Цикл Игры #1

Ключ повернулся в замке с противным, визгливым скрежетом. Звук был похож на вскрытие грудной клетки ржавым скальпелем.

Я вошел в квартиру. Когда-то я называл это место «нашим гнездышком», но теперь оно напоминало склад забытых вещей на вокзале. Воздух здесь был спертый, нежилой. Пахло пылью и умирающими надеждами.

Эхо моих шагов гуляло по пустым комнатам, отражаясь от голых стен. Там, где раньше висели фотографии счастливых идиотов – нас, – теперь зияли светлые прямоугольники на обоях. Квадраты пустоты.

Настя сидела на единственном оставшемся стуле посреди гостиной. Вокруг нее громоздились картонные коробки, перетянутые скотчем. Склепы нашей совместной жизни.

Она подняла голову. В ее глазах, больших, влажных и по-собачьи преданных, все еще теплилась надежда. Эта глупая, живучая, чисто бабья надежда, что «все можно исправить», если просто поговорить по душам, поплакать и пообещать исправиться.

Меня от этого взгляда передернуло. Меня тошнило от этой эмоциональной липкости.

– Пришёл? – спросила она тихо. Её голос дрожал.

– Как видишь. Материализовался, – я пнул ближайшую коробку носком ботинка. Звук получился глухой, картонный. – Что здесь?

– Книги. Твои альбомы. И… тот сервиз, что мама подарила.

– В мусор, – отрезал я. – Мне не нужен балласт.

Настя встала. Она похудела, осунулась. В ее красоте появилась какая-то болезненная прозрачность, словно она таяла. Раньше, в прошлой жизни, я бы бросился ее утешать. поинтересовался бы её здоровьем. Я бы наверняка почувствовал укол совести, желание защитить. Но сейчас мой внутренний анестезиолог вколол мне двойную дозу цинизма.

Я смотрел на неё и видел не любимую женщину, а набор биологических функций, давший сбой. Сломанный механизм, который пытается имитировать жизнь.

– Игорь, – она сделала неуверенный шаг ко мне. – Давай не будем так… Давай попробуем…

Она протянула руку, коснулась моего рукава. Её холодные пальцы ощутимо дрожали.

Я посмотрел на её руку, как на доставляющее мне дискомфорт насекомое. Аккуратно, двумя пальцами, снял ее ладонь со своего плеча.

– Что попробуем, Настя? – спросил я устало. – Реанимировать труп? Пришить голову курице, которая уже в супе?

– Ты стал невыносим, – прошептала она, и по ее щеке покатилась слеза. – Ты… ты как будто умер. Где тот Игорь, которого я любила?

– Тот Игорь был иллюзией, – усмехнулся я. – Оптическим обманом, вызванным гормональным всплеском.

Я подошёл к окну. За стеклом серый, равнодушный город переваривал миллионы человеческих судеб. Люди внизу казались муравьями, бегущими по своим бессмысленным траекториям.

– Послушай, Настя. Давай без дешёвых мелодрам. Мы взрослые люди. Мы заключили социальный контракт. Мы пытались размножаться, строить ячейку общества, платить ипотеку и имитировать счастье, как все эти биороботы внизу. Контракт истёк. Химия выветрилась. Дофамин больше не вырабатывается. Зачем длить агонию?

– Ты называешь нашу любовь химией? – в её голосе зазвенели истерические нотки.

– А что это, по-твоему? – я резко обернулся. – Магия? Божий дар? Не смеши меня. Это биология, детка. Инстинкт размножения, припудренный культурой и литературой, чтобы нам не было так страшно смотреть в бездну. Мы просто два куска мяса, которые терлись друг о друга, чтобы заглушить страх смерти. А теперь мясо протухло. Чувствуешь запах?

Она отшатнулась, словно я ее ударил по лицу. Лицо ее побледнело, губы сжались в тонкую линию.

Вот так. Больно? Конечно, больно. Правда – это скальпель. Он режет по живому, вскрывая гнойники иллюзий. Но я делал это не со зла. Я делал это, чтобы освободить нас обоих. Чтобы она перестала цепляться за призрак.

– Ты чудовище, – выдохнула она. – У тебя внутри… пустота. Черная дыра.

– Наконец-то, – я развел руками. – Первый трезвый взгляд на вещи. Да, я – чёрная дыра. А ты – звезда, которую я пожираю. Беги от меня, Настя. Беги, пока гравитация не сплющила тебя окончательно. Забирай коробки, сервиз, воспоминания. Забирай всё. Оставь мне только тишину.

Она смотрела на меня еще секунду. Потом, в её взгляде умерла надежда. Там поселился страх. Животный страх перед тем, во что я превратился. Именно этого я и добивался. Страх – лучшее лекарство от любви. Оно выжигает привязанность быстрее, чем кислота.

Она схватила сумочку и выбежала из квартиры. Дверь хлопнула, поставив жирную точку в конце главы.

Я остался один. Тишина навалилась на меня, густая и плотная, как вода на глубине. Я подошел к зеркалу в прихожей.

Из стекла на меня смотрел тот самый человек, который только что уничтожил единственное существо, которому был дорог.

– Молодец, – сказал я своему отражению. – Чистая работа.

В груди что-то кольнуло. Тонко, остро. Фантомная боль от ампутированного сердца.

– Ничего, – прошептал я. – Это пройдет. Алкоголь – отличный антисептик.

Я достал из кармана плоскую фляжку. Отвинтил крышку. Сделал глоток. Тепло разлилось по пищеводу, выжигая остатки сантиментов.

Я был свободен. Свободен от любви, от обязательств, от совести.

Я стоял в лифте, который бесшумно возносил меня на двадцать пятый этаж башни из стекла и бетона. Лифт был похож на капсулу для анабиоза.

Вокруг меня стояли они. Молодые, перспективные, пахнущие дорогим парфюмом, маскирующим запах дешевых амбиций.

«Офисный планктон», – подумал я, разглядывая их отглаженные воротнички и пустые, оцифрованные лица. – «Биомасса в дорогой упаковке».

У них в глазах горел не огонь, а светодиодная подсветка мониторов. Они ехали продавать время своей единственной, неповторимой жизни за возможность выплатить ипотеку за бетонную клетушку в спальном районе, чтобы было где переночевать перед новой продажей.

Цикл замкнут. Еда – работа – сон – смерть.

Я чувствовал себя среди них диверсантом с рюкзаком взрывчатки за плечами.

Двери лифта разъехались с мягким, пневматическим шелестом.

Офис компании «Вектор-Групп» (или как там называлась эта шарашкина контора по перекладыванию пустоты в вакуум?) встретил меня стерильной чистотой, гудением кондиционеров и фальшивыми, такими же стерильными улыбками.

Здесь не пахло жизнью. Здесь пахло озоном от принтеров, разогретым пластиком и страхом не выполнить KPI.

– Игорь Кириллович? – прощебетала девушка на ресепшене. У нее были такие длинные, наращенные ресницы, что, казалось, если она моргнет чуть быстрее, то взлетит, как колибри.

– Он самый, – буркнул я. – Пришел продать свои компетенции.

Меня провели в «переговорную». Стеклянный куб посреди опен-спейса. Аквариум, где все на виду.

Напротив меня села Она.

HR-менеджер. Девочка лет двадцати пяти. Белая блузка, бейджик «Кристина», планшет в руках и абсолютная, звенящая пустота во взгляде. Она была идеальным винтиком системы. Биоробот модели «Эффективный менеджер», прошивка версии 2.0.

– Итак, Игорь Кириллович, – начала она, сверяясь с моим резюме, как инквизитор со списком грехов. – У вас впечатляющий опыт. Собственный бизнес, руководство строительными проектами… Но последние два года – пробел. Чем вы занимались?

Я посмотрел на нее. Чем я занимался, Кристина?

