Попроси меня. Т. VIII

Исследование российской истории раскрывает динамику общественного развития через призму взаимосвязи человека и божественного начала. Автор обращается к фактам, которые прежде оставались вне поля зрения официальной науки, и осмысляет их сквозь призму христианского мировоззрения. В качестве примеров приводятся: формирование Древней Руси, имевшее как духовную, так и политическую основу; принятие христианства, которое, вопреки привычным трактовкам современной историографии, точнее назвать не крещением во спасение, а крещением в омоложение, не в милость, а в справедливость; «безумство» Ивана Грозного, в котором это русское крещение нашло свое полное воплощение и которое позже переросло в хаос Смутного времени; деятельность патриарха Никона, стремившегося не к новым основам, а к восстановлению прежних связей. Показано, как русская система оказывает сопротивление цивилизующему (творческому) воздействию, впадая в циклическое состояние, постоянно возвращаясь к собственной молодости (языческому, волшебному становлению). Ярким подтверждением этому служит деспотичное и одновременно реформаторское правление Петра I, а затем нравственно-политическая драма, развернувшаяся вокруг личностей Петра III, Екатерины II и Павла I, закономерным следствием чего стало нивелирование достижений правления Александра I, а затем и уничтожение всех реформаторских начинаний в России большевиками.

Рассматривается возникновение материалистической философии как естественный результат интереса к сверхъестественному. Представлен анализ работы Маркса «Капитал», который стал основой для «новой» эпохи в истории Восточной Европы (России) в XX веке — необычайной молодости высшей фазы общественного равенства, идеально воплотившейся в состоянии высокого достоинства кристаллизованного матриархата.

В восьмой книге описывает период смены власти, когда Временное правительство уступило место большевикам, а затем рассказывается о том, как партия удержала контроль в условиях Гражданской войны.

ПОПРОСИ МЕНЯ

8

ИСТОРИЯ РОССИИ И МИРА

В ФАКТОРЕ ЦЕЛОСТНОСТИ ПРИРОДЫ БЫТИЯ

И ВЛИЯНИЕ НА ЭТОТ МИР

ИЗОЛЯЦИОНИЗМА СОЗИДАТЕЛЬНОГО АКТА

БОГА–ТВОРЦА

ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО Г. ЛЬВОВА

Несмотря на то, что Михаил Романов формально оставил себе возможность возглавить государство, все прекрасно понимали, что это фактически отречение, поскольку в народе наблюдалась крайняя непопулярность монархического образа правления, который, в первую очередь, заботился только о самом себе под любым видом и предлогом. Для одних царизм был механизмом, сковывающим мысль в узких рамках православной религиозности; для других — довлеющим экономическим гнетом; для третьих — медленной, неповоротливой системой управления, постоянно смотрящей на всё с оглядкой и опаской; для всех царизм стал синонимом тормоза страны. «Наевшись» царским деспотизмом, народ уже жил веяниями и ожиданиями нового времени — цветущей демократизацией, несущейся с (более христианского) Запада, что для русского человека морально было несопоставимо с понятием о монархии. Демократия как свобода, и в первую очередь как свобода морали, уже ложилась в России на колдовскую, спиритическо–мистическую основу души русского сознания с быстро подрастающими ростками фейербаховской галлюцинации и ницшеанским уклоном мировоззрения. Страна рвалась обратно — в высшую магию, в состояние «освобождения», языческое «рус», мистическую форму достоинства целостности.

В основе всех чувств недовольства монархизмом лежала идея о том, что русский, российский народ достоин лучшей жизни — достоин достоинства, чистых общественных отношений, лучшей морали и лучшего познания бытия — нежели всё то, что преломлялось через темное, гнетущее православное миропонимание и его монархическое представительство. Успех Февральской революции, пожалуй, даже в большей степени обуславливался общим развратным состоянием общества, особенно Петрограда, проявляя духовное развратное состояние всего российского народа со стремлением к достоинству и свободе. Совершив удачную «революцию разврата» — революцию достоинства, народ (и интеллигенция) теперь был эйфорично уверен в возможности построения более правильного строя на идеях гуманизма (свободы и достоинства), с более правильным распределением благ. Всякая же мораль, схожая с царско–православными взглядами, расценивалась интеллигенцией теперь как пережиток прошлого, не имеющий ничего общего с гуманистическими принципами. В наступившем XX веке Бог дал этому народу всё то, что он хотел, чем жил испокон веков, не мешая строить свой мир счастья. Российское общество жило чаяниями справедливости — древнего мировоззрения целостности бытия фалло–солярно–лунной символики — и будет наказываться Творцом в меру своего отступничества.

Свобода, равенство, справедливость, чувство

собственного достоинства, пальма первенства,

«первач» — бесценное состояние

Новая российская государственность как секта ухода от Бога–Творца, с мировоззрением «свобода–достоинство–справедливость — человек превыше всего», то есть «гуманизм», показательно рождалась во всеобщей атмосфере хаоса. А. Керенский потом вспоминал: «Ощущение неограниченной свободы; освобождение от всех, самых обязательных во всяком человеческом общежитии ограничений овладело населением империи в 170 с лишком миллионов. А тут же каждый вдруг почувствовал страшную усталость, переутомление от трехлетнего напряжения войны. Наступил какой–то паралич воли. Россия перестала — на фабриках работать, на фронте — сражаться. Население как будто утратило способность повиноваться. Начальство — приказывать и командовать»1.

Горький писал в апреле 1917 г.:

«Русский народ обвенчался со Свободой. Будем верить, что от этого союза в нашей стране, измученной и физически, и духовно, родятся новые сильные люди.

Будем крепко верить, что в русском человеке разгорятся ярким огнем силы его разума и воли, силы, погашенные и подавленные вековым гнетом полицейского строя жизни.

Но нам не следует забывать, что все мы — люди вчерашнего дня и что великое дело возрождения страны в руках людей, воспитанных тяжкими впечатлениями прошлого в духе недоверия друг к другу, неуважения к ближнему и уродливого эгоизма»2.

В первые месяцы после падения монархии более 50 политических партий развернули активную работу по привлечению масс на свою сторону, но лишь четыре партии — кадеты, большевики, эсеры и меньшевики — имели реальную поддержку народа и могли участвовать в политической жизни страны. Примечательно, что, несмотря на кажущиеся различия между собой, все партии являлись просоциалистического3 (то есть, надо понимать, прогуманистического) направления. Даже партия кадетов, пополнявшаяся членами бывших монархических партий и представителями русской интеллигенции (Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, П. Б. Струве, М. И. Туган–Барановский), на VII съезде партии (март 1917 г.) исключила из своей программы требование конституционной монархии и серьезно полевела. У большинства российской интеллигенции было «стремление прикрыться фиговым листом социализма, причем никто не давал себе отчета, к чему последний обязывал. Он воспринимался как нечто гуманное, хорошее, согревающее, безобидно — мессианское»4.

Все политические силы высказывались в поддержу республиканского строя, за отделение церкви от государства и за максимальную свободу в религиозных вопросах. Даже большевики, на тот момент скрывавшие свои истинные намерения относительно религии, поддерживали идею «гражданских прав». То есть все партии стремились угодить либерально–мистическим настроениям народа — кто меньше, кто больше, кто с хитрецой…

Во главе Временного правительства встал князь Г. Львов. В его состав вошли такие фигуры, как П. Милюков, А. Гучков, А. Керенский, а также представители различных к тому времени оформившихся политических партий со своими лидерами. В день подписания великим князем Михаилом Александровичем акта об отречении, правительство обнародовало Декларацию. В ней провозглашались свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек, отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений, политическая амнистия. Также объявлялось о замене полиции народной милицией, реорганизации органов местного самоуправления и предстоящем созыве Учредительного собрания для определения конституционного строя России.

Однако вместо национального единения и подъёма патриотизма, начавшаяся демократизация обнажила глубинные общественные противоречия. Среди крестьянства усиливалось недовольство и раскол по имущественному признаку. Квалифицированные рабочие, получавшие высокую оплату, выдвигали иные требования, нежели неквалифицированные и низкооплачиваемые. Взаимное непонимание между разными ветвями власти парализовало управление. «"Неужели, — произнес Керенский 29 апреля в Таврическом дворце перед членами Исполнительного Комитета, — русское свободное государство есть государство взбунтовавшихся рабов? Я жалею, что не умер два месяца тому назад: я бы умер с великой мечтой, что раз и навсегда для России загорелась новая жизнь, что мы умеем без хлыста и палки уважать друг друга и управлять своим государством не так, как старые деспоты". / Эти слова Керенского, — далее поясняет Церетели, — были воспроизведены с сочувственными комментариями многими газетами и имели среди читателей очень большой успех: правые газеты относили слова о "взбунтовавшихся рабах" к советской демократии, а демократические газеты — к крайним элементам, боровшимся против организованной демократии»5.

Национальные движения активизировались. Уже 4 марта из Киева пришло известие о создании Центральной Рады, которая, формально поддерживая Временное правительство, с первых дней взяла курс на независимость Украины, официально провозглашённую 23 июня 1917 года. На автономию претендовало казачество Кубанского, Терского, Уральского и других войск. Стремясь удержать польский вопрос в сфере российского влияния, 29 марта правительство обратилось к «Народу польскому», признав право Польши на независимость, но при условии установления восточной границы по этноконфессиональному принципу и заключения с Россией «свободного военного союза» (планы по расширению автономии Польши разрабатывались ещё при царском режиме). Волна автономистских настроений прокатилась по стране, имперская система рушилась, уступая место национальной.

Кандидатура князя Г.Е. Львова на посты премьер–министра и министра внутренних дел была окончательно утверждена большинством голосов членов Временного комитета Государственной думы.

Георгий Евгеньевич Львов родился 21 октября 1861 года. Он получил среднее образование в Поливановской гимназии в Москве, а в 1885 году окончил юридический факультет Московского университета. Его взгляды можно охарактеризовать как «прогрессивное монархическое народничество». В 1900 году Львов возглавил Тульскую земскую управу. Во время русско–японской войны он руководил земской инициативой по помощи раненым в Маньчжурии, что позволило ему завести полезные связи в правительственных кругах. Значительное влияние на его мировоззрение оказали морально–этические принципы учения Льва Толстого; главным препятствием для прогресса он считал бюрократию, «заслонившую царя от народа». В 1905 году Львов был избран в I Государственную думу от Тульской губернии, однако, по воспоминаниям современников, активной роли в её работе не играл. Он пользовался уважением благодаря своим связям в высших сферах. На выборах во II Думу он проиграл, но при поддержке П.А. Столыпина был назначен представителем правительственного врачебно–продовольственного комитета, что придало его деятельности новый импульс. С 1907 года Львов стал участником различных масонских объединений.

Масонство в России, известное с 1730–х годов и распространившееся среди образованного дворянства в XVIII веке, было запрещено указом Александра I в 1822 году. Несмотря на это, организации продолжали существовать нелегально. В начале XX века произошло их возрождение, так называемое «думское масонство» объединяло видных либеральных политиков. После Октябрьской революции 1917 года все ложи были ликвидированы.

Членство в масонской организации позволило Львову установить контакты с ключевыми политическими деятелями. В 1905 году он посетил Канаду и США для изучения вопросов переселения, а по возвращении активно занялся организацией помощи переселенцам, что способствовало росту его известности и популярности.

С началом Первой мировой войны значительно возросла роль земских учреждений, получивших поддержку со стороны власти. Уже 30 июля 1914 года в Москве был создан Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам, объединивший все земства страны. Его возглавил Г. Львов. Совместно с Всероссийским союзом городов эта организация развернула широкую деятельность по снаряжению санитарных поездов и обеспечению армии обмундированием. В 1915 году оба союза объединились в «Земгор», руководство которым также принял на себя князь Львов.

На фоне обострения государственной ситуации усугублялся и внутриполитический кризис, что стимулировало активность противников самодержавной власти. Завершая 1916 год, руководство «Прогрессивного блока», сформированного из представителей буржуазно–помещичьих фракций IV Государственной думы, начало согласовывать персональный состав будущего кабинета «народного доверия». Первой кандидатурой в этом списке стал Г. Львов. Решающим фактором при его выборе выступила высокая популярность князя как руководителя влиятельной организации «Земгор», а также его масонские связи и либеральные убеждения, которые делали его компромиссной фигурой для противоборствующих сил. Большинство лидеров блока поддержали эту кандидатуру. После начала мартовской революции, вместо монархиста М. Родзянко, главой сформированного Временного правительства стал умеренно настроенный князь Львов.

Для предотвращения хаоса и внутренней смуты требовалась фигура, способная сплотить общество, однако сам Львов оказался лишь «удобным» для всех политиком. Первое же собрание нового кабинета вызвало у присутствующих разочарование. По воспоминаниям П.Н. Милюкова, члены правительства «не почувствовали перед собой вождя. Князь был уклончив и осторожен: он реагировал на события в мягких, расплывчатых формах и отделывался общими фразами»6. Изначально правительству не хватало политической воли, четкого плана действий, а обнародованная Декларация, по мнению современников, представляла собой лишь набор громких слов. Вскоре стало очевидно отсутствие у министров компетенций в насущных вопросах государственного управления, а также их прямая зависимость от Советов. Параллельно с этим Львов сознательно откладывал выборы в Учредительное собрание, рассчитывая, что успех на фронтах и экономическая стабильность позволят правительству занять более выгодную позицию.

В сложившихся условиях одним из приоритетов Львова стало реформирование системы местного самоуправления, однако полное непонимание реального положения дел привело к тому, что достойных результатов в части государственного переустройства достичь не удалось.

Затянувшаяся война и крах экономики вели к радикализации масс. Рабочие, не получившие от новой власти ничего, кроме декларативных свобод, вновь начали активно бастовать. В аграрном секторе правительство ограничилось лишь конфискацией владений Романовых, оставив полноценную реформу на перспективу разработки закона до созыва Учредительного собрания. Попытки крестьян самостоятельно захватывать земли министр земледелия клеймил как «самоуправство». Количество крестьянских волнений стремительно росло: с марта по апрель число инцидентов увеличилось с 257 до 3321. С осени 1917 г. крестьянские выступления все чаще принимают вооруженный характер.

Мягкотелость Львова привела к тому, что каждый член правительства был предоставлен самому себе. Практически все заседания начинались с опозданием, причем при отсутствии многих членов правительства, а на самих заседаниях министры «часто полу–дремали, чуть–чуть прислушиваясь к докладу»7. Некоторое оживление, и порой страстное, начиналось только иногда на закрытых заседаниях и в ходе совместных совещаний с контактной комиссией исполнительного комитета Петроградского совета. Немудрено, что спустя совсем непродолжительное время отчетливо обозначилась устойчивая тенденция падения авторитета и влияния Временного правительства. Сокращалась его социальная база, народ все больше возлагал свои надежды на Советы, имевшие обширную сеть местных отделений и направленных в первую очередь на решение проблем рабочих, крестьян и солдат.

Деятельность Советов по ряду причин пересекалась с работой Временного правительства. Она, входя во все сферы самоуправления, порой вызывала противоречия в народном хозяйстве, увеличивая тем самым деструктуризацию власти. Их деятельность в скором времени вообще стала противопоставляться Временному правительству, разжигаемая одной из радикальных группировок — партией большевиков РСДРП(б) во главе с В. Ульяновым, известным под одним из своих 146 псевдонимов как Ленин (взятым в 1901 г., вероятнее всего, из паспорта, одолженного для конспирации у Николая Егоровича Ленина). После многолетней эмиграции в апреле 1917 г. он возвратился в Россию, в Петроград. Это был прекрасный оратор, сторонник марксистской философии, страстной жизненной целью которого было вооруженное освободительное движение и построение нового мира всеобщего гуманизма.

ЛЕНИН

ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО КЕРЕНСКОГО.

БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ПЕРЕВОРОТ. СОЗДАНИЕ СНК.

РОСПУСК УЧРЕДИТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ.

ВЫХОД ИЗ ВОЙНЫ. КОНСТИТУЦИЯ.

ПЕРЕЕЗД ПРАВИТЕЛЬСТВА В МОСКВУ.

НАЧАЛО ТЕРРОРА. ПЕРВЫЙ ПОМЕСТНЫЙ СОБОР.

РАССТРЕЛ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ. «КРАСНЫЙ ТЕРРОР»

Владимир Ильич Ульянов появился на свет 10 апреля 1870 года в городе Симбирске (ныне Ульяновск), расположенном на Волге, куда его семья переехала за год до этого события. Глава семейства, Илья Николаевич, был педагогом–математиком, дослужившимся до поста начальника народных училищ губернии. Благодаря своему усердию он удостоился государственных наград и чина действительного статского советника, что приравнивалось к генеральскому званию и сопровождалось пожалованием потомственного дворянства. Его супруга, Мария Александровна (урожденная Бланк), происходила из предпринимательской среды. Она была всесторонне развитой личностью: владела иностранными языками, прекрасно музицировала и, подготовившись самостоятельно, экстерном сдала экзамен на право преподавания в начальной школе. Вся её жизнь была подчинена заботе о детях, для которых она стала близким другом. В быту семье помогали наемный персонал, и нужды Ульяновы не знали: даже после кончины Ильи Николаевича в январе 1886 года вдова получала солидное по тем временам пенсионное обеспечение, дополняемое доходами от земельных владений под Казанью и Самарой. За 23 года брака Мария Александровна родила восьмерых детей, двое из которых умерли в раннем детстве. Остальные — Анна, Александр, Владимир, Ольга, Дмитрий и Мария — росли в атмосфере взаимного уважения, ценился интеллект, старшие наставляли младших.

Семейные корни Ульяновых уходили в простонародье. Дед Владимира по отцовской линии Николай Васильевич Ульянов происходил из крепостных крестьян, сам был крепостным одного из помещиков Нижегородской губернии. В конце XVIII в. он отправился в низовье реки Волги на заработки и к своему помещику не вернулся. Проживая позднее в Астрахани, дед Владимира Ильича некоторое время числился государственным крестьянином. Здесь он стал заниматься портняжным мастерством, и был приписан мещанскому сословью. Его женой стала Анна Алексеевна Смирнова, крещеная калмычка, которая была почти на 20 лет моложе мужа. Дед по материнской линии Александр (Сруль) Бланк был евреем, окончил университет, стал врачом, женился на Анне Гроссхонф (мать Анны была шведка, отец — немец, но оба жили в России). Таким образом, в разветвленной генеалогическом древе среди предков были русские, шведы, немцы, евреи, калмыки, православной, протестантской, иудейской и буддийской веры. Что в Ленине русского? — духовная невежественность. Мемуары Марии Ильиничны, Маняши, самой младшей сестры Владимира, вышедшей в неурезанном виде лишь в пору гласности свидетельствует, что в семье витал дух гуманизма и демократизма, сочувствие к обездоленному народу и одобрение реформ Александра II.

Соратник Ленина по партии Г.М. Кржижановский писал про Владимира Ильича: «Он говорил мне, что уже в пятом классе гимназии он резко покончил со всяческими вопросами религии: снял крест и бросил его в мусор»8. Очевидно, родители мало уделяли внимания религиозному воспитанию детей. Илья Николаевич часто бывал в разъездах по делам службы, неделями, а то и месяцами отсутствовал дома. Мария Александровна придерживалась левых взглядов, позволяя детям доставать у семейного доктора И.С. Покровского запрещенные книги (некоторые исследователи утверждают даже, что Мария Александровна и Иван Сидорович были любовниками, а Владимир — результат их романа, который иногда во вполне официальных бумагах вдруг менял свои инициалы, превращаясь во Владимира Ивановича). Кроме того, дух либерализма внушал Ульяновым, что кроме православия существуют и другие религии, претендующие на полноту истины. Поэтому охлаждение к православию было закономерным фактором, тем более с его давлением в общеобразовательной сфере.

«Загадка» семьи Ульяновых именно и состояла в том, что, воспитывая в детях честность и трудолюбие, чуткость и внимание к людям, родители вкладывали в них преимущественно понимание справедливости, стремление к улучшению общества только через человеческие взаимоотношения, взращивали в них позицию светскости, то есть действие духа гармонии мира с его постановкой принципа логической целесообразности, причем такой, которая у каждого своя, со своей степенью жертвенности. Честность и чуткость быстро исчезают, если исчезает целесообразность в них, например, вследствие идеи достижения высшей цели, высшего благоденствия. Другими словами, гармония–гуманизм афиширует благо, но несет страдание (и чем больше, тем лучше, поскольку это является выражением аскетического саморазвития). Он очень милостив, когда это ничего не стоит, и расчетлив, то есть эгоистичен, злобен в затруднительных обстоятельствах. Именно поэтому впоследствии все дети Ульяновых (кроме рано умершей Ольги), такие неравнодушные к несправедливостям царской системы, порядочные и образованные, встали на путь революционной борьбы, причем от повышенной внутренней степени гуманизма, придерживаясь крайнего экстремизма с сомнительными по чистоплотности, но целесообразными способами осуществления поставленных перед собой задач.

Среди детей семьи Володя был третьим ребенком, причем вначале трудным мальчиком, поскольку ходить он начал в три года, в связи с чем сам он сильно раздражался по этому поводу. В воспоминаниях его старшая сестра Анна Ульянова пишет: «Володя, наоборот, выучился ходить поздно, и если сестренка его падала неслышно — "шлепалась", по выражению няни9, — и поднималась, упираясь обеими ручонками в пол, самостоятельно, то он хлопался обязательно головой и поднимал отчаянный рев на весь дом. Вероятно, голова его перевешивала. Все сбегались к нему, и мать боялась, что он серьезно разобьет себе голову или будет дурачком. А знакомые, жившие в нижнем этаже, говорили, что они всегда слышат, как Володя головой об пол хлопается. "И мы говорим: либо очень умный, либо очень глупый он у них выйдет"»10.

P.S. Бог создает символические переносы на значимых для страны личностей. Долгая неспособность ходить Владимира Ульянова и его нервозность по этому поводу — это, с одной стороны, недоразвитость его психофизического состояния и, с другой, желание из этого состояния вырваться, что в переносе на страну можно целиком отнести к организму государственному, то есть неспособность русских на духовном уровне, приводившая к заторможенному состоянию их системы, и желание решить проблему импульсными энергетическими ударами, что в действительности является лишь новым тупиковым движением, битьем голов русских о стену тупика (мира справедливости), как муха, бьющаяся в стекло и не могущая сообразить вылететь в открытую рядом форточку. Другими словами — умные дураки, поскольку кажется, что без справедливости нет мира, но в действительности в справедливости нет мира.

