А впереди была вся жизнь…
Посвящается поколению 70-х годов ХХ века,
Всем тем, кто жил в полную силу, любил, отдаваясь без остатка
* * *
Pereat tristitia, Pereat dolores, Pereat diabolus!
Да исчезнет печаль, скорби наши и сам дьявол!
(из старинного студенческого гимна)
ЧАСТЬ I
Кто верил в лучшее вопреки всем.
Ать-два, ать-два…
Мы печатаем шаг по раскалённому плацу. Среднеазиатское светило палит вовсю с утра, моё горло – словно засохший колодец.
Узбек-ефрейтор вопит с надрывом:
– Песня-я, запевай!
– У солдата выходной, пуговицы в ряд! – начинает рота нестройно. Как-никак, не все были настолько активными пионерами в школах-лагерях, чтобы вот так, с размаху, приступать к урокам хорового пения, да ещё а-капелла.
– Громче, сука-а! Не слышу! – вновь орёт рослый смуглый Каримов, который дрючит нас уже два часа. – Громче, уроды!..
– Ярче со-о-лнечного дня золотом горят! – рявкаем мы со злобой. Я глотаю горячий воздух и проклинаю эту маршировку, ублюдка-ефрейтора, огромный плац и весь узбекский край, в который меня заслала добрая родина-мать отрабатывать непонятный долг. Интересно, тот сочиняла, слепивший радостную песенку, когда-нибудь топал, обливаясь по̀том? Лично у меня от неё оптимизма не прибавляется, хоть убейся.
– Часовые на посту, в городе весна, – истошно исторгает сотня глоток. – Проводи нас до ворот, товарищ старшина, товарищ старшина…
– Отставить, – командует ефрейтор. – На месте раз-два!
– Плоха паёте, – продолжает предводитель нашего замороченного воинства. – Плоха ходыте. Я же говорил, что нога нада подымать сорок сантиметров от земли. Поднять всем нога!
Мы тянем носки вперёд, замирая в позе цапли, ищущей в трясине лягух. Проходит минута, вторая, пятая… Попробуй так постоять! Нога шлагбаумом начинает опускаться. Слышу громкий шлепок по чьей-то заднице, и новый вопль:
– Я сказал нога держать!
Стараемся задрать ногу повыше, словно балеруны. Получается с трудом. Хорошо, что я занимался лёгкой атлетикой на гражданке, и некоторая подготовка имеется. Многим, несомненно, хуже. Слышу, как маленький – разумеется, в переносном смысле – командир раздаёт ещё бесплатно и с оттяжечкой поджопники. Ефрейтор на голову выше сородичей-новобранцев, его скелет закован в крепкий мышечный корсет, и я никак не пойму – он что, в армии так оброс мускулатурой? Кроме того, узбек частенько отрабатывает зубодробительные навыки по самбо на шкурах вверенных ему ЧИЖей[1]. Мразь старается заработать за солдатский счёт сержантскую лычку на погоны. И призывники побаиваются его.
Я выражаю своей физиономией почти искренней восторг при выполнении столь ответственного боевого задания. Как-никак, выше хрена не прыгнешь! И, вроде, это несколько помогает – Каримов будто не замечает меня, уделяя зверское внимание остальным участникам строевой подготовки. Не щадит даже соотечественников! Меня удивило, когда однажды он высказался с характерным акцентом:
– Узбек такая сволач! Будет страшно – залезет на крышу и лестницу уберёт за собой. А ты будыш стаят и умрёшь.
Я принял тогда к сведению его выводы о национальных особенностях. Самое удивительное, его малорослые земляки по-овечьи молчали, не переставая жевать одуряющий насвай[2]. Впрочем, иногда меж собой тихо блеяли: «Жизнь бекова – нас дерут, а нам некого».
Зато «любимчик» всех курсантов продолжал изгаляться:
– Какая девушка вас будет ждать после такой служба с песней? Вы все здесь пидарасы! Якши[3].
На подобные железобетонные аргументы вряд ли возразишь. И мы воспринимаем ушаты грязи на свои маковки почти стоически. Якши – так якши, деваться некуда. Хотя вряд ли хорошо. Но это – цветочки в сравнении с тем, что предстояло вечером в казарме.
Ать-два, ать-два…
* * *
За полчаса до отбоя мы немного передыхаем: умываемся, читаем или пишем домой письма, уединяемся погрустить в сортире, или просто перетереть в курилке делишки за день.
Звучит команда к отбою. Быстро кидаемся к кроватям, быстро скидываем форму (при этом аккуратно складываем её на стуле) и ныряем в казённую постель, где только и можно побыть наедине с собой… Увы, по печальному опыту знаем, наши иллюзии напрасны. Мучения ещё не кончились.
В дверях стоит ефрейтор Каримов с двумя такими же мразями. Он гавкает:
– Отбой! День прошёл!..
Мы от всего сердца – уже привыкая к армейским традициям – гавкаем в ответ:
– И хер с ним!
Однако веки уже сами собой смыкаются. Как бы ни так! «Черпаки» злорадно смеются, один из них ехидно верещит:
– Что, зенки закрываются? Расслабились, салабоны. Подъём! Через минуту выстроиться в коридоре повзводно.
Зашибись…
Преодолевая невероятную тяжесть в теле, одеваемся, бежим на построение. Уже звучит команда «В две шеренги становись!». Тусклое освещение действует угнетающе.
Заходит бочкообразный капитан Мухоедов. Помнится, меня будто по башке трахнули, когда поначалу услышал его фамилию: «В русском языке существуют столь замысловатые, с гурманным привкусом фамилии?». Даже чуть не стошнило. Однако затем услышал от самого офицерика на первом построении, как он похвастался: «Вы – мухи, я – паук, который вас будет жрать! Узнаете, как Родину любить». Мы по наивности не поверили ему. А зря. В последующем убедились: жирная сволочь вполне соответствует тошнотворной фамилии.
По команде «Смирно!» мы вытягиваемся, хотя получается с трудом. Командир медленно вышагивает вдоль строя, всматриваясь в наши бледные лица. Туда прошёл, сюда. Начинается очередное нравоучение:
– Тут брешут, что, когда солдат спит, служба идёт. Тупая шутка!.. Рядовой даже во сне должен лежать по команде «смирно!». И даже сидеть. Понятно, молекулы?
Мордой лица выражаем как бы полное согласие.
– Ну-ну, делаете вид, что правильно понимаете службу. На деле плохо стоите по озвученной команде. Именно поэтому будем учиться. Всем застыть на месте на двадцать минут! Засекаю время.
«Отец солдатам» начинает прохаживаться снова туда-сюда. Останавливается возле нашего отделения, я вытягиваюсь, кажется, до самого потолка. Остальные – тоже. Мухоедов ухмыляется и делает два шага дальше. Мы теряем по недомыслию бдительность, а мой сосед Роман судорожно попытался стереть пот, стекающий в глаза. Капитан торжествующе оборачивается, словно поймал на страшнейшем преступлении:
– Расслабились хмыри цивильные? В вас, гляжу, гонора больше, чем веса. Как фамилия?!