Я смотрел, как рушится мир. Я хоронил иллюзии. Я пытался не сойти с ума в вашей пластиковой реальности, запивая тоску алкоголем. Я изучал дно, Кристина.

– Саморазвитием, – соврал я, глядя ей прямо в переносицу. – Изучал природу человеческой глупости.

Она моргнула. Скрипт в её голове выдал ошибку, но она быстро перезагрузилась. Профессионал.

– Интересно… – протянула она механически. – Скажите, а почему вы хотите работать именно у нас?

Меня начало подташнивать. Физически.

Этот вопрос. Этот вечный, идиотский вопрос, на который существует только один честный ответ: «Потому что мне нужны деньги, чтобы жрать, дура». Но в их мире правду говорить нельзя. В их мире нужно лизать задницу корпоративной этике.

– Я восхищен миссией вашей компании, – ядовито улыбнулся я. – Ваше стремление стать лидером рынка по продаже воздуха вдохновляет меня на подвиги.

Кристина нахмурилась. Иронию она уловила, но протокол требовал продолжать. Она была запрограммирована дожимать.

– Игорь Кириллович, давайте серьезно. Кем вы видите себя через пять лет?

И тут меня прорвало.

Внутри лопнула пружина, сдерживающая ту самую «интеллектуальную изжогу». Я подался вперед, опираясь локтями на холодный стеклянный стол.

– Через пять лет? – переспросил я тихо.

Кристина кивнула, ручка замерла над планшетом в ожидании стандартного ответа про карьерный рост и лояльность бренду.

– Деточка, – мой голос стал жёстким, скрипучим, как несмазанные петли. – Ты хоть понимаешь, в каком мире ты живешь? Какие к черту пять лет? Ты не знаешь, что будет завтра к обеду. Может, завтра твой генеральный директор снюхает лишнюю дорожку и закроет эту лавочку. Может, завтра шарахнет очередной кризис, или война, или новый вирус, и ты, со своим планшетом и бейджиком, окажешься на улице, конкурируя за место кассира в «Пятерочке» с гастарбайтерами.

– Игорь Кириллович, я попрошу вас… – она попыталась вернуть контроль, но куда там. Я уже включил каток.

– Нет, ты послушай, – я перебил её, наслаждаясь испугом в её пустых глазах. – Ты сидишь тут, задаешь вопросы по бумажке, которую тебе написал какой-то американский коуч для дебилов. Ты думаешь, ты управляешь ситуацией? Ты – функция. Ты скрипт. Если завтра нейросеть научится подбирать персонал, тебя спишут в утиль первой. Ты спрашиваешь про мои амбиции? Мои амбиции – не сдохнуть от скуки, глядя на ваши постные рожи.

Кристина вжалась в кресло. Её холеное личико пошло красными пятнами. Губа задрожала. Она не была виновата. Она просто делала свою работу. Но она была олицетворением всего того, что я ненавидел: лицемерия, пустоты, имитации жизни.

И я топтал её. Интеллектуально, жестоко, с наслаждением садиста.

– Ваша компания, – я обвел рукой стерильный офис, – это не бизнес. Это инкубатор для посредственностей. Вы ищете не профессионалов. Вы ищете послушных батареек для вашей Матрицы. Так вот, Кристина. Я – бракованная батарейка. Я током бьюсь. И знаешь что? Через пять лет я вижу себя на берегу океана, или в могиле. Но точно не в этом аквариуме, отвечая на вопросы биоробота.

Я встал. Стул с визгом отъехал назад.

Кристина молчала. В её глазах стояли слезы – настоящие, человеческие слезы обиды. На секунду мне стало её жаль.

«Ты перегнул, Игорь», – шепнул кто-то внутри. – «Она ведь просто пешка».

«Плевать», – ответил я сам себе. – «Пешки первыми идут в расход».

– Спасибо за уделенное время, – я отвесил шутовской поклон. – Я вам перезвоню. Или нет. Скорее нет.

Я вышел из переговорной, оставив её обтекать. Прошел через «оупен-спейс».

Сотни голов синхронно повернулись в мою сторону. Сотни глаз, оторвавшихся от мониторов.

Я остановился в дверях.

– Работайте, негры, солнце еще высоко! – громко сказал я в тишину.

Выйдя на улицу, я жадно вдохнул загазованный воздух Невского проспекта. Меня трясло. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода.

Я только что сжёг мост. Очередной. Я только что доказал системе, что я – инородное тело. Вирус.

Мне нужно было выпить. Смыть этот привкус пластика и фальши. Срочно.

Я зашёл в первую попавшуюся рюмочную. На вывеске мигало что-то патриотическое – то ли «Синий Пушкин», то ли «Зеленый Достоевский». Неважно. Названия меняются, суть остается: это был храм забвения для тех, кого выплюнула жизнь.

Внутри пахло кислым пивом, дешевыми сигаретами и мужской несостоятельностью. Идеальная среда обитания.

Я подошел к стойке. Барменша, женщина с лицом, вылепленным из уставшего теста, даже не посмотрела на меня.

– Сто пятьдесят «беленькой». И бутерброд с селедкой.

– Селедка утренняя, – буркнула она, стукая передо мной запотевший графинчик.

– Сойдет. Мы все здесь немного вчерашние.

Я взял поднос и встал за высокий круглый столик в углу. Пластик столешницы был липким.

Рядом со мной, качаясь, как мачта в шторм, стоял мужик. Типичный представитель того самого офисного планктона, который я только что проклял в лифте. Галстук сбит набок, белая рубашка в пятнах, в глазах – вселенская скорбь и уже литра два дешевого пива.

Он бормотал что-то себе под нос, глядя в полупустую кружку с пивом и замершую рядом стопку с прозрачной жидкостью.

– Сука… какая же сука…

Я прислушался. Это был мой любимый жанр. Бытовая драма маленького человека.

– Начальник? – спросил я участливо, делая первый, самый важный глоток. Водка обожгла горло, упала в желудок раскаленным шаром и тут же взорвалась тёплой волной, проясняя мысли.

Мужик поднял на меня мутные глаза. В них плавала обида ребенка, у которого отняли конфету.

– Жена, – выдохнул он. – Сказала, что я тряпка. Что я мало приношу. Что Валерка, сосед, вон уже машину поменял, кроссовер взял, а я… на «Логане»…

Он ударил кулаком по липкому пластику. Кружка подпрыгнула.

– А я ведь стараюсь! Я ведь всё для них! Кредиты, дача, теще на зубы… А она… «Ничтожество», говорит. «Импотент по жизни».

Я посмотрел на него.

«Биомасса», – привычно отметил мой мозг. – «Слабый, зависимый, жалкий. Идеальная глина. Он ждет, чтобы кто-то сказал ему, кто он такой».

Мне стало скучно просто пить. Мне захотелось поиграть. Проверить свои настройки.

Я пододвинулся ближе. Мой голос стал вкрадчивым, низким, гипнотическим. Я включил режим «Змея-искусителя».

– А ведь она права, друг, – сказал я тихо.

Мужик опешил. Он ждал сочувствия, ждал стандартного «все бабы стервы».

– Что? – он заморгал, готовый заплакать или ударить меня. Но для удара он был слишком пьян.

– Она права, что называет тебя тряпкой. Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что ты стоишь тут, в этой дыре, и ноешь мне, случайному прохожему, в жилетку. Вместо того, чтобы показать ей, кто в доме хозяин.

Я наклонился к его уху. Я чувствовал запах его перегара и дешевого дезодоранта. Запах страха.

– Ты ведь чувствуешь это внутри? Злость. Она горячая, правда? Она жжёт тебя в груди. Ты хочешь быть хорошим. Ты терпишь. Ты глотаешь обиды, как это кислое пиво. А Валерка-сосед не терпит. Валерка берет от жизни всё. Женщины любят силу, брат. Они презирают тех, кто просит прощения. Они текут от тех, кто берет свое.