Со временем, однако, все образумилось, и Володя даже оказался достаточно бойким и хватким пареньком. А. Ульянова вспоминает: «Оба они [Володя и его сестра Оля, которая была на полтора года моложе его] очень живые и бойкие, любили шумные игры и беготню. Особенно отличался этим Володя, который обычно командовал сестренкой. Так, он загонял Олю под диван и потом командовал: "Шагом марш из–под дивана!"»11

«Если бывало, что Володя или Оля расшалятся чересчур, мама отводила их для успокоения в папин кабинет и сажала на клеенчатое кресло — "черное кресло", как они называли его. Они должны были в наказанье сидеть в нем, пока мама не позволит встать и идти опять играть»12.

«Игрушками он мало играл, больше ломал их. Так как мы, старшие, старались удержать его от этого, то он иногда прятался от нас»13.

«Читать Володя выучился у матери лет пяти. И он, и научившаяся одновременно с ним сестра Оля очень полюбили чтение и охотно читали детские книги и журналы»14.

«Любимым стихотворением Володи, когда ему было лет семь–восемь, была "Песня бобыля", и он с большим азартом и задором декламировал:

Богачу–дур–р–аку

И с казной не спится, —

Бедняк гол, как сокол,

Поет, веселится»15.

«Володя был большим шалуном и проказником, но его хорошей стороной была правдивость: нашалит и всегда признается»16.

«В шести–семи–летнем возрасте он [Александр, старший брат Владимира] собирал одно время все театральные афиши и раскладывал их порою на полу. Остался в памяти как раз Володя, всегда шаловливый и резвый; он побежал, несмотря на запрет, на этот ковер, стал топтать афиши, измял и изорвал несколько из них, пока мать не увела его. Саша, глубоко возмущенный, стал постепенно складывать свои сокровища. / …Он был возмущен вторжением в его права, но не заплакал, — я совсем не помню его в детстве плачущим, — вспоминаю только раз в возрасте девяти лет в слезах во время опасной болезни матери. Он не применил также насилия к младшему — подобных случаев с ним совсем не было; не выругался — этого мы тоже никогда не слыхали от него. Он испустил лишь возмущенный возглас, да его темные глаза еще больше потемнели»17.

«Гимназистом же он очень любил играть в шахматы с Сашей. И не только в шахматы. Он любил играть во все, во что играл Саша, делать все, что делал Саша. Он очень любил своего старшего брата и подражал ему во всём, до мелочей. О чем бывало ни спросят Володю: как хочет он играть, пойдет ли на прогулку, с маслом или с молоком положить ему каши за столом, — он не ответит сразу, а смотрит на Сашу. А тот нарочно медлит ответом, лукаво поглядывая на брата. И мы оба посмеиваемся над ним. Но и насмешки не отучали Володю, и он отвечал: "Как Саша". Так как Саша был на редкость серьезный, вдумчивый и строго относящийся к своим обязанностям мальчик, то подражание ему было очень полезно для Володи: он видел перед собой постоянно пример сосредоточенности, точного и внимательного исполнения заданного, большой трудоспособности»18.

Двоюродный брат Ленина Николай Веретенников вспоминает: «…В Симбирске даже в раннем детстве он [Володя] много читал. Книги он брал в Карамзинской библиотеке, куда ходил со своей старшей сестрой, Анечкой. / Шутя, Анечка спросила меня:

— А что, Коля, рассказывал тебе Володя, как он в библиотеку ходил?

— Нет, не говорил. А что?

— Ты его расспроси. Это интересно.

Володя не сразу и не очень охотно рассказал, что по дороге в библиотеку на улице ему попадались гуси, которых он дразнил. Гуси, вытягивая шеи, нападали на него. И когда эта атака принимала слишком настойчивый характер, он ложился на спину и отбивался ногами»19.

Воспоминания Дмитрия Ульянова: «Вообще у Володи в детстве была богатая фантазия, которая проявлялась в самых разнообразных играх. У меня остался в памяти, между прочим, такой случай, — сидим мы вечером за большим столом и мирно и спокойно занимаемся какой–то стройкой домиков. Я соорудил из карт какой–то высокий дом, что–то, как мне показалось, необычайное и стал хвастаться перед ними. В это время входит няня и заявляет, к моему великому огорчению, что мама велит мне итти спать. Мне не хочется, начинаются обычные пререкания. Вдруг Володя, чтобы поддержать няню, произносит отчетливо с напускным важным видом примерно следующую фразу: "Инженер мистер Дим перед своей поездкой в Америку представил нам замечательный проект многоэтажного здания, рассмотрением которого мы должны сейчас заняться. До свидания, мистер Дим!" Польщенный похвалой, я без всякого дальнейшего протеста отправляюсь с няней в путешествие»20. По этому эпизоду можно сказать, что у Владимира уже в детстве стали проявляться способности к красноречию, умение простые вещи облекать в сложные и многогранные выражения.

Ребята любили купаться, играть в индейцев, в крокет. «Игрой в крокет одно время увлекались мы все, — играла и Аня и ее подруга, молодая учительница и даже папа, только Сашу очень редко удавалось оторвать от серьезной книги. Играли, строго придерживаясь установленных правил, из–за толкования которых иногда возникали горячие споры (как вообще часто случается в этой игре). Помню, что Володя играл лучше других и бывал непреклонен к нарушителям правил, но в то же время беспристрастным судьей в спорах»21.

В период с 1874 г. по 1887 г. Владимир обучался в симбирской гимназии, притом переходил из класса в класс с первыми наградами. Он много читал, имел хорошую память. Учеба вообще не представляла для него предмета преодоления трудностей. Вероятно, уже в школьные годы у Владимира начали оформляться в его сознании представление о несправедливости общественного устройства. Во всяком случае, уже в одном из школьных сочинений он упоминал об «угнетенных классах». Кроме обучения в гимназии многое Владимиру давало и домашнее образование. В семье Ульяновых бывали дни, когда они говорили только на одном из иностранных языков. Позже Владимир Ульянов свободно разговаривал по–французски, по–немецки, несколько хуже — по–английски, понимал итальянский язык.

В 1886 г. умирает отец Володи, Илья Николаевич22, а на следующий год произошла трагическая история с братом Александром. В гимназические годы Александр проявлял редкие способности и отменное прилежание, что отмечал директор гимназии Фёдор Михайлович Керенский (отец Александра Фёдоровича) и его учителя. Будучи студентом Санкт–Петербургского университета, он стал одним из организаторов и руководителей террористической фракции «Народной воли». Участвовал в подготовке покушения на Александра III (1 марта 1887 г.), но был арестован и приговорен к повешению. Несмотря на мольбы матери, получившей заверения властей о возможности сохранить жизнь, Александр отказался подать прошение царю о помиловании, считая такой поступок аморальным. В мае 1887 г. его казнь состоялась во дворе Шлиссельбургской крепости, которую он принял с подлинным стоицизмом.

Смерть отца, смерть брата… Володя, как и все остальные члены семейства, испытывал сильнейшее потрясение. К тому же от семьи Ульяновых отвернулись многие из тех, кого считали прежде друзьями. Мария Ильинична приводит фразу Владимира, которую он произнес после казни Александра: «"Не таким путем надо идти, мы пойдем не таким путем". Выражение лица при этом у него было такое, точно он жалел, что брат слишком дешево отдал свою жизнь, не использовав ее так, как можно было это сделать на благо рабочего класса»23. Между тем, когда казнили Александра, девочке было лишь восемь лет, и доверять этим словам было бы крайне легкомысленно, равно как и выводам Марии о выражении глаз Владимира с громкими политическими амбициями (скорее всего, здесь поработала литературная корректура).

До 1887 г. никто не замечал у Владимира никакого интереса к общественным делам. Он не читал «крамольные» книги, имевшиеся у старшего брата Александра. Но после ареста и казни Александра, он попытался понять поступок брата и внимательно прочел его любимый революционный, а точнее сказать наивный фантастический роман «Что делать?» (1863 г.).

По сути, роман стал отражением чаяний русского общества и непосредственно его яркого представителя в лице Чернышевского, с его верой в доброе в людях, в их единение, гармонию… Роман является обычной мелодрамой с вкраплениями некоторых взглядов автора, например, что человек эгоистичен лишь вследствие тех установленных рамок, в которых он находится, сам же он вполне доброжелателен; с представлениями лучшего обустройства общества, напоминающего (монастырское) общежитие; что любой товар достаточно быстро находит своего потребителя; с представлениями о светлом времени, когда женщины имеют равноправие с мужчинами; с представлениями города–рая с постройками из чугуна, алюминия (ценившегося тогда более драгоценных металлов) и хрусталя, при посредстве развития науки и использовании в труде лишь силы машин, человек же занят только легким, то есть менеджерским управлением этими механизмами. Фактически идеализм Чернышевского в технологическо–технической стороне является аналогом западного мира, а по общественному строению — фантастическим миром абсолютной непринужденности.

Роман «Что делать?» стал настольной книгой русской интеллигенции — взрослых детей, представителей умственно ограниченной нации. Монастырско–общежитское устройство планируемого в романе государства с бартерными сделками, наличие собственной экономической доказательной базы лучшего мироустройства этого нового мира, монастыря высшей логики — а значит, и подразумевание неизбежности прихода данной формы существования — это абсолютный русский марксизм в миниатюре. «…Заблуждение не устоит1… Надо прибегнуть к радикальному средству. Оно рискованно, это правда; но при нем только риск, а без него верная гибель2… С такими людьми… нельзя иначе действовать, как нахрапом, наступая на горло3», и болезнь уйдет сама собой, как только больная Катерина Васильевна (Россия) «изменила свою волю4». «Жертв не требуется, лишений не спрашивается — их не нужно. Желайте быть счастливыми — только, только это желание нужно. Для этого вы будете с наслаждением заботиться о своем развитии: в нем счастье. О, сколько наслаждений развитому человеку! Даже то, что другой чувствует как жертву, горе, он чувствует как удовлетворение себе, как наслаждение, а для радостей так открыто его сердце, и как много их у него! Попробуйте: — хорошо!5»24 — это высший мистицизм, жертвенность во имя саморазвития. Это стремление к счастью племенного устройства, к простейшему, первоначальному, к родоплеменно–стадному состоянию.

Валентинов–Вольский в своих воспоминаниях приводит интересный случай с Лениным:

«В конце января 1904 года в Женеве я застал в маленьком кафе на одной из улиц, примыкающих к площади Plaine de Plainpalais, — Ленина, Воровского, Гусева. Придя после других, я не знал, с чего начался разговор между Воровским и Гусевым. Я только слышал, что Воровский перечислял литературные произведения, имевшие некогда большой успех, а через некоторое, даже короткое, время настолько "отцветавшие", что кроме скуки и равнодушия, они ничего уже не встречали. Помню, в качестве таких вещей он указывал "Вертера" Гёте, некоторые вещи Жорж–Санд и у нас "Бедную Лизу" Карамзина, другие произведения, и в их числе, — "Знамение времени" Мордовцева. Я вмешался в разговор и сказал, что раз указывается Мордовцев, почему бы не вспомнить "Что делать" Чернышевского.

— Диву даешься, — сказал я, — как люди могли увлекаться и восхищаться подобной вещью? Трудно представить себе что–либо более бездарное, примитивное и в то же время претенциозное. Большинство страниц этого прославленного романа написаны таким языком, что их читать невозможно. Тем не менее, на указание об отсутствии у него художественного дара, Чернышевский высокомерно отмечал: "Я не хуже повествователей, которые считаются великими".

Ленин, до сего момента рассеянно смотрел куда–то в сторону, не принимая никакого участия в разговоре. Услышав, что я говорю, он взметнулся с такой стремительностью, что под ним стул заскрипел. Лицо его окаменело, скулы покраснели — у него это всегда бывало, когда он злился.

— Отдаете ли вы себе отчет что говорите? — бросил он мне. — Как в голову может придти чудовищная, нелепая мысль называть примитивным, бездарным произведение Чернышевского, самого большого и талантливого представителя социализма до Маркса! Сам Маркс называл его великим русским писателем.

— Он не за "Что делать" его так называл. Эту вещь Маркс, наверное, не читал, — сказал я.

— Откуда вы знаете, что Маркс ее не читал? Я заявляю: недопустимо называть примитивным и бездарным "Что делать". Под его влиянием сотни людей делались революционерами. Могло ли это быть, если бы Чернышевский писал бездарно и примитивно? Он, например, увлек моего брата, он увлек и меня. Он меня всего глубоко перепахал. Когда вы читали "Что делать"? Его бесполезно читать, если молоко на губах не обсохло. Роман Чернышевского слишком сложен, полон мыслей, чтобы его понять и оценить в раннем возрасте. Я сам попробовал его читать, кажется, в 14 лет. Это было никуда негодное, поверхностное чтение. А вот после казни брата, зная, что роман Чернышевского был одним из самых любимых его произведений, я взялся уже за настоящее чтение и просидел над ним не несколько дней, а недель. Только тогда я понял глубину. Это вещь, которая дает заряд на всю жизнь. Такого влияния бездарные произведения не имеют»25.

Владимира покорили «энциклопедичность знаний Чернышевского, яркость его революционных взглядов, беспощадный полемический талант». Он даже написал письмо своему кумиру и, по его словам, «весьма огорчился, не получив ответа»26. Кроме Чернышевского, Владимир прочитал В.Г. Белинского, А.И. Герцена, Н.А. Добролюбова, Д.И. Писарева, П.Н. Ткачева, С.Г. Нечаева, которые стали его духовными учителями. Российская история ему теперь казалась не интересной, но в революционной западноевропейской он усматривал большие и важные события, причем, как все, рассматривая их с гуманистической позиции, однобоко, лишь только как приход третьего сословия к органам управления.

P.S. Многие люди (если не все) склонны воспринимать исторический прогресс человечества как перманентную борьбу амбиций, своего рода столкновение векторов влияния, которые по своей сути являются поклонением культу Силы и Энергии. В российском контексте это стремление исторически проявлялось в стремлении поддерживать так называемый «стратегический баланс» ресурсов, в почтительном отношении к «богу Техники» и постоянном заимствовании западных инноваций. Подобное слепое копирование технологий на протяжении долгого времени служило опорой для российской власти — института, который выступал лишь инструментом и выражением воли народа, пребывавшего в состоянии духовного неведения.

В тот момент, когда общество начало прозревать относительно своей энергетической и духовной отсталости, оно попыталось исправить ситуацию привычными методами — через техническую модернизацию. Именно поэтому апогеем этой стратегии стал XX век, когда в России была практически полностью заимствована западная модель управления. Допуск третьего сословия к власти представлял собой лишь формальную перестановку сил — техническую рокировку в управленческом аппарате, попытку перенастроить общественный механизм. Однако долгожданных качественных перемен в мироустройстве не произошло: народ остался лишь элементом в руках системы, эффективным «инструментом» для эксплуатации ресурсов.

Глубоко заблуждаются те, кто интерпретирует басню Крылова «Квартет» исключительно как ироничный комментарий к некомпетентности государственных чиновников (в том числе к деятельности Госсовета того времени). В действительности этот сюжет — метафора, масштабируемая на всё социокультурное пространство. Вердикт автора остается актуальным для всей системы целиком: как бы её участники ни менялись местами, само содержание их деятельности остается несостоятельным, а профессиональные навыки — иллюзорными. «А вы, друзья, как ни садитесь — Всё в музыканты не годитесь»27.

Гимназию В. Ульянов окончил с золотой медалью (вообще, мнение о выдающихся способностях мозга будущего вождя революции сильно преувеличено, особенно во времена СССР; здесь играет роль тренированная с детства память, совмещенная с индивидуальностью человека и наделением каждого определенными талантами). В характеристике, направленной по запросу университета, отмечалось:

«Весьма талантливый, постоянно усердный и аккуратный, Ульянов во всех классах был первым учеником и, при окончании курса, награжден золотой медалью, как самый достойнейший по успехам, развитию и поведению. Ни в гимназии, ни вне ее не было замечено за Ульяновым ни одного случая, когда бы он словом или делом вызвал в начальствующих и преподавателях гимназии непохвальное о себе мнение.

За обучением и нравственным развитием Ульянова всегда тщательно наблюдали родители, а с 1886 года, после смерти отца, одна мать, сосредоточившая все заботы и попечения свои на воспитании детей. В основе воспитания лежала религия и разумная дисциплина. Добрые плоды домашнего воспитания были очевидны в отличном поведении Ульянова.

Присматриваясь ближе к образу домашней жизни и к характеру Ульянова, я не мог не заметить в нем излишней замкнутости, чуждаемости от общения даже с знакомыми людьми, а вне гимназии и с товарищами, и вообще нелюдимости.

Мать Ульянова не намерена оставлять сына без себя во все время обучения его в университете»28.

Проявивший понимание к Владимиру, директор гимназии Керенский порекомендовал юноше поступать на юридический факультет не в Санкт–Петербурге, а в Казани.

В 1887 г. Ульянов поступает в Казанский университет. Там он быстро слился с группой учащихся, мечтающих о революции. В декабре 1887 г. этой группой в стенах университета было инициировано собрание студентов («сходка»), на котором осудили университетское начальство и государственную власть «за произвол». В знак протеста против якобы сложившихся в университете невыносимых условий Владимир 5 декабря подал прошение «об изъятии» его из числа студентов. За нарушение общественного порядка и антигосударственные действия руководители сходки были исключены из университета. Ульянову было запрещено жить в Казани. Предписывалось поселиться «до особого решения» в имении матери Кокушкино, расположенном в 40 км от Казани, где он проживал под негласным надзором полиции до ноября следующего года. Здесь он самостоятельно пополнял свои знания по университетскому курсу, а кроме того, много читал различную литературу. «В бывших у меня в руках журналах, — вспоминал он, — возможно находились статьи и о марксизме, например, статьи Михайловского и Жуковского. Не могу сейчас твердо сказать — читал ли я их или нет. Однако только несомненно — до знакомства с первым томом "Капитала" Маркса и книгой Плеханова ("Наши Разногласия") они не привлекали к себе моего внимания, хотя благодаря статьям Чернышевского, я стал интересоваться экономическими вопросами, в особенности тем, как живет русская деревня»29.

Вернувшись в Казань, В. Ульянов осознавал необходимость получения высшего образования и начал просить о восстановлении его в университете. Но власть отнеслась ко всей семье Ульяновых с особым подозрением, не помогла и подпись «дворянина». С большим трудом ему разрешили сдачу экзаменов экстерном, по прошествии которых он получил золотую медаль.

В 1888 г. В. Ульянов становится участником одного из нелегальных, недавно образовавшихся в Казани марксистских кружков, организованного Н.Е. Федосеевым. В кружке он изучает «Капитал» и другие произведения основоположников научного капитализма. Вполне понятно, что гуманиста В. Ульянова привлекло в Марксе его состояние супергуманизма, вскрывающее все отрицательные стороны мира зависимости, его убеждение в неизбежности метаморфозы общества в новое, гуманное состояние, и даже необходимости этого в наикратчайший срок при посредстве восстания народных масс. Владимир понял и принял эту «волшебную палочку», сторону великого гуманиста, его математическое доказательство лучшего мироустройства на других принципах, позицию самой идеальной целесообразности приведения общества к новому через полное отрицание старого.

С этого времени с самим В. Ульяновым начинает происходить метаморфоза, и чем дальше, тем сильнее. Всеобъемлюще погружаясь в марксизм, он становится лидером этого мировоззрения: если в мире существует страдание — значит, Бога нет, он выдуман попами для покровительства сильных. Владимир все отчетливее превращался в личность, зависимую от природы закона, в нем все сильнее проявлялась реакционная, «мужицко–топорная» тенденция. Владимир все чаще становился резким, неудержимым и подозрительным, медленно, но последовательно превращаясь в придаток энергетической системы; превзойдя даже своих учителей и оставив после себя 55 томов сочинений, он сходил с ума, двигаясь в направлении «мертвого Бога» Ницше.

С этого времени с самим В. Ульяновым начинает происходить метаморфоза, и чем больше, тем больше. Всеобъемлюще погружаясь в марксизм, он становится лидером этого мировоззрения: если в мире существует страдание — значит Бога нет, он выдуман попами для покровительства сильных. Владимир все отчетливее превращался в зависимую личность от духа закона, в нем все сильнее проявлялась реакционная, мужицко–топорная тенденция. Владимир все чаще становился резок, неудержим и подозрителен, медленно, но последовательно превращаясь в придаток энергетической системы, превзойдя даже своих учителей, оставив после себя 55 томов сочинений, сходил с ума, двигаясь в направлении «мертвого Бога» Ницше.

В начале мая 1889 г. семья Ульяновых выехала в Самарскую губернию на хутор близ деревни Алакаевка, а осенью перебралась в Самару. В этом городе В.И. Ленин прожил около четырех лет. Здесь он вел активную работу, став организатором и руководителем первого в Самаре марксистского кружка, и готовился к завершению своего высшего образования. В Самаре Владимир перевел с немецкого на русский язык первый программный документ коммунистов — «Манифест Коммунистической партии», написанный К. Марксом и Ф. Энгельсом в 1848 г. Рукопись этого перевода (не дошедшая до нас) ходила по рукам, её читали в кружках революционной молодежи Самары и других городов Поволжья.

В 1891 г. Владимир сдал экстерном экзамены за юридический факультет при Санкт–Петербургском университете, получил диплом и стал работать в Самаре помощником присяжного поверенного (адвоката). Однако несомненные способности молодого служащего на ниве юриспруденции развиты не были; его тянуло на простор революционной работы, в гущу политической борьбы, и 31 августа 1893 г. он переезжает в Санкт–Петербург, где занял аналогичное место помощника присяжного поверенного. Но работа теперь являлась лишь легальным прикрытием его революционной деятельности по изучению и пропаганде марксизма в кружках единомышленников и воскресных школах для рабочих.

Фактически не занимаясь адвокатской работой и не имея постоянного заработка, В. Ульянов вынужден был просить средства на свои нужды, покупку книг и поездки по Европе у своей матери. «За год, если не считать обязательных выступлений в суде, он не заработал даже столько, сколько стоит помощнику присяжного поверенного выборка документов…»30 — вспоминал о финансовом состоянии В. Ульянова тех лет его коллега по службе М.А. Сильвин.