Мухоедов так заорал в лицо Роману, что тот отклонился назад. Осипло и с дрожью отвечает:
– Бляяя…б-блин.
– Ка-ак? Бля-блин? Что за долбанутая фамилия?! Точно тебе подходит. Ничего, я из вас сделаю человеков. И из тебя, и из всех прочих.
Офицеру очень нравится расхаживать перед нами боевым петухом. Он чувствует себе прямо-таки настоящим генералом. Я прикидываю: «Своя-то паспортная кликуха, небось, милей…».
Мухоедов подскакивает вновь к Бляблину:
– Я сказал: «Стоять «смирно!». За каждое шевеление в строю добавляю по десять минут. А с тем, из-за кого это происходит, после сами разбирайтесь. Будут вам танцы раком.
Кажись, у моего товарища с незадачливой фамилией полная непруха. Помню ещё по школе, когда в старших классах по малозаметным признакам кого-то назначают неудачником, после жди ему неприятностей – будут топтать целым курятником. А этот лопоухий – точная копия друга крокодила Гены, такой же несуразный долбанашка.
В общем, учимся родину любить от всего сердца. И в сто-душной казарме минуты тянутся, как часы. Спать хочется невыносимо, но проверить, сколько же утекло проклятого времени, невозможно. Кто-то опять шевельнулся. Капитан подбегает и бьёт провинившегося по роже, тот загибается. Офицер отрабатывает на нём ещё два-три увесистых удара. Потом поворачивается к шеренге:
– Будете стоять столько, сколько нужно. Теперь понятен смысл фразы «Один за всех, и все за одного!»? Вечный бой! А покой вам будет только сниться. Усвоили?..
Враждебное молчание в строю сгущается настолько, что солдафонская туша точно ощущает его собственным поганым нутром. Это – единственное, чем мы можем выразить жгучую ненависть. Мы знаем, что он думает о нас, он знает, что мы думаем о нём. По-моему, мы с таким садистом родились на разных «родинах», и им вряд ли когда сойтись. Вся мутотень о липовом равенстве в законах придумана такими же скотами, как Мухоед, чтобы запудрить нижестоящим мозги.
Так продолжается довольно долго. Нам прибавляют и прибавляют по десять минут. Истёк уже час. Внезапно Роман падает. Брякнулся прямо снопом. И лежит. Все в смятении: помочь или стоять дальше?
Подскакивают ефрейтора̀, переворачивают солдата, бьют по щекам:
– Эй, очнись!
Бляблин непонимающе открывает глаза. Капитан приказывает отвести его в умывалку. Следом раздаются команды «Разойдись» и «Приготовиться к отбою». Слава тебе, Господи, что помог нам! За счёт того несчастного?
* * *
Да, такова наша служба, как выясняется.
Когда в Волгограде я прибыл на призывной пункт, то сам напросился в десантуру. Шёл в армию с полной уверенностью, что стану, если не героем Советского Союза, так хотя бы бравым воякой. У нас как в стране? Разве ты мужчина, если служили или – упаси боже, конечно! – не сидел. А сидело половина из мужского населения, насколько я понимаю. А вот если не служил… То точно хворой. И я не мог допустить напрасных обвинений в собственный адрес! Стыдобища же перед родными и близкими!
У меня было отличное преимущество перед прочими – занимался в парашютной секции, когда учился в мединституте. Даже совершил три прыжка с «кукурузника». Ощущения были сверхкайфовые, хотя мандраж, когда тебя ни-че-го не держит в воздухе, ощущался.
Правда, с учёбой в вузе не задалось. Проклятая несчастная любовь – из-за неё захандрил, и забросил её подальше к ядрёной фене. В результате эсэсэсэрская действительность определила выбор за меня. Майским утром я вышел из подъезда белой девятиэтажки (мы только-только переехали сюда из старого дома). Бабуля плакала, махая платочком на балконе. Из окна нашей квартиры на втором этаже неслось: «Беле-е-т мой парус такой одинокий на фоне стальных кораблей…». Любил я бесшабашного Андрея Миронова; его песни вдохновляли необыкновенно, потому и поставил напоследок пластинку с неунывающим артистом.
А накануне состоялись проводы.
– Мама, научи меня танцевать, – сказал я в азарте. – Вдруг в армии пригодится.
Чёртов наивец! Представлял, как буду кружиться в военной форме с девушкой где-то(?) на танцульках. Оттоптал родной мамочке ноги, да так и не научился. Теперь вот выплясывай на плацу – это больше пригодится.
Мать собралась провожать до военкомата. Однако в военкомате новобранцев загрузили в автобус, и родительница вместе с остальными в слезах махала вослед. По-моему, она знала наперёд что-то больше меня.
Так простился я с безшабашной молодостью.
…Конечно, я твёрдо усвоил со времён пионерии, что волей-неволей обязан «отдавать долг Отчизне», но не придавал тому серьёзного значения. Ведь нам со школьной скамьи трындели о любви партии и правительства. И всё нам даётся бесплатно: образование, лечение, отдых в лагерях и так далее. Увы, долг платежом красен! Хотя подспудно свербило: почему за меня решили, что с рождения должен вступать в подобную сделку? Как-нибудь сам бы или с помощью родителей разобрался со своими делами. Не инвалид всё-таки.
Но за меня уже всё решили! И коли государство с Родиной уже настолько сплелись в безумном экстазе, то не таким, как я, балбесам, разбираться, где начинается одно и кончается другое. Ты просто обязан отдавать неотвратимый, как сама смерть, долг той же службой в армии. От принципа «дашь-на-дашь» не отвертишься! И я уже не пытался уточнять соотношение, кто кому больше должен.
Из военкомата нашу команду перебросили на сборный пункт под Мамаевым курганом. В автобусе тряслись все слегка нахмуренные и настороженные. Что нас ждало впереди? Хрен его знает! И неизвестность также слегка грустила меня, когда поглядывал в окно. Я подозревал, что армия – это точняк не пионерлагерь или санаторий. «Да не ссы ты! – подбадривал меня внутренняя сущность. – Все отдают этот чёртов долг родине, и тебе такое по плечу».
Подкатили. Заруливаем через железные ворота в огромный загон с кирпичным забором, поверху которого колючая проволока. По центру находился плац, по периметру – невысокие здания. Под навесами уже сидели в компаниях и лениво ждали предрешённой участи сотни две-три оболтусов. Сопровождавший офицерик махнул в сторону навесов:
– Располагайтесь.
И утопал.
Здрас-сьте! Мы, было настроились, что нас встретят с распростёртыми объятиями, как будущих защитников родины. Возможно, разъяснят порядок дня, креслица выделят. Ни хрена подобного! Швырнули, как щенят, на дороге.
Что ж, придётся брать инициативу в свои руки. Я уже успел скорешиться с одним землячком из Красноармейска – Сашкой. С ним подошли к одной из лавочек, присели и огляделись. Все пили водку. А мы чем хуже? Я достал шкалик «беленькой» и глянул вопросительно на Санька. Он усмехнулся:
– Какой базар!