В глазах мужика что-то изменилось. Пьяная тоска сменилась тупым осмыслением. Зрачки расширились. Я зацепил струну.

– Силу? – переспросил он.

– Именно. Животную, первобытную силу. Не деньги, не «Логан». Волю. Представь: ты приходишь домой сейчас. Не трезвеешь на лавочке, чтобы не дышать на неё перегаром, а вышибаешь дверь ногой. Ты не оправдываешься за зарплату. Ты берешь то, что принадлежит тебе. Ты смотришь ей в глаза и говоришь: «Заткнись, женщина. Я здесь главный». А если она откроет рот…

Я сделал паузу. Мужик тяжело задышал. Его кулаки сжались. Вены на шее вздулись.

В его пьяном, размякшем мозгу уже крутилось кино, которое я режиссировал. Кино, где он – не жертва ипотеки, а герой боевика.

– Я ей покажу… – прошептал он. – Я ей устрою «ничтожество»… Я ей этот кроссовер…

– Конечно, устроишь, – подлил я масла в огонь. – Ты мужик или тварь дрожащая? Где твоё свиное рыло! – распалился я не на шутку. – У тебя внутри зверь. Я вижу его. Выпусти его. Прямо сейчас. Иди домой и наведи порядок. Разбей этот чертов сервиз, который она бережет. Переверни её херов стол. Покажи ей, что ты способен на безумие. Они боятся безумцев. – я понизил голос почти до шепота. – Они уважают их.

Мужик махом заглушил стопку, дохлебнул залпом пиво. В его взгляде появилось что-то стеклянное и страшное. То самое, что бывает у людей перед совершением непоправимой глупости. Я создал монстра. На пять минут, но монстра.

Завтра он проснётся в полиции или в пустой квартире, с чудовищным похмельем, разбитой мебелью и разрушенной жизнью. Он будет ненавидеть себя. Он, возможно, сядет.

Но сейчас он чувствовал себя королем. И эту корону надел на него я.

– Спасибо, брат, – он хлопнул меня по плечу. Тяжело, неуклюже. – Ты прав. Хватит терпеть. Я сейчас… я ей сейчас…

Он развернулся и, шатаясь, но с какой-то новой, злой целеустремленностью, пошел к выходу. Дверь хлопнула за ним, как выстрел.

Я смотрел ему вслед и улыбался.

Я допил водку. Закусил селедкой. Она была соленой и жесткой, как правда.

– Один-ноль в пользу Хаоса, – сказал я вслух.

Люди – марионетки. И как же приятно иногда, из под тишка, дёрнуть за ниточки, просто чтобы посмотреть, как смешно они дрыгают ножками. Я почувствовал прилив энергии. Чужая злоба напитала меня лучше алкоголя.

Я вышел из рюмочной на улицу. Солнце слепило глаза.

Теперь я был готов. Будто перед боем надел на себя бронежилет. Моя душа очерствела достаточно для встречи с семьей.

Я достал телефон.

– Алло, Коля? Ты где? В Новой Голландии? Жди, братик. Я еду. Демонов гонять будем.

В туристических буклетах это место называли «культурным пространством». Я называл его кирпичным раем для хипстеров, туристов и тех, кто изо всех сил делает вид, что у них всё хорошо. Потрясающее место, чтобы убить время, если оно у вас лишнее. И идеальная декорация для спектакля под названием «Счастливая семья».

Я стоял у входа в метро, прислонившись к старой кирпичной кладке, и чувствовал себя чужеродным элементом. Вирусом в стерильной пробирке.

Замечательный питерский солнечный день только начинался. Он наливался, как гнойник, эмоциями и переживаниями миллионов жителей громадного мегаполиса. Солнце жарило так, словно хотело выжечь из нас всю питерскую плесень, всю накопившуюся за зиму сырость и тоску.

Вокруг меня, словно размытые фигуры в тумане, сновали люди. Они улыбались, жрали мороженое, делали селфи на фоне красных кирпичей.

Я прислушался.

Голос человека, рекламирующего в наушниках очередную аудиокнижную тягомотину, перемежался с никогда не затихающим глухим рокотом.

Это ворчал Город.

Старый, сварливый пес Петербург. Он лежал на болотах, страдая от ревматизма, и жаловался на свою нелегкую судьбину какофонией звуков: визгом тормозов, гулом метро, шарканьем подошв. Эти звуки сливались в единый, плотный информационный поток.

Город сам по себе являлся зацикленной инфоматрицей. Он постоянно транслировал событийный ряд, как бесконечный сериал для идиотов.

Я чувствовал эту энергию кожей. Я впитывал её помимо собственной воли, пропуская через себя, как фильтр.

Постоянный фон человеческого муравейника действовал на меня странно. Раньше он меня давил. Город, будто ногтем большого пальца, придавливал меня, как клопа, загоняя под пресс депрессии серыми буднями и бесконечным дождем.

Но теперь я нашел чит-код. Лазейку в Матрице.

Ритуал простой: выходишь из квартиры, два поворота ключа – «клик-клик» – и ты уже не просто безработный неудачник с долгами, а охотник в джунглях. Лифт спускает тебя не на первый этаж, а в некое «подпространство».

Нужно было только правильно «заправиться». Без допинга эта реальность являлась слишком твердой и шершавой на ощупь. С дури можно и лоб расшибить.

– Привет, дядя Игорь!

Звонкий голос вывел меня из транса.

Я обернулся, натягивая на лицо дежурную улыбку № 5 «Любящий родственник».

Вот и они. Святое семейство в полном составе. Вышли из толпы, сияя благочестием.

Первым степенно шествовал брат Николай.

Усато-бородатый, благостный, излучающий такое количество добра, что меня начало подташнивать. Борода «а-ля Джузеппе Верди», ясные глаза идиота, который верит, что мир справедлив.

Коляныч – это ходячая икона с функцией банкомата для мошенников. Он притягивает к себе аферистов, как магнит железные опилки, и каждый раз искренне сетуя на несправедливость мира.

«Ну здравствуй, фарисей», – подумал я, шагая навстречу.

Рядом с ним, уткнувшись в смартфон, переминался Павел, старший сын.

Долговязый, нескладный подростковый «живчик-переросток». Будущий властелин виртуальной вселенной. Он был здесь только телом. Его мозг витал где-то в облаках серверов, переваривая материнские платы, коды и стримы. Для него я был просто очередным NPC, неигровым персонажем, выдающим скучные квесты.

И, конечно, замыкал процессию Леонид. Лёлик-Болик.

«Сын в себе». Загадочный, не по годам упитанный мальчик с серьезным взглядом кулинарного гения. Этот парень знал о еде больше, чем я о женщинах. Загадочный будда кулинарии, который смотрел на мир исключительно как на заваленный яствами шведский стол. Вот и теперь, в фоновом режиме, он сканировал пространство на предмет ларьков с хот-догами.

– Здорово, родня! – я раскинул руки.

Мы обнялись с братом. Я хлопнул его по спине, чувствуя под пальцами его надежность, теплоту и… непробиваемую наивность.

Несмотря на весь мой цинизм, мне было приятно его видеть. Он был якорем. Он был тем, кем я не смог стать – «нормальным». И именно за это я его и любил, и одновременно ненавидел.

– Ну что, – я заглянул ему в глаза, понизив голос. – Демонов гонять будем?

Николай вздрогнул. Его благостное лицо на секунду пошло рябью, как вода от брошенного камня.

– Каких демонов? – спросил он, отводя взгляд.

Он вспомнил.

Конечно, он вспомнил ту ночь в Косицах. Дымчатую тварь с дырами вместо глаз, которая сидела на его месте и нагло ухмылялась мне в лицо. Он вспомнил, как я истошно орал и гонялся за монашками.