Жизнь и революционная деятельность Владимира в Санкт–Петербурге совпали с началом подъема массового рабочего движения в России. Здесь, в тогдашней столице царской России, центре русского рабочего движения, он установил связи с передовыми рабочими крупных заводов, вел занятия в марксистских кружках, просто и доходчиво разъяснял самые сложные вопросы учения Маркса. Выдающиеся организаторские способности скоро сделали Владимира признанным руководителем санкт–петербургских марксистов. И.В. Бабушкин, М.И. Калинин, В.А. Шелгунов, В.А. Князев и другие — все они входили в марксистский кружок, которым руководил Владимир Ильич. Все они были рабочими и сами руководили кружками на фабриках и заводах Санкт–Петербурга.

В начале 1895 г. В. Ульянов уезжает заграницу, где знакомится с европейскими социалистами, в том числе и с Г.В. Плехановым, с которым договорился об издании и переправке в Россию марксистской литературы. Вернувшись в Санкт–Петербург в том же году, для политического объединения соотечественников, участвовал в создании «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», объединившего разрозненные марксистские кружки столичных социал–демократов. Было составлено несколько обращений к рабочим в виде листовок, в которых проводилась мысль о неразрывном единстве экономических и политических вопросов. Рабочих убеждали, что если они хотят жить лучше, то недостаточно борьбы лишь против хозяев, надо выступить против правительства и общих условий жизни в стране.

Никакого существенного влияния эта листовочная деятельность на положение дел в столице не оказала, но полиция наиболее активных членов «Союза» и его теоретиков в декабре 1895 г. арестовала. В. Ульянова суд приговорил к ссылке в Сибирь на три года, которые тот провел в селе Шушенском, в 70 километрах от г. Красноярска. Ссыльные в царской России получали ежемесячное содержание и могли не заботиться о добывании денег. Сам В. Ульянов снял просторный и добротный крестьянский дом. Приготовлением пищи, уборкой и стиркой занимались местные крестьянки, которым платили несколько гривенников в месяц. Регулярно получал газеты, журналы, книги, посылки и денежные переводы от матери.

О ссылке в село Шушенское вспоминала его жена Н.К. Крупская: «Дешевизна в этом Шушенском была поразительная. Например, Владимир Ильич за свое "жалование" — восьмирублевое пособие — имел чистую комнату, кормежку, стирку и чинку белья — и то считалось, что дорого платит. Правда, обед и ужин был простоват — одну неделю для Владимира Ильича убивали барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест — покупали на неделю мяса, работница во дворе в корыте, где корм скоту заготавливали, рубила купленное мясо на котлеты для Владимира Ильича, тоже на целую неделю. Но молока и шанег было вдоволь и для Владимира Ильича и для его собаки, прекрасного гордона — Женьки, которую он выучил и поноску носить и стойку делать и всякой другой собачьей науке1… В общем, ссылка прошла неплохо2»31. Крупская вспоминает интересный момент, как её муж ходил на охоту: «Поздней осенью, когда по Енисею шла шуга (мелкий лед), ездили на острова за зайцами. Зайцы уже побелеют. С острова деться некуда, бегают, как овцы, кругом. Целую лодку настреляют, бывало, наши охотники. / …Устроили раз охоту на лис, с флажками. Все предприятие очень заинтересовало Владимира Ильича. "Хитро придумано", — говорил он. Устроили охотники так, что лиса выбежала прямо на Владимира Ильича, а он схватился за ружье, когда лиса, постояв с минуту и поглядев на него, быстро повернула в лес. "Что же ты не стрелял?" — "Знаешь, уж очень красива она была"»32. В общем, ссылка, в самом деле, прошла неплохо. Все свое время В. Ульянов проводил в чтении, написании статей, в прогулках, беседах и охотах с другими ссыльными, которые в таких же условиях «отбывали наказание».

Еще, будучи в Санкт–Петербурге на одной из квартир, где собирались социал–демократы, В. Ульянов познакомился с двумя молодыми учительницами — Аполлинарией Якубовой и Надеждой Крупской. Затем часто встречался с ними по делам политики. После ареста в 1895 г. обе они посещали его в тюрьме. Вскоре В. Ульянов сделал предложение Якубовой, однако та отклонила его сватовство. Когда отношения с Якубовой сошли на нет, Владимир, приговоренный к ссылке в Сибирь, в одной из записок предложил Надежде стать его женой, возможно усматривая в браке финансовое подспорье. Та согласилась, по легенде сказав: «Ну что ж — женой так женой!» В январе 1898 г. В. Ульянов обратился с просьбой к полиции разрешить Н.К. Крупской, объявившей себя до этого его невестой, дальнейшее отбывание ссылки в Шушенском, куда она вместе с матерью, Елизаветой Васильевной, прибыла в мае месяце. По требованию Елизаветы Васильевны молодые обвенчались в церкви. В. Ульянову было тогда 28, а Н. Крупской 29 лет. Она была вдовой и имела неплохое пособие, оставшееся от мужа–офицера. Любви особой не было, но семейные отношения строились на взаимном уважении. Ленин самозабвенно работал, Крупская, осознавая его незаурядность, исполняла при нем роль секретаря, заботливой и покладистой спутницы, жены. Огорчало отсутствие детей, но с этим смирились. Крупская питала нежность к чужим детям, а Ленин, случалось, проявлял интерес к другим женщинам, возникавшим на его революционном пути. Самый глубокий вспыхнул в 1909 г. с И.Ф. Арманд, женщиной во всех отношениях незаурядной, обладавшей необычайной энергией и удивительной красотой, хотя к моменту встречи у нее было уже пятеро детей. Взаимная привязанность продолжалась у них до самой смерти Инессы в 1920 г. Узнав о связи, Крупская неоднократно пыталась уйти, но Ленин всякий раз отговаривал её, а потом, ценя Ленина, она приняла возникшее как должное, стала относиться к Инессе как к «партийному товарищу», как к младшей сестре, а её детей полюбила как своих.

Ленин провел почти пятнадцать лет своей молодости в эмиграции. В период советской власти много говорилось о тяжелых условиях его жизни, что вызывало возмущение Надежды Крупской: «Расписывают нашу жизнь как полную лишений. Неверно это. Нужды, когда не знаешь, на что купить хлеба, мы не знали. Разве так жили товарищи эмигранты? Бывали такие, которые по два года ни заработка не имели, ни из России денег не получали, форменно голодали. У нас этого не было. Жили просто, это правда»33.

В марте 1898 года, когда Владимир Ульянов находился в Красноярском крае, в Минске собрался съезд представителей социалистических групп. Он объявил о создании Российской социал–демократической рабочей партии (РСДРП). Ульянов так ждал этого события, что даже из ссылки подготовил несколько проектов будущей партийной программы. На съезде присутствовали девять делегатов от шести марксистских организаций империи: петербургского, московского, екатеринославского и киевского «Союзов борьбы», «Рабочей газеты» и Бунда. Участники приняли «Манифест», где первоочередной задачей называлось свержение самодержавия для «освобождения народа». Дальнейшими целями были победа над буржуазией, передача власти пролетариату и «формирование общества без классов». В «Манифесте» утверждалась ведущая роль рабочего класса в будущей революции. Съезд также утвердил организационный устав, где высшим органом стал съезд, а текущее руководство осуществлял Центральный комитет из трех человек: С.И. Радченко, Б.Л. Эйдельман и А.И. Кремер.

После съезда многие деятели социал–демократических организаций были арестованы, поэтому работа новой партии практически не началась.

После окончания ссылки в 1900 году Ульянов с супругой отправляются за границу и остаются в Женеве. Они сразу начинают активную революционную работу. Чтобы объединить разрозненные социал–демократические кружки, при поддержке русских предпринимателей с соответствующими взглядами организуется издание газеты «Искра», первый выпуск которой появился в декабре 1900 года. В мае 1901 года, публикуя в «Искре» текст «Задачи русских социал–демократов», написанный ещё в 1897 году, Владимир Ульянов использует один из своих псевдонимов и становится Лениным. Газета печаталась за пределами России тиражом несколько тысяч экземпляров; её редакцию составляли В.И. Ленин, Г.В. Плеханов, Ю.О. Мартов, А.Н. Потресов, В.И. Засулич и П.Б. Аксельрод.

Со временем роль Ленина в партии становится все более значительной, но среди лидеров социал–демократического движения начинаются разногласия, главным образом о первостепенности экономических или идеологических подходов. Одни считали Маркса прежде всего экономистом и выступали за достижение рабочими успеха в экономических реформах (политическая неполноценность), сами, как материалисты, оставляя идеологическую сторону в границах демократии. На практике они часто ориентировались на западно–европейскую, «реформистскую», социалистическую традицию. Так, Кричевский, Л.О. Мартов (Ю.О. Цедербаум), Акимов и другие, соглашаясь с Марксом в том, что экономические интересы играют в истории решающую роль, утверждали, что основа борьбы пролетариата — это получение лучших условий для продажи своей рабочей силы. Организаторами политической деятельности они считали либералов, что соответствовало тогда их ведущей роли в экономическом развитии страны. Группа вокруг газеты «Русская мысль» А.А. Якубовой и её сторонники также видели главной задачей рабочего движения экономическую борьбу с капитализмом, основным средством которой была стачка. В отношении царской власти они требовали «законодательной защиты труда». Для достижения цели они считали более эффективным не создание политической партии, а различные рабочие организации и профсоюзы.

«Экономистов» из Санкт–Петербурга поддерживал «Союз русских социал–демократов за границей» под руководством Г.В. Плеханова. Их позиция, представленная в журнале «Рабочее дело», заключалась в постепенном развитии рабочего движения от борьбы на отдельных предприятиях до общих действий против царского режима за улучшение фабричных законов. Они не утверждали руководящую роль социал–демократических организаций в освободительном движении, считая, что рабочее движение в России ещё недостаточно развито и поэтому нуждается в руководстве либералов.

Другие видели в Марксе больше идеолога и выступали за победу через сочетание идеологической и экономической борьбы (то есть полное изменение политической системы). Ленин стал главой этого круга единомышленников. Он указывал, что самые важные потребности общества можно удовлетворить только путем глубоких политических преобразований, свержения монархии и буржуазии и установления диктатуры пролетариата. «…Мы не дети, которых можно накормить кашицей одной "экономической" политики; мы хотим знать все то, что знают и другие, мы хотим подробно познакомиться со всеми сторонами политической жизни и активно участвовать во всяком и каждом политическом событии»34 — заявлял Ленин, назвав экономистов оппортунистами (озн. беспринципность). Он был прямолинейным, не отступал от первоначальных позиций, и его «подробное знакомство со всеми сторонами политической жизни и активное участие во всяком политическом событии» означало прежде всего изучение всех сторон жизни в её моральном измерении и участие в каждом событии, отвергающее привычный миропорядок (с его религиозной основой). «Ограничивать марксизм учением о борьбе классов — значит урезывать марксизм, искажать его, сводить его к тому, что приемлемо для буржуазии. Марксист лишь тот, кто распространяет признание борьбы классов до признания диктатуры пролетариата»35 — писал Ленин в работе «Государство и революция» (август–сентябрь 1917 г., опубликованное в мае 1918 г.), где «признание диктатуры пролетариата» означает признание диктатуры нового сознания, основанного на общественных низах.

В иудейско–христианском понимании Бытия непреложным фактором является основа социально ориентированных отношений. То есть социализм — это не равенство, а защита и забота о человеке, о которой ещё говорил Исаия в повествовании о неправильном понимании сущности поста, который фактически является не тяжелым бременем, но внимательной опекой: «Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его, и от единокровного твоего не укрывайся» (Исаия 58:6–7).

Христианское внимательное попечение в природе гармонии превратилось в систему ценностей сурового аскетизма, тяжелого труда и идеализированного патриархального равенства в нищенском состоянии. Поэтому на протяжении истории в России было такое христианство, что теперь в представлении людей оно не совмещалось с общественными нуждами, с социализмом — здесь забота была побочным элементом достижения просветления, когда достигающий окончательно сходил с ума или был на волосок от своей гибели, поэтому для большинства людей социалист–общественник представлялся скорее атеистом–гуманистом. В сочинении «Социализм и религия» (опубликованном в декабре 1905 г.) Ленин связывает общественное благополучие с атеистическим мировоззрением: «быть атеистом, каковым и бывает обыкновенно всякий социалист»36. Другими словами, Ленин и интеллигенция воспринимали социализм не с христианской точки зрения равенства по милости, а наоборот, равенства по достоинству, что означает демонстрацию своей силы.

Всеобщая строжайшая конспиративность ставилась Лениным во главу угла: «Маленькое, тесное сплоченное ядро самых надежных, опытных и закаленных рабочих, имеющее доверенных людей в главных районах и связанных, по всем правилам строжайшей конспирации, с организацией революционеров», которое может выполнить все функции профессиональной организации «так, как это желательно для социал–демократии…»37 Кто же хочет «широкой организации рабочих с выборами, отчетами, всеобщими голосованиями и пр. при абсолютизме, — тот просто неисправимый утопист»38. В полной конспирации круговой поруке отводилась особая роль: «Единственным серьезным организационным принципом для деятелей нашего движения должна быть: строжайшая конспирация, строжайший выбор членов, подготовка профессиональных революционеров. Раз есть налицо эти качества, — обеспечено и нечто большее, чем "демократизм", именно: полное товарищеское доверие между революционерами. А это большее безусловно необходимо для нас, ибо о замене его демократическим всеобщим контролем у нас в России не может быть и речи»39.

В августе 1903 г. в Брюсселе и Лондоне состоялся II съезд РСДРП, на котором была принята программа партии, ставившая цель: свержение монархии, установление «самодержавия народа», введение «неограниченной свободы совести, слова, печати, собраний, стачек и союзов»40 и ряд других широких демократических свобод. Принципиальные разногласия определились в организационном вопросе, а именно о членстве партии. Единомышленники Ленина предполагали считать членом партии лишь того, кто работает в одной из организаций, в то время как другие, в лице Л.О. Мартова, в качестве критерия членства партии допускали даже простое регулярное оказание содействия. За этим, казалось бы, незначительным разногласием на самом деле скрывалась пропасть во взглядах между экономистами и идеологами, в их видении ведения политической борьбы. Ленин, нацеленный на переворот и захват власти, был заинтересован в строго законспирированной организации, спаянной твердой дисциплиной и, что самое важное, круговой порукой. За формулировку Ленина проголосовало 24 человека, за вариант Мартова — 9. Это было началом раскола на большевиков, названных так по числу проголосовавших в поддержку формулировки Ленина, и меньшевиков, названных по числу проголосовавших в поддержку Мартова. Другим важным вопросом стала проблема отношения к либерально–демократическому течению. А.Н. Потресов считал сотрудничество возможным, Ленин и примкнувший к нему Г.В. Плеханов выступили против компромисса, отстаивая положение марксизма, что политические компромиссы возможны лишь тогда, когда они не затрагивают принципиальных основ гегемонии рабочего класса в обществе. Таким образом, II съезд РСДРП фактически расколол партию. «Большевизм, — писал впоследствии Ленин, — существует как течение политической мысли и как политическая партия, с 1903 года»41. Она стала партией «нового типа», ортодоксального марксизма. Атеистическую идею, идеально развитую К. Марксом, — «Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание»42 — Ленину, прекрасно отдававшему отчет в том, что грубый материализм чужд народу, пришлось это обстоятельство развить до позиции, что вера в материализм, как единственно верную часть бытия, и который, по мысли материалистов, неразрывен с социализмом, может быть и должно быть привнесено диктатом, — «Социал–демократического сознания у рабочих и не могло быть. Оно могло быть принесено только извне»43.

Лидирующее положение среди идеологов–большевиков (РСДРП(б) занял Ленин. Дальнейшее размежевание социал–демократии происходит в августе 1904 г. в Швейцарии на совещании 22 большевиков и в конце 1904 г. на трех конференциях РСДРП. 3 февраля 1905 г. Ленин писал: «Фактически, следовательно, оказалось две Российские социал–демократические рабочие партии. Одна с органом "Искра", "официально" называемым Центральным Органом партии, с Центральным Комитетом, с четырьмя русскими комитетами из двадцати… Другая партия с органом "Вперед", с "Бюро русских Комитетов Большинства", с 14–ью комитетами в России…»44 Жесткая бескомпромиссная властная позиция Ленина раздражала оппонентов. В открытом письме ЦК РСДРП, опубликованном в «Искре», Г.В. Плеханов обвинил его в «бонапартизме» и требовал, чтобы ЦК отмежевался от него. Мартов, Аксельрод, Плеханов, Троцкий и др. выражали сомнения относительно истинности марксизма Ленина, скорее сравнивая его с Бакуниным. Сам Троцкий считал, что Ленин скорее якобинец, чем марксист, ибо «эти методы приводят, как мы еще увидим, к тому, что партийная организация "замещает" собою Партию, Ц. К. замещает партийную организацию, и, наконец, "диктатор" замещает собой Ц. К.»45

После первой русской революции Г.В. Плеханов высказал своё мнение точнее: «Чем дольше действовала притягательная сила российской социал–демократии, тем больше примыкало к ней людей, мало подготовленных к усвоению правильных тактических понятий; на этих людей и поспешили опереться те из главных представителей «политического» направления, которые и стали на сторону группы "Освобождение Труда" в ее борьбе с "экономистами"! но на самом деле являлись скорее бланкистами46, чем марксистами, "от них же первый" был "известный" Н. Ленин. Само собою разумеется, что ленинский бланкизм обнаружился во всей полноте далеко не сразу. В течение довольно продолжительного времени он имел вид марксизма, — правда, весьма одностороннего и "куцего", но все же подающего надежды на дальнейшее развитие в надлежащую сторону… Свою бланкистскую контрабанду он проносил под флагом самой строгой "ортодоксии". Это успокаивало марксистскую совесть тех его сторонников, которые, плохо разбираясь в вопросе о том, какою именно должна быть тактика марксистов, в то же время хотели остаться верными Марксу»47.

Однако парадокс всех этих взглядов заключается в том, что именно Ленин по–настоящему и был последователем марксизма от «а» до «я». Для либеральных экономистов религиозные вопросы являлись скорее кухонной философией на досуге, и они рассматривали экономическую и идеологическую части Маркса практически как две разные стороны бытия. Для Ленина же решение религиозного вопроса было самозабвенной целью. Фактически, можно сказать, что Ленин — это холодная вычислительная машина, легко и быстро постигшая образовательный курс университета даже во время своего отдельного обучения, он также отлично постиг всего Маркса, понял его во всеобъемлющей форме. Крайний, революционный марксизм тем более резонировал с внутренней повышенной энергетикой и гуманизмом Ленина, повышенным требованием предъявить старому режиму в полном объеме «по счетам», приведением общественного устройства к системе всеобщей целесообразности и справедливости в наиболее полном, а значит и крепком её осуществлении. Ставя на первый план идеологию, ленинская логика в первую очередь выстраивалась по принципу целевой жесткой бескомпромиссности: да — нет, свой — чужой, нужен — не нужен. Прежние Робеспьеры и Бланки, не имея гегелевско–марксистского учения, развития системы на отрицании прошлого и установления новой духовной связи, шли «на ощупь», как им подсказывал так называемый внутренний голос, их страсть. И единственное, к чему они приходили, так это к убеждению необходимости переворотов, как переворота управления страной, а самое главное — переворота сознания общества через отрицание всех прежних ценностей, после чего должна была установиться новая система отношений, произойти доказательство превосходства «твердой» логики перед прежней религиозной.

Но восстание не может произойти само по себе. Оно способно только вспыхнуть. Положительные же результаты его возможны только при направляющем центре. Соответственно, само восстание подразумевает руководство меньшинства большинством. Точно так же, как диктатура пролетариата в действительности является диктатурой меньшинства по отношению ко всему обществу в целом, и у которого, в свою очередь, необходимо маленькое идейное ядро, которое направляет пролетариат, а пролетариат — все общество.

Именно это мировоззрение бунтарства демократического бога Разума легло в основу философии Маркса, развившего её до весьма обширного учения. Но идейное бунтарство содержит идеологию, поэтому идеологическая демократия подразумевает идейный центр. Поэтому, когда Ленина обвиняли в якобинстве, бланкизме и бакунизме, то обвинители были абсолютно правы, зато сами они сильно заблуждались по поводу чисто экономических и демократических настроений Маркса: у Маркса красивая афиша в образе демократических принципов, но её подноготная в обратном (и совсем нелепица по поводу самоликвидации власти).

Соратников Ленина импонировали его энергия, его уверенность в своей правоте, его способности к феноменальному ораторскому искусству, объяснять экономические теории и философские доктрины с позиции гуманизма. «Старик [Ленин] мудр, никто до него (?!) так тонко, так хорошо не разбирал детали, кнопки и винтики механизма русского капитализма»48 — услышал о 33–летнем Ленине бежавший из киевской тюрьмы в Женеву Н. Валентинов в начале 1904 г. в одной небольшой группе большевиков. «Когда Ленина величали "стариком", — поясняет Валентинов, — это в сущности было признание его "старцем", т. е. мудрым, причем с почтением к мудрости Ленина сочеталось какое–то непреодолимое желание ему повиноваться»49. Валентинов продолжает: «Сказать, что я в него "влюбился" немножко смешно, однако, этот глагол, пожалуй, точнее, чем другие определяет мое отношение к Ленину в течение многих месяцев»50.

