – российский общественный деятель, правозащитник, продюсер, писатель и политик. Родился в Москве в 1995 году. Живёт с диагнозом спинальная мышечная атрофия и передвигается на коляске – но не позволяет инвалидности ограничивать свои амбиции, голос и действия.

Окончил Школу-студию МХАТ, работал в культурной сфере, занимался театром, продюсированием и активно участвовал в общественной и политической жизни. Выдвигался в Мосгордуму, основал молодёжное крыло политического движения, участвует в инициативах за инклюзивность, доступную среду и равные права для всех.

Пишет и говорит открыто – о телесности, сексе, смерти, инвалидности и жизни в обществе, не рассчитанном на людей с особенностями. Отличается острым юмором, болезненной честностью и бескомпромиссной политической прямотой.

Автор Телеграмм и YouTube-канала «Политик на колёсах», где говорит о политике, правах, образовании, миграции и свободе.

Вся его деятельность направлена на расширение пространства свободы, поддержку инклюзии и привлечение молодёжи – особенно из уязвимых групп – в общественную и политическую жизнь.

Секс, наркотики и спинальная амиотрофия

***

Я так сильно хотел написать эту книгу, что впервые в жизни самостоятельно подстриг ногти.

Наверное, более впечатляющего вступления ожидаешь от книги, которую хотел написать уже более двух лет, ну какое уж есть. И так, всё началось с ногтей.

Поняв, что скоро мне придётся проводить дома почти круглые сутки одному, я и обрадовался, и испугался. Обрадовался, потому что теперь, после того как Лиза нашла работу, можно было забросить бесплодные симуляционные попытки найти работу для меня. А значит больше никаких бессмысленных резюме и кавер-летеров объясняющих, почему я всю свою жизнь только и мечтал работать в вашей маленький маорийской фирме на шесть человек, организующей барбекю кивосам на все безумные аутентичные национальные новозеландские праздники. Но испугался я ещё сильнее. Не потому, что мне придётся долго находиться в одиночестве, не обладая способностью даже поменять ноги местами или открыть дверь и выйти на улицу. К таким мелочам я давно привык. Я испугался, потому что моя давняя мечта начать писать книгу становилась реальностью. У меня теперь было много свободного времени и никакой внятной отмазки чтобы не начать это делать, кроме страха неудачи. Ах да, и ещё, конечно, длинных ногтей.

Ну вы пробовали когда-нибудь печатать большой текст, карябая ногтями и без того убитые клавиши старенького макбука? Наверняка у многих читающих эти строки девушек был схожий опыт, но меня подобное крайне раздражает и не даёт собраться ни с единой мыслью. Итак, надо было что-то решать с ногтями.

Я попросил Лизу помочь мне с ними ещё с вечера, но времени на это не хватило. С её новым графиком мы теперь встаём в пять утра, а ложимся где-то в десять-одиннадцать. Домой она пришла в шесть. В семь погулять, в восемь поесть. В девять потрахаться. А пока я расслаблялся, слушая первый альбом Игги Попа, моя обезьяна умудрилась разобраться с новой мультиваркой и даже поставила вариться-жариться-компрессироваться курочку в соусе тика-массала. В общем, до ногтей особо и не дошло.

Пять утра. Каша с мёдом. Гул в голове. Лиза бегает по квадрату, являющемся нашим домом. Восемь шагов от киченета до туалета. Две коляски от кровати до рабочего места. Плазма по середине комнаты в половину её ширины. Лиза накидывает на меня сумку-переноску, зацепляет крюки на перекладине, коленями становится на коляску, уравновешивая всю конструкцию. Поросячий визг ознаменовывает подъём лебёдки вместе с моим телом вверх. Голой попой чувствую прохладный ветерок – оторвались от кровати. Коляска со спущенными колёсами угрожающе наклоняется в мою сторону, но огромная Лизина попа, столь тщательно наеденная за 26 лет жизни, стоит на страже моей безопасности, противовеся моему не менее внушительному животу. Рывок накрутившейся на саму себя лебёдки. Рывок Лизиной руки, сгибающей локоть конструкции, катапультирующей меня прямо в коляску. Щелчок электротормозов, качусь в ванную. Предупреждаю Лизу закрыть глаза и включаю свет. Теперь с коляски на туалет тем же макаром. Пока сижу – высиживаю, скролю ленту вконтакте и инстрагамм. Моя пчёлка-труженица в это время подготавливает мне стол. Это – мой хабитат, мой пульт управления полётом. На нём слева-направо. Паспорт, кредитка, таблетки от горла, таблетки от головы, таблетки от поноса. Блюдо первое накрытое фольгой, нож, вилка, салфетка. Там наверно курочка с рисом на обед. Блюдо второе накрытое фольгой, бутерброды с арахисом на завтрак? Салфетка. Стакан воды. Коробка из-под роутера на которой стоит ноутбук на зарядке – центр мироздания нашей комнаты. Справа от него пульт от телевизора, мышка на электронной книге, наушники, градусник, джойстик от иксбокса на зарядке, пачка салфеток. Телефон на зарядке красуется на ноуте? аки вишенка на торте.

И вот я один. Лиза ушла уже часа два назад. Я дважды попробовал подремать в ванной, используя мой излюбленный способ. Включаем горячую воду в раковине, погружаем руки, широко расставив локти, закрываем глаза. Шум крана успокаивает. Но неудобно. Закинутая правая нога упирается в низко посаженную раковину. Сидишь очень близко, словно вмонтирован в раковину. Я вытянут вперёд и спина устаёт. Пробуем другую конструкцию. Я перед ноутбуком. Плед зубами натянут повыше на плечи, создаём внешний кокон. Руками держусь за локти – согреваю. Спинка коляски откинута, моя соответственно тоже. Хорошо, удобно. Погружаюсь в мысли и засыпаю лишь на мгновения. Будит падающая назад голова, будь она умная и тяжёлая неладна. Ладно. Третий вариант. Левым боком паркуюсь к зеркалу, маленькую подушку помещаю между стеной и головой. Сам полулежу, откинувшись на кресле. Получается плотный треугольник между спиной, стеной и головой на подушке. И спинка отдыхает, и тепло и голове удобно. Но подушка совсем не держится. Как только я клюю носом, она скользит мне вслед, и я тут же просыпаюсь. И просыпаюсь я с решительностью. Всё. Пора писать книгу.