– Да того самого, одного из них, – я подмигнул ему, но глаза мои оставались холодными. – Который сказал, что я у них теперь «на карандаше».

Коля поморщился, почесал свою бороду и выдал свою коронную фразу-оберег:

– Да брось ты, Игорь. Не начинай. Как Бог управит, так и будет.

«Бог, Коля, может, и управит», – подумал я. – «Но пока Он занят инвентаризацией праведников, мне нужно управлять своим уровнем промилле в крови. Иначе я начну видеть то, что тебе не понравится братик…»

Мне нужно было выпить. Срочно. «Лимонад» в моей крови выветривался, и мир снова становился серым и угрожающим.

– Слушай, – я перевел тему, кивнув на младшего. – По-моему, Лёлик сейчас упадёт в голодный обморок. Смотри, как побе-ле-днел. Парень явно теряет калории просто от стояния на месте.

Лёлик, услышав свое имя и ключевое слово «еда», тут же ожил. Он начал ласково, гипнотически поглаживать свой живот по часовой стрелке.

– Есть хочу, – подтвердил он басом.

Брат вздохнул, но улыбнулся.

– Вон забегаловка, – он указал на другую сторону улицы, где виднелась вывеска какого-то бистро. – Заглянем на ход ноги?

– Святое дело! – я чуть не потер руки. – Кормить растущий организм – наша первоочередная задача.

Мы двинулись к кафе.

Я шел чуть позади, как волк, загоняющий стадо овец в нужный загон.

Забегаловка оказалась идеальным гибридом: то ли шаверма с алкогольным прилавком, то ли алкогольный прилавок с шавермой в качестве дополнительной опции для тех, кто ещё способен жевать.

В нос ударил густой запах жареного мяса, специй и дешевого спирта. Запах жизни.

Судя по благостному виду предвкушающе го трапезу Лёлика, зашли мы точно по адресу.

Пока «святое семейство» выбирало корм, толпясь у витрины с заветренными салатами, я бочком подошел к алкогольному прилавку.

Здесь решалась судьба моего дня.

Пить в открытую при детях и брате-праведнике – моветон. Это разрушило бы мою маскировку «нормального родственника». Но оставаться трезвым в этой реальности я не собирался.

Нужна была конспирация. Операция «Ы».

Я достал из кармана четыреста рублей – мой пропуск в нирвану.

– Девушка, – я включил всё своё обаяние, которого у меня еще оставалось в избытке. – Мне бы водички. Спецразлив. В пластик.

На редкость доброжелательная продавщица, женщина с уставшим лицом и глазами цвета пережаренного лука, сразу всё поняла. Она разулыбалась – видимо, я был не первым «шпионом» за сегодня.

– Сделаем, мужчина.

Она достала из-под прилавка заранее приготовленную воронку и ловко, не пролив ни капли, перелила прозрачную жидкость из початой бутылки водки в безобидную пластиковую емкость из-под «Бонаквы».

– Вот, пожалуйста.

Она выделила мне пару пластиковых стаканчиков и подмигнула:

– Приятного аппетита и дальнейшего, так сказать, времяпровождения.

– Вы ангел, – искренне сказал я. – Спасительница душ.

Я взял теплую бутылку. Она грела руку лучше, чем рука любимой женщины. В ней была честность. В ней был Бог, растворенный в C2H5OH.

Я сунул бутылку в сумку. И широко осклабился.

День заиграл новыми красками!

Серый питерский асфальт стал ярче, шум города превратился в музыку. В усладу для моих ушей.

Теперь этот город принадлежал мне.

Новая Голландия осталась позади, впечатлив громадьём кирпичных построек и полным, вызывающим отсутствием мест, где можно было бы честно и бюджетно отравить организм. Но у нас с собой было. Та самая, наполненная услужливой продавщицей бутылка «лимонада» зазывно побулькивала в сумке, и этот звук был мне милее любой симфонии Шостаковича.

Мы устроили привал в «Столовой номер 1» на Невском. Место, где время застыло в желе из майонеза и запаха вареной капусты.

Народу оказалось битком, но мы отвоевали столик у окна. Дети Николая, устав от нашего «культурного» марафона, мудро ретировались домой к мамочке, оставив наконец нас вдвоем.

И вот, я сидел, неспешно вкушая вареные сосиски с «Оливье» – этот вечный, незыблемый паек русского человека, – и сквозь запотевший бокал с пивом (которым мы полировали «лимонад») наблюдал за броуновским движением за стеклом.

Брат Николай восседал слева, старательно дожевывая свою розовую сосиску с мазком ядрёной горчицы. Он выглядел таким правильным. Таким… вписанным в этот мир. Застывшим в моменте «здесь и сейчас», как муха в янтаре. Он верил, что эта сосиска реальна, что этот стол реален, и что его жизнь имеет смысл.

А я смотрел на улицу и видел не людей. Я наблюдал биомассу.

За окном текли потоки пока еще вполне себе выглядевших живенько “пиплов”.

В Европе процесс биороботизирования уже завершился: там по улицам уже ходили полузомби с каменными лицами манекенов и бесцветными глазами. Целевая прошивка: заработать, оплатить счета и лечь спать, желательно с нетрадиционным партнёром, ибо с традиционным гордость не позволяет. Пенсия им не светит, за них её уже профукали и перезаложили.

Здесь, на Невском, люди выглядели поживее, но суть та же. Дебилы порождают дебилов, и дураки рулят большинством. Эпоха фельетонная на дворе, интеллектуальный порог ниже плинтуса.

Люди, запертые в своих телефонах, потребляли информационно-виртуальную кривду с превеликим удовольствием. Они не жили, они био-функционировали. Процессоры, перерабатывающие еду в дерьмо, а время – в усталость.

И я, со своим цинизмом, с тремя грошами в кармане и бутылкой паленой водки под столом, чувствовал себя королем на этой свалке смыслов. Я был единственным зрячим в стране слепых. Я был Диогеном в бочке из-под пива.

– Можно к вам?

К нам подошёл мужчина. Лысоватый, опрятный, со скользкой, абсолютно не запоминающейся внешностью. Типичный «никто». Лицо-блин, глаза-пуговицы.

«Не наш, не питерский», – машинально пискнул мой внутренний сканер. – «Командировочный. Ищет уши».

Я поморщился. Терпеть не могу, когда в мой замкнутый контур вторгаются чужаки. А у нас тут, можно сказать, сакральный момент поедания сосисок под «наркомовские» сто грамм, а тут этот чел с бугра нарисовался.

Но Коля, добрая душа, кивнул и указал на стул.

– Я журналист, Олег, – представился он. – В командировке.

Я нехотя пожал этому неизвестно кому руку. Какое-то холодное рукопожатие у него получилось, я будто со слизняком поздоровался. Влажная, вялая ладонь безвольного человека.

Он присел и с ходу начал что-то оживленно втирать брату о своей якобы заковыристой жизни, о пересудах с женой, о каких-то мероприятиях. Я слушал вполуха, разглядывая его как насекомое под стеклом.

Мы выпили. Потом ещё. И… ещё.

Я смотрел на этого чудика и думал: «А ведь ты, Олег, пустышка. Информационный шум. Ты занимаешь место в пространстве, но не создаешь гравитации».

Я даже начал с умным видом вещать ему какие-то банальные истины, изображая провидца. Мне нравилось играть с ним, как сытому коту с полудохлой мышью. Я чувствовал своё интеллектуальное превосходство. Я препарировал его скучную жизнь своими едкими комментариями, и он кивал, как китайский болванчик.

Николай заказал ещё по сто.

Огороженный стенами «Столовой номер 1», наш замкнутый контур – мать её, «Ё» большое и в кавычках – постепенно начинал приобретать краски конкретного алкогольного токсикоза. Мир становился мягким и податливым, глюкозным.