Вот один из примеров литературного мастерства Ленина в фрагменте из замечаний на книгу И. Дицгена «Мелкие философские работы», созданных в основном в 1908 г.:

«Любезные сограждане! Принципы социал–демократии содержат в себе материал для новой религии, которая, в отличие от прежних религий, желает быть постигнута и понята не только чувством и сердцем, но и умом…

"Бог", т. е. Добро, Красота, Святыня, станет человеком, снизойдет с небес на землю, но не как в старину, с помощью чуда, а естественным, земным путем…

До сих пор религия была делом пролетариата. Теперь же, наоборот, дело пролетариата начинает становиться религиозным, т. е. таким, что оно захватывает верующих всем сердцем, всей душой, всеми чувствами и помыслами…1 <…>

Речь идет об освобождении рода человеческого в самом подлинном значении этого слова. Если вообще есть что–нибудь святое, то здесь перед нами — святая святых. Это не фетиш, не ковчег завета, не святилище и не чудовище, но настоящее, осязаемое благо всего цивилизованного человечества. Это благо, или святыня, не выдумано, не явилось откровением, оно выросло из накопившегося труда истории. Как из грязи мастерской, из затраченного материала и пота рабочего создается, сверкая и блистая великолепием, новый продукт, так из тьмы варварства, из рабства народа, невежества, суеверия и нищеты, из плоти и крови людской, сверкая и сияя светом познания и науки, выросло богатство настоящего. Это–то богатство и составляет прочный фундамент для социал–демократической надежды. Наша надежда на избавление построена не на мистическом идеале, а на прочном материальном основании…

Что дает народу право не только верить в освобождение от тысячелетних мучений, но и видеть его, деятельно стремиться к нему — это феноменальная продуктивная сила, удивительная производительная способность его труда…

Справедливо, что человек и ныне еще находится в зависимости от природы. Не все еще препятствия преодолены. Культуре все еще остается много дела, можно даже сказать, что ее задачи беспредельны. Но в известной мере мы уже господа положения: мы знаем оружие, которым можно победить, мы знаем метод обращения дикого зверя в полезное домашнее животное. От молитвы и долготерпения мы перешли к мышлению и созиданию…

Конечно, все еще открываются новые заводы и полным ходом работают существующие, конечно, все еще строятся железные дороги, возделывается земля, открываются пароходные линии, каналы, новые рынки сбыта. Истина скрывается еще под личиной своей противоположности. Волк рядится в овечью шкуру2. <…>

О, вы, близорукие и бессердечные, вы, которые не можете отказаться от своей причуды — размеренного, органического прогресса! Разве вы не видите, что все ваши либеральные затеи превращаются в ничтожные пустячки, потому что на очереди стоит великое дело социального освобождения? Разве не можете вы понять, что миру должна предшествовать борьба, созиданию — разрушение, планомерной организации — хаотическое нагромождение вещей, буре — затишье и общей разрядке — буря? Ни освобождение различных народов, ни эмансипация женщины, ни переустройство школы и системы воспитания, ни уменьшение налогов и армий, ни одно из требований времени не может быть выполнено раньше, чем падут цепи, которые приковывают рабочего к бедности, невзгодам, нищете. История остановилась, потому что она собирается с силами перед большой катастрофой…3 <…>

Пусть даже христианство и социализм имеют довольно много общего, тем не менее тот, кто сделал бы Христа социалистом, по праву заслуживал бы названия вредного путаника. Не достаточно еще знать общее сходство вещей — следует также узнать их различия. Не то, что социалист имеет общего с христианином, но то, что в нем есть особенного, что его отличает от последнего — вот предмет нашего внимания.

Недавно христианство было названо религией раболепия. Это действительно самое удачное его обозначение. Раболепна, конечно, всякая религия, но христианская религия самая раболепная из раболепных. Возьмем наудачу какое–нибудь обычное христианское изречение. На моем пути стоит крест с надписью: "Сжалься, милосердный Иисусе! Святая Мария, молись за нас!" Тут пред нами безмерное смирение христианства во всей его жалкой ничтожности. Ибо тот, кто таким образом возлагает все свои надежды на жалость, тот поистине жалкое создание…

Мы, нерелигиозные демократы, имеем то преимущество, что мы ясно сознаем положение вещей…4 <…>

Научная свобода, которая все вещи и все качества подчиняет благу человека, есть вполне антирелигиозная свобода. Религиозная истина в том именно и заключается, что она какое–либо естественное, мирское качество неестественно возвышает до небес, вырывает его из живого потока жизни и обрекает его на застой в этом религиозном болоте5»51.

Бог делает переносы, и прозвание Ленина стариком с атеистическим настроем является отображением подноготного состояния русского религиозного старчества отрицания Бога.

Революционные события 1905 г. — все социал–демократы встретили воинственно. Так, после 17 октября, когда Николай II подписал Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», в котором обещались широкие демократические свободы и созыв Государственной думы, Троцкий писал: «Итак, конституция дана. Дана свобода собраний, но собрания оцепляются войсками. Дана свобода слова, но цензура осталась неприкосновенной. Дана свобода науки, но университеты заняты войсками. Дана неприкосновенность личности, но тюрьмы переполнены заключенными. Дан Витте, но оставлен Трепов. Дана конституция, но оставлено самодержавие. Все дано — и не дано ничего… Пролетариат знает, чего он хочет, и знает, чего он не хочет. Он не хочет ни полицейского хулигана Трепова, ни либерального маклера Витте, ни волчьей пасти, ни лисьего хвоста. Он не желает нагайки, завернутой в пергамент конституции»52. Меньшевик Г. Носарь (П. Хрусталев), стоящий во главе Санкт–Петербургского Совета рабочих депутатов, продолжал активно призывать рабочих на борьбу вплоть до полной победы над самодержавием. Ленин, встретивший революционные события в Женеве, писал: «Уступка царя есть действительно величайшая победа революции, но эта победа далеко еще не решает судьбы всего дела свободы»53 — указывал вождь большевиков, где под понятием «свобода» надо понимать не только политический, но и духовный аспект.

«Революция добьет врага и сотрет с лица земли трон кровавого царя, когда рабочие поднимутся еще раз и поведут за собой и крестьянство»54 — кипел Ленин из Женевы. Выражение «Кровавый» прилепилось к царю после событий Ходынской катастрофы (день коронации Николая II). Это прозвище не отражало реальное положение вещей, но зато которым умело апеллировал Ленин.

«Вы не одиноки, рабочие и крестьяне всей России! И если вам удастся свалить, добить и уничтожить тиранов крепостной, полицейской, помещичьей и царской России, то ваша победа будет сигналом всемирной борьбы против тирании капитала, борьбы за полное, не политическое только, но и экономическое освобождение трудящихся, борьбы за избавление человечества от нищеты и за осуществление социализма»55.

8 ноября Ленин приехал в Санкт–Петербург для организации вооруженного восстания. 26 ноября был арестован председатель Петросовета Г.С. Носарь. Президиум Совета в составе трех человек, в том числе Троцкий, взявший на себя обязанности председателя, принял решение ответить восстанием. 2 декабря Петросовет обратился к населению с «Финансовым манифестом», призывавшим «отказаться от взноса выкупных и всех других казенных платежей»56 и требовать при всех сделках выплаты золотом, что должно было вызвать финансовый крах самодержавия. На следующий день по приказу министра внутренних дел П.Н. Дурново было арестовано около 260 депутатов, почти половина состава Петросовет. Тогда под руководством А.Л. Парвуса (И.Л. Гельфанд) собрался суррогатный Совет, который 6 декабря призвал начать всеобщую стачку. Однако призыв не дал желаемых результатов, несмотря на его поддержку Союзом союзов. Значительно больших успехов достиг Московский Совет, который 6 декабря принял решение начать вооруженное восстание с целью свержения царского правительства, созыва Учредительного собрания, провозглашения демократических свобод.

Всеобщая стачка началась 7 декабря, парализовав всю Москву. 9 декабря по приказу Московского генерал–губернатора Дубасова правительственные войска приступили к наведению порядка. Началось вооруженное восстание. 16 декабря все районы Москвы, кроме Пресни, были заняты войсками и полицией. МК РСДРП совместно с представителями Московского Совета рабочих депутатов приняли решение прекратить восстание с 18 декабря, политическую стачку 19 декабря и выйти на работу.

Ленин назвал декабрьское восстание в Москве «генеральной репетицией». Немецкий профессор Макс Вебер, — с точки зрения закона, «путчем» и «бессмысленным восстанием», не имевшим надежды на поддержку низов. Не потеряв надежды на захват власти большевики, загнанные в подполье, в тюрьмы, ссылки и за границу, теоретизируют и выжидают критический, удобный для переворота момент, в возмущении народных масс.

Работа по написанию книг и статей, редактированию газет, руководству партией не приносило ощутимых доходов. Сами Ульяновы, тем не менее, регулярно отдыхали, посещали курортные места, столицы европейских стран. Так, в Париже, по словам Ленина, «нашли очень хорошую квартиру, шикарную и дорогую… Наша мебель привезена из Женевы»57. Совершенно очевидно, что одной помощи матери для этого было недостаточно, им помогала партия. За пополнение партийной кассы отвечали близкие Ленину Л.Б. Красин, Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев, А.А. Богданов, Я.С. Ганецкий (Фюрстенберг) и др.

Много денег поступало от меценатов, от Морозовых, особенно от Саввы. С.Т. Морозов материально поддерживал не только русскую культуру и прогрессивные общественные начинания, но и политические партии. В 1901–1903 годах он давал каждый месяц по 2 тыс. рублей на издание «Искры». Финансировал устройство нелегальных типографий. Помогал бежавшим из ссылки большевикам. В 1905 г. Савва застраховал свою жизнь на 100 тыс. рублей на имя любовницы М.Ф. Андреевой, гражданской жены Горького, и по рекомендации врачей–невропатологов уехал лечиться за границу. 14 мая в Каннах он застрелился. Страховой полис был передан Красину, Ленину, Богданову. О «чистоте» этих денег много говорилось на V (Лондонском) съезде РСДРП в 1907 г. Другим существенным вкладом в материальную базу большевиков послужили средства племянника Саввы Морозова Николая Шмита, внука Викулы Елисеевича Морозова, одного из королей русской текстильной промышленности. К тому же и сам Шмит владел одной из лучших в России мебельных фабрик на Пресне в Москве. Постоянно оказывая поддержку революционерам, двадцатидвухлетний фабрикант участвовал в декабрьском 1905 г. вооруженном восстании в Москве, за что был арестован. «В феврале 1907 г. в камере тюремной больницы, разбив окно, он крупным стекольным осколком перерезал себе горло»58 — свидетельствует Валентинов. Впоследствии оказалось, что Николай Шмит сделал завещание в пользу ленинской партии.

Н. Валентинов писал о масштабах пожертвований: «Средства на большевистскую печать и на всю партию создавались не грошами из кармана пролетариев, а пожертвованиями, дарами из кошелька буржуазии и свободных профессий1… / Пробужденное от спячки русское общество с азартом субсидировало политические начинания всех направлений2. /…В поисках средств меньшевики были все–таки вялыми, никогда не были особенно расторопными. В противоположность им большевики оказались большими мастерами извлекать, с помощью сочувствующих им либералов, артистов, инженеров, адвокатов — деньги из буржуазных карманов во всех городах Российской империи. Большим ходоком по этой части был член большевистского Центрального Комитета инженер Л.Б. Красин, и еще более замечательным ловцом купеческих и банковских бабочек, летевших на большевистский огонь, был М. Горький… Если бы какой–нибудь историк, хотя теперь это вряд ли возможно (время стерло людей и следы), захотел бы заняться исследованием, сколько на святой Руси было купеческих и банковских "Маякиных" и "Гордеевых", внесших деньги в большевистские кассы, и какова в итоге общая сумма их субсидий, получился бы документ большого социального интереса. Он был бы особенно интересен со стороны психологической и идейной: какого характера мотивы толкали на поддержку революции — в виде большевизма — этих будущих "смертников", до тла уничтоженных большевистской революцией3»59.

Ощутимой статьей доходов волны сопротивления поступали деньги от иностранных меценатов, американских банкиров — евреев, заинтересованных в дестабилизации России. Например, глава финансового еврейского мира в Америке Яков Шифф, возмущенный антисемитской политикой царского режима в России, не скрывал своей финансовой поддержки «группам самообороны русского еврейства», которые пытались устроить революцию 1905–1907 годах Американский профессор Энтони Саттон в Государственном университете США обнаружил десятичный файл (861.00/5339), в котором находится документ, датированный 13 ноября 1918 г., озаглавленный «Большевизм и иудаизм». В его тексте говорилось о том, что революция в России была задумана «в феврале 1916 года», и что «"было установлено, что нижепоименованные лица и предприятия принимали участие в этом разрушительном деле":

Якоб Шифф еврей

Кун, Леб и К₀. еврейская фирма

Руководство:

Якоб Шифф еврей

Феликс Варбург еврей

Отто Х. Кан еврей

Мортимер Л. Шифф еврей

Джером Дж. Ханауэр еврей

3. Гугенгейм еврей

4. Макс Брейтунг еврей

5. Исаак Зелигман еврей»60.

Кроме приведенных Э. Саттоном имен, в документе также упоминается Американский еврейский комитет, парижская фирма «Братья Лазар», банк Гинзбурга, сионистская организация «Поалей Цион», а также 31 фамилия ведущих большевиков–евреев. В документе говорилось, что в апреле 1917 г. «Якоб Шифф фактически сделал публичное заявление, что именно из–за его финансового влияния русская революция была успешно завершена, а весной 1917 г. Якоб Шифф начал финансировать Троцкого, еврея, для завершения социальной революции в России»61.

Другим значительным источником дохода составляли экспроприации. В этом деле особенно отличился С.А. Тер–Петросян (Камо). Однако к факту разбойных нападений два крыла партии относились по–разному. Лидеры меньшевиков были озабочены этим гнилым явлением. Ленин же лишь сожалел о неорганизованности и беспорядочности этих действий. Крупская подтверждала: «Большевики считали допустимым захват царской казны, допускали экспроприацию»62. Весной 1907 г. пятый съезд РСДРП запретил «эксы» как метод пополнения партийной кассы, но, несмотря на решение съезда разбой большевиков продолжался. Ко времени Лондонского съезда партии о количестве финансов у большевиков свидетельствовал Л.Б. Красин, заявивший сомневающемуся в наличии средств для покупки оружия профессору М.М. Тихвинскому: «Да совсем не в деньгах дело! У нас их столько, что я мог бы на них купить не жалкие револьверы, а самые настоящие пушки. Но как их доставить, где прятать? Вот в чем дело»63.

Главным руководителям, в том числе и Ленину, партия регулярно выплачивала жалование в размере 350 франков (примерно средний заработок европейского рабочего). Кроме того, перед Первой мировой войной Крупской досталось наследство от тетки, умершей в Новочеркасске. Так что средств вполне хватало и для безбедной жизни, и для того, чтобы целиком отдаваться нелегальной работе революционеров в западноевропейской эмиграции.

По словам А.Н. Потресова, соратника Ленина в 1895–1903 годах, тот производил «отбор человеческого материала», собрав «много энергичных, смелых и способных людей, наградив их, однако, и недобрым качеством — моральной неразборчивостью, часто моральной негодностью и непозволительным авантюризмом»64. На словах Ленин осуждал террор и заговорщиков, но на практике считал их вполне допустимыми и даже полезными:

«Революция — дело тяжелое, — говорил Ленин. — В беленьких перчатках, чистенькими ручками ее не сделаешь…

— Партия не пансион для благородных девиц. Нельзя к оценке партийных работников подходить с узенькой меркой мещанской морали. Иной мерзавец может быть для нас именно тем и полезен, что он мерзавец…»65

Когда в присутствии Ленина однозначно осуждали Нечаева, убившего не подчинившегося ему студента, тот, по словам близкого соратника В.Д. Бонч–Бруевича, всегда подправлял говорящих и обращал их внимание на талант Нечаева как организатора и конспиратора, на его умение облекать мысли в потрясающие формулировки, в частности на поразивший его ответ, точный и гениально простой, на вопрос, кого уничтожить из царствующей династии: «Да весь дом Романовых!»66 Ленину был близок и нечаевский «Катехизис революционера», эта максимальная логика высшего гуманизма: «Он презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех ея побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что мешает ему»67. Будучи непререкаемым вождем революции, в 1920 г., он наставляет трепетно внимавших ему комсомольцев: «Для нас нравственность подчинена интересам классовой борьбы пролетариата»68. Выступая на публичных собраниях и в партийной печати правоверным социал–демократом и противником террора, из Женевы в конспиративном письме к членам комитета большевиков в Санкт–Петербурге от 3 октября 1905 г. он пишет: «По документам судя, дело грозит выродиться в канцелярщину. Все эти схемы, все эти планы организации Боевого комитета производят впечатление бумажной волокиты, — я прошу извинить меня за откровенность, но я надеюсь, что вы меня не заподозрите в желании придраться. В таком деле менее всего пригодны схемы, да споры и разговоры о функциях Боевого комитета и правах его. Тут нужна бешеная энергия и еще энергия. Я с ужасом, ей–богу с ужасом, вижу, что о бомбах говорят больше полгода и ни одной не сделали! А говорят ученейшие люди... Идите к молодежи, господа! вот одно единственное, всеспасающее средство. Иначе, ей–богу, вы опоздаете (я это по всему вижу) и окажетесь с "учеными" записками, планами, чертежами, схемами, великолепными рецептами, но без организации, без живого дела. Идите к молодежи. Основывайте тотчас боевые дружины везде и повсюду и у студентов, и у рабочих особенно, и т. д. и т. д. Пусть тотчас же организуются отряды от 3–х до 10, до 30 и т. д. человек. Пусть тотчас же вооружаются они сами, кто как может, кто револьвером, кто ножом, кто тряпкой с керосином для поджога и т. д.1 / …Если через 1 — 2 месяца у Боевого комитета не будет в Питере minimum 200 — 300 отрядов, тогда это мертвый Боевой комитет. Тогда его надо похоронить2. / …Пусть каждый отряд сам учится хотя бы на избиении городовых: десятки жертв окупятся с лихвой тем, что дадут сотни опытных борцов, которые завтра поведут за собой сотни тысяч3»69.

Согласно документам полицейского архива Берна в Швейцарии В. Ленин вел тихую спокойную жизнь законопослушного гражданина. Среди всех социал–демократов он считался малозначительной фигурой. В России царское правительство тоже не видело в большевиках сильной угрозы, оно уделяло больше внимания партии эсеров, откровенно проповедующей террор.

Удалившийся за границу Ленин пытается окончательно сломить инакомыслие социал–демократов, настоять на созыве партийного съезда. Либеральное движение, под руководством Дана, Мартова, Потресова, Мартынова, Аксельрода и др., названное Лениным «ликвидаторами», то есть самоликвидирующееся крыло партии, ратовало за путь буржуазных преобразований в России. К тому же в их демократическую борьбу парламентскими методами со временем вовлеклись буржуазные представители, революционность которых Ленин отрицал изначально категорически. «Организационно ликвидаторство есть отрицание необходимости нелегальной социал–демократической партии и связанное с этим отречение от РСДРП…»70

Ещё в XIX в. появился международный революционный гимн пролетариата — «Интернационал». Текст его был написан в 1871 г. французским поэтом, участником Парижской коммуны Эженом Потье (1816–1887), а музыка французским композитором (бельгийцем по происхождению) Пьером Дегейтером (1848–1932). Впервые «Интернационал» был спет хором рабочих под руководством автора в июне 1888 г. на празднике газетчиков в г. Лилле. В 1902 г. поэт и переводчик французской поэзии Аркадий Яковлевич Коц (1872–1943) написал русский текст «Интернационала». Находясь в эмиграции ещё в 1899 г., он, бывший горный мастер из Донбасса, присутствовал на Первом генеральном конгрессе французских социалистов. Услышав исполнение «Интернационала», он решил сделать его достоянием русских революционеров. В 1906 г. на IV съезде РСДРП «Интернационал» был принят в качестве гимна общей российской социал–демократии*.

Ещё в средневековой Европе знамя красного цвета превратилось в символ народных восстаний. Его история берет начало в Древнем Риме, где красный цвет символизировал войну. В честь Марса, божества войны, римские полководцы после победы покрывали свои лица краской этого цвета. В качестве знамени борьбы народа против угнетателей оно практически впервые было использовано во время восстания крымских крестьян в области Торган в 162 году хиджры (778–779 гг.), которое проходило под религиозными идеями хуррамитов и призывало к социальной справедливости и коллективному владению землей. В доимпериалистический период на Востоке одно из поздних применений красного цвета в восстаниях относится к середине XIX столетия (1850–1864 гг.), когда красные военные знамена использовались повстанцами тайпинов в Южном Китае.

В христианской Европе первоначально красный цвет означал божественную любовь, огонь веры, кровь Христа и гнев Бога, что позднее привело к его ассоциации с насилием, мощью, страстью и плотской любовью. Уже в XII веке он стал цветом, связанным с сатаной и адским огнем, а в эпоху инквизиции превратился в атрибут тех, кто отправлялся на костер, как, например, мистик–натурфилософ Джордано Бруно. Он, возможно, видел в красном знамени символ своего личного сопротивления и борьбы против устаревшего мировоззрения, что затем нашло отклик среди гуманистов–мистиков в их противостоянии существующему порядку. Таким образом, во время взятия Бастилии 14 июля 1789 года и в дни республиканского восстания в Париже 5–6 июня 1832 года народ шел под красным флагом. С тех пор он окончательно утвердился как знамя революций.

В России красные флаги стали эмблемой объединения социал–демократических сил, вступивших в борьбу с царским режимом. Первое документально подтвержденное использование красного флага в России произошло 6 декабря 1876 года на митинге рабочих у Казанского собора в Санкт–Петербурге. На знамени был начертан лозунг «Земля и воля», и первым знаменосцем стал уроженец Старицкого уезда Тверской губернии Яков Потапов. Яков, лишь недавно прибывший в столицу, участие в этой демонстрации стало его первым и последним политическим действием.

Период 1907–1910 годов большевиками назван периодом реакции, имея в виду действия царского правительства П.А. Столыпина по наведению порядка в стране и проведению экономических реформ. Однако волна обострения народного недовольства, связанная со столыпинскими реформами, дала возможность нового витка политической активности большевиков.

В 1911 г. Ленин поселился в местечке Лонжюмо, находившемся в 18 км от Парижа, где со своими соратниками открыл школу по подготовке профессиональных революционеров. Здесь они штудировали Маркса, изучали приемы конспирации, террора, агитационной деятельности. В июле 1912 г. Ленин перебрался в Краков, в то время австро–венгерскую часть Польши. В январе 1912 г. по настойчивой инициативе Ленина в Праге состоялась общепартийная конференция большевиков, конституировавшая РСДРП(б) и оформившая официальный разрыв социал–демократов «твердого» и «мягкого» курса. В феврале Ленин писал Горькому: «Наконец удалось — вопреки ликвидаторской сволочи — возродить партию и ее Центральный Комитет»71.

Во время Первой мировой войны Ленин выдвинул лозунг, суть которого в том, что «революционный класс в реакционной войне не может не желать поражения своего правительства, не может не видеть связи его военных неудач с облегчением низвержения его»72. Будучи в эмиграции, вождь большевиков сформулировал идею, согласно которой капитализм вступил в последнюю стадию своего развития — империализм73. На этом основании он сделал вывод, что передовые страны Европы созрели для мировой социалистической революции, начать которую должна Россия, как наиболее слабое звено мировой империалистической системы. Попросту говоря, Ленин видел, что в Западной Европе рабочие жили на порядок лучше, чем в России, отчего революционные идеи их не сильно прельщали. Он вывел мысль, что «социализм не осуществим иначе как через диктатуру пролетариата»74, что в расшифровке означало усиление центральной власти.