Не могу я писать с ногтями, ну не могу. Ещё когда два года назад диплом свой ваял за две недели, как мартышка, тарабаня по клавишам по семь страниц в день, понял, что раздражает меня цепляться за всякое лишнее. И с ногтями мышцы рук быстрее забиваются при печати. Значит ногти приговорены. Обратно в ванную, включаю свет, боюсь остаться без пальцев. С левой рукой справляюсь достаточно быстро. Выглядит кривовато, но для моих целей подойдёт. С правой сложнее, с большим пальцем справляюсь маленькими тупыми ножничками хоть как-то, но дальше совсем затык. Из-за неправильного наклона ножницы просто проскальзывают по телу ногтя, карябая его в мелкую соломку. Значит будем по-старинке, как в детстве. Двумя зубами прихватываем ноготь, поворот головы, медленно ведем, рывок. Чистая работа. Повторяем с оставшимися пальцами. Выглядит, конечно, уродливо, но зато ничто не помешает моему графоманскому порыву. Упираюсь взглядом в пилочку. Выглядит как меленький кинжал в пластиковой упаковке. Холодное оружие покидает ножны. Ну чисто напильник, или даже лобзик. И стружка от него летит такая же, как в детстве, на даче, от дедушкиного станка. Стираю неровные куски в белую пыль. Красиво и романтично. Всё. Почти готов стать великим писателем – осталось зубы почистить. Нужно всё-таки чувствовать себя представительно, если начинаешь такое дело. Выдавливаю пасту из нового тюбика. Рядом лежит старый ещё не законченный, но из него выдавить пасту мне сил уже не хватает. Молодец Лиза, сообразила. Значит теперь живём как разведённые, каждый со своей пастой. И мой тюбик будет доставаться Лизе по наследству, как вещи, из которых выросли от старших детей – младшим. Всё, последний штрих остался, мочу пальцы в воде и протираю глаза. Умылись.

Я хотел в общем-то только коротко описать как я стриг ногти, чтобы написать эту книгу, а получилось полноценное вступление. Давайте что ли тогда познакомимся как следует. Меня зовут Евгений Ляпин, мне двадцать шесть лет, и я живу уже почти два года в Новой Зеландии с моей любимой женой, поросёночком, собакой некрещённой – Лизой. У меня СМА (спинальная мышечная атрофия) и я передвигаюсь на коляске. Я знаю про что я хочу рассказать в этой книге, но не знаю, как это будет выглядеть. Здесь будет много воспоминаний, забавных моментов, и исторических (уже) событий. Это моя история, но также это история моей страны, а потому, надеюсь эту книгу будут рассматривать будущие поколения как слепок жизни российского общества 2018–2019 годов сквозь призму восприятия неординарной личности с инвалидностью. Короче, блять, готовьтесь. We are gonna have some fun.

***

Ваня

Вначале надо рассказать кто такой Ваня. Этот удивительный человек, обладающий интеллектом Канта и эрудицией Васcермана умудряется смешно шутить низкопробные шутки про говно и секс с мамками. Я его очень люблю, и он будет большой частью этой истории.

Худенький, тёмненький, волосатый, с большими добрыми глазами. Каждый раз в моём воображении он предстаёт с банкой пива в руке, футболке одной из групп индастриал метала, и клубами дыма, разносящимися по моей комнате от его вэйпа. Этот мудак постоянно шутил о том, что боялся меня сломать обнимая, ибо такой я хрупкий и костлявый на его взгляд. Он вообще часто шутил про мою инвалидность, и, пожалуй, это стало началом нашей дружбы. Мне было с ним интересно интеллектуально, а ему со мной экзистенциально. При нашем первом знакомстве он, уже будучи обильно в подпитии, заметил, что преклоняется предо мной, так как в подобной ситуации он скорее всего предпочёл бы сказать жизни «ГГ» и выпилиться. Охуенный комплимент, Ваня, особенно для человека на коляске, которого ты видишь первый раз в жизни. Тем не менее, чем-то он мне запал. Потом я позвал его к себе домой на покер, и как-то сам не заметил, как он стал обитать в моей комнате, став завсегдатаем посиделок с настолками. Наша связь, как Ваня сам потом называл её, опираясь на мнение таро карт, являлась образцом дружбы-соперничества, в которой, впрочем, первый элемент был вездесущим, а второй не выходил за рамки настольных игр. На каждую игру, вне зависимости была ли это агрессивная стратегия на захват территорий или же лёгкий карточный филер на убийство вражеских персонажей и времени, Ваня приходил с неизменной незамысловатой стратегией, которую он ласкового и просто называл «Выеби Инвалида». You got one job, my friend, и даже в этом ты умудрялся завафлиться! Люблю тебя! Пошёл нахуй!

И вот в один из чудесных вечеров, после долгих посиделок, Иван попросился остаться ночевать у меня. В этом факте не было ничего особо удивительного, так как моя мама частенько раскладывала для него диван в моей комнате, дабы этот дурень не шлялся ночью по Москве в пространстве между Можайским и Крылатским. Но сегодняшняя ночь отличалась от всех остальных двумя факторами. Во-первых, у меня остался в этот раз не только Ваня, но и Лиза, а значит бесконечные шутки про тройник, и неизменно вытекающие оттуда подколы про микроскопический Ванин член были неизбежны. Во-вторых, мы были весьма аккуратно подготовлены к увлекательной ночи, поскольку Ванечка принёс с собой грамм травы.

Я никогда не был большим фанатом веществ, меняющих сознание, но порой, в компании хороших друзей, для актуализации задушевных разговоров и тупого деревянного смеха, время от времени затягивался над горящей трубкой. Обычно потребление происходило одним из нескольких методов. Это могла быть самокрутка, где кусочек размельченной марихуаны перемешивался с трубковым табаком в пропорции 1 к 2, или же 1 к 1 если хотелось повеселее. Или же это могла быть классическая металлическая трубка для травы, куда ты засыпаешь дурь чистоганом, или же в малом сопровождении табака. А ещё у меня была шикарная, купленная по дешёвке где-то на юге деревянная табачная трубка, с вырезанным на чаше парусником! Я в общем-то начал в своё время курить именно благодаря тому, что влюбился в ритуал заряжения трубки табаком. Одна затяжка, и вся комната заливалась густым, богатым запахом, в котором не последнюю роль играл аромат разогревшегося дерева. Но самым красивым был момент закуривания табака в темноте, когда, повинуясь дыханию частички табака, медленно растлевались уходя дальше и дальше на дно трубки замысловатыми огненно-красными разводами.

Но со всеми этими приборами существовали разные проблемы, мешающие достижению вкусового, эстетического и затуманивающего эффекта. Металлическая трубка была самым простым и эффективным инструментом: засыпаешь в чашку дурь, поджигаешь, тянешь. Но этому процессу не хватала какой-то ритуализации, всё было слишком набегу и не серьёзно. Кроме того, металлический привкус ощутимо портил впечатления от курения. С деревянной трубкой проблемы были кардинальным образом другие. Эстетически и вкусово она была практически идеальной, но процесс её подготовки был слишком долог, а пропорция травы к табаку при которой всё получалось как надо слишком малой. В итоге все кайфовали эстетически, передавая эту трубку мира по кругу, но весело не становилось почти никому. Наконец самокрутки оставались золотой серединой. Процесс формирования начинки и аккуратного закручивания бумаги, который ещё и получался далеко не с первого раза, оставлял чувство глубокого морального удовлетворения, когда в финале у тебя на ладони помещался эталонный, канонический, обслюнявленный косяк травы. И всё бы в этом методе было идеально, если бы не моё эстетическое отторжение к сигаретам. Ну ведь пошло это, да и запах табачных сигарет отвратительный. Папа мне как-то лет в пять дал попробовать затянуться, вызвав бурю удивления, как вообще эту гадость можно брать в рот? Собственно, по прошествии двадцати лет моё восприятие сигарет совершенно не изменилось. Я до сих пор не понимаю, как можно в день выкуривать по пачке такого тошнотворного плебейского вещества. Well done, папа, отличный воспитательный приём.