Но на выходе из столовой наша разговорчивая мышь вдруг показала зубы.

Мы неспешно одевались в гардеробе.

Вдруг Олег прислонился ко мне сзади и приобнял за плечи – липко, панибратски. Словно старый друг. Или…ну вы поняли.

Я опешил. Замер. Выдохнул.

Внутри вскипела брезгливость. Я уже решил было воздействовать на понимание того прощелыги о приличиях наиболее жестким и кардинальным образом – путем исправления с помощью кулака очертаний его мышинной морды-лица.

Но Олег вдруг прижался губами к моему уху и зашептал.

Его голос изменился. Это уже был не голос скучного командировочного. Теперь раздавался сухой, шелестящий звук, похожий на шорох сухих листьев на могиле.

– Ты помнишь Коси́цы? Он тебя видит… Он указывает на тебя…

Меня словно током ударило. Я резко обернулся и, оттолкнув Олега, прижал его к стене.

– Ты в своём уме? – прошипел я, глядя в его мутные глаза. – Что ты несёшь, баран?!.

Он никак не отреагировал, не сопротивлялся. Он молча висел в моих руках, как тряпичная кукла.

Его взгляд направленный куда-то сквозь меня, не выражал никаких эмоций.

Он – пустая оболочка, догадался я.

Откуда он знает про Косицы? Про ту ночь, когда в одежде брата сидела дымчатая тварь с дырами вместо глаз? Я никому об этом не говорил. Даже Коле – только намеками.

«Дело завели», – говорил тогда бес. – «Мы тебя не отпустим».

Значит, они здесь.

Они не в моей голове. Они в реальности.

Они используют этого слизняка Олега как временный ретранслятор. Как телефонную трубку.

И вместо страха меня накрыла злая, пьяная радость.

Ага! Значит, я вам интересен? Значит, я не просто биоробот в толпе? Я – меченая фигура. Я в Игре.

Отлично. Я готов. Поиграем!

– Игорь, да оставь ты его в покое, пошли, здесь метро недалеко, – откуда-то сбоку подступил брат.

Коля покрутил пальцем у виска, подхватил меня под локоть, и настойчиво потянул к выходу.

Я брезгливо разжал руки. Олег медленно сполз по стене, глядя в пустоту глазами манекена.

– Ну, ладно, – пробормотал я, стряхивая с рук ощущение липкой кожи. – Наверное, ты прав. Много чести для убогого.

Я вышел на Невский. Ветер ударил в лицо.

Теперь я знал: за мной следят.

Это знание пьянило сильнее водки.

До метро мы не дошли.

Хмель, смешанный с адреналином после стычки в столовой, требовал продолжения банкета, душа рвалась в бой. Меня распирало от переизбытка адреналина и внутреннего напряжения, мне хотелось испепелить этот мир одним прикосновением.

– Как там наш акробатик? – спросил я у Коли, когда мы вышли на свежий воздух.

– Ты про Евгения? – брат нахмурился. – Да вот, пишет в чате… Рассуждает о судьбах родины из своего уютного гнездышка. Говорит, что мы агрессоры, а Окраина бедная и несчастная. Что надо каяться.

Я рассмеялся. Зло, лающе.

Евгеша. Старший брат. Самый успешный, самый богатый и самый… чужой.

Либерастическая плесень в голове, которую не выдует никакой вентилятор логики. Он поклонялся двум идолам: своим Деньгам и «Цивилизованному Западу».

– Звони ему! – скомандовал я. – Препарирование реальности продолжается! Навестим буржуя.

Евгений, конечно же, обитал на собственной яхте. Царь горы, мать его.

Мы прибыли туда уже изрядно «теплые», прихватив по дороге начатую бутылку рома.

Яхта встретила нас покачиванием на темной невской воде, запахом дорогого лака и тишиной.

Мы спустились в капитанский салон.

Полумрак, мягкие диваны, блики воды за иллюминаторами. Уютно. Богато.

Лепнина успеха, которая источает тонкий, сладковатый запах превосходства.

Евгений сидел за столом, возвышаясь над нами, как капитан Немо. Загорелый, подтянутый, с хитрым монгольским прищуром и сединой в висках.

Он создал себя сам. У него было всё: яхта, деньги, мастерская с крутыми мотоциклами, статус.

Он имел право жить так, как хочет.

Но почему же мне так нестерпимо хотелось врезать ему по этой холеной, самодовольной харе?

Мы разлили ром. Смешали с колой. Ядерное сочетание, лифт на эшафот.

Я пил и слушал.

Евгений говорил спокойно, весомо. О том, что Россия катится в пропасть. О том, что надо сложить лапки перед Западом, расслабиться и получать удовольствие, потому что «плетью обуха не перешибешь».

Он рассуждал о Европе с придыханием, как о земле обетованной.

«Спящий агент», – подумал я, разглядывая его дорогой свитер. – «Идеальный потребитель. Биомасса с платиновой картой. Ты продал душу за комфорт, Женя. Ты даже не заметил, как стал функцией».

– Это не то, – прервал я его, чувствуя, как демон Алкоголь берет управление моей тушкой на себя. Мой язык налился тяжестью, но мысли оставались острыми, как бритва.

– Что не то? – Евгений поднял бровь.

– Твои мото-цик-цик-ли-ли-ки-ки, твоя яхта… это всё декорации. К твоему духовному миру это не имеющие никакого отношения. А что за мир у тебя внутри? Чем ты живешь духовно, кроме курса доллара?.

Евгений опешил. Он привык, что его слушают. Он не привык, что его допрашивают.

Но он остался подчеркнуто вежливым. И эта вежливость бесила меня больше всего. Она была стеной, за которой он пытался укрыться от грязи жизни. И в частности – от меня.

– Твоя духовная составляющая стремится к нулю! – заорал я вдруг, перегибаясь через стол. – Ты пустой, Женя! Ты – манекен!

Лицо брата отвердело. Монгольский прищур сузился.

– Кто тебе дал право меня судить? – спросил он тихо, голосом Брута. – Ты, пьянь подзаборная?

Он встал.

– Тебя когда-нибудь в лес возили? – спросил он ледяным тоном. – В багажнике?.

Ах, в лес? Пугать меня вздумал? Бандитскими девяностыми козыряешь?

В этот момент внутри меня что-то щелкнуло.

Я, наверное, сам стал похож на того беса из Косиц. Я почувствовал, как мое лицо искажается в гримасе, которую я видел у Твари. Губы растянулись в неестественной ухмылке. Глаза превратились в черные дыры.

Я не думал. Я действовал.

Я как бы воспарил над столом, опираясь на руки, и… ударил.

Изо всех сил.

Прямо в его загорелое, успешное лицо. Прямо в эту уверенность, что деньги защищают от всего. Но только не от меня!

ХРЯСЬ!

Кулак врезался в скулу. Звук удара по живому мясу был сладким.

Ответ прилетел мгновенно. Евгений был крепким парнем, регулярные посещения спортзала явно пошли ему на пользу.

Я успел увидеть только вспышку.

Команда «старт». И полет с американских горок вниз.

Удар затылком о жесткий металлический комингс переборки.

Мир взорвался искрами и погас.

Очнулся я уже на стуле.

Голова раскалывалась. По шее текло что-то теплое и липкое. Кровь.

Николай суетился рядом, прикладывая салфетку к моему затылку.

– Ты как? Живой? – бормотал он испуганно.

Я открыл глаза.

Картинка плыла балаганной рябью.

В какой-то миг мне даже почудилось, что Николай спустив штаны, наваливает кучу прямо посреди салона этой пре паскудной яхты. Галлюцинация на удивление, вполне себе не показалась мне абсурдной или какой-то там неправильной. Даже вот запашком потянуло…

«Защищает меня по-своему», – с удовлетворением подумал я, проваливаясь в ямищу пьяного бреда.