И мы принялись за дело. Почти сразу подтянулись остальные парни из автобуса, и мероприятие стало проходить намного веселее.
Тем временем через забор велись душещипательные беседы. «Береги здоровье!», – кричала родня. «Успей хорошо побухать!», – советовали ещё вольные сотоварищи. Третьи без лишних словес копали под забором дыру и совали туда пузыри.
Однако нам не дали, как следует, раскочегариться. Видимо, решили сразу (но своеобразно) приучать к «сухому закону».
К вечеру притопала парочка синеносых офицеров. Отбирали по десять человек, отводили на площадку и приказывали вытаскивать барахло из рюкзаков и сумок. Мы нехотя подчинились. Однако шалишь! Я уже пронаблюдал за предыдущей командой и потому приготовился.
Херовы вояки проходили вдоль ряда и забирали бухло без разбору: водку, самогон, «красилку». Кое-кто противился незаконной конфискации и получал без предисловий по мусалам. Мимо меня протащились, недовольно глядя. Я был уже не слишком трезв, и они решили, что я успел избавиться от своей доли алкоголя.
После шмона нас перевели в другое место, и принялись за следующих. Я плюхнулся опять на скамейку с Саньком. И… вытащили сзади из штанин по бутылке: он – «Столичную», я – портвешку. Добавили из закромов домашних пирожков. Можно было достойно продолжать собственные проводы в долгий путь. Рядом кто-то резался в карты, кто-то уже валялся под забором.
К сожалению, зверства над нами на том не кончились. Ведь нашлись ещё хитрованы, заранее попрятавшие выпивон. Все ужрались, и вдруг нарисовываются лягавые! Один из тех «синеносых» начал указывать, кого хватать. Рослые ментяры мигом закинул семь-восемь наиболее упитых. Среди них был Санёк. Трогать лучшего друга, которого я уже знал три часа?! Как прирождённый анархист, я не мог поступить иначе, и развозмущался. Только подскочили менты, как меня поддержали другие парни. Произошла небольшая свалка, в результате чего я тоже очутился в металлической коробке. Дверь захлопнулась, и мы поехали теперь неизвестно куда.
Буйную компашку привезли в ближайшую ментовку и произвели обыск. Хотя ничего не взяли, кроме бабла. Его, кстати, вытянули достаточно у иных. У меня отобрали четвертак с заверением, что завтра обязательно вернут. И закинули в КэПэЗэ.
Мы все малость притихли. Вдруг вправду посадят, как стращали в дежурке? Тогда поедем уже… Воистину, не в армию, а в другие места. Полночи не спалось на нарах. Ходили по камере, смолили, вяло перекидывались предположениями, чего ждать дальше.
Нет, утром нас вывели и безо всяких вежливостей опять засунули в ментовскую коробку на колёсах. Мы начали орать:
– Где деньги?! Отдайте наши деньги!
Нас будто не слышали. Привезли обратно на призывной пункт, высадили и укатили. Прошёл слушок, дескать, такой цирк здесь случается регулярно. И мусора после делятся с «синеносыми» своим доходом, когда обчистят карманы. Да кто ж докажет!
Так закончился цирк, где мы выступили клоунами. И жаловаться некому.
* * *
В тот же день, ближе к обеду, появилась та же парочка «синеносых», хотя трезвая. Они стали выкрикивать ФИО, и очередные новобранцы отправлялась в здание по центру.
Меня тоже вызвали. Офицеру за столом (тоже вполне трезвому!) я так и заявил:
– Занимался парашютным спортом, прошу записать в ВДВ.
Он остался доволен ответом и послал на медкомиссию.
Проверили здоровье, убедились, что в моей долговязой фигуре набирается метр семьдесят пять – ведь без соответствующего роста в «небесных войсках» делать нефиг! Заодно всех раздели догола для осмотра, заглянули даже в задницы. Честно говоря, было стрёмно. Но что не вытерпишь ради любимой страны! Вероятно, факт нормальной округлости в «пятой точке» признавался мощнейшим основанием для призыва в лучшие войска в мире, так как доктор отчеканил: «Вполне здоров!..»
Через два дня офицер-«покупатель» сформировал команду, из таких же, как я, любителей приключений на свою жопу. Вечером нас вместе с котомками, где мялись мамины пирожки вперемежку с бутербродами, покидали в грузовик и помчали в неизвестность. Куда-зачем, не объяснялось.
Уже через полчаса мы толклись на волгоградском аэродроме. Затем – несколько часов полёта в кромешной тьме. Иногда среди облаков выплывал месяц, чтобы после вновь скрыться за бело-пушистыми занавесками. Я слегка грустил под равномерный вой моторов, наблюдая за звёздной россыпью в иллюминатор.
Летели долго – более четырёх часов. В конце концов, я уже стал кемарить. И тут по известному закону подлости (когда уже вконец сморило!) в самолёте закрутилась движуха. В салон ворвался двухметровый офицерище и зарычал:
– Готовиться к посадке!
Нас, полусонных новобранцев, выгрузили на лётное поле огромного аэродрома. Вдали с рёвом взлетали и садились самолёты. Мы хлопали глазами и обалдело жались, как овцы, в стадо. Прохладная ночь где-то в двухстах метрах распарывалась вереницей огней над громадиной белого здания с зеркальными окнами. Поверху что-то написано под арабскую вязь.
Несильно стройными рядами двинулась в сторону аэропорта. Наконец, разобрали, что за надпись. Послышалось:
– Ничего себе! Ташкент!..
Эк, меня занесло! В бреду не могло прийти, что окажусь за тридевять земель от родного дома. Ладно бы там, Лондон или Берлин.
Всех быстро рассовали в грузовые машины с тентом и погнали по тёмно-разбитым дорогам. Дышать пылью – то ещё удовольствие! Многие отчаянно чихали. Но мы ведь ехали служить! Так что, терпи, хренов рекрут.
Наконец, колонна из трёх грузовиков въехала в часть. Сразу вспомнился военный фильм мальчишеских лет: ну, точно концлагерь – с вышками и колючей проволокой на заборе. Только овчарки не тявкают. Было около двенадцати ночи.
Всех разгрузили, построили, провели перекличку, посчитали. Мы уже превращались в обезличенные манекены, к которым пристроили сержантов. И потянули вперёд, к ратным подвигам.
Заводят в почти пустое, с тусклой лампочкой, помещение, начинают стричь наголо. Прощай длинные хайры[4] рокера! Я вижу, как другие как бы братья по оружию тоже обречённо следят за тем, как их волосы устилают пол. Чёрные, каштановые, рыжие. Отныне мы одного цвета – лысого.
Затем оторопелых в непонимании типов запихивают под душ. Ополаскивание – на минутку. Когда выходим, гражданского шмотья нет – оно выкинуто куда-то туда-то. Выдаются без особых примерок гимнастёрки, брюки, ремни, нательное бельё и панамы. Ведут в казармы, каждому указывают спальное место из кроватей в два яруса. «Отбой!» – звучит первая в моей жизнь команда. Свобода исчезает в сонной пелене…
* * *
– Подъём! – ножом прорывается ор в полотне сладкого сна. В ужасе просыпаюсь, пытаясь сообразить, где нахожусь – ведь только что приложил ухо к подушке! В окнах брезжит лазоревый утренний свет.