Итак, возвращаемся к той ночи. Мы славно покурили и посмеялись, но чувство морального неудовлетворения преследовало нас. У нас оставалось ещё примерно половина вещества на утро, и Ванина идея попробовать покурить через бутылку. Чертов сукин сын, что же ты натворил?

Петля

В комнате мы спали втроём. Мы с Лизой на кровати, раскладывающейся из шкафа, и Ваня на диване по соседству. Утро прошло за завтраком на кровати бутербродами с чаем. Обсуждали мой храп. Впереди лежал долгий выходной день, на который у каждого из нас были свои планы. У меня намечалась встреча с иностранцами по одному проекту в Парке Горького, Лизе надо было уезжать домой готовиться к рабочей неделе, наверняка и у Ивана были свои дела. Однако наши руки чесались, и наличие свободного часа до выхода предрешило развитие ситуации.

Ваня сходил на кухню за законченной пластиковой двухлитровой бутылкой колы. Проделав с ней нехитрые манипуляции, которые я сейчас уже в деталях не вспомню, Ваня с гордостью вручил мне свежеизготовленный бонг домашнего производства. Где-то он сделал надрез, куда-то налил воды, а сверху натянул фольгу усеяв её дырочками от иголки.

Щелчок зажигалки ознаменовал первую затяжку. Как самый опытный из нас Ваня затягивался первым. Я был приятно удивлен зрелищем, наполнявшимся внутри бутылки мутно белёсым дымом. Запах, столь характерный для травки нервозно щекотал мне нос. Следующим бутыль приняла Елизавета. Набрав полные лёгкие дымы, моя милая закашлялась, сведя домиком бровки и передав мне агрегат.

Я приложился губами к корявому вырезу на пластиковом стволе, Лиза поднесла горящую зажигалку, и я стал долго и медленно тянуть воздух вперемешку с дымком. После нескольких минут меня посетило лёгкое разочарование. Ваня обещал, что от бутылки накрывает сильнее. Поэтому у меня были громадные предожидания прихода, но время шло и ничего не происходило. И тут моя тяга к новым ощущения подвела меня, заставив приложиться к импровизированному бонгу ещё раз. На Ванины предостережения я лишь отмахнулся.

– Да ладно тебе.

– Женя, не надо.

Я наверно не слишком крепко приложился в первый раз, и большая часть дыма просто прошла мимо моих лёгких.

Но и через несколько минут после второго раза ничего не произошло. Мы болтали ни о чём, обсуждая мою будущую поездку с дедушкой в Питер, поговорили про то как я съездил в Екатеринбург с папой, перешли на дальние города Сибири, реки, горы, моря, океаны, континенты и… и Ваня сказал….. что Кунашир странное название….Это ведь Курилы… И мы куриллы…. И мы докурились до Кунашира.

Я понял, что мне тяжело дышать, потому что я уперся носом в свою волосатую ногу, смеясь от того, что я не могу остановиться смеяться. Да всё нормально, просто забавно очень. Нет, мне не надо прилечь, просто очень…. Кунашииирра. Мы же курилли и они куриллы. Лиза какое у тебя глупое Лицо, накурилась да. Что ты ржёшь, ты надо мной ржёшь? Ваня. Да. Да. Я в порядке, а что? Просто очень неожиданные какие-то ощущения. Лиза и Ваня дальше что-то обсуждают, а я просто сижу, я просто заполняю комнату, я тождественен комнате, я огромен как комната. Женя, ты как с иностранцами встречаться поедешь? Ой стыдоба. Вы это про меня, я отлично, Лиза прекрати ржать, со мной всё в порядке.

Я откинулся на деревянную спинку кровати, бывшей по совместительству стенкой шкафа. Какие же у меня ноги огромные. Моя согнутая в колене правая нога напоминала гору, а расстояние между мной и Ваней на диване было не полом комнаты, но целой долиной, пропастью, каньоном. С моим зрением творились чудеса. Мы были огромны. Я, Лиза, Ваня, мы застыли как монолиты циклопических размеров. Мне кажется, что, если я крикну, стены содрогнуться от эха. Я слышу мой голос. Я слышу громкий глоток. Я слышу громкой глоток моего голоса. Это не мой голос. Я не так звучу. Глотаю слюну. Как громко я глотаю слюну. Этот звук заполняет меня полностью. Меня смывает слюной в моё горло…

Да, ребят, я тут, всё нормально, просто задумался. Ваня, а долго это будет продолжаться? Мне просто нужно скоро выезжать, а я как-то куда-то съезжаю и не могу задержаться на одной мысли. Ты знаешь, это немного пугает, я не контролирую этот процесс. Лиза, ты хорошо себя чувствуешь? Точно? Может быть тебе прилечь? Ваня, а через сколько это пройдёт? Это вообще нормальная реакция? Блин, тяжело дышать. А если у меня кровь пойдет из носа? Слушай, мне как-то горячо и тяжело. Да, да я опять загнался извини. Надо пойти умыться да. Только, почему у меня голос не мой. Закрываю глаза, произношу одну и ту же фразу, а голос звучит то слева, то справа. Моя голова – это стереосистема. Я в левом ухе, я в правом ухе. Я в левом, а теперь я поверну голову и вот я уже в правом. Ваня, Лиза, а у вас так же? Смотри, вот я говорю и я в левом, а вот я говорю и я в правом…

Ой, как вы тут накурили! Это папа зашёл в комнату сказать, что пора собираться, через 20 минут выходить. Да, пап, сейчас пойдем. Лиза как я выгляжу? Надо собираться. Что значит «собираться мне будет слишком интересно», Ваня иди в жопу. Лиза я нормально выгляжу? Так всё, не палимся, идём. ПААААААП, посади меня на коляску пожалуйста. Так, Женя, не дышим, нас не должны заметить. Что мам? Да, всё уже идём. Дым в комнате? Это Ванин вэйп, да сейчас проветрим.

Сильные руки, ох прижимает, большой такой папа, сейчас голова закружится. Тихо-тихо, осторожно. Назад подтяни чуть-чуть. Всё, сижу на коляске. Волосатые коленки торчат в разные стороны. Голые ноги упираются в металлическую подножку. Деревянная спинка кресла пробивается жесткостью через подушку за спиной. Какие жесткие тормоза, сталь и пластик. Серьезные и крутые. Папа медленно катит коляску, вот так, да, ещё медленнее. Я молодец. Я ничем себя не выдаю. Да, пап, сейчас зубы помою и поеду. Молодец, очень чётко сказал. Только, по-моему, уже второй раз. Да папа и не спрашивал вроде. Чёрт.

Так, ну всё, сейчас умоюсь и станет лучше. С алкоголем помогает ведь. Сейчас лицо умою и стану посвежее. Свежее. Ещё. СВЕЖЕСТЬ. Я мчу на сноуборде по горнолыжной трассе, за мной несётся снежная лавина. Кристально прозрачный свежий воздух. Хвойные деревья все в снегу. Свежесть заполняет меня полностью. Свежесть движется влево, свежесть движется вправо. Свежесть движется по зубам. Я открываю глаза. Я в ванной. Зубная паста с ментолом. Мне так свежо, что я почти замерзаю. Я купаюсь в волнах свежести. Я руковожу этим процессом. Щётка со свежестью повинуется моей руке.