Я очухался и посмотрел на Евгения. Он стоял, потирая скулу. В его глазах стыло презрение.

Я ненавидел его.

Не за политику. Не за злые слова.

А за то, что он смог, а я – нет. За то, что он – победитель в этой игре, а я – лузер, которого бьют головой о переборку и морально опускают в унитаз.

И демон Алкоголь внутри меня скалился и довольно потирал руки.

Кровь пролилась. Жертва принесена.

Инициация началась.

Некоторое время назад. Деревня Косицы.

Покачивание яхты шелест волн, растворились в памяти, уступив место совсем другим декорациям.

В нос ударил густой, тяжелый дух прокисшей избы, старой древесины, мышиного помета и разбавленного спирта. Запах безысходности русской глубинки.

Я вернулся туда, где всё началось. В ту ночь, когда мне впервые приоткрыли кулису и показали, кто на самом деле дёргает за ниточки.

Мы сидели с братом Николаем друг напротив друга за шатким деревянным столом.

Стол разделял нас, как государственная граница. На его стороне – территория Света: благость, бумажные иконы в красном углу, постная закуска (квашеная капуста и черный хлеб).

На моей стороне – территория Тьмы: батарея пустых бутылок, полная пепельница и растущая, холодная пустота внутри.

За окном выла вьюга, швыряя снег в черные стекла. Идеальная погода для разговоров о душе.

Коля что-то бубнил своим напевным, елейным голосом. Про спасение, про смирение, про то, что надо «потерпеть».

– Ты не понимаешь, Игорь, – увещевал он, глядя на меня с какой-то высокомерной жалостью, как на больного ребенка. – Тут место намоленное. Святое. Тут бесы не ходят. Тут благодать…

Я слушал и чувствовал, как меня тошнит от этой сладкой ваты. Благодать? В этой дыре, где мужики спиваются к сорока годам, а бабы стареют к тридцати?

– Благодать, говоришь? – я усмехнулся и потянулся за стаканом.

Водоспиртового раствора во мне было уже предостаточно, но «белочка» доселе меня не посещала. Я ощущал себя кристально, звеняще трезвым в своем опьянении. Я видел мир без фильтров. Я чётко, через линзу стакана, во всех подробностях разглядывал скелет реальности.

– Бесы, Коля, ходят там, где их ждут, – сказал я жестко, глядя брату в переносицу. – И плевать им на твои иконы.

И тут реальность моргнула.

Словно кто-то переключил канал старого телевизора.

На месте брата, там, где секунду назад сидел родной, бородатый человек с добрыми глазами, возникло Нечто.

И Это явно не казалось галлюцинацией. Галлюцинации зыбкие, прозрачные, они плывут.

А эта Тварь выглядела плотнее, чем стол, за которым мы сидели. Плотнее, чем сама наша эфемерная жизнь.

Серая фигура, словно слепленная из грязного, мокрого пепла и паутины. Лицо – задымленное марево, дрожащее, как горячий воздух над костром в мороз.

Носа не разглядеть. Вместо глаз и губ зияющие тёмные дыры.

С абсолютной, космической чернотой внутри, в которой не отражается свет лампочки.

Я не вздрогнул. Я не закричал. Рука со стаканом замерла на полпути к рту.

Я смотрел. И Тварь смотрела на меня.

Мне показалось Она гаденько улыбалась этими своими источающими тьму дырами. В самом её присутствии таилось хитрое торжество.

И самое страшное – я не почувствовал отторжения. Я почувствовал… скорее узнавание.

Словно я всю жизнь смотрел в зеркало, но видел там маску, а теперь маска сползла, и я увидел родственника. Свое отражение в кривом зеркале Ада.

– Ну что, теперь поверишь в нас? – произнесла Тварь.

Её голос, явно не брата, мертвый, сухой, раздражающий, походил на звук ссыпаемых в могилу камней. Я медленно, стараясь не расплескать ни капли, донес стакан до рта и сделал глоток. Спирт обжег горло, приводя мысли в порядок.

– А я в вас никогда и не сомневался, – хрипло ответил я, ставя стакан на стол. Стук стекла прозвучал как выстрел. – Просто вы обычно прячетесь лучше. Ты кто такой? Ты, это, Николай? Или квартирант?

Тварь качнулась вперёд. Черные провалы глазниц приблизились к моему лицу. От неё пахнуло могильным холодом и серой.

– Ты теперь нам принадлежишь, – проклекотало Существо. – С потрохами!

Это прозвучало не как угроза. Это прозвучало как приговор врача. Или как уведомление о приеме на работу. Контракт бессрочный, без права увольнения.

– Мы тебя теперь не отпустим! – злобно, но с какой-то извращенной любовью пообещала Тварь. – Мы никого отсюда не отпускаем! Это наше место, это наша территория! Смирись!

Внутри меня что-то надрывно щёлкнуло. Страх, конечно, пополз – липкий, первобытный, но он смешивался с диким, пьяным азартом игрока, который поставил всё на зеро.

«Значит, я прав, – пронеслось в голове. – Значит, весь этот мир – декорация, а настоящие хозяева – вот они. И я им нужен. Я – ценный ресурс».

Я вдруг понял, что мне тесно в этой избе. Тесно за одним столом с этим откровением. Мне нужен воздух. Мне нужно действие.

Я вскочил, опрокинув стул.

– Посмотрим, кто кого не отпустит! – рявкнул я, будто плюнул прямо в её дымчатое косое лицо.

Я выскочил в морозную ночь. О нет, я не убежал – я вырвался на оперативный простор.

Холод остудил легкие, вымораживая хмель. Вьюга, снежной шрапнелью, ударила в лицо.

– От нас не убежишь! – проклекотало сзади.

Я обернулся.

Из дверей избы вывалился «брат». Он семенил за мной, смешно перебирая ногами в валенках, путаясь в полах тулупа.

– Игорёк, погоди! Ну куда ты побежал? – кричал он своим обычным, человеческим голосом, полным тревоги. – Да постой ты! Остановись! Разбудишь ведь всю деревню!

Я смотрел на него и видел двойное дно.

Я видел перепуганного Колю, который боялся скандала и соседей.

И я видел Серую Тварь внутри него, которая гнала меня, как гончая зайца, наслаждаясь охотой.

– Врешь, не возьмешь! – заорал я в черное звездное небо.

Впереди, во мгле, светился огонек монашеского дома при храме.

«Проверим вашу силу», – подумал я зло. – «Если вы такие крутые, зайдете за мной туда? К попам? К святой воде?».

Я не искал спасения. Мне не требовалась молитва

Этот непостижимый тест-драйв на святость нельзя было провалить. Я хотел столкнуть лбами две силы и посмотреть, кто победит.

Я рванул к монашескому дому, врубив форсаж. Влетел внутрь, разрывая тишину пьяным топотом сапог.

– Батюшка! Где батюшка?! – вопил я, вламываясь в первую попавшуюся дверь.

Я рухнул на колени не от благоговения, а от того, что ноги от напряжения перестали держать. Я бился лбом об пол и хохотал.

Я жаждал увидеть, как отец Владимир будет изгонять этого демона из моего брата. Я хотел шоу.

В комнату вбежали испуганные женщины-послушницы.

– Давай, окропи его! – хрипел я, тыча пальцем в дверной проем. – Пусть демон покажется! Лей воду!

Меня начали щедро окроплять святой водой, кто-то кричал, кто-то звал на помощь. Потом появился какой-то парень с большими кулаками, хотел меня приголубить, но тут в дверях возник брат.

Запыхавшийся, красный, с испуганными телячьими глазами.

– Игорь, это я! Не надо так горячиться, – уговаривал он, протягивая ко мне руки. – Пойдем домой, проспись…

И он подмигнул.