Политика царской семьи и противостояние ей Государственной думы привела к ситуации февраля 1917 г. Монархист В.В. Шульгин описывает обстановку тех дней: «Кто–то предложил в горячей речи, что всеми членами Думы в это начавшееся тяжелое время нужно сохранить полное единство — всем, без различия партий, для того, чтобы препятствовать развалу. А для того, чтобы руководить членами Думы, необходимо избрать комитет, которому вручить "диктаторскую власть"… Диктатура есть функция опасности: так было — так будет… В сущности, это было бюро Прогрессивного блока с прибавлением Керенского и Чхеидзе. Это было расширение блока налево… Страх перед улицей загнал в одну "коллегию" Шульгина и Чхеидзе»75.

В блоке были представители основных партий за исключением большевиков, которые мечтали о безраздельной власти, но взять ее честным путем не могли, и потому выбрали свой исключительный путь, вливаясь «живым, вязким человеческим повидлом»76 в Таврический дворец. «Бесконечная, неисчерпаемая струя человеческого водопровода, — вспоминал В.В. Шульгин, — бросала в Думу все новые и новые лица… Но сколько их ни было — у всех было одно лицо: гнусно–животно–тупое или гнусно–дьявольски–злобное… Увы — этот зверь был… его величество русский народ…»77

Восстанием был охвачен весь Петроград. Основным возмутителем спокойствия царь считал Государственную думу, постановив с 27 февраля отложить её заседание до апреля. Однако это уже было поздно, стремительные петроградские события поставили под вопрос сохранение внутренней государственной стабильности, а как следствие, целостность Российской империи. Император искал поддержки, но от него отреклась вся Россия речами и действиями своих генералов, фабрикантов и политиков. 2 марта император подписал акт об отречении, а в Царское Село с красным бантом на кителе приехал генерал от инфантерии Л.Г. Корнилов, объявивший императрице решение о домашнем аресте. Участие большевиков, вожди которых находились заграницей, в тюрьмах и ссылках, в Февральской революции было весьма незначительным. Всеобщая стачка, демонстрации и даже решение членов ЦК, Петроградского комитета и Выборгского района большевиков о переводе стачки в вооруженное восстание не решали положения; можно точнее сказать, большевики пытались примазаться к движению. Вообще, используя реакцию, в постоянных гонениях, Ленин осознал тот факт, что своими силами партия ни честным способом власть взять не может, ни переворот устроить. Поэтому ей нужна была поддержка другой сильной организации.

Отречение Николая II и отказ (своеобразное полуотречение) Михаила Романова от престола разрядили накалившуюся обстановку. На этот шаг их подтолкнуло мнение членов «Временного комитета для восстановления порядка и для сношения с лицами и учреждениями» во главе с председателем IV Государственной думы М.В. Родзянко, отражавших интересы самых широких кругов русского общества, от либералов до монархистов, среди которых были такие крупные буржуазные предприниматели, как Гучков, Терещенко, Коновалов, Путилов и др., генералы Деникин, Алексеев, Крымов, представители высшей аристократии и даже родственники императора.

После падения монархии в России сложилась ситуация в форме двоевластия. По определению премьер–министра Г.Е. Львова, Временное правительство «было "властью без силы"», оно должно было считаться с Советами рабочих, представлявшими «силу без полномочий»78. С конца февраля и до начала сентября председателем Петроградского совета являлся меньшевик Н.С. Чхеидзе, а из семи членов Президиума четверо также представляли меньшевистскую партию, что определенным образом сказывалось на политической линии Петросовета. Уже 1 марта 1917 г., то есть с момента образования Петросовета, Н.С. Чхеидзе своим Приказом №1 по гарнизону Петроградского округа от имени Совета рабочих и солдатских депутатов фактически начал устанавливать советско–меньшевистскую власть. 2 марта Петросовет заключил с Временным правительством соглашение, по которому Петросовет поддерживал только те пункты правительственной программы, которые отвечали интересам демократии, и «в той мере, в какой порождающая власть будет действовать». «Временное правительство, — писал 9 марта военный и морской министр Гучков начальнику штаба верховного главнокомандующего генералу Алексееву, — существует лишь пока это допускается Советом рабочих и солдатских депутатов»79.

8 марта, на фоне общей волны арестов бывших царских чиновников, Петросовет принял решение об аресте семьи Николая Романова и о заключении бывшего императора в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Но, несмотря на решение Петросовета, Временное правительство отправило Николая II и его семью сначала в Царское Село, а в августе 1917 года — в Тобольск, самое безопасное, по мнению А.Ф. Керенского, место в России, место их династической древней вотчины.

Февральская революция значительно повлияла на политическую расстановку сил в России. Нелегальные партии вышли из подполья. Крайне правые, монархические и националистические черносотенцы фактически были разгромлены напором огромной массы народа, вовлеченной в политическую жизнь страны. Тяжелый кризис переживали правоцентристские партии октябристов и прогрессистов. Даже самая крупная и влиятельная партия конституционных демократов раскалывалась. На VII съезде кадетской партии в конце марта 1917 г. произошел отказ от ориентации на конституционную монархию, а на VIII съезде в мае 1917 г. кадеты высказались уже за республику. В Думе фактической силой обладали социалистические* партии, ибо они представляли большинство народных масс. В Советах фактической силой обладали социалистические партии, ибо они представляли большинство народных масс. Самая многочисленная партия эсеров к лету 1917 г. достигала 800 тыс. человек, в её ряды записывались целыми деревнями и ротами. Партия привлекала радикальной и близкой крестьянам аграрной программой, требованием федеративной республики. Эсеры выступали за ликвидацию самодержавия, создание демократической республики, введение политических свобод, 8–часовой рабочий день, социализацию земли (уравнительное землепользование, то есть дать каждому крестьянину по 30 десятин земли), развитие кооперации и самоуправления трудящихся. Левое крыло эсеров выделилось в самостоятельную партию левых эсеров и стремилось к более решительным действиям по отчуждению помещичьих земель, «в сторону ликвидации войны» или изменения её сущности, выступало против коалиции с буржуазными партиями и даже с кадетами. Партия эсеров выступала в блоке с меньшевистским крылом РСДРП. Меньшевики уступали в блоке эсерам по численности (в мае партия меньшевиков РСДРП насчитывала около 45 тыс. человек, в конце лета — 200 тыс.), но осуществляли «идейную гегемонию», несмотря на главенство в правительстве эсера А.Ф. Керенского (примкнувшего к эсерам в Февральскую революцию). Меньшевики считали преждевременными и пагубными крутые социалистические преобразования и выступали за сотрудничество с либеральной буржуазией. «Что произошло бы у нас, если бы власть немедленно перешла в руки социалистов, — катастрофично акцентирует Г.В. Плеханов. — Такой переход был бы ничем иным, как диктатурой "пролетариата и крестьянства". Наша трудящаяся масса еще не готова для такой диктатуры. Как заметил Энгельс, для всякого данного класса нет большего несчастья, как получать власть в такое время, когда он, по недостаточному развитию своему, еще не способен воспользоваться ею надлежащим образом: его ожидает в этом случае жестокое поражение»80. Выступая за сотрудничество с либеральной буржуазией, меньшевики условно поддерживали Временное коалиционное правительство. «Мы должны критиковать буржуазию, мы должны всеми силами отстаивать от ея посягательств на интересы рабочего класса. Но мы должны делать это разумно и целесообразно; мы должны позаботиться о том, чтобы, идя в одну комнату, не попасть в другую; мы должны вести свою пропаганду и агитацию так, чтобы под их влиянием народ не вообразил, будто ему не остается ничего другого, как теперь же попытаться сделать социалистическую революцию»81 — утверждал Г.В. Плеханов. Различные фракции внутри меньшевиков — интернационалисты под руководством К. Мартова, «оборонцы» с А. Потресовым, «революционные» меньшевики, возглавляемые И. Церетели и Ф.И. Даном (Гурвичем) — поддерживали идею продолжения войны «до победного конца». Эта позиция обусловила согласие меньшевистско–эсеровского блока с Временным правительством также и по другим ключевым социально–экономическим вопросам, ожидая их окончательного решения после завершения войны и созыва Учредительного собрания. Тем не менее, из данного меньшевистско–эсеровско–буржуазного альянса выделились отдельные группы: плехановское «Единство», «Новожизненцы», меньшевики–интернационалисты под началом Ю. Ларина (М.З. Лурье), а также небольшая межрайонная группа, руководимая Л. Троцким.

Социалистические партии Думы и Петросовет оказывали сильный нажим на Временное правительство, показывая его несостоятельность в решении коренных преобразований. Вместе с тем из ссылки возвращались наиболее активные деятели российской социал–демократии, особенно большевиков; вливаясь в политическую жизнь, они могли проявить себя как в собственной партии, так и в Советах — организации, открытой для всех, кто ненавидел угнетение любой формы. Петросовет революционизировался большевиками. В этом роде он являлся не столько политической, сколько мощной организацией, где представители любых партий могли сойтись вместе без идеологической подоплеки и собственных программ, чем вскоре и воспользовались большевики.

12 марта из сибирской ссылки в Петроград вернулись видные большевики: Л. Каменев (Розенфельд), М. Муранов, И. Сталин (Джугашвили). В резолюциях ПК РСДРП(б), принятых 5 и 13 марта, отмечалось, что большевики «не противодействуют власти Временного правительства, постольку, поскольку действия его соответствуют интересам пролетариата и широких демократических масс народа…»82 Более жесткую позицию заняло Русское бюро ЦК, в резолюции которого 4 марта отмечалось: «Теперешнее Временное правительство по существу контрреволюционно, так как состоит из представителей крупной буржуазии и дворянства, а потому с ним не может быть никаких соглашений»83.

29 марта на совещании большевиков по поводу отношения к Временному правительству Сталин высказался: «Поход против двоевластия начат, и по мере развития революции Временное Правительство будет (должно быть объективно) превращаться в оплот контр–революции, контр–революции не царской — отсюда опасность нам не угрожает — а империалистической. Готовиться к отпору — наша задача. Ввиду этого вопрос усложняется. Вопрос о поддержке — пусть и неприемлем. Поскольку Временное Правительство закрепляет итоги революции, — постольку ему поддержка, поскольку же оно контрреволюционно, — поддержка Временного Правительства не приемлема»84. Исходя из этого, Сталин предлагал: «Мы должны ждать, пока Временное Правительство исчерпает себя, когда, в процессе выполнения революционной программы, оно дискредитирует себя… а пока — организовывать центр — Сов. Р. И С. Д. [Центральный Совет рабочих и солдатских депутатов] — и укреплять его…»85 Резолюция совещания смягчала положение доклада, проводила точку зрения умеренного Каменева — «осуществлять бдительный контроль над действиями Временного Правительства в центре и на местах, побуждая его к самой энергичной борьбе за полную ликвидацию старого режима»86. Вскоре руководитель Русского бюро ЦК РСДРП А. Шляпников, отодвинутый на третий план каменевско–сталинским авторитетом, телеграфировал в Стокгольм для передачи Ленину: «Ульянов должен тотчас же приехать. Все эмигранты имеют свободный въезд. Для Ульянова специальное разрешение… Просим непременно сейчас же выехать, ни с кем не считаясь…»87

Для значительной части российского политического класса Февральская революция представлялась завершающим этапом, открывающим стране путь буржуазно–демократического развития. Однако более радикальное меньшинство рассматривало сложившуюся ситуацию лишь как временный этап, настаивая на необходимости трансформации революции буржуазно–демократической в социалистическую, конечной целью которой было бы создание коммунистического общества. К этому крылу принадлежали большевики. Легализовавшаяся после свержения монархии партия РСДРП(б) насчитывала около 24 тыс. членов, и в условиях новой политической свободы её взгляды по многим ключевым вопросам первоначально мало расходились с позициями меньшевиков и эсеров. Русское бюро ЦК даже рассматривало возможность слияния с меньшевиками. Эти объединительные настроения были резко прерваны с возвращением из эмиграции в Петроград лидера большевиков В.И. Ленина.

С началом Первой мировой войны, 7 августа 1914 года, Ленин, находившийся на территории Австро–Венгрии, был задержан по подозрению в шпионаже в пользу России и заключён в тюрьму города Новый Тарг. Однако благодаря вмешательству видного австрийского социал–демократа Фридриха Адлера, а также в силу того, что австрийские власти сочли его полезным на свободе как агитатора за поражение собственного правительства в войне, что соответствовало интересам Центральных держав, через несколько недель он был освобождён. Впоследствии, согласно свидетельствам, таким как записи русского эмигранта и деятеля Парвуса (Гельфанда), Германия начала оказывать большевикам финансовую поддержку с целью «подготовки массовой политической забастовки в России»88.

А.Ф. Керенский впоследствии подводил итог немецким деньгам: «Общая сумма денег, полученная большевиками от немцев до и после захвата ими власти, определена профессором Фритцем Фишером в 80 миллионов марок золотом»89.

1917 год застает Ленина в Цюрихе (Швейцария). За полтора месяца до Февраля, 9 января, он выступил перед швейцарской социал–демократией, делая «Доклад о революции 1905 года», где сказал следующее: «Нас не должна обманывать теперешняя гробовая тишина в Европе. Европа чревата революцией. Чудовищные ужасы империалистической войны, муки дороговизны повсюду рождают революционное настроение, и господствующие классы — буржуазии, и их приказчики — все больше попадают в тупик, из которого без величайших потрясений они вообще не могут найти выхода.1 / …Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции. Но я могу, думается мне, высказать с большой уверенностью надежду, что молодежь, которая работает так прекрасно в социалистическом движении Швейцарии и всего мира, что она будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции2»90.

Известия о Февральских событиях стали для Ленина полной неожиданностью, он был уязвлен, поскольку считал, что обладает самым совершенным способом предсказания предреволюционной ситуации — марксизмом, и оказался не прав.

Сообщения европейских газет о российской революции послужили для большевиков–эмигрантов сигналом к возвращению домой. Первыми заторопились те, кто находился в нейтральных странах Скандинавии, откуда въезд в Россию был беспрепятственным. Для Ленина и его соратников в Швейцарии пути в Россию перерезались, с одной стороны, странами Четверного союза (название блока Германии, Австро–Венгрии, Турции и Болгарии), воюющими с ней, а с другой — Антанты, Четверного согласия (название блока Великобритании, Франции, России и присоединившейся к блоку в 1915 году Италии), союзниками с ней и потому рассматривающими большевиков своими противниками, так как те добивались превращения «войны империалистической в войну гражданскую», что могло подорвать Россию изнутри и ослабить общий фронт Антанты. Ленин искал моральный способ пересечения границ воюющих блоков, чтобы в глазах людей не выглядеть германским агентом. Первых же отъезжающих в Россию он поспешил снабдить своей стратегией и тактикой борьбы за власть. 4 марта 1917 года он закончил «Набросок тезисов», который сразу отправил через Стокгольм в Христианию (Осло), а 6 марта туда же направил телеграмму. С 7 по 12 марта написал четыре «Письма из далека».

Переворот в России Германии обещал победу в войне. По этому поводу 7 января 1915 года германский посол в Стамбуле фон Вангенхайм встретился с А.Л. Парвусом, который изложил следующий план: «Интересы германского правительства идентичны интересам русских революционеров… Российские демократы могут достичь своей цели только путем полного уничтожения царизма и разделения России на более мелкие государства. С другой стороны, Германия не будет полностью успешной, если не будет возможности разжечь крупную революцию в России. Однако опасность для Германии со стороны России все равно будет существовать даже после войны, если Российская Империя не будет разделена на ряд отдельных частей»91.

27 марта в 15 часов отдельный экстерриториальный вагон (имеющий дипломатический иммунитет) с 32 пассажирами–реэмигрантами, в числе которых присутствовали Ленин, Крупская, Зиновьев, Арманд, Сокольников, Радек и др., в сопровождении двух немецких офицеров отправился из Цюриха через Германию. 31 марта на совещании группы русских эмигрантов и шведских левых социал–демократов в Стокгольме (Швеция) Ленин предусмотрительно сделал сообщение и огласил протокол об обстоятельствах проезда через Германию, по которому создавалось впечатление, что Ленин и его группа лишь воспользовалась услугами нейтральной Швейцарии. Вечером 3 апреля поездом из Финляндии Ленин прибыл в Петроград. Выйдя из вагона на перрон, был немало удивлен встречей его огромной массой народа. «Тут были десятки тысяч народу. — преувеличенно сообщала газета «Правда» через два дня. — Во главе рабочих организаций шла заводская и районная вооруженная рабочая милиция. Знамен было безконечное число; освещались они прожектором. / На улице, стоя на броневом автомобиле, тов. Ленин приветствовал революционный русский пролетариат и революционную русскую армию, сумевших не только Россию освободить от царскаго деспотизма, но и положивших начало социальной революции в международном маштабе, указав что пролетариат всего мира с надеждой смотрит на смелые шаги русскаго пролетариата. / Вся толпа массою пошла за мотором до дворца Кшесинской, где митинг продолжался»92.

Через месяц после возвращения лидера большевиков, тем же путем (через Германию и Россию) и таким же способом, в Петроград, возвратятся ещё 257 эмигрантов. 4 мая на экстренном заседании областного комитета армии, флота и рабочих большое внимание было уделено настроению военного гарнизона Финляндской станции Торнео, который «страшно волнуется и нервничает, считая едущих изменниками и германскими шпионами и угрожает встретить их штыками»93. Уже после Торнео, Залежский писал, что эмигранты были неприятно поражены той неприязненной атмосферой, которая встретила их на границе: «Солдаты смотрели на них злобно, власти — нескрываемо отрицательно и подозрительно. В самом начале процедуры пропуска эмигрантов через пограничный пункт дело пошло не гладко: пограничники всячески придирались, делали попытки обыскать», в адрес прибывших раздавались «весьма нелестные замечания». «У Полянского отобрали почему–то зубной порошок… Скоро общее возбуждение охватило всех… Помню, как один из эмигрантов попробовал было заговорить о войне с одним из солдат, а тот едва не ткнул его штыком». «Уже не только мне, но и Диканскому, и "Михаилу" приходилось напрягать все усилия, чтобы разрядить сгущающуюся атмосферу»94, — пишет автор воспоминаний. А об отношении к себе Ленин пишет 12 апреля в Женеве, В. Карпинскому: «Дорогой друг! …Нас пропустили, встретили здесь бешеной травлей, но ни книг, ни рукописей, ни писем до сих пор не получаем. Очевидно, военная цензура работает чудесно… / …Атмосфера здесь: бешеная травля буржуазии против нас. Среди рабочих и солдат: сочувствие. / Все воюют и вопят за "единство" всей РСДРП. Мы, конечно, против»95.

Сразу после приезда, в эту же ночь в Смольном (вблизи Смольного монастыря, здание Смольного института благородных девиц, где в 1917 г. находились Петроградский совет и Петроградский ВРК, 25–27 октября проходил 2–й Всероссийский съезд Советов, до 10 марта 1918 г. резиденция Совнаркома, затем — городских и областных партийных и советских органов; бывший депутат Госдумы С. Мидловский вспоминал, что Совет рабочих и солдатских депутатов после Февральской революции некоторое время находился в Таврическом дворце, а затем решил переселиться ближе к центру, в Зимний дворец, однако Временное правительство отказало в этом, и им пришлось занять Смольный институт) перед партийными работниками Петрограда Ленин произнес речь, в которой обнародовал свою программу — «О задачах пролетариата в данной революции!», названную «Апрельскими тезисами». В выступлении Ленин призвал блокировать правительство «Львова и К°» «в силу капиталистического характера этого правительства1», передать власть советам рабочих депутатов: «Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, — ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства2». То есть по Ленину получается интересно, передать власть в руки несознательного элемента. Но дальше ещё интереснее, Ленин искусно переворачивает понятие республики: «Не парламентская республика, — возвращение к ней от С. Р. Д. было бы шагом назад, — а республика Советов Рабочих, Батрацких и Крестьянских Депутатов по всей стране снизу доверху3». То есть республика не парламентская, что значит образованных людей, а республика, извините за прямоту, бестолковщины. И здесь Ленин, с одной стороны, предстает популистом популистов, в подразумевании, что все в мгновение ока достигнут «рая» (языческого рая, поскольку как такого рая никогда не существовало, как мы помним по первой книге, это еврейская подделка, основанная на языческих представлениях), а с другой, с дальним прицелом, что этой бестолковщине необходим будет направляющий рычаг, соответственно в образе более грамотного, сплоченного уже существующего политического центра, с ней связанного. Дальше, Ленин требует ввести выборность чиновничества, устранить полицию и армию, т. е. заменить их всеобщим вооружением народа, конфисковать помещичьи и национализировать все земли в стране, создать образцовые крупные хозяйства «под контролем Батр. Депутатов и на общественный счет4» (нареченные позднее совхозными), произвести слияние всех банков в общенациональный под контролем рабочих советов, контроль общественного производства и распределения продуктов, т. е. «не "введение" социализма как наша непосредственная задача, а переход тотчас лишь к контролю со стороны С. Р. Д. за общественным производством и распределением продуктов5», далее, создание «государства–коммуны» по типу Парижской, создание революционного Интернационала, как штаба международной революции. Ленин в тезисах указал, что переходный период «характеризуется, с одной стороны, максимум легальности (Россия сейчас самая свободная страна в мире из всех воюющих стран), с другой стороны, отсутствием насилия над массами и, наконец, доверчиво–бессознательным отношением их к правительству капиталистов, худших врагов мира и социализма6», высказался осторожно (из–за публичности заявления) насчет войны, вести ее при условии «перехода власти в руки пролетариата и примыкающих к нему беднейших частей крестьянства7…»96, разъясняя широким массам «оборончества», «что кончить войну истинно демократическим, не насильственным миром нельзя без свержения капитала8», что само собой, гарантируется только большевиками. Причем, мировая война, не имеющая к революции никакого отношения, была названа «революционной войной». Очевидно, здесь Ленин, путаницей понятий, для широких малосведущих масс, стремился сгладить мнение о себе как о разжигателе конфронтации в среде марксистов. Ничего не скажешь, говорун искусный.