Сержант зажигает спичку, без обиняков командует:
– Одеть всем брюки и строиться, пока горит спичка.
Мы трясущимися руками натягиваем штаны, завязываем шнурки на ботинках. Никогда не думал, что это будет даваться с трудом. Пальцы не слушаются! А сержант уже приказывает выскакивать наружу. Подгоняет тоном, которого боишься ослушаться:
– Живо, живо! Бегом за мной!
Выбегаем за пределы части и мчимся в степь. Вокруг слышен топот и учащённое дыхание. Бежим десять минут, двадцать, двадцать пять… Бег по пересечённой местности – не бег по асфальту. Я замечаю, как многие начинают отставать, переходят на шаг. Кто-то схватился за бок – ему не хватает дыхания. Другой схватился за ногу – натёр ступню новой тяжёлой обувью.
– У нас раненые! – кричит сержант. – Десантники своих не бросают!
Он показывает, как два солдата должны скрестить руки. Получается миленькое креслице для чёртовых «раненых». Вся команда разворачивается и бежит в обратном направлении, заодно несём парочку недоделанных идиотов. Когда одни устают, тех пересаживают на другое «кресло». Все злы, и «раненые» чувствуют себя, ну, очень виновато…
Тем же утром становится понятно, что мы в «учебке» рядом с Ферганой. У нас ни минуты покоя, мы в постоянном движении. Дрессируют по полной программе! Постоянно занимаемся физухой, отжимаясь или ковыляя гуськом. Последнее развлечение ещё то! Ты ползаешь вприсядку по буеракам с руками на затылке. Даже несмотря на мои плотные сношения с «королевой спорта», к вечеру мышцы бёдер болели невыносимо.
На другой день прыгаем с учебной вышки. Не знаю, почему, но это пострашнее, чем с самолёта: там всё видишь издалека, как в кино, тут земля совсем рядом – до неё с тренажёра лететь десятка-полтора метров, и чудится, разобьёшься насмерть! Впрочем, с «кукурузника» тоже было жутко впервой прыгать. Да куда деваться. Терпи, новобранец косорылый (это нас так ласково сержанты величают).
Через три дня я возомнил себя крутым перцем. Мне был ненавистен головной убор с дурацким названием «панама», поля которой уныло опускались вниз. Поэтому вогнул донышко панамы внутрь и задрал поля у неё – ну, настоящий ковбой в сомбреро.
– Что за хрень?! Совсем оборзел! – в ярости заорал сержант, когда увидел мой прикид. Я почувствовал себя кроликом перед змеёй. В следующую минуту панамка оказалась в его руках. Ударом кулака сержант вывернул донышко наружу, после подкинул головной убор и ногой придал ему ускорение. Панама сделала дугу в воздухе, словно «летающая тарелка» и приземлилась, подняв облачко жёлтой пыли.
– Ещё раз увижу такую фигню, будешь отжиматься до бесконечности! – определил сержант мне наказание. – Понял?
– Понял… – пролепетал я.
– Зато я не понял! – взорвался сержант и схватил меня за шиворот: – Как правильно отвечать?
– Так точно!
– Быстро скройся, чтобы не видел твою рожу.
К сожалению, сержант запомнил меня отлично. И через неделю, подозвав, спросил, где я учился. Я скромно упомянул о двух курсах медвуза.
– Самое то! – обрадовался сержант. – Сейчас производится набор в военную школу поваров. Туда и отправим.
Почему меня? Таинственную связь между медициной и кулинарией я не улавливал (как и когда-то с сельхозработами). Однако начальство намного дальновиднее подчинённых, потому с ним небезопасно спорить. Возможно, сержант невзлюбил меня за наглость с панамой, и тот минус сейчас превращался в плюс – как-никак буду поближе к продуктам. Честно говоря, хавать хотелось всегда. Да и спать тоже. Вечный бой им подавай! Внутренний голосок поддакнул: «Ага, вечный сон. Бой нам только снится».
Ещё через три дня моё бренное тело тряслось в машине, направлявшейся в Чирчик. О таком населённом пункте, я даже не подозревал. Что ж, буду расширять познания в географии. Отныне я нахожусь в военной школе поваров, или кратко – ВШП.
И да! Я так и не понял: почему же советский солдат не смеет выглядеть красиво и молодцевато? Ага, носи на здоровье натянутую чуть ли не на уши панаму и форму мешком. На фоне имбецилов воинское начальство чувствует себя намного лучше, мудрее. А если все будут умные в армии, кто станет воевать?
* * *
После отбоя волей-неволей перед глазами возникало недалёкое прошлое. В первую очередь, я думал всё о том же. О НЕЙ.
Как же! «Какая девушка вас будет ждать после такой песня?». Впрочем, меня и так не ждёт никакая гёрла[5], с песней или без.
Моя любовь… Тягучая боль, которая по-прежнему саднила в сердце. Пора бы забыть о ней в суете армейских шараханий, да не получается.
Странно, однако. Из-за какой-то ничтожной мелочёвки твоя судьбинушка кувыркнулась коту под сраку! Хотя разве любовь – ерунда? Нет, постой! Любовь – это также мука и радость в одном флаконе. О, я считал себя дюже опытным в амурных шашнях.
Улыбчивая девчонка с обаятельными ямочками возникла на горизонте как бы случайно. Мне тогда только исполнилось пятнадцать годков. Ира жила в пригородном посёлке Чапурники, где была лишь семилетка. И мать отправила её учиться дальше в город. Таким образом у моей бабули появилась юная квартирантка.
Едва я прослышал о поселившейся симпатуле, как мой либидиозный штырь антенной повернулся в определённую сторону. Ну, разве я виноват, что в моей тыкве вечно бродят тёмные силы, противоречащие основам коммунизма? Впрочем, о чём ещё можно фантазировать в такие-то годы? Только как покувыркаться с любой подвернувшейся чувихой.
Уже на следующий день я отправился проведать старушку. Та весьма удивилась трогательной заботе внучка о её здоровье, но душевно приняла. Мы пили чай, разговаривали разговоры о жаркой погоде, которая никак не унималась к сентябрю. Заодно я с удовольствием трескал на халяву трюфельки и таил надежду, авось бабуля расстрогается и ещё подкинет деньжат.
Ирочка всё мелькала своей упитанной попкой и уже набухшими грудями то на кухню, то в свою комнату. Иногда хитровато поблескивала глазками в нашу сторону. О-о, она была ещё та тёлка из сельской местности – кровь с молоком. И как мне, такому охальнику, не сорвать соблазнительное яблочко?