Левым глазом.

Той самой стороной лица, в которой еще проглядывались очертания ухмыляющейся твари.

Он тоже ухмыльнулся, человеческой стороной – на долю секунды, но я заметил. Это не походило на мимику брата. Это очень смахивало на ухмылку Бездны. Она будто прошептала прямо в мое настороженное ухо: «Ты мой, сучонок. Эти клоуны с водой мне не помеха».

– Ах ты ж сука! – выдохнул я.

И со всей дури, вкладывая в удар всё своё презрение к этому маскараду, всю свою ненависть к их б… играм, саданул кулаком прямо в эту демоническую ухмылку.

ХРЯСЬ!

Коля пошатнулся, схватился за лицо, но устоял.

В его глазах на мгновение мелькнуло что-то… уважительное? Словно Тварь оценила удар.

Меня скрутили. Повалили на пол. Связали руки.

Уложили баиньки, как бесноватого.

Утром, в храме, трясясь с жесточайшего похмелья, я неприкаянным грешником переминался на службе. Голова раскалывалась. Во рту нассали.

Я отчетливо расслышал шепотки старушек, приютившихся у меня спиной, про какую-то Ирку, которая «бесовским голосом» орала на всю трапезную про «веселую ночку».

Я опустил голову в пол, и широко улыбнулся.

Теперь я знал правду.

Они здесь. Они реальны. И они меня заметили.

Меня тащили в скорую, как мешок с картошкой, который вдруг отрастил зубы и начал материться на латыни.

– Волки позорные! – орал я, пытаясь пнуть мягкую обшивку микроавтобуса. – Свободу попугаям! Я требую адвоката и стакан воды!

Я хотел кусаться. Рвать и метать. Демон Алкоголь, сидевший внутри, дергал за рычаги, требуя выхода агрессии. Он был недоволен тем, что драка на яхте закончилась так быстро. Ему нужна была кровь.

Санитары, тертые калачи в синих робах, действовали молча и профессионально. Меня спеленали, вкололи что-то успокоительное (которое на мой организм, пропитанный ядом, подействовало как витаминка) и сдали на руки больничной охране как «буйного с ЧМТ».

В приемном покое меня заперли в «обезьяннике» – узкой комнате с грязно-синими стенами, кафельным полом и привинченной к полу деревянной скамьей.

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.

Я остался один.

Тишина навалилась мгновенно, плотная и звенящая. И вместе с тишиной пришел Он.

Я сел на жесткую скамью, прислонившись затылком к холодной стене. Голова гудела, внутри меня словно под высоким напряжением работал трансформатор. Разбитый затылок пульсировал в ритме сердца. Хмель начинал отступать, оставляя после себя выжженную пустыню, тошноту и звенящую, кристальную ясность.

Я посмотрел в угол комнаты. Там, в тени, сгущалась тьма.

– Ну что, герой? – прошелестел голос.

Он звучал не снаружи. Он звучал прямо в моем мозжечке. Скрипучий, сухой голос, похожий на звук пересыпаемого песка или шуршание сухих листьев.

– Допрыгался? – продолжил Голос. – Брат тебя сдал. Врачи тебя сдали. Ты никому не нужен. Ты – биомусор.

– Пошел ты, – буркнул я вслух, глядя в пустой угол.

– Зачем? – удивился Голос. – Мы же только начали. Посмотри на себя. Ты жалок. Сидишь в клетке, в крови, в чужой блевоте. А твой братец Женя сейчас сидит на своей яхте, прикладывает лед к скуле и пьет дорогой коньяк. И думает: «Слава богу, избавились от урода».

Я сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– Он не так думает.

– Именно так, – настаивал Бес. – Он презирает тебя. Ты для него – обуза. Пятно на репутации святого семейства. Ошибка в генетическом коде.

Тень в углу шевельнулась, принимая очертания человека. Или того, что когда-то было человеком. Я видел (или мне казалось, что я вижу) силуэт в шутовском колпаке.

– Знаешь, что нужно сделать? – вкрадчиво прошептал Бес. – Нужно закончить это шоу красиво. Не гнить здесь, в этой синей яме, ожидая ментов. А уйти громко. Хлопнуть дверью так, чтобы у них уши заложило.

– Как? – спросил я. – У меня нет оружия.

– Спровоцируй их, – посоветовал Бес. – Вон тот охранник за дверью… Я чувствую его. Он нервный. У него ипотека, жена стерва и язва желудка. Ему врачи пить запретили. Он на грани. Надави на него. Пусть он сделает грязную работу за тебя. Пусть он нажмет на спуск.

Дверь распахнулась.

Вошел Охранник.

Он не выглядел как обычный покоцанный жизнью вахтер. Скорее наоборот, передо мной стоял крепкий мужик, воинственного вида, лет тридцати пяти, с цепким взглядом и печатью хронической усталости на посеревшем от недосыпа лице. На бейджике значилось: «Сергей».

Он являлся профессионалом. Он видел тысячи таких пьяных буянов, как я. Обычно он их просто игнорировал или ломал, если те лезли в драку.

Но сейчас…

Он замер на пороге.

Я поднял голову и посмотрел ему в глаза.

Я не знаю, что именно он увидел в моем взгляде.

Может быть, ту самую Тень, что шептала мне в углу. Может быть, абсолютную, черную пустоту на месте зрачков – Бездну, которая смотрела через меня.

Его лицо дернулось. Опытный боец, который должен был рявкнуть «Встать! Лицом к стене!», вдруг побледнел.

Он будто почувствовал Запах. Не перегара и крови. А запах Тьмы. Запах Хищника, который опаснее любого человека.

– Заткнулся, урод? – прошипел он, но голос его предательски дрогнул. – П-шел к доктору! Вставай!

Он не хотел ко мне прикасаться, словно боялся заразиться моим безумием. Он держался за ручку двери, как за спасательный круг.

Я встал.

Медленно. С грацией тигра, который видит перед собой хромую антилопу. Боль в голове исчезла. Остался только холодный расчет.

– А то что, Сережа? – спросил я тихо, ласково. – Что ты мне сделаешь?

Он отступил на шаг. Его рука инстинктивно легла на кобуру.

Это было грубейшее нарушение инструкций. Охрана в приемном покое не имеет права доставать огнестрельное оружие против безоружного пациента, если нет прямой угрозы жизни.

Но видимо он чувствовал угрозу, или был абсолютным психом.

Он видел перед собой не пьяницу. Он видел монстра, который надел человеческую кожу, и эта кожа сейчас трещала по швам.

– Руки… – хрипло сказал он. – Руки за спину! Быстро!

– А если нет? – я сделал шаг к нему. – Что ты сделаешь, начальник? Огурцом своим по-напугать меня решил? Или заплачешь, как баба?

Его нервы лопнули.

Струна, натянутая его тяжелой жизнью, бессонными сменами и интуитивным животным страхом, порвалась с звоном.

Он резко, отработанным движением выхватил пистолет.

Реальный, такой вороненый ствол. «Макаров».

Он направил его мне прямо в лоб. Руки у него тряслись, но палец уверенно лег на спусковой крючок.

– Стой! – заорал он, срываясь на визг. – Убью, сука! Не подходи!

В этот момент время остановилось.

Я смотрел в черный зрачок дула и видел там выход. Единственный достойный выход из этой затянувшейся почти на пять десятков лет дерьмопьессы.

Бес в моей голове захохотал и захлопал в ладоши.

«Да! Да! Давай! Сделай это! Красивый финал!»

Сквозь искаженное страхом лицо охранника неожиданно проступили черты той самой твари из Косиц. Левый глаз превратился в черную висящую прямо на лице лужу.

Это – Он. Тот, кто ждёт меня на той стороне. Он играл нами обоими. Он дергал за ниточки и меня, и этого несчастного парня.