Лиза пришла. Улыбаемся. Ты как тут? Да я отлично. Слушай, чистить зубы под травой – это такое приключение, я сейчас словно катался на горных лыжах, так было свежо. Слушай, хорошо, что ты пришла, одному здесь не очень. Так ты меня хоть видишь. Ты как себя чувствуешь? Здесь немного душно, ты зачем дверь закрыла? Лиза, ты чего смеешься? Как-то тяжело дышать, Лиза, ты чего смеешься? Тут как-то тяжело дышать, ты зачем дверь закрыла? Кхм, Лиза, ты чего смеешься? Лиза, ты чего смеешься? Лиза, ты чего? Лиза, ты чего плачешь? Что она говорит?

Я это уже видел. Это было секунду назад. Кадр обрывается. Кадр сначала. Я уже это видел. Лиза смеется. Кадр обрывается. Лиза смеется. Жень, что это за фигня? Лиза смеется. Я уже это видел. Кадр обрывается. Жень, что это за фигня? Лиза плачет. Лиза. Кадр обрывается, я уже это видел. Мы задохнемся здесь. Лиза смеется. Тут мало воздуха для нас двоих. Лиза плачет. Лиза, открой дверь! Жень, что это за фигня? Лиза, открой дверь! Мы умрем здесь. Лиза смеется. Мы задохнемся. Лиза открой дверь! Жень, что это за фигня. Позвать на помощь. Лиза, открой дверь! ВААААНЯЯЯЯЯЯЯ! Жень, что это за фигня? ВАААААНЯЯЯЯЯЯЯЯ! Мы здесь задохнемся. ВААААААНННЯЯЯЯЯЯ!!!!

Жень, что ты так орёшь? Лиза пришла в себя. Мой крик вырвал её из петли. Лиза вышла из ванной. Дверь, воздух. Я спас нас. Я разорвал петлю. Да пап, уже почистил, поехали одеваться, только сначала завези меня пожалуйста в комнату к ребятам на минуту.

Ваня, у нас в ванной был такой трип. Ты нам блять такое «Подземелье и Драконов» устроил. *** мастер, блять.

Снеговик

Она стоит у ЗАГСа нервно вытягивая сигарету. Она искренне удивлена, что я действительно приехал. Улыбается, но как-то вскользь. Руки трясутся то ли от холода, то ли он возбуждения. Шутка становится реальностью. Ну что, пойдём?

А давай подадим заявление в ЗАГС? Сидим смотрим сериал. Обсуждаем переезд. Там же, наверное, чтобы остаться, лучше, чтобы мы расписаны были? А то, кто ты мне? Мы же уже как-то хотели расписаться, назло родителям. Руки почему-то не дошли. Планируем визит. Так, Кутузовский ЗАГС рядом с кинотеатром «Пионер», отлично, папе скажем что пойдём с тобой в кино, а обратно, мол, вернусь сам, на автобусе.

Сидим в коридоре, ждём, когда нас пригласят. Паспорта взяла? Зовут. Да, мы бы хотели расписаться. Нет, без торжественной церемонии, да, без свидетелей. Добровольно. Через месяц? Это чтобы было время передумать. Не передумаем. Значит двадцать седьмое марта. Замечательно, двадцать седьмое нам очень подходит. Лиза как раз работает во вторую смену, а я пропущу занятия в универе, там всего лишь пара английского. Подали. Сидим в коридоре, слегка ошарашенные. Нет, ну просто или устраивать совсем грандиозный праздник на сотни человек, или же скромно и по-домашнему. Только с семьёй. С нашей новой семьёй. Пусть это будет только наш день. Почему грустишь, моя хорошая? Ну если сказать Наде, то и Вике придется. А я бы тогда Ваню позвал. А тогда будет глупо не звать Тёму. А за Тёмой Даша. А мы даже родителям не сказали, в этом же вся суть. Поэтому без свадьбы с цыганами, баянами и порванными медведями. Кстати, двадцать седьмое. Это ведь замечательно, двадцать седьмое станет навсегда нашим днём. Двадцать седьмое февраля– день нашего первого свидания. Двадцать седьмое марта – день нашей росписи. Двадцать седьмое снова и навсегда.

Двадцать седьмого марта я в очередной раз злостно пропустив английский во МХАТе, стою в коридоре своей квартиры. На улице снег так валит, не знаю куда ты там пойдёшь – говорит мама. Давай папа тебя отвезёт. Отнекиваюсь, что сеанс сегодня только в двенадцать. Мама деловито натягивает на меня красную куртку. Моё надувшееся в рукавах и капюшоне тело заполняет собой всю электроколяску. Мама застёгивает мне куртку на горле, которая почему-то крепится в области рта. Итак, мой костюм больше напоминает коммунистического космонавта. Из шлема на голове только глаза торчат, да прыщик на щеке. Хорош жених, к браку готов. Мама протягивает мне серебряный кувшин, купленный на барахолке в Парке Горького за двести рублей. Он выглядит точь-в-точь как настоящая лампа Алладина, и даже украшен какими-то камнями, а я его всего за двести рублей сторговал. И в этот же день, девочка-друг, с которой я хотел встречаться несколько лет в порыве забытья и страсти, обусловленного наркотическим угаром, со вздохом о-Женя глубоко и напористо поцеловала меня, первый и последний раз в жизни. Я считал, что кувшин приносит мне удачу.

Перед самым выходом шепчу в кувшин: «я есть любящий, творческий, результативный мужчина» и дарю серебренной глади сосуда нежнейший поцелуй. Ритуал соблюден, сохранение произошло, можно выходить.

На улице действительно снег. Выжимаю ручку моего джойстика, направляя коляску вниз по улице. Несмотря на то, что март, колёса ощутимо скользят, особенно по наклонной поверхности. Спускаюсь по улице к Кутузовскому шоссе, поворачиваю налево перед Джон Джоли, разносящим вкусный запах жаренного мяса. Проезжаю мимо Азбуки вкуса. Может быть зайти купить Лизе шоколадку? Отличный подарок на свадьбу. А лучше – киндер сюрприз! Нет, уже половина, тогда не успею. Качусь вдоль Кутузовского шоссе. Переезжаю под эстакадой на другую сторону. Здесь тоже свой ритуал, строго из соображений безопасности. Съезд с тротуара спиной, заезд передом. И попросить прохожих чтобы придержали. Эй, я еду в ЗАГС, а не в больницу, мне не нужна разбитая голова. Пока подхожу к остановке на Гришина, понимаю, что гражданская война на моей куртке безоговорочно выиграна белыми. На ногах, на руках, на плечах, и даже на капюшоне лежит ощутимый слой белого и морозного, какой папа обычно с утра щёткой сгребает с лобового стекла нашего Фолькcвагена. Подъезжает автобус. Я первый вырываюсь из ряда людей и машу водителю. Догоняю останавливающуюся машину так, чтобы оказаться у первой двери. Кричу в салон: Платформу откройте пожалуйста! Тяжелый плохо скрываемый вдох водителя. Глушит машину. Натягивает перчатки. Грузное тело медленно вылезает из-за руля. Выходит. Вместе идём от первой двери к центральной. Расступитесь. Платформу дайте открыть. Ногу убери. Водитель вытаскивает шведский нож, и пытается одним из двенадцати предметов подцепить ввалившуюся, утрамбованную чёрным снегом ручку платформы. Заинтересованные взгляды пассажиров молчаливо следят за происходящим. Наконец, вычерпав грязные следы и подняв рукоятку, водитель рывком опрокидывает пандус. Гром удара о землю должен продемонстрировать всем окружающим, что он здесь вообще-то, чтобы автобус водить, а не для того, чтобы инвалидам всяким пандусы открывать. Но этот водитель хотя бы молчит, так что по местным меркам весьма дружелюбен. Тебе куда? Называю остановку. Зря я на него брешу, нормальный водитель, даже где остановить спросил. Итак, тронулись. Лиза, твой подтаявший снеговик уже в пути.