Ещё до Февральской революции Ленин считал, что «поражение правительственной армии ослабляет данное правительство, способствует освобождению порабощенных им народностей и облегчает гражданскую войну против правящих классов. / …В силу этого поражение России при всех условиях представляется наименьшим злом»97. Он, на примере Швейцарии, то есть надо понимать, которая вообще не желала воевать, и ее швейцарских левых социал–демократов, предлагал «отвергнуть принцип защиты отечества»98, параллельно проводя искусную манипуляцию утверждением, что «пролетариат [Швейцарии], или, по крайней мере, его лучшие элементы, также настроен против защиты отечества»99.

Разлагаемая демократизацией армия, желавшая вернуться в свои села и не опоздать к переделу земельной собственности, мечтала о прекращении войны. В марте 1922 Ленин еще раз подчеркнет значимость тезиса отвержения защиты отечества: «В 1917 г. в чем был весь гвоздь? В выходе из войны, чего требовал весь народ, и это покрывало все»100.

Апрельские тезисы подвергли резкой критике видные большевики, Н.И. Бухарин, Г.Е. Зиновьев, Л.В. Каменев и др., считая, что их воплощение меняет умеренное социал–демократическое мышление, по которому страна ещё буржуазно не доросла до социалистической революции. Ещё более резко в статье «О тезисах Ленина и о том, почему бред бывает подчас весьма интересен» высказался лидер меньшевиков Г.В. Плеханов: «Бред бывает иногда весьма поучителен, в психиатрическом или в политическом отношении. И тогда люди, занимающиеся психиатрией или политикой охотно посвящают ему много времени и места. Укажу на "Палату № 6 Чехова"… Или возьмем "Записки титулярнаго советника Аксентия Ивановича Поприщина". В художественном отношении эта вещь Гоголя слабее, нежели "Палата № 6". Однако и она читается с большим интересом и никто не жалуется на то, что она занимает несколько "столбцов". Тоже и с тезисами Ленина. Читая их, сожалеешь только о том, что автор не изложил их гораздо подробнее… И думается мне, что тезисы эти написаны, как раз при той обстановке, при которой набросал одну свою страницу Аксентий Иванович Поприщин. Обстановка эта характеризуется следующей пометкой: "Числа не помню. Месяца тоже не было. Было чорт знает что такое"»101. «Ленин находит, что его поучительная и чисто анархическая формула прогресса должна широко пропагандироваться не только в трудящейся массе, но также и в действующей армии. Это понятно. Очень нередко, именно самое уродливое дитя пользуется наиболее горячей любовью своих родителей»102. «Кто–то из наших товарищей, оспаривавших тезисы Ленина в Совете Рабочих и Солдатских Депутатов напомнил ему глубоко истинные слова Энгельса о том, что для данного класса не может быть большого исторического несчастья, как захват власти в такую пору, когда его конечная цель остается недостижимой по непреодолимым объективным условиям. Ленин в его нынешнем анархическом настроении, разумеется не может образумить подобное напоминание. Всех тех, которые возражали ему в Совете Рабочих и Солдатских Депутатов, он оптом величал оппортунистами, поддавшимся влиянию буржуазии и проводившим ея влияние на пролетариат. Это опять язык анархизма… В анархизме тоже есть своя логика. Все тезисы Ленина вполне согласны с этой логикой… Я твердо уверен в том… что в призывах Ленина к братанью с немцами, к низвержению Временнаго Правительства, к захвату власти и т. д. и т. п. наши рабочие увидят именно то, что они представляют собою в действительности, т. е. — безумную и крайне вредную попытку посеять анархическую смуту на Русской Земле»103.

Для всех было очевидно, что реализация представленных Лениным мер невозможна без насилия, что в целом автором и не скрывалось. 8 апреля 1917 г. «Правда», редакция которой была в руках Л.Б. Каменева и И.В. Сталина, объявила: «что касается общей схемы т. Ленина, то она представляется нам неприемлемой»104.

Но уже на следующий день «Правда» опубликовала статью Ленина, где тот напрямую призывал к свержению Временного правительства:

«В чем состоит двоевластие? В том, что рядом с Временным Правительством, правительством буржуазии, сложилось еще слабое, зачаточное, но все–таки несомненно существующее на деле и растущее другое правительство: Советы Рабочих и Солдатских Депутатов.

Каков классовый состав этого другого правительства? Пролетариат и крестьянство (одетое в солдатские мундиры). Каков политический характер этого правительства? Это — революционная диктатура, т. е. власть, опирающаяся прямо на революционный захват, на непосредственный почин народных масс снизу, не на закон, изданный централизованной государственной властью. Это — власть совсем не того рода, какого бывает вообще власть в парламентарной буржуазно–демократической республике обычного до сих пор, господствующего в передовых странах Европы и Америки типа. Часто забывают это обстоятельство, часто не вдумываются в него, а в нем вся суть. Эта власть — власть того же типа, какого была Парижская Коммуна 1871 года. Основные признаки этого типа: 1) источник власти — не закон, предварительно обсужденный и проведенный парламентом, а прямой почин народных масс снизу и на местах, прямой "захват", употребляя ходячее выражение1…

Отделываются фразами, отмалчиваются, увертываются, поздравляют тысячу раз друг друга с революцией, не хотят подумать о том, что такое Советы Рабочих и Солдатских Депутатов. Не хотят видеть очевидной истины, что, поскольку эти Советы существуют, поскольку они — власть, постольку в России существует государство типа Парижской Коммуны.

Я подчеркнул: "поскольку". Ибо это лишь зачаточная власть. Она сама и прямым соглашением с буржуазным Временным Правительством и рядом фактических уступок сдала и сдает позиции буржуазии.

Почему? Потому ли что Чхеидзе, Церетели, Стеклов и К° делают "ошибку"? Пустяки. Так думать может обыватель, но не марксист. Причина — недостаточная сознательность и организованность пролетариев и крестьян. "Ошибка" названных вождей — в их мелкобуржуазной позиции, в том, что они затемняют сознание рабочих, а не проясняют eгo, внушают мелкобуржуазные иллюзии, а не опровергают их, укрепляют влияние буржуазии на массы, а не высвобождают массы из–под этого влияния.

Отсюда должно уже быть ясно, почему так много ошибок делают и наши товарищи, ставя "просто" вопрос: надо ли тотчас свернуть Временное Правительство?

Отвечаю: 1) его надо свергнуть, ибо оно олигархическое, буржуазное, а не общенародное, оно не может дать ни мира, ни хлеба, ни полной свободы; 2) eгo нельзя сейчас свергнуть, ибо оно держится прямым и косвенным, формальным и фактическим соглашением с Советами Раб. Деп. и главным Советом, Питерским, прежде всего; 3) eгo вообще нельзя "свергнуть" обычным способом, ибо оно опирается на "поддержку" буржуазии вторым правительством, Советом Рабочих Депутатов, а это правительство есть единственно возможное революционное правительство, прямо выражающее сознание и волю большинства рабочих и крестьян. Выше, лучше такого типа правительства, как Советы Рабочих, Батрацких, Крестьянских, Солдатских Депутатов, человечество не выработало, и мы до сих пор не знаем.

Чтобы стать властью, сознательные рабочие должны завоевать большинство на свою сторону: пока нет насилия над массами, нет иного пути к власти. Мы не бланкисты, не сторонники захвата власти меньшинством. Мы, марксисты, сторонники пролетарской классовой борьбы против мелкобуржуазного угара, шовинизма, оборончества, фразы, зависимости от буржуазии2…

Буржуазия за единовластие буржуазии.

Сознательные рабочие за единовластие Советов Раб., Батр., Кр. и Солд. Депутатов — за единовластие, подготовленное прояснением пролетарского сознания, освобождением его от влияния буржуазии, а не авантюрами.

Мелкая буржуазия, — "соц.–дем.", с.–р. и пр. и пр., — колеблется, мешая этому прояснению, этому освобождению.

Вот фактическое, классовое соотношение сил, определяющее наши задачи3»105.

Тот напор, с которым Ленин отстаивал свою точку зрения, полемическое мастерство, многих уверяло в правильности его позиции, и уже менее чем через две недели, сначала на Петроградской, а затем на 7–й Апрельской конференции большевиков ленинские тезисы были приняты как политическая программа партии. О психологической энергии и принципах Ленина писал эсеровский лидер В. Чернов:

«Ум у Ленина был энергический, но холодный. Я бы сказал даже: это был прежде всего насмешливый, язвительный, цинический ум. Для Ленина не могло быть ничего хуже сантиментальности. А сантиментальностью для него было всякое вмешивание в вопросы политики — морального, этического элемента. Все это было для него пустяком, ложью, "светским поповством". В политике есть лишь разсчет. В политике есть лишь одна заповедь: добиться победы. Одна добродетель: воля к власти для осуществления целиком своей программы. Одно преступление нерешительность, упускающая шансы успеха.

Военные говорят, что "война есть продолжение политики, только иными средствами". Ленин выворотил бы это положение наизнанку: политика есть продолжение войны, только иными средствами — средствами, маскирующими войну. В чем сущность войны для обычного "морального сознания"? В том, что воина узаконяет, возводит в принцип, в апофеоз, то, что в мирное время считается преступлением. Обращение цветущей страны в пустыню — война делает естественным тактическим приемом, грабежи — реквизицией, обман — военной хитростью, готовность выкупаться в крови врага — боевым энтузиазмом, безчувственность к жертвам — самообладанием, безпощадность и бѳзчеловѳчность — долгом. В войне "все позволено", в войне всего целесообразнее то, что всего недопустимее в нормальном общении человека с человеком. А так как политика есть лишь скрытая форма войны, то правила войны суть правила политики1…

После всех неудач, ударов судьбы, поражений, даже стыда и позора, он умел духовно выпрямляться и "начинать сначала". Его волевой темперамент был, как стальная пружина, которая тем сильнее "отдает", чем сильнее на нее нажимают. Это был сильный и крепкий партийный и политический боец, как раз такой, какие нужны, чтобы создавать и поддерживать в своих сторонниках подъем духа, и чтобы при неудаче предупреждать зарождение среди них паники, ободряя их силою личного примера и внушением неограниченной веры в себя, — и чтобы одергивать их в моменты удачи, когда так легко и так опасно превратиться — выражаясь словами Ленина — в "зазнавшуюся партию", способную почить на лаврах и проглядеть будущие опасности2…

Его ум был покладист, и эластичен, и изворотлив. Он послушно становился на запятки воли. Воля же Ленина, поистине, была из ряду вон выходящею психоэнергетическою величиною. Я думаю, что в лице Ленина сошел в могилу самый крупный характер из выдвинутых русскою революцией3…

Что же касается настоящей внутренней доброты, то ее Ленин вероятно считал одной из ненужных и мешающих людских слабостей. По крайней мере когда он хотел возможно презрительнее третировать кого–нибудь из своих противников–социалистов, то к его имени он прибавлял эпитет "добренький"… Этим было все сказано: значит — мягкотелость, размазня, слякоть4…

Ленин, действительно, по своему любил тех, кого ценил, как слуг "дела"; он легко им прощал их ошибки, даже их измены, хотя порой задавал им хорошие головомойки, чтобы их возвратить "на путь истинный": злопамятства, злобности в нем не было; но зато враги его дела для него были не живыми людьми, а подлежащими уничтожению абстрактными величинами; он ими не интересовался; они были для него лишь математическими точками приложения силы его ударов, мишенью для постоянного, беспощадного обстрела. За простую идейную оппозицию партии в критический для нее момент, он способен был, не моргнув глазом, обречь на разстрел десятки и сотни людей; а сам он любил беззаботно хохотать с детьми, любовно возиться с щенками и котятами5…

Его теория диктатуры пролетариата была, таким образом, целой системой диктаториальных кругов — подобных кругам Дантова ада — и в целом являлась универсальной теорией диктаториального, опекунского социализма. А, значит, — полной противоположностью настоящего социализма — социализма, как системы хозяйственной демократии. Эта излюбленная, интимнейшая, — единственная собственно ленинская — идея была — соntгаdіctіо іn аdjecto106. И это внутреннее противоречие не могло не явиться в конце концов источником внутреннего разложения и распада созданной им партии6»107.

Речь Ленина, всегда завораживающая своей энергией, простая и понятная любому человеку, разбавлялась такими народными словами, как проститутка, прислужник, иудушка, ренегат, прихвостень, трутень, царская шайка, оппортунист, подлец, предатель. По воспоминаниям А.Н. Потресова, знавшего Ленина с 1894 г. и впоследствии идейно разошедшегося с ним, прошедшего заключение в сталинских лагерях, написал о нем так: «Никто, как он, не умел так заражать своим планами, так импонировать своей волей, так покорять своей личности… Ни Плеханов, ни Мартов, ни кто–либо другой не обладали секретом излучавшегося Лениным прямо гипнотического воздействия на людей, я бы сказал господства над ними. Только за Лениным беспрекословно шли как за единственным бесспорным вождем, ибо только Ленин представлял собой, в особенности в России, редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, сливаюшей фанатическую веру в движение, в дело, с неменьшей верой в себя. Эта своего рода волевая избранность Ленина производила когда–то и на меня впечатление»108.

Французский посол в России М. Палеолог продолжает свою запись в дневнике, сделанную 21 апреля 1917 г.: Ленин — «утопист и фанатик, пророк и метафизик, чуждый представлению о невозможном и абсурдном, недоступный никакому чувству справедливости и жалости, жестокий и коварный, безумно гордый. Ленин отдает на службу своим мессианистическим мечтам смелую и холодную волю, неумолимую логику, необыкновенную силу убеждения и уменье повелевать. / Судя по тому, что мне сообщают из его первых речей, он требует революционной диктатуры рабочих и крестьянских масс; он проповедует, что у пролетариата нет отечества, и от всей души желает поражения русской армии. Когда его химерам противопоставляют какое–нибудь возражение, взятое из действительности, у него на это есть великолепный ответ: "Тем хуже для действительности"… Субъект тем более опасен, что говорят, будто он целомудрен, умерен, аскет»109.

Ленин — это нахрапистая энергия невежественного мужика, облаченная в лоск университетской образованности. Он — порождение сознания глубинки, русской старины, этакий юродивый гуманист, Распутин в усовершенствованном виде, изрекающий истину бытия о величайшей справедливости всеобщего миропорядка. Его одновременно отвергают за наклонности впадения в шизофреническое сумасшествие, но в то же время маниакально почитают, следуя за ним в слепой надежде обрести мир всеобщей справедливости, очиститься от грехов–предрассудков, довлеющего мира несправедливости. В нём клокочет бунт против Бога, свойственный духу русской церкви, слышится эхо глубинного родства с северным богом, шепот тайных откровений о непогрешимости справедливости в её абсолютной чистоте и состоянии безграничного самосовершенствования.

Русский философ Н.В. Устрялов так описывает Ленина и российскую историю этого периода: «Мы переживаем теперь какое–то магическое оживотворение всей истории русской политической жизни на фоне глубокой болезни нашего государственного организма. И пусть образы этой мысли в их нынешней лихорадочной интерпретации нередко похожи на бред, — все же это бред великого народа… Нет, ни нам, ни "народу" невместно снимать с себя прямую ответственность за нынешний кризис — ни за темный, ни за светлый его лики. Он — наш, он — подлинно русский, он весь в нашей психологии, в нашем прошлом, − и ничего подобного не может быть и не будет на Западе… И если даже окажется математически доказанным, как это ныне не совсем удачно доказывается подчас, что девяносто процентов русских революционеров — инородцы, главным образом евреи, то это отнюдь не опровергает чисто русского характера явления. Если к нему и приклеиваются "чужие" руки, — душа у него, "нутро" его, худо ли, хорошо ли, все же исконно русское, — интеллигентское, преломленное сквозь психику народа»110.

Полнее и образнее охарактеризовал Ленина русский мыслитель Н.А. Бердяев: «Ленин был типически русский человек. В его характерном, выразительном лице было что–то русско–монгольское. В характере Ленина были типические русские черты и не специально интеллигенции, а русского народа: простота, цельность, грубоватость, нелюбовь к прикрасам и к риторике, практичность мысли, склонность к нигилистическому цинизму на моральной основе. По некоторым чертам своим он напоминает тот же русский тип, который нашел себе гениальное выражение в Л. Толстом, хотя он не обладал сложностью внутренней жизни Толстого… В нем черты русского интеллигента–сектанта сочетались с чертами русских людей, собиравших и строивших русское государство. Он соединял в себе черты Чернышевского, Нечаева, Ткачева, Желябова с чертами великих князей московских, Петра Великого и русских государственных деятелей деспотического типа… Он соединял в себе предельный максимализм революционной идеи, тоталитарного революционного миросозерцания с гибкостью и оппортунизмом в средствах борьбы, в практической политике1… В философии, в искусстве, в духовной культуре Ленин был очень отсталый и элементарный человек, у него были вкусы и симпатии людей 60–х и 70–х годов прошлого века. Он соединял социальную революционность с духовной реакционностью2»111.

Ленин хорошо ловил всё то настроение общества, которое витало в воздухе, сиюминутно поворачивая свою политику. Это подтверждают слова А. Рыкова перед С. Либерманом, специалистом лесного хозяйства: «Вот я сижу у руля социалистического строительства, в ВСНХ. Мне Ильич верит — и как все же трудно с ним! Никак нельзя на него положиться на 100%. Придешь, обсудишь, договоришься, и он тебе скажет: "Выступи, и я тебя поддержу". А как только он почувствует, что настроение большинства против этого предложения, он тут же тебя предаст… Владимир Ильич все предаст, от всего откажется, но все это во имя революции и социализма, оставаясь верным лишь основной идее — социализму, коммунизму»112.

Своё видение наиболее правильного устройства государства Ленин базировал на марксистских выводах опыта Парижской коммуны. «Опыт Коммуны, как бы он ни был мал, — отмечает Ленин в работе «Государство и революция», написанной им в августе–сентябре 1917 г., — Маркс подвергает… самому внимательному анализу1…: "…Первым декретом Коммуны было уничтожение постоянного войска и замена его вооруженным народом2…» К. Маркс считал, что «Коммуна должна быть не парламентарной, а работающей корпорацией, в одно и то же время и законодательствующей и исполняющей законы3»113. Попросту говоря, это что–то вроде маленького «общества ограниченной ответственности», где каждый работник является его членом–учредителем. «Разбить сразу старую чиновничью машину, — пишет Ленин, — и тотчас же начать строить новую, позволяющую постепенно сводить на нет всякое чиновничество, это не утопия, это — опыт1… Специфическое "начальствование" государственных чиновников можно и должно тот час же, с сегодня на завтра, начать заменять простыми функциями "надсмотрщиков и бухгалтеров", функциями, которые уже теперь вполне доступны уровню развития горожан вообще и вполне выполнимы за "заработную плату рабочего"2»114. Здесь Ленин предлагает минимизировать усложненность чиновничьей системы до уровня «надсмотрщиков и бухгалтеров», то есть работа и учет как главная идея коммуны. Но, зная характер людей (особенно русских) и оттого не доверяя даже идее централизованного распределения, Ленин из теории о строительстве системы новой отчётности выводит идею создания общества тотального контроля, где каждый член этого общества периодически принимает участие в надзоре за всеми ступенями чиновничества: «Все более упрощающиеся функции надсмотра и отчетности будут выполняться всеми по очереди, будут затем становиться привычкой и, наконец, отпадут, как особые функции особого слоя людей»115. То есть по ленинской идеи каждый член общества должен по очереди выполнять определенную работу, по принципу: сегодня — слесарь, завтра — механик, послезавтра — директор предприятия. Этот принцип схож с распространенным в России явлением монастырской жизни, где послушник выполняет любое указание своего духовного учителя (правда, игуменом послушник никогда не станет). Однако, все же сознавая, что принцип постоянной сменяемости кадров нереален для нормальной работы хотя бы даже одного предприятия, идея создания системы новой отчетности у Ленина переходит к позиции увеличения контроля над самим чиновничеством: «Самое главное, — пишет Ленин в брошюре "Удержат ли большевики государственную власть?", — внушить угнетенным и трудящимся доверие в свои силы, показать им на практике, что они могут и должны взяться сами за правильное, строжайше упорядоченное, организованное распределение хлеба, всякой пищи, молока, одежды, квартир и т. д. в интересах бедноты1… Пролетариат сделает так, когда победит: он посадит экономистов, инженеров, агрономов и пр. под контролем рабочих организаций за выработку "плана"… Мы заплатим за это экономистам, статистам, техникам хорошие деньги, но …но мы не дадим им кушать, если они не будут выполнять этой работы добросовестно и полно в интересах трудящихся2…»116 Теперь контролировать чиновничество должно все общество в лице народной милиции: «Советы депутатов есть тип государства, когда полиция невозможна. Здесь сам народ собой управляет… Армия и народ должны слиться — вот победа свободы! Все должны владеть оружием. Чтобы удержать свободу, необходимо поголовное вооружение народа, — вот в чем суть коммуны»117 — из речи на Петроградской конференции, 11–22 апреля 1917 г. «Демократия снизу, демократия без чиновников, без полиции, без постоянной армии. Несение общественной службы поголовно вооруженной, всенародно составленной милицией — вот залог такой свободы»118 — из статьи в газете «Правда» от 16 апреля 1917 г. «Рабочим нужно, чтобы не было оторванной от народа армии, чтобы рабочие, солдаты сливались в единую всенародную милицию1… Общественная служба через всенародную, действительно поголовную, мужскую и женскую, милицию2… Не удовлетворяйтесь буржуазной милицией ни в коем случае. Привлекайте женщин к несению общественной службы наравне с мужчинами… Учитесь демократии на практике, тотчас, сами, снизу3…»119 — из статьи «О пролетарской милиции» в газете «Правда» от 3 мая. «Во всех буржуазных республиках, даже наиболее демократических, полиция является главным орудием угнетения масс (как и постоянная армия)… Будучи отделена, от народа, образуя профессиональную касту, составляясь из людей, "натасканных" на насилие против беднейшего населения… полиция в каких угодно демократических республиках неизбежно остается, при господстве буржуазии, ее вернейшим орудием, оплотом, защитой… Всенародная милиция в замену полиции и постоянной армии — вот условие успешных муниципальных реформ в пользу трудящихся1… Как именно начать проводить всенародную милицию — дело практики… Дальнейший вопрос: …организовать сразу всеобщую обязательную службу всех взрослых мужчин и женщин в милицию, посвящающих этой службе одну или две недели в год и т. п. … Всенародная милиция, это значит воспитание и демократия действительно масс населения… Всенародная милиция, это значит надзор (за фабрикантами, за квартирами, за распределение продуктов и пр.) способен не остаться на бумаге. Всенародная милиция, это значит, что распределение хлеба пойдет без "хвостов", без всяких привилегий для богатых2»120 — из статьи «Позабыли главное» в газета «Правда», от 18 мая 1917. 17 мая Ленин выступил в газете «Правда» со статьей «Неминуемая катастрофа и безмерное обещание»: «Приступить к делу для спасения страны от неминуемой ужаснейшей катастрофы можно и должно немедленно1… Можно и должно в один день призвать весь народ приступить к делу, в один день издать указ, созывающий немедленно… Указ должен призвать весь народ к немедленному введению общей трудовой повинности через местные органы самоуправления, а для контроля и существования ее — вводить всенародную, поголовную милицию (сразу в деревнях, через рабочую милицию в городах и т. п.) Без всеобщей трудовой повинности не спасти страну от гибели. А без всенародной милиции нельзя осуществить всеобщей трудовой повинности2»121. Таким образом, по марксистско–ленинской теории общество должно существовать по принципу — работа и учет, следить же за всем должна постоянно сменяющаяся в кадрах и оттого беспристрастная в наведении порядка народная милиция, быстро вникающая во все тонкости управленческо–трудового бытия. «Учет и контроль — вот главное, что требуется для "налажения", для правильного функционирования первой фазы коммунистического общества. Все граждане превращаются здесь в служащих по найму у государства, каковым являются вооруженные рабочие. Все граждане становятся служащими и рабочими одного всенародного, государственного "синдиката". Все дело в том, чтобы они работали поровну, правильно соблюдая меру работы, и получали поровну. Учет этого, контроль за этим упрощен капитализмом до чрезвычайности, до необыкновенно простых, всякому грамотному человеку доступных операций наблюдения и записи, знания четырех действий арифметики и выдачи соответственных расписок»122. В антикапиталистическом обществе оплата за выполняемую работу должна выражаться в любом эквиваленте, лишь бы только не в деньгах. Ленину пришла простая мысль (взятая у Маркса) человеческую деятельность выражать в трудоднях. «Каждый член общества, выполняя известную долю общественно–необходимой работы, получает удостоверение от общества, что он такое–то количество работы отработал. По этому удостоверению он получает из общественных складов предметов потребления соответственное количество продуктов»123.