Он предлагал мне игру. Русскую рулетку, где в барабане только один патрон, и он уже в стволе.

Я не испугался.

Меня накрыла волна эйфории. Адреналиновый шторм.

– Ну стреляй! – прохрипел я, наклоняясь вперед, прижимаясь лбом к холодному металлу пистолета. Я чувствовал запах оружейного масла. – Давай! Нажимай на курок! Всем станет легче! Избавь мир от меня!

Я видел его глаза. В них плескался первобытный ужас.

Он не хотел стрелять. Он знал, что его посадят. Но его палец сжимался. Сами мышцы, сведенные судорогой страха, давили на сталь курка.

Он видел во мне Это. И он жаждал уничтожить мое потустороннее проявление, пока оно не пожрало его душу. Про себя я безучастно отсчитывал секунды.

Раз.

Два.

Три…

Палец охранника побелел от напряжения. Курок медленно пошел назад… время замедлилось. Я закрыл глаза, готовясь к вспышке, к тьме…

– Что здесь происходит?!

Голос доктора разорвал пелену, как удар грома.

Мы оба вздрогнули.

Охранник моргнул. Наваждение спало. Он увидел перед собой не демона, а простого пьяного мужика с разбитой головой, который лезет на рожон.

Он опустил пистолет. Его трясло крупной дрожью.

Он посмотрел на оружие в своей руке так, словно это была ядовитая змея, которая заползла ему в ладонь.

– Я… он… – пробормотал он, суетливо пряча ствол в кобуру. – Он напал… Он угрожал…

– В кабинет! Оба! – рявкнул доктор, седой мужчина с усталыми глазами. – И уберите оружие, Сергей! Вы с ума сошли?

Пока мне зашивали голову (шесть швов, каждый укол иглы – как поцелуй реальности, возвращающий в мир живых), я думал.

Я висел на волоске, и тот кто меня подвесил решил не спешить?

Или? Я уже ступил за черту. Я хотел умереть. Я не сопротивлялся. Система готовилась принять мою заявку. Но их небесная бюрократия вмешалась в последний момент?

– Ушиб локтя, трещины ребер, алкогольный токсикоз, – бубнил доктор, заполняя бумаги. – Простецкий Игорь Кириллович…

– …Кандидат, – добавил я шепотом.

– Что? – доктор поднял глаза поверх очков.

– Ничего, доктор. Спасибо за штопку. Шейте крепче, голова мне еще пригодится. Чтобы стены ею пробивать.

На выходе я встретил того охранника.

Он стоял на крыльце, в тени козырька, и нервно курил. Руки у него ходили ходуном, огонек сигареты выписывал в воздухе зигзаги.

Увидев меня, он вжался в стену.

– Я ведь вас чуть не застрелил, – сказал он, не глядя мне в глаза. Голос у него был серым, мертвым. – Какой-то секунды не хватило. Вас врач спас. Я не знаю, что на меня нашло… Вы… Вы как будто не человек были.

Он поднял на меня глаза. В них все ещё плескался тот ужас.

– Вокруг вас… чернота была. Холод такой… могильный. Я думал, если не выстрелю – вы меня сожрете. Прямо там.

Я усмехнулся. Мое лицо болело, но улыбка вышла искренней.

– Может, и сожрал бы, – честно ответил я. – Не переживай, командир. Следующего раза не будет. Не мой район. Не твой уровень. Ты просто попал под раздачу.

Я похлопал его по плечу. Он вздрогнул, как от удара током.

Я пошел прочь, в Питерскую ночь, которая казалась теперь светлее, чем моя заблудшая душа.

Я соврал ему.

Следующий раз наступит неизбежно. Механизм уже запущен. Смерть уже лизнула меня в лоб, оставила метку ствола на коже, и ей понравился мой вкус.

А мне понравилось ощущение холодного дула на коже.

Это было честнее, чем вся моя гребанная жизнь.

Утро началось не с кофе, а с ощущения, что в мою черепную коробку насыпали битого стекла, залили кипятком и энергично встряхнули.

Я открыл глаза.

Потолок висел на месте – серый, в трещинах, равнодушный к моим страданиям. Я был на месте. Живой, похмельный и злой.

Вчерашний вечер в больнице казался сюрреалистичным сном, если бы не пульсирующая, тупая боль в шести швах на затылке и засохшая бурая корка на воротнике рубашки, валяющейся на полу.

Я потрогал затылок. Пальцы наткнулись на жесткие нитки и припухлость.

Реальность.

Я вспомнил лицо того охранника-мальчишки. Его побелевшие пальцы на рукояти пистолета. И чёрный зрачок дула, смотрящий мне прямо в душу.

Я усмехнулся, и потрескавшиеся губы больно лопнули.

Я ведь реально хотел, чтобы он выстрелил. Я дразнил Смерть, дергал её за бороду, а она, капризная сука, в последний момент отвернулась. Не дала.

Ну и ладно. Мы не гордые, подождем следующего свидания.

Телефон на тумбочке взорвался трелью, разрезая густую, пыльную тишину квартиры. Звук был резким, визгливым, как бормашина в пустом кабинете стоматолога.

Я поморщился и потянулся к аппарату. Рука дрожала.

На экране высветилось: «Эдвард (Финка)».

Мой старый приятель, однокашник, «Пьяный ангел» с кристально чистой душой и вечно затуманенным хмелем взором. Человек, который чувствует тонкие материи, исключительно и только когда выпьет.

Я провел пальцем по экрану.

– Да, внимательно.

В трубке повисла тишина. Тягучая, напряженная, с легким электрическим треском помех. Словно Эд звонил не из Луякки, а из склепа.

– Ээд, ты там уснул? – хрипло спросил я, пытаясь размять затекшую шею. Позвонки хрустнули, отдаваясь болью в висках.

– Ты живой? – голос друга звучал странно. Трезво и испуганно. Так обычно говорят люди, которые увидели привидение или получили плохие анализы.

Я хмыкнул.

– Ну, технически – да. Щупаю себя – теплый. А что, по голосу похоже на автоответчик с того света?

– Мне эсэмэска пришла, – выпалил Эдвард, проглатывая слова. – Там написано, что ты умер.

Я сел на кровати. Резкое движение отозвалось звоном в голове.

– Интересно девки пляшут. Кто-то решил пошутить? Номер есть?

– Нет номера, – Эд замялся, я слышал, как он нервно дышит в трубку. – Несколько нолей. И всё. Просто текст: «Абонент Игорь Простецкий покинул сеть».

– Нулей, значит… – я почесал швы на затылке, ощущая под пальцами холодный пот. – А во сколько пришло это… уведомление?

– Сейчас посмотрю… – Эд зашуршал чем-то. – Вчера утром. В 5:47.

5:47.

Меня словно ледяной водой из ведра окатило. Сонливость как рукой сняло.

Это было то самое время. Минута в минуту.

Именно в 5:47 я стоял в коридоре больницы, прижавшись лбом к холодному металлу пистолета, и шептал охраннику “Сим салабим откройся”, в моей интерпретации это звучало: «Стреляй, сука».

Именно в 5:47 палец того паренька давил на спусковом крючок.

Если бы доктор не вышел прогуляться в это же время. СМС-ка Эда оказалась бы чистой правдой. Документальной фиксацией факта.

– Ты здесь? – голос Липнина дрожал. Ему явно было не посебе. Он думал, что говорит с фантомом.

– Здесь я, здесь, – медленно проговорил я, глядя в стену. – Слушай, дружище, это спам. Глюк системы. Кто-то базу данных слил, вот и шлют всякую хрень. Забей. Я жив, здоров и даже почти трезв.

Я успокоил его парой дежурных шуток про бессмертие печени и повесил трубку.

Встал, прошелся по комнате. Ватные ноги еле передвигались, но голова работала ясно, как компьютер.