Двадцать седьмое

Почему-то в памяти осталось, что расторжение брака стоит дороже, чем заключение. И оплатить брак можно с карточки прямо на месте, а вот если разводиться, то только через банк. Удобно, скрепно. Да ну на фиг с этими банками связываться, давай ещё вместе поживём.

Нарядная женщина с пышной причёской. Я в свитере, Лиза в блузке. Нет, без свидетелей.

Нет, колец тоже не будет, только мы. Читает какой-то поздравительный стих. И в горе, и в радости. Сумбурная церемония, но глаза радостные. Не потому, что брак – это важно, не потому что это какой-то статус, а потому что мы сделали это вместе, а нам всегда клёво делать что-то вместе. Согласны ли Вы Елизавета? Согласна. Согласны ли Вы Евгений? Согласен. Властью, данной мне Кутузовским ЗАГСом города Москвы объявляю вас мужем и женой, можете поцеловаться. В принципе разрешение нам и не требовалось. Нас так однажды в Большом Театре одёрнули капельдинеры. Молодые люди, успокойтесь! Слишком энергично целовались. Но в этот раз поцелуй был другой. Он был нежный. Светлый. Лёгкий. Я целовал мою жену. Ничего не изменилось, кроме двух штампов в паспорте и красивой бумажки со словом «Свидетельство». Упираемся лбами друг в друга, большие глаза сверкают радостью, тихой, но всепобеждающей. Муж. Жена. Шепчем губами, новые, красивые слова. Целуемся опять. И опять. Даже нарядная женщина с пышной причёской кажется искренне улыбается. Сразу видно, что у нас по-любви. Хочется обернуться к ней, и сказать, что она это ради бесплатного проезда на автобусе по социальной карте москвича, но ума хватает не портить таинство.

В коридоре моя жена помогает мне надеть куртку. Всё ту же красную, уже изрядно подмокшую от растаявшего снега. Говорю охраннику «прощайте», «до свидания» кажется каким-то нелепым, мол «ещё вернёмся». Перед ЗАГСом Лиза курит, теперь как замужняя женщина. Муж и не против. Сидит, смотрит влюблёнными глазами. Паспорт не съел, время ушло, теперь придётся холить и лелеять, чем я в общем-то и занимался на тот момент уже два года и один месяц ровно. Двадцать седьмое. Расписались мы в марте. Двадцать седьмое. Лиза впервые приехала ко мне домой играть в настолки с друзьями. Это был январь, и я не знал, что у неё оказывается день рождения. Двадцать седьмое. Был февраль, и я предложил ей встречаться. Двадцать седьмое. Ровно год, с убийства Немцова. И я выбрал не идти на марш памяти, я выбрал пойти с Лизой в ресторан, а потом предложить ей встречаться. Борис Ефимович, ангел хранитель нашей любви. Мученик своей родины и провозвестник нашего счастья. Двадцать седьмое. Эту дату мы будем отмечать в каждом месяце, не удосуживаясь посчитать, сколько прошло месяцев с похода в Большой театр или Кутузовский ЗАГС. Двадцать седьмое. Просто наш день, день нашей семьи и нашей любви.

Мы встретились на Камергерском, в маленьком французском ресторане. Куда можно сводить девушку недалеко от МХАТа? – бомбардировал я вопросами однокурсниц. Хотелось почему-то всем рассказать, что у меня теперь есть девушка. Вернее, будет. Она ведь об этом пока не знает. Я не сразу влюбился в Лизу. Сначала она меня просто очень заинтересовала, как человек. И несмотря на первое сумбурное впечатление, раскрывшийся общий интерес к музыкальному театру заложил крепкие основы наших отношений. Первый наш поход состоялся на Аиду в Станиславского. Пришёл я на оперу со дружеско-эротическими чувствами, а ушёл наполненный любовью. Лиза сразу поразила меня невыразимой внутренней интеллигентностью. Понятно, что мы пришли в оперу, куда большинство людей ходит не чтобы послушать музыку, а для подтверждения собственного статуса и демонстрации лучшей версии себя. Но Лиза, Лиза! Лишь сняв своё серо-шерстяное пальто, и оставшись кажется в лёгком бежевом коктейльном платье, она поразила меня своими величавыми августейшими манерами, доброжелательностью и чуткостью. Мы расхаживали по Стасику как король и королева, её маленькая лапка норовито прошмыгнув в мою подмышку ловко цеплялась за управляющую коляской руку. Её грация и интеллект, сдержанность и манеры, наконец красота и аристократичность не оставили мне шанса не влюбиться. Я подарил ей томик Кундеры, с тремя любимыми романами, подписав что-то вроде «Надеюсь у нас будет много общего», поймав её на неловкости, она то не приготовила ничего взамен.

Ах, Лиза, Вы приготовили себя! Моё изъеденное прошлым расставанием сердце вновь почувствовало любовь. Знаете, Елизавета, как Вы были подписаны у меня в телефоне, до того, как превратиться в Базю? Базя – имя нарицательное, сокращённое от Бульбазявр, означающее высшее проявление любви и близости, выпестованное годом позднее, летом на даче, когда мы бегали по кустам ловя в одноименной программе карманных монстров. Но до родного и семейного Базя, Елизавета, Вы были подписаны как «девочка-ренессанс». И не смотря на все наши игры и бесконечные прозвища друг друга, будь то Базя, Ланяша, обезьяна, Бу, манки-манки, мой детский сад, дурында или даже собака некрещённая, мои чувства к Вам всегда будут охарактеризованы тем первым образом, родившимся в моей голове, после грандиозной «Аиды» Питера Штайна зимой 2016 года в Музыкальном театра Станиславского и Немировича-Данченко. Ты – моя «девочка-ренессанс».

Но впереди ещё лежал большой путь, и мы по-прежнему были всего лишь друзьями. Мы были так скромны, что наш физический контакт не превышал лишь вежливого вопроса, как именно на мне застегнуть куртку. Молния или пуговки? На куртке молния, на ширинке пуговки. Конечно, я этого не сказал. Ты тогда в моих глазах была лишь сплошной невинностью, и атмосфера музыкального театра навевала куртуазность конца девятнадцатого века. Молнию или пуговки? Что тебе хочется, ангел мой, только дотронься до меня. Пожалуйста, натягивай мою куртку ещё медленнее. Я люблю медленно. Пусть этот миг не кончается. Да, нажми пожалуйста на локоть, иначе рука не войдёт в рукав. Не бойся, я не сломаюсь. Спасибо, я тоже чудесно провёл этот вечер. А какие у тебя планы на следующую субботу? У меня есть одна идея, пожалуйста, не планируй ничего на двадцать седьмое.