Моя родственница по материнской линии пригласила девушку разделить чайную церемонию по-советски – с вареньем и печеньем. Ирочка достойно отказалась. Впрочем, отягощённая солидным опытом, бабуля уже просекла опасную фишку с моей стороны. И в уме (как я догадался позже) решила не давать спуска похотливому внучку. Нет, я не смею сказать, что между нами возникла та самая роковая любовь с первого взгляда. Отнюдь! Будем честны. Меня, конечно, просто интересовала, как познакомиться э-э… поближе с этой подружулей. И ценный зачин уже был положен. В тот вечер мы успели – пока скромно, почти как на приёме у английской королевишны, но с юморком – поболтать. У Иришки был бойкий язычок, что мне очень понравилось. И я уже надеялся… На что? Сам не пойму. Любовь? Да нет! Настоящему пацану западло гнуть извилины о ПОДОБНЫХ ВЕЩАХ.
Увы-увы. Маманя отправляла меня в Кабардинку на Чёрное море. Правда, я поехал чуть позже срока – задержался на месяц, так как неправильно оформили медицинскую карту. В санатории-интернате дети железнодорожников Приволжья одновременно укрепляли чахлое здоровье и учились. Там я и должен был оттрубить годовой срок в восьмом классе.
Бывал в Кабардинке и раньше – в пятом классе, потому сейчас поехал бы с удовольствием. Ведь сплошная же благодать: нависающие над морем горы, зелень южных лесов, галечный пляж, яхты и корабли на бликующей глади. А какие ароматы! Стойко-йодистый запах выброшенных на берег водорослей или, наоборот, едва уловимые, но приятные, запахи пышных цветов. Ещё пепси-кола – негроидный лимонад, от которого перехватывало дыхание! О, это солнечно прекрасное время! Да только было жаль оставлять у бабули наливное яблочко, которое даже ничуть не надкусил. Но минул сентябрь, и я уехал. Продолжение школьного романа не получилось, и всё вроде бы забылось.
Вернулся в начале июня следующего года загорелый и окрепший. И по приезду таил подспудно надежду: «Возможно, застану Иринку у бабули?». Нет, она уже сдала школьные экзамены и отбыла в родную Тьмутаракань (да-да, я правильно написал это слово – это места̀, где тьма тараканов).
И вдруг… Моя мамочка, знавшая меня, как облупленного, невзначай в конце июля обронила:
– Скоро Ирина будет опять жить у бабушки. Мать её приезжала насчёт жилья. Девочка поступает в технологический техникум.
А-а-а!.. Это сообщение подняло меня в какие-то эмпиреи! Ежедневно стал наведываться к бабуле, пока она не осекла:
– Хватит бегать! Приедит ТВОЯ квартирантка в воскресенье.
Естественно, я, как молодой кочет, встал в стойку, заметив новую пеструшку. Как-никак, наблюдал за куриными «ухаживаниями» в бабулином дворе.
Она приехала. Встретились. Поначалу показалось, что Ира, вообще, не слишком рада встрече, так себе. Нет, она была проста озабочена собственным поступлением в техникум. Иногда по утрам к ней приезжала её мать, и они отправлялись в центр. Через две недели Ира сдала экзамены, и её лицо было счастливо. Я тоже за неё порадовался. И в то же время загрустил: с началом занятий в техникуме она должна была переехать в очень далёкий район города и жить в общаге.
И всё-таки между нами уже засверкали зигзаги электроразрядов! Ток понёсся по проводам, динамо страстей закрутилось не на шутку. Оставалась ещё одна свободная от её учёбы неделя.
По вечерку предложил Иринке:
– Айда в нарсад.
Нарсад – это «народный сад». Так называли у нас парк – культурное место для увесения местной публики.
Мы отправились по самой узенькой улочке в Сарепте. Точнее даже, это был проулочек под названием Тихий; он аппендиксом тянулся между одноэтажными домами и личными огородами, за ними уже высился кирпичный забор судоверфи, выходившей к затону.
Чтобы показать Иришке, что мой посёлок не хухры-мухры, повёл её не через второстепенный проход в нарсада, а через две улицы к главному входу, деревянная арка которого возвышалась аж на три метра. Это, действительно, было ловкое место отдыха! Асфальтовая, будто беговая, дорожка овалом охватывала центр, где среди густых деревьев аллея приводила к святая святых – гипсовому Ленину на высоком постаменте. С важностью туземца я стал показывать:
– С того краю, у огородов, есть ещё танцплощадка и летний кинотеатр. Правда, танцплощадку уже разломали… А летний построили вместо зимнего – его сжёг пьяный киномеханик. Так что, ещё недавно у нас было два кинотеатра. Второй, наверное, сама видела – возле вокзала. Там тоже крутят фильмы.
И осекся: «Ёлки-палки, сейчас восжелает в кино. А откуда у меня деньги?».
Но она тактично помалкивала. И я, мучимый безденежьем, дал себе зарок: «Обязательно заработаю деньги, чтобы не жидиться».
Затем с не меньшей важностью продолжил:
– У нас и Ленинов два, второй тоже возле вокзала. Не меньше по размеру. Ещё один недалеко, в парке судоверфи.
Все три фигуры пролетарского вождя были стандартны: эдакий мужик в кепке и пиджаке на массивной тумбе, который указывает в густые кушеря: «Правильной дорогой топаете, товарищи!». Сам такой весь белый (от извёстки) и пушистый (как бы), точно заяц. А ещё недавно в Заканалье открыли ого-го какой монумент с фигурой защитника трудящихся всего мира! До того на его месте стоял огроменный Сталин, да слышал от старожилов, после провели рокировку, и тёмной ночкой усача скинули, а поставили поставли лысого. Слазь, власть переменилась! Что и почему народу, не объясняли. Поставили, и точка! Молитесь отныне – вновь! – на нового-старую статую. Но, по-любому, обе махины в несколько десятков метров напоминали о фараонах. И впервые задумался: «Нафига нам столько Ильичей?».
Я обожал древнюю историю, и на ум взбрели каменные изваяния, которые в учебниках почему-то звались «бабами», хотя на реальных баб не походили вовсе. Да разве Ленин – идолище? Прямо богохульство в чистом виде. Что за бредятина лезла мне в бестолковку! Пора бы о более ЗАНИМАТЕЛЬНЫМИ вещами заняться.
Мы прошли мимо пивного киоска, который был уже давно заброшен. В былые времена возле него колобродили хмельные сарептяне (сарептовцы, сарептяновцы? до сих пор не ведаю). Таким образом они готовились перед очередной встрече с «важнейшим из искусств», по мнению Ильича (помнил этот лозунг из местного драмкурятника, где мыла полы моя бабуля).
Очутились возле белокаменного фонтана в виде вазы. Вода из него уже давно не изливалась, в круглом бассейне покоились мумии лягушек, которые не сумели избежать трагичной участи. Было совсем не романтично, и я потянул свою пассию к скамейке неподалёку.
Восторженная Иришка оглядывалась вокруг:
– Как у вас здорово. У нас в Чапурниках сплошная степь да суховей.
Я понял, что наступил подходящий момент:
– Э-э, это… можно тебя поцелую?
Она испуганно отстранилась:
– Да ты что?!