Концепция Ленина о использовании в российских условиях опыта марксистской Парижской коммуны зеркально повторяет суть православного монастырского уклада, где центральным занятием является труд для достижения материального достатка (пусть даже ради высших целей, но с обязательным условием — отсутствием оплаты), что противопоставлено главному посланию Христа — идти и свидетельствовать о Нем. Таким образом, действия большевиков станут практическим воплощением того, чем Русская церковь занималась исторически. Страна превратится в обособленную обитель по аналогии с Парижской коммуной: население сначала будут привлекать, затем принуждать к труду и подвергать заключению (соединяя это с идеологической обработкой общества и практическими потребностями). Компенсация за работу будет предельно низкой, к чему всегда тяготели монахи православные и все служители церкви в России, которые в прошлом фактически инициировали крепостную систему, приведенную в стране до состояния рабства.

После Апрельской конференции, покинув состав РСДРП, большевики формируются как самостоятельная политическая сила, становясь замкнутой структурой с единым лидером. Партийцы, воспринимавшие в Ленине мощную, магнетическую энергию, последовали за ним, и к середине апреля партия, занимая крайне левую позицию на широком и разнородном политическом поле, начала постепенно притягивать к себе их участников. Рост партии происходил также за счет тех, кто видел «спасение для России» в установлении диктатуры военного типа. К июню численность рядов партии достигла уже 240 тыс. человек; они получали массовую поддержку и быстро увеличивали политическое влияние.

В начале мая, совершив путь аналогичный ленинскому, из эмиграции возвращается Л.Д. Троцкий (у малоимущего эмигранта Бронштейна, направлявшегося в Россию в апреле 1917 года, в Галифаксе канадскими властями были конфискованы 10 тыс. долларов США). Между ним и Ленином практически сразу установился союз. Ленин нуждался в Троцком как в талантливом организаторе, как в человеке, имевшем связи в высших финансовых кругах Великобритании и США. В социал–демократическом движении Л.Д. Троцкий участвовал с 1896 года. С 1904 года он выступал за объединение большевистской и меньшевистской фракций. В ходе событий 1905–1907 годов он был фактическим руководителем Петербургского совета рабочих депутатов, редактором его газеты «Известия», а в 1908–1912 годах редактировал газету «Правда».

Базируясь на убеждении, что ведущая роль в революционном процессе принадлежит более развитым капиталистическим государствам, таким как Англия, США, Германия, в 1905 году Л.Д. Троцкий совместно с Парвусом разработали теорию так называемой перманентной (от латинского — остаюсь, продолжаюсь) революции. Согласно ей, революция, начавшись в одном месте и расширяясь, превратится в непрерывную последовательность революционных событий до достижения победы социализма в каждом уголке планеты (то есть, фактически, «воспроизвели» «вторую версию» Великой французской революции). Ленин же в период Первой мировой войны предложил вариант, что вследствие неравномерного экономического развития стран в начале XX столетия, условия, необходимые для перехода к социализму, формируются в них не одновременно, и поэтому социалистическая революция не сможет победить одновременно даже в нескольких государствах. Она осуществима лишь в отдельно взятой стране, где капитализм достиг среднего уровня развития. В условиях революционной ситуации станет возможным вооруженное восстание. Первое государство, победившее в построении социализма, станет базой для развития мировой пролетарской революции. Ленинское понимание перспектив мировой революции весьма близко к концепции Парвуса и Троцкого, а в некоторых аспектах почти совпадает. Это и обусловило их быстрое взаимное сближение. Но между ними существовали также различия, что в прошлом иногда вызывало резкие взаимные обвинения. Троцкий склонялся к более умеренным либеральным позициям. Он полагал, что Россия ещё не подготовлена к социалистической революции, поскольку в ней недостаточно развиты капиталистические отношения. Поэтому Троцкий, в некотором смысле, был наиболее радикальным среди экономистов. Так, ещё в 1904 году, последовав за своим учителем Парвусом, он изложил детальный план захвата власти пролетариатом в форме всеобщих стачек: «Оторвать рабочих от машин и станков, вывести за фабричные ворота на улицу, направить на соседний завод, провозгласить там прекращение работы, увлечь новые массы на улицу, и таким образом, от завода к заводу, от фабрики к фабрике, наростая и снося полицейские препятствия, увлекая прохожий речами и призывами, поглощая встречныя группы, заполняя улицы, завладевая пригодными помещениями для народных собраний, укрепляясь в этих помещениях, пользуясь ими для безпрерывных революционных митингов с постоянно обновляющейся аудиторией, внося порядок в передвижения масс, подымая их настроение, разъясняя им цель и смысл происходящаго, — в конце концов, превратить, таким образом, город в революционный лагерь…»124 Главным недостатком в революционной концепции Троцкого для Ленина была её либеральная направленность. Однако, став членом большевистской партии, и сразу вторым лицом после Ленина, Троцкий быстро адаптировался и старался избавиться от всех своих прежних буржуазных представлений.

Недоразвитость капиталистических отношений в России видел также Ленин, но он не уделял этому значительного внимания. После пребывания за границей Ленин radically изменил позицию, которой ранее тоже придерживался. Именно в силу своей отсталости Россия, где простой труд оценивается очень низко, где недовольство во всех сферах человеческой жизни проявляется мощно, именно здесь может осуществиться революционная трансформация. В отличие от Троцкого, предполагавшего революцию в форме всеобщей стачки, Ленин был настроен более решительно. Само настроение масс в масштабах всего государства его не очень интересовало, а успех дела основывал на точно организованном вооруженном перевороте. Однако этот переворот обязательно должен трактоваться как пролетарская революция, как результат возмущения масс пролетариата, как показатель их осознанного и целенаправленного выбора пути.

Используя демократические свободы, объявленные Временным правительством, большевики развернули чрезвычайно масштабную, с точки зрения финансирования, агитационную работу: организовали выпуск 41 наименования газет и листовок, печатавшихся миллионными тиражами; так, только газета «Правда» издавалась тиражом 420 тыс. экземпляров. Но первоначально партию большевиков серьезно никто не воспринимал, считая их несоответствующими реальности в своих задачах. «О Ленине, — вспоминал управляющий делами Временного правительства В. Набоков, — [на заседаниях правительства] почти никто не говорил. Помню, Керенский, уже в апреле, через некоторое время после приезда Ленина, как–то сказал, что он хочет побывать у Ленина и побеседовать с ним, а в ответ на недоуменные вопросы пояснил, что "ведь он живет в совершенно изолированной атмосфере, он ничего не знает, видит все через очки своего фанатизма, около него нет никого, кто бы хоть сколько–нибудь помог ему ориентироваться в том, что происходит»125.

Керенский поддерживал связи со многими видными политическими деятелями: А.И. Гучковым, М.В. Родзянко, Г.Е. Львовым, П.Н. Милюковым, И.Г. Церетели, В.М. Черновым, Ф.И. Даном, Н.С. Чхеидзе. Ленин же знал главное: на компромисс с Керенским (министр юстиции в марте–мае), а значит и с Временным правительством, большевики не пойдут, уклоняясь даже от личных встреч, чтобы «не запятнать себя пособничеством палачам»126, но в немалой степени — для сохранения политического антагонизма между ними.

Не обладая значительным политическим весом, большевики начали активно проникать — подобно «живому, густому человеческому повидлу» — в Таврический дворец и Смольный, предлагая сотрудничество. С Советами работать было легче, поскольку большинство их руководителей принадлежали к социал–демократии и были идеологически близки большевикам. Кроме того, Советы представляли собой фактическую власть в государстве, выражали интересы широких народных масс (все потребности населения удовлетворялись Советами через их многочисленный аппарат и разветвлённую сеть по всей стране), и само их название символизировало единение — совет всей земли. Для простого человека Советы обладали гораздо большим авторитетом, чем Дума или правительство. Не требовалось особой прозорливости, чтобы понять, на какую силу стоит опираться для продвижения партийных интересов в обстановке общей нестабильности. Дума, несмотря на усилия большевиков, сохраняла к ним консервативное отношение, тогда как Советы открывали двери всем противникам царского режима и уже являлись доступным каналом к власти. От сотрудничества с Советами до достижения полного контроля оставался лишь один шаг — ликвидация Временного правительства в критический момент под предлогом его неэффективности. Возможное соперничество с Думой не вызывало беспокойства. Ленин считал гражданскую войну оптимальным методом для окончательного устранения любой конкуренции «новому миру». «В конце концов, решает, как известно, вопросы общественной жизни классовая борьба в ее самой резкой, самой острой форме, именно в форме гражданской войны»127 — отмечал Ленин в статье «О конституционных иллюзиях», опубликованной в газете «Рабочий и Солдат» 4 и 5 августа 1917 года. Таким образом, Ленин и партия большевиков взяли курс на поддержку Советов, на что их лидеры первоначально реагировали с большой неприязнью (после Февральской революции председатель Петроградского совета Чхеидзе надеялся, что прибытие Ленина поможет объединить демократические силы для защиты «нашей революции», но после первых выступлений вождя большевиков возникло глубокое разочарование), пытаясь избежать этой нежелательной связи. Большевики, однако, не отступали, оказывая Советам энергичную пропагандистскую помощь.

Уже в эмиграции А.Т. Аверченко (1881–1925, русский писатель, высмеивавший большевистский строй в России и её вождей) напишет А.Ф. Керенскому, напомнив ему о мартовских днях: «Не скажете ли вы, что в прибытии Ленина и Троцкого виноваты немцы? Голубчик вы мой! Да ведь они воевали с нами. Это было одно из средств войны. Так же они могли бы прислать и поезд с динамитом, с баллонами удушливого газа или с сотней бешеных собак. / А вы этих бешеных собак приняли с полковой музыкой… Ну, что я могу сказать немцам? Скажу: зачем вы прислали нам такую ошеломляющую дрянь? / А они мне ответят: " — Вольно же вам, дуракам, было принимать. Мы бы на вашем месте тут же на границе их и перевешали, вроде как бывает атака удушливых газов и контратака". / А вы? Обрадовались! Товарищи, мол, приехали!»128 А ведь в самом деле, автор сам недопонимал ситуацию, — в страну возвращались настоящие упорные последователи бога Разума, крайние, бескомпромиссные гуманисты, та часть общества, которая отражала исторически–устойчивые дикие, старые духовные взгляды своего народа, — «бешеные собаки» — проявлявшиеся у них в устойчивом политическом радикализме.

Временное правительство первого состава просуществовало до мая 1917 г. Непосредственным поводом к его смене послужили неповоротливость, нерешительность во многих вопросах, разногласия между членами правительства, и то, что народ усматривал в нём преемника царизма. Правительство пыталось сгладить самые тяжёлые проблемы. С марта по июнь заработная плата рабочих выросла на 50%. В марте была введена хлебная монополия, продовольственные органы брали у крестьян весь хлеб на учёт, но те, ожидая роста цен, скрывали его. Остановка многих фабрик, заводов, рост безработицы, сбои на транспорте, активизация спекуляции являлись свидетельством того, что страной не управляют. Не было удовлетворено и самое серьёзное требование рабочих — установить 8–часовой рабочий день. Первый военный и морской министр Временного правительства А.И. Гучков в целях демократизации армии, в специально для этого созданных комиссиях, шёл на всевозможные уступки, но каждая новая уступка лишь вызывала новые требования. В результате, не добившись доверия солдат и матросов, Гучков утратил доверие и командного состава.

6 апреля 1917 г. США вступили в войну на стороне Антанты, что облегчало стратегическую задачу России: ей следовало лишь задержать на русском фронте германские войска до появления американских войск на Западном фронте. Все члены правительства были едины во мнении о доведении войны «до победного конца», но расходились в вопросах о её целях. Переутомлённая же трёхлетней войной русская армия слышать не хотела ни о каких завоеваниях, ни о каком Константинополе. «Самая глубокая и самая простая правда о 1917 г. состоит в том, что народные массы не пожелали продолжать непонятную и ненавистную войну. Лозунг "Долой войну!" все время был самым популярным, самым массовым, хотя и долго заглушался другими на него наброшенными благородными словами»129 — напишет спустя годы религиозный мыслитель, историк и публицист Г.П. Федотов.

Занявший пост министра иностранных дел П.Н. Милюков в общих чертах проводил политику своего предшественника С.Д. Сазонова. В согласованной же с Советом Декларации о целях войны, опубликованной 27 марта, сообщалось, что «цель свободной России — не господство над другими народами, не отнятие у них национального достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов»130. Милюков не разделял стремления большинства в правительстве не накалять страсти вокруг вопроса о целях войны, а поскольку новые цели войны, опубликованные в Декларации, грозили свести на нет все плоды будущей победы, он, вопреки решению правительства, продолжал в своих публичных выступлениях и статьях говорить о неизменности внешней политики России. Такие заявления не могли не вызвать в левых кругах обвинение в адрес Временного правительства в неискренности и двойной игре.

18 апреля Милюков направил державам Антанты ноту, в которой подтвердил ранее заявленные цели войны и верность союзническим обязательствам. После публикации в прессе нота Милюкова вызвала бурю протеста на предприятиях и в казармах, поддержанную большевиками. Народ вышел на улицы; демонстрации, в которых приняли участие до 100 тыс. человек, проходили под лозунгами «Долой войну!» и «Вся власть Советам!». Одновременно на призыв ЦК партии кадетов на улицы вышли сторонники Временного правительства и продолжения войны. 21 апреля в ряде мест между этими демонстрациями произошли вооруженные столкновения. Петроградский совет срочно постановил запретить на два дня уличные шествия, после чего кризис был направлен в русло переговоров, итогом которых стало формирование 5 мая коалиционного правительства. Министры П.Н. Милюков и А.И. Гучков ушли в отставку. В коалиционном правительстве Львова были представлены все политические течения, кроме крайне правых и большевиков: шесть министров–социалистов (занявший пост военного министра Керенский, а также Скобелев, Церетели, Пешехонов, Чернов, Переверзев) и десять министров представляли буржуазные партии. Коалиционное правительство объявило о своем стремлении добиться скорейшего заключения мира без аннексий и контрибуций, установления контроля над производством, укрепления органов власти, ускорения созыва Учредительного собрания.

На короткое время удалось стабилизировать социально–экономическое положение в стране, дезертирство на фронте было остановлено. Однако социалисты, объединившись в правительстве с кадетами, не спешили выполнять все свои обещания. Общие настроения сводились к продолжению войны, казавшейся не столь далекой от окончательной победы, да и для упрочения своего положения как нельзя лучше подходила военная удача.

4 июня 1917 г. на вечернем заседании I Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов лидер меньшевиков Церетели заявил: «Я скажу прямо, товарищи, что в настоящий момент, когда мы ведем нашу международную политику за всеобщий мир, призываем подкреплять ее боевыми действиями нашего фронта, напрягаем все силы для того, чтобы организовать продовольствие страны, напрягаем все силы для того, чтобы добыть новые финансовые источники доходов государства, — если в этот момент начнется распад государства… и если власть не сможет справиться, тогда она должна отложить все свои законопроекты и мероприятия в области политики, ибо она должна считать, что если она не справиться с этими затруднениями, то все остальные будут сметены гражданской войной и развалом революции… Мы знаем, что в настоящий момент в России происходит упорная, ожесточенная борьба за власть. В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место. Такой партии в России нет»131. Ленин с места заявил: «Есть». Церетели продолжил: «…Итак, господа, до сих пор в России не было ни одной партии, которая заявляла бы притязания на захват власти немедленно, но были такие заявления со стороны безответственных групп слева и справа…»132 Дождавшись своего выступления, Ленин сказал: «Он говорил, что нет в России политической партии, которая выразила бы готовность взять власть целиком на себя. Я отвечаю: есть, — ни одна партия от этого отказаться не может, и наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком. (Аплодисменты и смех). Вы можете смеяться, сколько угодно, но если гражданин министр поставил нас перед этим вопросом рядом с правой партией, то он получит надлежащий ответ…»133 6 июня газета «Новое время» заметила: «Почему в дни свободы протянулась откуда–то эта черная рука и двигает марионетками российской демократии? Ленин!.. Имя ему легион. На каждом перекрестке выскакивает Ленин. И очевидно становится, что здесь сила не в самом Ленине, а в восприимчивости почвы к семенам анархии и безумия»134. В это время большевики, используя финансовые возможности, все больше разворачивают свою работу среди солдат, крестьянства, студенчества. Их влияние увеличивается в фабзавкомах, профсоюзах, Советах, сеть их организаций охватывает все новые и новые районы.

К началу лета 1917 г. Ленин переходит к развитию идеи вооруженных методов борьбы за власть. «Церетели, показавший себя в своей речи явным контрреволюционером, заявил, что с большевиками надо бороться не словами, не революциями, а надо их лишить всех, имеющихся в их руках, технических средств… Он проявил дикое бешенство, он требовал, чтобы большевики были партией, стоящей вне рядов революционной демократии… Рабочие должны трезво учесть, что о мирной демонстрации теперь речи быть не может. Положение гораздо серьезнее, чем мы предполагали»135, — заявил лидер большевиков 11 июня на заседании ЦК РСДРП(б) и добавил: «Социалистический пролетариат и наша партия должны собрать все свое хладнокровие, проявить максимум стойкости и бдительности… Пролетариат Петрограда не даст им возможность сложить с себя ответственность. Он будет выжидать, копя свои силы и готовясь к отпору…»136 В стране складывалась ситуация, когда правительство и Советы всячески старались не допустить каких–либо массовых выступлений, а большевики, наоборот, всячески подстрекали народ на массовое выражение своего несогласия. «Всякие манифестации, раз они мирные, суть только агитация, и запретить агитацию или навязать единство агитации нельзя… Чтобы запрещать или предписывать, — утверждал Ленин в статье «Противоречивая позиция», опубликованной в «Правде» 27 июня, — надо быть властью в государстве. Станьте ей, господа теперешние вожди Совета, — и тогда вы будете запрещать или предписывать… Фразами о "ясно выраженной воли" и т. п. отделываться нельзя: воля, если она государственная, должна быть выражена как закон, установленный властью; иначе слово "воля" пустое сотрясение воздуха пустым звуком»137.

В отсутствие законодательных ограничений, большевики не прекращали пропагандистской деятельности, организовывали мирные манифестации и вовлекали широкие массы в революционные идеи. Политическая напряженность в государстве могла быть снижена только существенным повышением уровня жизни населения. Однако такие изменения не осуществлялись, что делало очевидной полную неспособность властей справиться с ситуацией.

P.S. Мистическая доктрина умеренного характера олицетворяла собой эзотерический принцип внутренней эволюции, а именно — развития социальных связей, которое так и не случилось. Общество, пребывавшее в мистическом умонастроении, ожидало позитивных перемен, которые должны были наступить благодаря упорядочиванию взаимодействия составных частей системы. Однако удержание и консервация данной системы в условиях всеобщего хаоса возможны исключительно через её «частичное замораживание», жёсткую фиксацию элементов для предотвращения их распада или враждебного противостояния друг другу. Интенсивность этой необходимости прямо связана с уровнем мистических уклонений в социуме, то есть степенью отдаления от божественного начала.