Драгоценности

Итак, мы на Камергере. Сижу в уютном французском ресторанчике, жду её. В голове заново перебираю весь план. Она идёт на встречу со мной, зная, что впереди будет какой-то спектакль. Я сказал, что это будет сюрприз, только на вечер ничего не планируй, посидим в камергере, а потом пойдём в театр. Нет, не на папе, там недалеко, сами справимся. Она почему-то побаивается моего папу. Большой, угрюмый, молчаливый. Они уже пересекались в музее современного искусства, и с Аиды тоже он меня забирал. Он вообще не угрюмый, просто больше любит молчать. Стоит, курит, смотрит, думает.

Она опаздывает. Это плохо, это очень плохо. Я волнуюсь так, что практически уверен в неудаче. Есть очень маленький шанс. Очень небольшая возможность. Очень тонкий коридор вариантов. И по нему надо пройти. Я всё подготовил, я подготовил даже больше, чем сам мог представить. Интуиция подсказала, что сначала надо поговорить с Ваней. Нельзя заходить на чужую территорию. А у меня всё серьёзно. Я и поговорил, мастерски. Переговоры состоялись днём ранее, в одном из кафе неподалёку от Камергера. Ваня выслушал, Ваня понял. Ваня благословил. Пафоса в моменте не было, но ситуация была чувствительной. Я впервые увидел её тонкие руки на фото из бара, на фоне пенящегося стакана с пивом. Ваня, а это ты с кем? А, это Лиза, моя бывшая одноклассница. Лиза. Бывшая. Одноклассница.

Она опаздывает уже практически на час. Но я был хитрее. Спектакль в семь. Мы встречаемся в четыре. Сейчас около пяти. Куча времени. За окном мелькнул воротник знакомой шубки, стуча каблучками, улыбаясь и оправдываясь она приносит с собой в ресторан аромат зимнего мороза и сигарет. Нет, что-ты, что-ты, я тоже недавно только пришёл. Очень рад тебя видеть.

Меню дорогое. Впереди долгий вечер. Я волнуюсь. Мой живот сводило ещё лишь в моменте ожидания. А сейчас она здесь, и я должен предложить ей это. Попросить её об этом. Умолять её об этом. Нет конечно, ни в коем случае. Ни она первая, ни она последняя. На ней жизнь не закончится. Она лишь одна из множества общих знакомых. Не получится с ней, получится с кем-нибудь другим. Нет, всё не то. Это лишь волнение. У меня ощущение важного момента. Я полностью сосредоточен и прекрасно готов. Чувствую себя на сцене во время гала концерта. Ощущение чего-то важного и большого, какой-то поворот в жизни. И я не боюсь. Волнуюсь, но не боюсь. Это ощущение поезда, несущегося на всех порах по рельсам. Так предрасположено судьбой. Я поезд. Я не могу свернуть с рельсов.

Она не голодна. Да, мы вместе читали меню, она тоже видела местные цены. Может по бокалу вина? Заказываем два белого. Закусываем шоколадкой, которую она принесла с собой. Мой живот охеревает от такой дерзости. Вино с шоколадом против гастрита! Пока она звонит маме, достаю из паспорта таблетку иммодиума, запиваю вином. За любовь! Живот по-прежнему урчит-ворчит, но я знаю, что никаких неожиданностей теперь не случится. Никакого беспокойства. Никакого расстройства. Ты понял, кишечник? Я тут главный.

От вина теплеем. Она уже более расслаблена. Мои шутки льются нескончаемым потоком. Наши руки лежат рядом друг с другом, всего какие-то сантиметры. Давай, сейчас, дотронься, дай понять, что мы на свидании, это не просто дружеская встреча. Нет, рано, спугнешь. У неё новая стрижка, и новый свитер. Я слишком нервничаю чтобы замечать такие пустяки. Но похоже для неё этот вечер тоже важен. Телефон показывает 17:50. Давай просить счёт?

На улице мороз. Снова Лиза натягивает на меня куртку, на этот раз более тёплую. Рука тонет в пуховых складках, делая ситуацию уже достаточно неловкой. Твою мать, ты же должен быть самостоятельным, не показывай, что ты слабый. Вы в доступном кафе, вы идете в доступный театр. Всё сам. Даже папа не нужен. Ты взрослый, независимый парень. Она не увидит во мне инвалида, мы проскочим френдзону на полной скорости моей электрической коляски. Я тонко и пошло шучу, я рассказываю про свои успехи и достижения, я умный и самодостаточный. И блядская рука не хочет лезть в рукав блядской пуховой куртки, которую пришлось надеть из-за блядского холода и снега. Начинаю немного закипать. Лиза подчёркнуто холодно игнорирует эту неловкость, прикладывает чуть-чуть больше силы и вот я уже одет. Слава Богу! Дальше по плану.

Из ресторана выезжаю спиной, там небольшой порожек, Лиза страхует. Передние колёса со стуком падают на асфальт. Всё, дальше уже всё доступно. Приступаем. Итак, Елизавета, как я Вам и обещал, впереди нас ждёт постановка. Но пусть это останется маленьким сюрпризом до самого конца. Вы мне доверяете? Отлично, тогда, пожалуйста, завяжите себе глаза шарфом и протяните мне руку. Заинтригованная улыбка. Мимо по сугробам ковыляют потоки прохожих. Повязка на глазах. Её холодные пальчики касаются моей руки. Ладошка маленькая, помещается полностью в моей руке. Я не надел перчатки. Мне наплевать на холод. Я держу её за руку. Наш первый контакт за вечер. Друзья не держатся за руки. Она мне доверяет. Она, наверное, догадывается. Может быть, она даже сама этого хочет.

Не бойся, мы пойдём медленно. Я тебя веду, мы ни в кого не врежемся. Страшно? А мне то, как, ты не представляешь. Осторожно яма! Извини, не смог удержаться. Всё, больше не буду, обещаю. Правой рукой медленно выжимаю джойстик коляски, левой аккуратно тяну её за собой. Зрелище инвалида ведущего по камергеру девушку с закрытыми глазами не остаётся незамеченным прохожими. На взгляды по привычке не обращаю внимания, а Лизины глаза и вовсе в объятиях темноты. И часто ты по Москве ходишь с закрытыми глазами? Первый раз? Да ну, не может быть, у тебя так отлично получается! Не спеша бредем по Большой Дмитровке. Ловлю её улыбку, выбивающуюся из-под шарфа, сползающего с завязанных глаз. Московская иллюминация создаёт ощущение мистической сказки. Увлекаю её за собой в проулок перед Новой Сценой Большого Театра. Здесь крутой спуск и плитка похуже. Но вокруг ни души. Разговариваем о нас. Проверяю время. На экране двадцать минут. Телефон предательски скользит по коленке, и падает рядом с правым передним колесом. Чёрт, сам я его не подниму. Лиза в повязке не найдёт. Снимать – рушить сюрприз. Чёрт. Как из неоткуда навстречу прохожие – пара. Даже сказать ничего не успеваю, девушка ловко присаживается справа от меня и протягивает мой телефон. Благодарю лишь глазами. Все возлюбленные говорят на одном языке.

Большой пылает всем миллиардным великолепием отреставрированных огней. Мы стоим около фонтана. Если снимать про нас кино, то кадр идеальный. Поворачиваю её лицом к театру. Итак, Елизавета, вы готовы увидеть сюрприз? Аккуратно снимает повязку. Так, Большой, здорово. Лиза в растерянности. Я озвучиваю заготовленную подводку.