Что-что… Будто предлагаю прыгнуть с обрыва! Я стушевался:
– Ну, что… В кино всегда целуются, когда сядут на лавочку. Нам что, нельзя?
Иришка потупившись, прошептала:
– У меня ТАКОГО никогда не было.
Я чуть не ляпнул: «Не было, так будет!». Но попридержал свой нрав до подходящей минуты. Не спугнуть бы, робкую пташку! Не то не увижу концовку романа, который и так чуть не оборвался. А так хотелось прочесть его до конца… Болтают, девчонки созревают быстрее, чем мальчишки. Но здесь я бы дал ей фору в амурных кувырканиях. Ещё в школе мы вытворяли на продлёнках такие кардебалеты с одноклассницами! Учителя уйдут по личным делам, а мы – швабру в двери, и давай тискать девчонок! Они визжат, носятся меж партами, да выскочить наружу не могут – кто-нибудь всегда на шухере стоял. Лепота…
Ира тихо прошептала:
– Только если один раз. В щёчку…
В щёчку, так в щёчку. Лиха беда начало! Моё чмоканье эхом разнеслось по безлюдному парку.
Иришка замерла. Тогда я ещё раз чмокнул её. Чего терять возможность?
Она отстранилась:
– Хватит. Ещё кто-нибудь увидит. Пора домой, а то твоя бабушка будет волноваться.
Да мне было пофиг бабулькины волнение, когда такая каша заваривается! Я размечтался о бо̀льшем в наших отношениях. А пока мы шли обратно, Иришка открыла страшную тайну:
– Мне мама говорила, что целоваться можно только взрослым, не то это… Ещё дети появятся.
– Да ты что! – засмеялся я как можно равнодушнее. И решил её подвигнуть к новым интимным подвигам (не останавливаться же на щёчках!): – До детишек ещё далеко.
Кажется, я убедил её. И она уже шла гордая собой. А то!..
Уже на пороге эта Ирулина повернулась и показала острый язычок. Прыснув, скрылась в дверях. Ах, ты такая-сякая проказница! Заразила-таки сладостной болезнью, теперь издевается.
В общем. приходилось встречаться тайком, когда бабулька отлучалась. По её сердитому бурчанию понимал: она не горела желанием оправдываться перед чужой мамкой за её обрюхатенную дочку. Тут с любимой родственницей возникали явные внутриполитические расхождения.
* * *
Розовая идиллия с Иришкой развивалась классически: ну, там бесконечные прогулки по вечерам – то в заброшенном парке у больницы, то вдоль затона или канала. Мы болтали об общих прочитанных книгах, о других странах, которые – несомненно! – посетим, о том, кто кем хочет стать. Затаённые вздохи, сначала робкие, затем перерастающие во всё более страстные, лобызания. Но никак не получалось закончить мелодраму ПО-СЕРЬЁЗНОМУ. Она всё упиралась! В результате мы начинали дуться друг на друга. И не разговаривали по суткам. Хотя видел: Иришка не хочет разрывать отношения. Что же её привлекало во мне? Я был уверен, что именно моя наглость. У нас завсегда говорили, что наглость – второе счастье. А кто ж не хочет быть счастливым?
Потом вновь вздохи, лобызания, упирания и прочая фигня. Ведь вижу, что хочет, а отбрыкивается! Само слово «сношаться», если бы я произнёс его, привело бы девственницу в шок. Уж каким доводами не пытался – как настоящий, якобы, знаток – убедить, мол, всё будет окей. И, вообще, нафиг тебе целка – полный предрассудок. Нет, и точка! «Да сколько же можно гулять без толку!» – злился я. Тут ещё такая проблемка, о которой никому особо не признаешься. В Кабардинке по весне у меня заболели… сиськи. Я просто офигевал: что ещё за напасть? Эти сосочки будто жгло огнём! К ним невозможно было прикоснуться. И сразу начался невыносимый хотюн. Я готов был залезть уже чуть ли не на старушек, хотя не понимал, КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ. В конце концов исподволь разговорился со своим приятелем Пашкой, и он по великому секрету сообщил, что и у него болят сиськи. Вот те раз! И у всех других пацанов то же самое. Что за недуг такой неведомый?!
Всё выяснилось совсем с иной стороны. Была у меня там же – в Кабарде, закадычная подруга, длинная, но симпатичная казашка с русским именем Маринка. Она вполне откровенно делилась секретами девчонок (даже, как устроены в некоторых местах). И открылась однажды, что они не меньше страдают от той же напасти. Тихо хихикала, когда я её тискал в уголке:
– Поосторожнее – у меня там ноет. Не понимаешь что ль? Это же организм созревает! Знаешь, мы Верку прихватили на тихом часе. Она чё-то там вытворяла с зубной щёткой под простынёй. Позорище! Мы её обсмеяли, и теперь никто с ней не разговаривает.
Вон оно что… Но не дуры ли девки! Её обсмеяли, а сами не против попробовать… И той болезнью мучительной надо самостоятельно переболеть, лекарства от неё никто и никогда не изобретёт. Умозрительно-то мне всё было понятно. Но как же от стояка отделаться? По вечерам в интернате уже стали проводить дискотеки. И пока танцуешь невинно с девочкой, твой «дружок» снизу начинает потихоньку просыпаться… Ты краснеешь, бледнеешь, а девчонка, ЧТО-ТО ощутив, прыскает, отворачивается вбок. И тебе становится ещё неудобнее. И что? Взять да сказать, что тебе поплохело, что не в состоянии далее касаться партнёрши, которая столь привлекательна? Ага, таких непередоваемо замечательных ощущений ты не получал никогда. И по своей воли вроде не хочешь отказаться. Прямо засада какая-то.
Хотюн не отпускал и летом. Потому я продолжал упорную осаду гм… вожделённой драгоценности Иришки. Хотя приладиться к её упругой заднице никак не удавалось.
Однажды я почти завалил квартирантку прямо на бабулину пуховую перину. Но она не давала задрать подол, уцепившись за него, как за знамя полка. Я просто охренел от её невинности! И это ещё больше заводило мою настырность. Хотя зауважал девушку за неприступность её «крепости»: значит, другим тоже не досталось, и то – зачёт! Хотя признаюсь честно: горело-так и заломать её целку. Увы, пока приходилось просто подруюкаться сверху, через одежонку. Здорово, но не то.
Пока я дёргался, как недоделанный кролик, моя напарница по блуду, тихо полёживала. Млела она или нет? Трудно было определить, а спросить стеснялся при всей моей разнузданности. Внезапно послышалось шебуршание в прихожей. Бабулька вернулась с престарелого женсовета, который по вечеру роился у подъезда на скамейке. Там старушки вечно обсасывали кости соседям: кто умер, кто родился-женился, кто грешил с чужим супругом, наивно веря, будто местная разведка ничего не прознала.
Я вскочил, как ужаленный в зад! Отпрыгнул к окну и страстно заинтересовался, когда же начнётся дождик. Иришка присела к столу с красной лампой, как бы изучая учебник по геометрии. Хотя заметил, как бабулька зыркнула сначала на плохо разглаженную покрывало, потом – на меня. Проскрипела настойчиво: «Ты иди, внучек, иди. Не мешай, девочке готовиться к экзаменам».
* * *
Моя зеленоглазая зазноба звёзд с неба не хватала и намеревалась стать специалистом по трикотажу. Меня столь заурядная мечта несколько озадачивала. Я-то мечтал стать медиком, и не простым, а таким, чтобы понимать, как в лабиринте мозговых извилин рождаются мысли, – нейрохирургом. Намеревался даже прославлавиться. О чём однажды скромно обмолвился. Иришка засмеялась:
– Ты фантазёр!
Я сделал вид, что обиделся:
– У мамы подруга – заведующая отделением в больнице. Сказала, что с моими способностями из меня вполне может выйти хороший врач.
Иришка на миг задумалась:
– Хотя кто знает, что нас ждёт впереди? Будем надеяться на лучшее.
Так истекли полторы недели наших невнятных отношений. Как бы ни было, Иришка нравилась мне всё больше и больше. И я видел: девушка тоже тянулась ко мне. Так, значит, это настоящая любовь? Нет! Я с возмущением отвергал столь НЕДОСТОЙНЫЕ ПАЦАНА НЕЖНОСТИ. Засмеют же дружки! Даже самому себе не мог признаться в глупейшем увлечении. Хотя у бабули мы встречались уже почти не таясь. Но по-прежнему у меня ничего не выходило. На мои уламывания Иришка топорщилась: «Ты с ума сошёл! Нам всего-то сколько лет? ВСЁ будет после свадьбы».
Да ёлы-палы, до свадьбы как до Пекина раком! Мне-то ещё нужно было закончить школу, выучится на кого-то, а узнать, чем там занимаются взрослые, хотелось невмоготу! Тем не менее, почему-то верил свято: «Она, конечно, из села, там у них всё строго. Но всё равно добьюсь своего – ну, того самого. Иначе, как узнаю, хороша ли моя предплагаемая жена?». И по ночам в фантазмах истекал той самой, как у поэта, половой истомой. Или как там у Лед Зеппа? I wanna, wanna whole lotta love![6]
Одновременно удивлялся собственному долготерпению. Почему, сам не понимаю. Мне с детства представлялось, что все девушки – ангелы. И даже в сортир не ходят, как пацаны. Нет, девчачий туалет имелся в школе, но он явно существовал для отвода глаз – мол, они такие же люди, как мужской пол. На деле же девчонки э-э… Ничуть не гадили. Это при том, что точно знал, что все женщины по-любому трахаются со всего размаху и так, и эдак. Как-никак порнофоточки уже гуляли среди подростков. И как-то прикупил с рук настоящие игральные карты из Гонконга. Сторговался с цыганом за девять рублей вместо червонца! В колоде из пятьдесяти четырёх карт порно (что так задорно!) расцветало во всех вариациях. В отличии от нашей советской действительности, где всё выглядело слишком уныло.
Позабавило, что в отличие от стандартной схемы, где любая четвёрка козырей выглядела одинаково, мастера печати правил не соблюдали: каждая дама или королевна выглядела соответственно, но тузы и вальты тоже были женского рода с соответствующими прелестями и прикидами, и больше показывали, чем скрывали. Любуясь атласными шлюшками, я, почти, как настоящий диссидент, недоумевал: «Почему искуство любви – это плохо?».
Ещё мне казалось, что ДЕВОЧКИ НИКОГДА НЕ МАТЕРЯТСЯ. Впрочем, почему казалось?! Я, действительно, не слышал в школе от них ни единого бранного слова. И сам старался вслух не матерится. Если только про себя, точнее, про прочих (шутка, если кто не поймёт). Мат-перемат в присутствии ангельских созданий в коротеньких платьицах – ни-ни. Вот такой мучил моральный бзык, понимаешь ли.
* * *
Позже меня начало тяготить одно обстоятельство: моя краля уже начинала – пока недосягаемую для меня – «взрослую» жизнь в техникуме. Я пока продолжал крошить зубы о гранит науки в школе, будь он неладна. Да разве можно изменять своей мечте? Я хотел стать врачом. И ради своих планов нужно было потерпеть.
У меня была сестрёнка Ленка, такой шкет пяти годков. Она появилась в моей жизни после того, как мать вроде бы обрела семейную идилию (почти!) с отчимом (я к нему относился уважительно, так как он много читал, что возвышало в моих глазах).
Сестрёнка обожала играть «во врачей». И жёлтого плюшевого медведя так накачивала водой из игрушечного шприца, что с него лилось не переставая. Раскладывая пипетки, ножницы и ватки, Ленка лепетала:
– Мой бЛатик станет вЛачом, я буду у него медсестЛой. Будем вместе лечить.
Бедный медведь, наверное, уже не знал, как избавиться от её лечения. Ему полегчало только тогда, как сестрёнка перекинулась на мягкотелого в прямом смысле зайца. Если бы он был живым, то Ленка, как настоящий врач, сумела бы залечить его до смерти.
Наконец, закончилась уже поднадоевшая десятилетняя тюрьма. Кстати, для меня – с неплохим аттестатом. Теперь нужно было упереться рогом, чтобы хорошенько проштудировать необходимые на экзаменах предметы для мединститута. Этот вуз считался престижным в городе, и туда даже многие выпускники опасались поступать из-за большого конкурса на место. А я решился.
Зоология-биология, русский-литература были не проблемой. По физике и химии пришлось попотеть готовя метры «шпор». Но справился. Чем больше я вгрызался в подготовку к экзаменам, тем больше жаждал учиться в ЭТОМ вузе.
Трудно понять, что мной руководило на тот момент. Желание помочь здравоохренению многостральной страны? Вряд ли. Об этом пусть башка болит у начальства. Престиж и выгода? Совершенно нет. Тогда, может быть, выяснить детальнее (пардон!), как выглядят дамы? Не зря же поговаривали, что поступают в «мед», у кого стыда нет! Опять не то (впрочем, не без того). Как ни странно, мне реально казалось, что я смогу приносить пользу людям.
Врачи вызывали у меня восхищение с детства, так как был частенько клиентом медучреждений из-за своей хлипкости. Простуды так и преследовали мой организм! И больше всего нравилась в поликлинике рослая, но весьма симпотная педиатр. Светленькая и в золотистых очках. Как же она была со упредительна с детьми! Такой доброты я не видел даже от мамани. Или вот ещё интеллигентный мужичок с бородкой, работавший в старинной железнодорожной больнице в Сарепте. Подходил к кровати каждого, участливо спрашивал о здоровье. Глаза добрые-добрые. И знал этот доктор Пилюлькин о тебе больше, чем ты сам – что и где свербит в родных печёнках. Это ли не чудеса? Истинный образец для подражания.
А ещё был «Айболит – 66»[7], который лечил всех подряд – и людей, и зверушек. Своей добротой он даже Бармалея с кентами перевоспитал! Те не хотели, а он их всё равно заставил… Так как же не стать медиком? То есть понимать, из чего же состоит человек, отчего он вдруг загибается, затем спасать его, чтобы он тоже жил долго и счастливо. Разве это не интересно? И даже, говорят, благородно. Вот до чего доводят сказки, засевшие в тупых извилинах.