Елизавета, Вы абсолютно прекрасны и достойны того, чтобы Вам дарили бриллианты, алмазы, рубины. Но сейчас я, всего лишь студент-нищеброд, поэтому из всех Драгоценностей, которых Вы заслуживаете, я могу подарить Вам лишь пригласительное на одноименный балет Баланчина. Есс! Критический успех! Счастливое и поражённое лицо. Эффект достигнут. Лиза в восторге. Вино расслабило, завязанные глаза заинтриговали, Большой поразил. Впереди самое сложное.

Заходим в огромные двери. Уверенно иду за контрамаркой. Школа-студия МХАТ, Ляпин + сопровождающий. Владимир Георгиевич Урин, директор Большого Театра и по совместительству мой мастер курса, ещё на знакомстве с учениками заявил, что мы, как продюсеры, обязаны часто ходить в театры, а потому все генеральные прогоны премьер Большого, а иногда и сами спектакли были для нас открыты. Поэтому вопрос куда пригласить девушку, чтобы поразить, для меня совсем не стоял.

Проходки, естественно, выписывали на одного студента. Но не в моём случае. Я же на коляске. Я же не могу один. Мне же нужен сопровождающий. Поэтому, как только я поступил в Школу-студию мне удалось провести на разные оперы и балеты мирового класса по одному маму, папу, бывшую девушку, подругу из ГИТИСа, подругу детства, соседку, и наконец настал Лизин черёд. Наверное, меня можно назвать предприимчивым. Я же о себе чуть более скромного мнения, и лишь замечу, что стараюсь эффективно распоряжаться подворачивающимися мне возможностями и ресурсами. А билет в Большой театр для неработающего студента – это ой какой ресурс, в том числе и для налаживания собственной личной жизни.

Сквозь лабиринты гардеробов, буфетов и лифтов следуем за капельдинершей. Левую боковую дверь почему-то она открывает ключом, хотя вроде уже было два звонка. Партер Большого театра! Худшее из возможных мест, чтобы слушать оркестр и лучшее, чтобы видеть сцену. Когда мы позже просекли с Лизой эту фишку, то после первого антракта на опере обычно забирались на третий или четвертый ярус амфитеатра, хоть в кармане и лежали более пафосные места прямо перед сценой. Но сегодня мы были на балете, а потому очень скоро нашли себя в окружении очень солидно одетых джентльменов и девушек с пластиковой внешностью на огромных каблуках. Я был в свитере, Лиза в блузке. Звуки разыгрывающегося оркестра заполняли зал наполняя нас предвкушением бравурной радости. Для моей коляски было оставлено место на уровне десятого ряда. Лизу капельдинер посадила на седьмой. Мой план начинал сыпаться. Я хотел признаться Лизе в чувствах прямо перед началом балета, или же даже тихонько на ушко во время. Задумано было неплохо. Но вот я сижу один и любуюсь красивым Лизиным затылком. Гул голосов наполняет зал. Жестами и глазами обсуждаем наряды безвкусно одетых дорогих девиц и их папиков. Выключается свет.

Гром аплодисментов ознаменует начало первого антракта. Надо собраться с решимостью и признаться ей прямо сейчас. Ну как тебе бриллианты? Да, очень чувственное наслаждение. К слову, Елизавета…. Женя, это Вы? Здраааавствуйте!

Я не сразу понимаю кто передо мной. В изящном шарфе и тоже на коляске передо мной сидит красивая женщина с очень умным и знакомым лицом. Память моя напрочь отказывалась вспоминать, где именно я её видел. После некоторых вопросов про маму и университет, понимаю, что виделись мы летом на даче у Дмитрия Крылова. Передо мной – Ирина Ясина. Журналистка, дочь Евгения Ясина, министра экономики России Ельцинского правительства

Когда мне было семь лет, в первый класс моей школы пришёл режиссер документалист Тофик Шахвердиев. Он задавал всем детям глупые вопросы и тыкал в лицо огромной бандурой с горящим красным огоньком. Я был разговорчивым, игривым и любвеобильным, а самое главное для Тофика – совершенно не боялся видеокамеры. Результатом полугода съемок в школе и дома стал двадцати трёхминутный фильм «О любви». Через несколько лет этот фильм увидел автор и ведущий «Непутевых Заметок» на Первом Канале – Дмитрий Крылов. Он отвез меня с родителями и мою одноклассницу Женю с бабушкой на неделю в Израиль, где снимал очередной выпуск. Я был на коляске. Женя – девочка, родившаяся без рук. В Иерусалиме миллион христианских святынь. Картинка получилась очень сочная и концептуальная. Так с Дмитрием Дмитриевичем мы и подружились, после чего раз в пару лет собирались у него на даче в компании интересных людей. На последней встрече мы и познакомились с Ириной Ясиной.

И вот в антракте Драгоценностей вместо того, чтобы признаться Лизе в чувствах мы стоим болтаем про «Марш памяти Немцова», мою победу в телепроекте на Дожде, и приближающиеся выборы в Думу. Ирина в прекрасном настроении, и вроде бы под парой бокалов вина. Лиза больше молчит и скромно улыбается. Я, быстро адаптировавшись в ситуации, бравирую перед Лизой множеством контактов, упоминаю в разговоре знакомых публичных политиков, в общем создаю впечатление. Звонок ознаменует приближение второй части. Желаем друг другу приятного просмотра и расходимся по своим местам.

Надо что-то делать. Надо что-то делать. Если Ирина подойдет к нам ещё раз, у меня не будет возможности. Тут необходима интимность и отсутствие свидетелей. Ладно, если вдруг всё повторится, просто под каким-нибудь предлогом уведу Лизу в сторону. На сцене продолжали происходить чудеса хореографической мысли, которые я совершенно не помню. Разум мой был сфокусирован лишь на одной цели – Лиза должна стать моей. На протяжении всего второго действия я прокручивал в голове самые разные фразы и пестовал собственную решимость предложить ей встречаться. Стоит ли говорить, что как только начался второй антракт от решимости моей не осталось и следа?

По иронии судьбы Ирина Ясина в этот день была как никогда общительна и активна. Весь второй антракт мы обсуждали в этот раз балет, оперу и искусство. Тут уже Лиза как заядлая театралка чувствовала себя увереннее и активно участвовала в беседе. Я же судорожно соображал, что делать. Разговор тёк настолько естественно, что прервать его не было никакой возможности. В голове кружились идиотские сценарии разыграть приступ или упасть в обморок. Из оцепенения меня вывел лишь третий звонок. Свет уже начинал гаснуть, когда я практически Лизе в след выплюнул те слова, что уже несколько дней крутились у меня на языке.