…Да, всего какие-то полгода назад я гордился, что являюсь настоящим студиозусом, который штудирует латынь, как в Средневековье. Теперь пропасть забытья почти всё поглотила. Но откуда-то снизу, сквозь отдраенный пол казармы, по-прежнему доносился бодряцкий гимн студентов: «Гаудеамус игитур, ювенес дум сумус». И всё такое весёлое и грустное одновременно, уже почти пропавшее.
Как же это было?..
* * *
Я не верил собственным очам, когда вперился в строчку одного из листков, наклееных на стенде. Там красовалась моя фамилия. Я замер, затем сердечишко заколотилось с удвоенной силой. Неужели это вправду?..
Ты убивал часы напролёт на то, чтобы осилить редуты экзаменов. Ты писал и запоминал десятки фактов, цитат, формул в надежде, что они пригодятся в решающую минуту. При этом был совсем – нет, вообще! – не уверен, что это поможет. Такое раздвоение личности не позволяло расслабиться, нервировало. Ты истерил в отчаянии, ибо никто не давал никакой гарантии, что твои потуги не напрасны. Разве тут не охренеешь?!
Биологию-анатомию я сдал на отлично (ещё бы их не знать!). Русский язык с литературой тоже сдал на «пятёрку» (как же иначе!). Экзамен по химии дался не просто, однако получил-таки «четвёрку».
Последним испытанием была физика. У меня вызывала тошноту её правила и формулы. Что поделаешь, коли нет склонности к строгим наукам! Правда, закон Ома рассказал и пояснил экзаменатору на примере. Но третьим пунктом задачка… Все рядом сидевшие уже сдали листочки. А я словно был придавлен стотонной плитой. На грани срыва! Рушились песочные грёзы о том, как стану эскулапом. Уже представил, как пойду на набережную и брошусь с причала в «набежавшую волну». Абсолютно серьёзно! Нафиг мне такая жизнь, если не стану врачом?
Пожилой экзаменатор оказался вполне понимающим. Спросил, в чём причина. «А если вот так попробовать?». И точно – это же правильное решение! Теперь я всё расписал, как надо, и со вглядом приговорённого к аутодафе посмотрел на преподавателя. Он одобрительно улыбнулся и поставил также «четвёрку».
Но даже сдав экзамены, я ещё не был уверен, что буду принят в заветный вуз.
Поступление в «мед» было личным маленьким чудом гигантских размеров! Даже сейчас, в казарме, передо мной возникало счастливое лицо мамочки тем июльским деньком.
Придя в себя от прятного шока, я отправился на электричке домой. На Бекетовке увидел маму, стоявшую на платформе (она как раз была дежурной по станции). Выскочил в тамбур и показал ей раскрытую пятерню:
– Маманя, я студент!
Моя родительница чуть не кинулась под колёса! На её лице также отразилась безразмерная радость. И мы оба были полны прекрасных надежд и веры в лучшее будущее. Небосвод озарился ярчайшей радугой! Мама вмиг перескочила через пару рельс, поцеловала в щёку и сказала:
– Езжай домой, сынок, отдохни после всего.
Витали сплетни, что в «мед» поступают лишь по блату. Я не верил клеветнической чуши. Ведь никого же пока не поймали за шкодливую руку. Хотя, всякое возможно. Но вот наглядный пример: я без чужой помощи САМ поступил в институт! И был полон желания двигаться дальше.
* * *
Затем состоялось посвящение в студенты. Мы, глупые цыплята, стояли рядами в белых халатах и шапочках, напряжённо внимая напутствиям седовласых мэтров. Первым вполз упитанно-лощённый глава «меда», растекался мёдом в пожеланиях. Эдакий приторно добрый праведник, изливавший правильные речи. И что-то в них напрягало, отторгало, будто их произносил злой жирняк У из мультика. Ну, да ладно, не будем придираться.
Тем не менее, я, как и другие «позвонки» (так снисходительно нас называли старшекурсники), чувствовал себя кем-то особенным, не похожим на прочих сверстников. Элита, знааете ли, среди прочих. Что и говорить, отличные ощущения! Ага, охрененный такой лондонский денди. И, коли сам себя не похвалишь, ходишь, как оплёванный. Однако дело не в этом. Я поверил в собственное предназначение, высоко вознёсся. Полагал, что никогда не упаду.
Но нет, после был холодный душ. Он малость отрезвил, вернул к реальности. Наступил сентябрь, и нас отправили на месяц в совхоз. Студентов с рюкзаками и сумками из разных вузов кучковались на Площади павшх борцов (весьма знаково – и нам бы где-нибудь в поле не упасть). Походили автобусы, какие-то дяди и тёти указывали, куда садиться. И вперёд! Навстречу трудовым свершениям.
Судентов- медиков отправляли в самое(!) передовое аграрное хозяйство – «Волгодон». Ну да, изучение сельхозпродукции нам точно не помешало бы. Мы должны были помогать труженикам села, коли они не справляются с возложенной непонятно кем и почему – задачей. Откуда взялась эта совеЙская трудотерапия для потенциальных, а также уже состоявшихся интеллигентов? Хрен его знает! Слыхал, просто инженеро̀в и прочих технарей тоже отправляют по осени на поля. Видимо, чтобы не забывали, в каких тяготах хлебушек добывается. Возможно, и правильная традиция. Работа на земле – она всех уравнивает: и сельчанина, и музыканта с инженером, и даже профессоров.
Я чесал репу, глядя на поля до горизонта. Полный «алес капут»! Сподвижники из моей группы охреневали не меньше. Нужно было ползти на карачках по борозде, собирая в ящики помидоры далеко за горизонт.
– Ну, это ваш участок, – определил бригадир в кирзухе и видавшей виды, клетчатой кепке. Он всё время «нукал». И неопределённо махнул рукой вдаль. – Ну, обед с двенадцати до часу. Но прошу не расслабляться. У вас соцсоревнование с соседней группой – кто наберёт быстрее и больше.
Совхозник скептично оглядел нашу чистую городскую униформу. Единственноое различие на головах: парни в треуголках из газет, девчонки в платочках. Ухмыльнулся. Накануне поморосил дождик, и грязи в полях хватало.
– Как с оплатой? – робко спросил толстяк в очках Толик.
– Ну, как… Как заработаете, так и получите, – неопределённо ответствовал нукала. – Начальство решит.
Вот паразит. Всё неизменно по стишатам: справа – молот, слева – серп, это наш советский герб; хочешь жни, а хочешь куй, всё равно получишь… Сами знаете, что.
В толпе скривились, недовольно зашептались. Некто мультяшной совой прогундел: «Без-воз-мезд-но». Вспомнилось бабулино присловье (видно, она вспоминала своё, в печёнках въевшееся): «Колхоз – дело добровольное, но вступить ты в него обязан». А для нас что колхоз, что совхоз – всё едино. Вот как оно значит…
Однако делать нечего.