Елизавета, Вы знаете, мне с Вами так хорошо, комфортно и интересно, что я хотел бы предложить нам с Вами стать чем-то больше, чем просто друзьями…

Наверное, это был совершенный провал, поскольку и по форме, и по моменту выглядело это как просьба передать в маршрутке за проезд или предложение попить пива после работы. Тем не менее Рубикон был перейдён. Оу, неожиданно. Это были единственные слова, произнесенные девушкой, о которой я круглые сутки думал вот уже несколько недель. Вид у Лизы и правда был более чем ошарашенный. Чтобы хоть как-то скрасить неловкость момента, я попробовал включить внутреннего тамаду. Вот-с, мол, да, такая вот идейка, вы подумайте пока, приятного просмотра. Наше Вам, блять, с кисточкой. Кушать подано-с. Тьфу. Дурак. Лизино недоумение было скрыто от меня потемневшим залом и залпом оркестра. Меня обуревали сложные эмоции. Помесь гордости и гадливости. Я был рад, что это наконец-то закончилось и «разговор» состоялся. Но тот неудачный момент, та оправдывающаяся интонация, последовавшая за предложением… Наконец чертов Баланчин со своим третьим актом, отделившим меня от ответа на вопрос. Я не знаю, что думала и чувствовала Лиза в тот момент, но мне было совершенно не до балета.

Поклоны. За нами приходит капельдинер. Машу рукой Ясиной. Идём к раздевалкам. Обсуждаем с Лизой финал. Два пропущенных от папы и смс «ты скоро?». Вал дорогих шуб устремляется на улицу. Лиза держит меня под руку, идём к метро болтая о несущественном.

– Кхм, Евгений, относительно Вашего вопроса…

Вот он момент, которого я ждал и боялся.

– Мне тоже с Вами необыкновенно интересно и хорошо…

Но сейчас будет «но». Всегда бывает какое-то «но».

– Дело в том, что я не знаю, как на это может отреагировать Ваня…

Женя, какой же ты, блять, молодец! Золотая ты голова. Чуечка-ка то сработала. Всё, включаем маркетинг – работа с возражениями. Быстро перехватываем инициативу.

Елизавета, Вы знаете, я ожидал, что Вас может обеспокоить этот вопрос, поэтому я взял на себя смелость, не сочтите за бестактность, но так уж получилось, что греха таить, так уж произошло, что я уже обсудил этот вопрос с Иваном, и у него не возникло никаких возражений…

Что мы несли? Причём тут вообще Иван? Ёбаный в рот, Лиза! Нахуя ты вообще, когда тебе встречаться предлагают несёшь какую-то чушь про общего друга? Какую я тут чувствительную ситуацию увидел? Какие я переговоры вообще провёл? Тоже мне, блять, Риббентроп. Предлагает девушке встречаться, будто ковёр покупает. И тем не менее, весь озвученный сюр не помешал случиться главному – лёд был растоплен, намерения заявлены, предложения сделаны.

Лиза, уже в который раз ошарашенная за сегодняшний вечер, не сказала ничего кроме «а, да?». Стоило дожимать. И я дожал.

Поэтому Елизавета, если Ваше сомнение заключается только в этом, и Вы не ищете красивого способа меня отшить, то я не вижу никаких оснований, мешающих нам попробовать сделать с нашими жизнями нечто общее и прекрасное. Радостная и уже пришедшая в себя Лиза поспешила заверить, что у неё и в мыслях не было меня отшивать, а поэтому она с радостью принимает моё предложение. Это была победа. После которой стало ещё более неловко.

Час был поздний. Папа проявлялся непринятыми вызовами, намекая что пора идти к машине. Под сумбурные изъявления о том, как я рад, и как мне теперь легко и счастливо я довёл Лизу до входа в метро. Мы стояли неловко улыбаясь, как бы примеривая на себя новый статус не просто друзей. Мы договорились о новой встрече через пару дней и говорить в общем-то было уже не о чем.

Целоваться будем? – неожиданно услышал я свой голос. Ну правильно Женя, надо все точки поставить над i в первый день. А то вдруг она не поняла, что вы больше не просто друзья? Давай, получи доказательство, что вы теперь встречаетесь.

Лиза вроде приняла это предложение с улыбкой и готовностью. Как два пингвинчика, мы примостились друг к другу, неловко в первый раз сопоставляя её стоячий и мой сидячий рост. Лиза не догадалась пригнуться, отчего мне пришлось активно тянуться к ней вверх, благо из-за её низкого роста тянуться было недалеко. Я навсегда запомню её горьковатый запах табака на губах и едва открывающийся маленький ротик. У меня было ощущение, что я целуюсь с какой-то крохотной птичкой, у которой вместо пухлых губок маленький клювик. Чирик-чирик. Наш первый поцелуй. Чирик-чирик. Позвони мне пожалуйста, как приедешь домой. Чирик-чирик. Я люблю тебя – не сказал я, ибо она уже упорхнула на пересадочную ветку метро. А я счастливый как дурак поехал к папиной машине, припаркованной поблизости.

Папа пересадил меня на передней сиденье, сложил коляску, нашел прохожего, помогшего ему закинуть эти шестьдесят килограммов металла в багажник. Жень, сейчас пробки такие, не знаю, как мы поедем. Моховая вся стоит. Мама уже звонила. Как ты долго сегодня.

Я ничего не слышу. Я лучезарю улыбкой, печатая Лизе смс о том, какой чудесный это был вечер. Папа, ты знаешь, похоже у меня новая девушка.

Иконы

Дом Катковых поражал не столько своей шестикомнатностью недалеко от метро Строгино, сколько бесконечным рядом коллекционных вещей, разбросанных по стеллажам и полкам разных комнат. Корешки книг по искусству, гобелен со значками и медалями, природные камни разной геологической ценности, холодное оружие эпохи первой мировой, гильзы от патронов наполеоновской эпохи, фигурки кошечек и гномиков и конечно православный иконостас, размежёванный фотографиями членов семьи. В самом центре гостиной весел портрет Тёминой матери, красивой женщины с итальянскими корнями и таким же профилем. Резиденция Катковых расположенная всего в четырёх станциях метро по синей ветке от меня неоднократно становилось альтернативным сборищем настольных поигранок. Если мы хотели поиграть во что-то увесистое и серьезное, часа на четыре, собирались конечно у меня и на целый день. К Тёме же ехали на коллекцию несложных настольных игр, венчаемую бессмертными «личностями».

Сам Артемий, или же просто Тёма представлял из себя личность во всех смыслах выдающуюся. Накаченный гомофоб с тонкой ранимой душой котёнка, Артемий по замыслу родителей должен был всесторонне развиваться, а потому черный пояс по самбо соседствовал с законченной музыкальной школой по классу флейты. Выпирающий подбородок, мясистые губы, короткостриженый череп и нос, словно победитель всебелорусского чемпионата «Мая Ахромная Картоха 2002» составлял фенотип человека, более произошедшего от неандертальца, нежели кроманьонца.

Нас познакомила бывшая Тёмина девушка Лена, с которой мы познакомились на пропагандистском фестивале молодёжи Таврида в Крыму. По иронии судьбы, в оккупированном Крыму я оказался буквально через месяц после победы на оппозиционном политическом проекте на Дожде. Со всех сторон сомнительный для репутации поступок. Но мне было дико необходимо море, а самым главным даром той поездки в моей жизни остался именно Артём. С его бывшей девушкой мы потеряли друг друга, а вот Тёмочка остался в моей жизни.

Наши отношения сложились из трёх пунктов: 1) Артемия как выдающегося физика так же, как и меня будоражила тема вселенной, смысла жизни и божественной предрасположенности. Нам стало интересно друг с другом с первой же встречи. В наших вселенских беседах Тёма отвечал за прикладную сторону в