В период работы I Всероссийского съезда Советов (3–24 июня), на котором эсеро–меньшевистское большинство поддержало политику Временного правительства, отклонив требования большевиков о прекращении войны и передаче власти Советам, 8 июня в столице снова начались рабочие демонстрации. Используя недовольство политикой Временного правительства, большевики решили провести 10 июня демонстрацию солдат и рабочих с требованием перехода власти к Советам. Но накануне, 9 июня, съезд запретил её проведение, назначив новую демонстрацию на 18 июня под лозунгом доверия Временному правительству, на Марсовом поле и с возложением венков жертвам Февральской революции. На представительном совещании всех фракций Всероссийского съезда Советов, обсуждая вопрос о несостоявшейся накануне большевистской демонстрации, Ираклий Церетели сказал: «То, что произошло, является ни чем иным, как заговором, заговором для низвержения правительства и захвата власти большевиками, которые знают, что другим путём эта власть им никогда не достанется. Заговор был обезврежен в момент, когда мы его раскрыли. Но завтра он может повториться. Говорят, что контрреволюция подняла голову. Это неверно. Контрреволюция не подняла голову, а поникла головой. Контрреволюция может проникнуть к нам только через одну дверь: через большевиков. То, что делают теперь большевики, это уже не идейная пропаганда, это заговор. Оружие критики сменяется критикой оружия… Большевиков надо обезоружить…»138

Полумиллионная демонстрация и митинг на Марсовом поле в Петрограде, состоявшиеся 18 июня, прошли в основном под большевистскими лозунгами передачи власти в руки Советов. Увеличивающийся разрыв между правительством и массами подтвердили демонстрации в других городах: Москве, Киеве, Риге, Иваново–Вознесенске и др., а вместе с правительством, в глазах народа, падал авторитет и поддерживающего его Совета. На проходившей 16–23 июня в Петрограде Всероссийской конференции военных организаций большевиков некоторые её участники уже высказывались за подготовку вооружённого восстания.

В конце июня Ю. Мартов в частном письме в Швейцарию описывает общее положение: «Страна разорена (цены безумные, значение рубля равно 25–30 коп., не более). Город запущен до страшного, обыватели всего страшатся — гражданской войны, голода, бродящих солдат и т. д. Если не удастся привести очень скоро к миру, неизбежна катастрофа. Над всем тяготеет ощущение чрезвычайной "временности" всего, что совершается. Такое у всех чувство, что все это революционное великолепие на песке, что не сегодня–завтра что–то новое будет в России — то ли крутой поворот назад, то ли красный террор считающих себя большевиками…»139

Ситуация в армии была зеркальным повторением положений в тылу. В период Первой мировой войны русские войска продолжали функционировать согласно уставу 1874 года, установившему всеобщую воинскую повинность вне зависимости от происхождения. Данная мера представляла собой значительный прогресс в построении более справедливого общества, однако её реализация оказалась неполной, поскольку демократические начала не были воплощены в полной мере. Представители привилегированных сословий имели в своём распоряжении множество возможностей для уклонения от службы или сокращения её срока. В среде аристократии военное поприще не считалось равным по престижу гражданской жизни, а офицеры не обладали высоким авторитетом в общественном мнении. Тяготы службы, скудные льготы и распространённые антивоенные чувства приводили к тому, что комплектование офицерского состава постоянно встречало трудности, и его нехватка была хронической. Эта постоянная недостаточность открывала путь наверх выходцам из низших социальных слоёв, для которых армия становилась источником общественного положения. Сословная пестрота офицерства была налицо, и будущие руководители Белого движения, такие как М.В. Алексеев, Л.Г. Корнилов, А.И. Деникин, происходили из небогатых семей. В то же время сама армейская система была устроена так, что быт и условия солдат и командного состава кардинально различались. Между офицерами и солдатской массой существовала глубокая пропасть. Командиры нередко допускали унизительное обращение с подчинёнными, что порождало с их стороны ответную неприязнь. Противоречия и напряжённость наблюдались также между разными родами войск и частями. Так, в дореволюционный период императорскую гвардию специально оберегали, видя в ней кузницу кадров для аристократии. Служба в гвардейских полках была более комфортной, а продвижение по службе — значительно более быстрым. Антагонизм между гвардейскими и армейскими офицерами сохранился вплоть до Февральской революции и даже пережил её.

Уровень подготовки офицеров активно повышался с начала XX в., но строгий режим того времени прилагал огромные усилия, чтобы предотвратить распространение антиправительственных идей в военных организациях. Например, в юнкерских училищах современная русская литература не преподавалась, так как её идеи считались идеологически опасными. Деникин писал об офицерских настроениях: «Эти молодые люди пытались преодолеть все мировые проблемы, но делали это очень простым способом. С незапамятных времен они усвоили базовые вещи… Система ценностей для офицеров была предопределена как непоколебимый факт, не вызывающий ни сомнений, ни разногласий. "За веру, царя и отечество". Часто это превращалось в анекдоты, часто правдивые, но не ставящие под угрозу саму идею. Отечество воспринималось с пылкостью и страстностью, как единый организм, включающий в себя страну и людей, без анализа, знания его жизни, без копания в темных глубинах его интересов… Молодых офицеров едва ли интересовали социальные вопросы, которые они считали чем–то странным и скучным. В жизни они их просто не замечали; в книгах страницы, касающиеся социальных прав, с раздражением переворачивались, воспринимались как нечто, мешающее развитию сюжета… Хотя, в общем, и читали они не много»140. Разногласия, взаимное недолюбливание офицерского корпуса и интеллигенции увеличились во время войны и революции.

К маю 1917 г. русская армия состояла уже из 7 292 600 солдат и 133 тыс. и офицеров. Потери армии были гигантскими: согласно оценке генерала Н.Н. Головина, количество захваченных в плен, раненых и убитых составляло 7 млн 917 тыс.; из них 107 тыс. офицеров. Придя на смену выбывшим, новые офицеры частью впитали в себя старый дух офицерского корпуса, частью внесли эмоциональные изменения в сторону близости к образованному обществу, но по большей части промонархические настроения доминировали. Вместе с тем относительно действующего монарха, по вполне понятным причинам, офицерство разделяло взгляд русской интеллигенции; кроме этого, оно не могло допустить гражданскую войну, которая ослабила бы Россию в войне с внешним врагом.

Офицеры из Верховного командования приняли Февральскую революцию как нечто должное. Генерал М.В. Алексеев, начальник штаба Верховного главнокомандующего (1915–1917), помог убедить своего монарха отречься от престола. Главнокомандующие пятью фронтами — великий князь Николай Николаевич, генералы А.Е. Эверт, В.В. Сахаров, Н.В. Рузский и А.А. Брусилов — поддержали Алексеева. А генерал Л.Г. Корнилов, который трижды проявлял своеволие на войне141 и теперь назначенный командующим Петроградским военным округом, продемонстрировал мало преданности императорской семье; наделенный большой властью, именно он произвел арест царицы. Только два командующих корпусами, генерал граф Ф.А. Келлер и Г.Х. Нахичеванский, предложили свои войска для подавления революции. (После победы революции генерал Келлер предпочел уйти в отставку)

За день до отречения Николая II, 1 марта, Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов издал Приказ №1, относящийся к петроградским гарнизонам, но его непосредственное влияние ощутила вся армия. Приказ объявлял, что в политических выступлениях военные части подчиняются не офицерам, а Советам; в армии отменяются сословные титулы офицеров, вводится выборность командиров, солдатам предоставляются так называемые гражданские и политические права, в ротах, полках создаются солдатские комитеты. Приказ позволял солдатам подчиняться приказам Военной комиссии Государственной думы только если они не противоречат приказам Петроградского Совета (Временное правительство в это время еще не было сформировано). Троцкий назвал этот приказ, как «единственный достойный документ Февральской революции, хартия вольностей революционной армии»142, в то время как офицеры считали, что это способствует только разрушению армии. Проект, без сомнения, был пронизан духом неприязни к офицерам, и во время революционных событий в Петрограде офицеры просто потеряли контроль над своими солдатами. Приказ № 1 был только первым шагом изменения порядка в армии, за ним вскоре последовали другие. 15 марта обнародована Декларация о правах солдат, где офицеры потеряли право иметь денщика, право муштровать ограничивалось, солдатам разрешалось носить гражданскую одежду вне дежурства и получать почту и литературу без цензуры. Чтобы легче проводить в жизнь реформы по демократизации армии, сформированное Временное правительство устроило чистку Верховного командования: за несколько недель 150 офицеров, неспособных и тех, кто не желал сотрудничать с новым правительством, отправили в отставку. В ответ на такие действия Ставка провела свою чистку, где часто увольнялись генералы и полковники за то, что имели дружеские отношения с солдатскими комитетами, считая их предателями интересов и подхалимами. В такой атмосфере противостояния офицеров и Временного правительства солдаты, получившие некоторые права и теперь уверенные в своей почти полной свободе действий, начинались совместные предприятия армии и власти по ходу ведения войны.

19 июня 1917 г. верное союзническим обязательствам правительство предприняло первое, после свержения самодержавия, наступление русской армии на Юго–Западном фронте. Вскоре оно было поддержано отдельными частями Северного, Западного и Румынского фронтов. Во главе Ставки был поставлен опытный генерал А.А. Брусилов, который был более всех других генералов оптимистично настроен касательно боеспособности революционной армии. Однако наступление вскоре захлебнулось: техники и боеприпасов хватало (ситуация изменилась по сравнению с 1914 г.), но теперь не было желания у самих солдат воевать. За десять дней вялого наступления русская армия только на Юго–Западном фронте потеряла 60 тыс. убитыми и раненными, заняв Калуш и Галич. В ответ на наступление русских войск германские войска совместно с союзниками перешли в контрнаступление в Галиции. В результате русские войска отступили почти до старой русско–австрийской границы, оставив на Юге — Галицию, на Севере — Прибалтику, включая Ригу. Общие потери русской армии составили свыше 150 тыс. человек.

Провал летнего наступления продемонстрировал моральное поражение Временного правительства. Русская армия, в низах все больше идя на большевистский лозунг «Долой войну!», быстро теряла боеспособность. На фоне военного поражения внутренний хаос страны только увеличивался.

Бьюкенен передает настроение солдата этого периода: «Современный русский солдат не понимает, за что и за кого он воюет. Раньше он был готов отдать жизнь за царя, который в его глазах олицетворял Россию; но теперь, когда царя нет, Россия не значит для него ничего, кроме его собственной деревни»143.

Новый политический кризис начался с отставки 2 июля с министерских постов кадетов, не согласных с намерением министров–социалистов признать до Учредительного собрания автономию Украины. Сами кадеты расценили свой выход из Временного правительства как знак протеста против его нерешительных действий. Большего драматизма ситуации придало стихийное выступление солдат 1–го пулеметного полка, недовольных тем, что Съезд Советов призвал их к отправке на фронт. Придя 3 июля в 10 часов вечера к Таврическому дворцу, временной резиденции Петросовета, они вначале услышали выступление большевистских лидеров Зиновьева и Каменева с призывом, выработанным еще на дневном заседании ЦК, не допускать самостоятельных вооруженных выступлений. Однако уже в 23 часа 40 минут того же дня на совместном заседании второй Петроградской общегородской конференции РСДРП(б) и делегатов от заводов и воинских частей была принята новая резолюция: «Создавшийся кризис власти не будет разрешен в интересах народа, если революционный пролетариат и гарнизон определенно и немедленно не заявят о том, что они за переход власти к советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. С этой целью рекомендуется немедленное выступление рабочих и солдат на улицу для того, чтобы продемонстрировать выявление своей воли!»144

Ленин в это время прибывал в финляндской деревушке Нейвола (совр. Горьковское) и без него другие лидеры партии «рулили» как могли, то есть, когда началась новая волна уличных беспорядков, они сразу стали призывать к обычному ленинскому лозунгу — вся власть Советам.

Разбуженные революционной агитацией большевиков восставшие пулеметчики послали своих представителей в другие части с предложением выступить против Временного правительства. Солдаты столичного гарнизона, ещё в марте гарантированные от участия в военных действиях, охотно откликнулись на предложение «поддержать своих товарищей». Не желавшие отправляться на фронт солдаты и матросы стали стягиваться в Петроград, направляясь к штабам своих вождей — к Петросовету и ЦК РСДРП(б). Назревала массовая акция неповиновения Временному правительству.

4 июля демонстрация, в которой принимало участие более 400 тыс. рабочих, солдат и матросов, направилась к Таврическому дворцу с требованием передачи власти в руки Советов. Однако ЦИК Советов отклонил требования и обвинил большевиков в попытке военного заговора.

Тем временем о событиях в Петрограде известили Ленина. Прибыв в столицу, он активно включился в водоворот событий, но его политическая активность в этот острый для власти момент была, на удивление, очень умеренной. На балконе особняка Кшесинской поочередно появлялись сначала Луначарский, а затем Ленин, которые приветствовали кронштадтцев «как красу и гордость революции»145. На балкон вынесли красные знамена с надписями: «Центральный комитет Российской социал–демократической [рабочей] партии», «Петроградский комитет Российской] соц[иал]–дем[ократической] раб[очей] партии» и знамя Военной организации той же партии. Приветствуя кронштадтцев от имени Центрального комитета партии большевиков, «Свердлов указал, что Центральный комитет никогда не сомневался в том, что в исторические минуты авангард русской революции, истинные кронштадтские революционеры, придут на помощь петроградскому пролетариату, активно выступившему за немедленное свержение министров–капиталистов, играющих злую роль во Временном правительстве и тормозящих дальнейшее победоносное»146 шествие русской революции. Луначарский произнес длинную зажигательную речь, заметив: «Верьте, ваш голос — это голос всего русского народа, это требование дня, это требование всей России, мы не должны останавливаться ни перед какими средствами, чтобы заставить имущих классов подчиниться воле демократии»147. Выступление Ленина было ещё более демагогично. Сказав, что он не здоров, «Ленин далее заявил, что с радостью ему приходится констатировать, как постепенно, на первый взгляд, туманные и отрывочные идеи претворяются в жизнь, как лозунг "Долой 10 министров–капиталистов", так недавно выдвигавшийся только как политический лозунг, сегодня уже становиться фактом действенным, воспринимаемым большими массами революционного народах». В «заключение Ленин высказал уверенность, что сегодняшнее выступление лучших сынов революционного пролетариата и солдат приведет к осуществлению давнишней мечты Центрального комитета и что власть теперь, наконец, перейдет к истинным представителям русской демократии — Советам рабочих и солдатских депутатов»148.

Н.Н. Суханов (Гиммер) отмечал: «От стоящей перед ними, казалось бы, внушительной силы Ленин не требовал никаких конкретных действий, он не призывал даже свою аудиторию продолжать уличные манифестации, хотя эта аудитория только что доказала свою готовность к бою громоздким путешествием из Кронштадта в Петербург. Ленин только усиленно агитировал против Временного правительства, против социал–предательского Совета и призывал к защите революции, к верности большевикам»149. Зиновьев вспоминал причину двусмысленного положения Ленина: «В июльские дни весь наш Ц. К. был против немедленного захвата власти. Так же думал и Ленин. Но, когда 3 июля высоко поднялась волна народного возмущения, тов. Ленин встрепенулся. И здесь, наверху, в буфете Таврического дворца, состоялось маленькое совещание, на котором были Троцкий, Ленин и я. Ленин, смеясь, говорил нам: а не попробовать ли нам сейчас? Но он тут же прибавлял: нет, сейчас брать власть нельзя, сейчас не выйдет, потому что фронтовики не все еще наши, сейчас обманутый Либерданами фронтовик придет и перережет питерских рабочих»150.

Ленин здесь был искренен, но отчасти. Он прекрасно понимал, что взять власть переворотом одной партией большевиков не получится: эта удача будет быстро опрокинута прибывшими с фронта войсками. Ему нужна была моральная поддержка более мощной организации, то есть Советов. Брать власть для Советов в данный момент было бессмысленно: во–первых, Советы сами её не желали, и во–вторых, самого Ленина в Советах ещё нет, пока лишь только проводилась работа по увеличению в них авторитета и влияния партии большевиков.

То, что Советы должны были послужить инструментом прихода к власти большевиков, не до конца понимали другие лидеры партии, принимая ленинский лозунг «Вся власть Советам» за правдивую и конечную точку в его стремлениях. Тем не менее большевики поддержали солдатское выступление, вначале как революционную грозу, а после приезда Ленина перестраивая его на мирный, организованный характер. В своем воззвании от 4 июля они вновь подчеркнуто поддерживали Советы: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ВЛАСТЬ СОВЕТОВ! …Нужна новая власть, которая в единении с революционным пролетариатом, революционной армией и революционным крестьянством решительно взялась бы за укрепление и расширение завоеваний народа, такой властью может быть только власть Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Вчера революционный гарнизон Петрограда и рабочие выступили, чтобы провозгласить этот лозунг: "Вся власть Совету!"»151. В глазах меньшевиков, по выражению Б.О. Богданова, присоединение к движению большевиков и выдвижение лозунга «Вся власть Совету», придало выступлению «несколько организованный характер». «Большевики вмешались в это движение, — говорит он, — дали лозунги и благословили самоё движение», содействовали привлечению к нему «симпатий рабочих масс», что до этого можно было отнести «к бунтарству, к вспышкопускательству примитивных легкомысленных людей»152.

Народное выступление 3–4 июля, прошедшее во многих городах России, закончилось трагически кроваво. Демонстрация в Петрограде была разогнана правительственными силами, в результате чего погибло 56 человек и около 650 ранено. Желая переломить настроение Петроградского гарнизона, министр юстиции Временного правительства П.Н. Переверзев опубликовал часть собранного материала против Ленина с обвинениями его в шпионаже в пользу Германии. Однако независимо от газетных обличений поздно вечером руководство большевиков приняло решение о прекращении демонстрации. Временное правительство перевело столицу на военное положение, 5 июля в город выступили вызванные с фронта войска.

О событиях 3–4 июля сообщал прокурор Петроградской судебной палаты: «Следствием выяснено, что вооруженному возстанию предшествовали систематические митинги в войсковых частях, на которых произносились речи, призывающие войска к возстанию… Разследование самаго факта вооруженнаго возстания 3–5–го июля показало, что оно возникло и протекало по указаниям центрального комитета большевиков»153. Член военной организации большевиков В.И. Невский (Ф.И. Кривобоков) писал в 1932 г.: «Некоторые товарищи в настоящее время задаются вопросом о том, кто был инициатором июльских событий — ЦК или Военная организация или движение вспыхнуло стихийно. / …Конечно, движение созревало в глубине самых широких масс, недовольных политикой буржуазного правительства и жаждавших мира. Конечно, это движение, вызванное объективными условиями революционного процесса, было взять под руководство ЦК через нашу военную организацию и П. К. [Петроградский комитет]… / Однако, теперь уж нечего скрывать, что все ответственные руководители В. О. [военной организации], т. е. главным образом И.И. Подвойский, пишущий эти строки, К.А. Мехоношин, Н.К. Беляков и другие активные работники, своей агитацией, пропагандой и огромным влиянием и авторитетом в военных частях способствовали тому настроению, которое вызвало выступление»154. Большевики, делая вид лояльности к Временному правительству, даже уговаривали солдат не выступать, но как сам Невский заявлял: «Я уговаривал их, но уговаривал так, что только дурак мог бы сделать вывод из моей речи о том, что выступать не следует»155.

Напуганная вероятностью заключения сепаратного мира между Россией и Германией, Франция в лице министра обороны А. Тома передала Временному правительству документы о связи большевиков с немцами. 7 июля было принято решение о закрытии большевистской газеты «Правда» и об аресте и привлечении к уголовной ответственности лиц по факту «вооруженнаго возстания 3–5 июля»156 в Петрограде с целью свержения Временного правительства.

Вектор движения революционных россиян был нацелен на возвышение уровня своего достоинства. Здесь следует заметить, что достоинства у большевиков было больше, чем у Временного правительства, соответственно дух достоинства был более близок к большевикам и соответственно благословил их.

Предупрежденный за несколько минут до прихода сыщиков, Ленин под видом рабочего К. Иванова вместе с Г. Зиновьевым бежали от ареста в Разлив, расположенный в нескольких километрах от финской границы, где под видом косарей скрывались в сарае рабочего Емельянова.

Об уходе вождей большевиков в подполье среди партии были различные мнения. Предлагалось явиться им в суд и использовать выступление для критики Временного правительства. Сам Ленин, оправдывая своё подпольное положение, 8 июля опубликовал статью «К вопросу об явке на суд большевистских лидеров», в которой утверждал: «Суд есть орган власти… / А где власть? Кто власть?» «Власть в руках военной диктатуры, и без новой революции власть эта может лишь укрепиться на известное время, на время войны прежде всего. / Я не сделал ничего противозаконного. "Суд справедлив. Суд разберет. Суд будет гласный. Народ поймет. Я явлюсь". / Это — рассуждение наивное до ребячества. Не суд, а травля интернационалистов, вот что нужно власти. Засадить их и держать — вот что надо гг. Керенскому и К°». Затем следовал совет: «Пусть интернационалисты работают нелегально по мере сил, но пусть не делают глупостей добровольной явки!»157

Ленин отмечал, что в государстве существовала жесточайшая военная диктатура. Тем не менее, арестованные большевики и их сторонники, численностью более 130 человек, включая Троцкого, Каменева, Коллонтай, Луначарского, Невского и других, в августе–сентябре 1917 года вышли на свободу. Причиной их освобождения стал страх властей перед угрозой установления реальной военной диктатуры со стороны генерала Корнилова. С Лениным могли обойтись строже, поскольку его обвиняли в шпионаже в пользу Германии.

8 июля свою должность покинул премьер–министр князь Г.Е. Львов. ВЦИК объявил события июля военным заговором большевиков, целью которого был насильственный захват власти. В Петрограде ввели военное положение, а воинские части, участвовавшие в демонстрациях, расформировали. Были запрещены собрания и шествия на улицах. 13 июля в прессе появилось сообщение о возвращении смертной казни на фронте и учреждении военно–революционных судов. Сформировать второе коалиционное правительство удалось только 24 июля. Пост премьер–министра в нём занял 36–летний А.Ф. Керенский, сохранивший также портфели военного и морского министра. Всего в новый кабинет вошли семь социалистов, четыре кадета и два представителя радикально–демократической партии.

Александр Фёдорович Керенский появился на свет 22 апреля 1881 года в Симбирске. Этот же город был родиной последнего царского министра внутренних дел А.Д. Протопопова и Владимира Ульянова, чьи судьбы переплелись в переломные моменты российской истории. Более того, семьи Керенских и Ульяновых связывали близкие дружеские отношения. Отец Керенского, Фёдор Михайлович, происходил из семьи небогатого приходского священника, но сам не пожелал идти по стопам родителя. Окончив Казанский университет, где изучал историю и классическую филологию, Ф.М. Керенский сделал быструю карьеру: инспектор средней школы, затем директор училища, а позже — директор мужской гимназии, в которой обучались братья Ульяновы, Александр и Владимир. Мать Керенского была дочерью начальника топографического отделения при штабе Казанского военного округа, а по материнской линии — внучкой крепостного крестьянина, который, выкупившись на волю, стал преуспевающим московским купцом. По воспоминаниям самого Керенского, из детства он вынес два сильных впечатления: идею личного самопожертвования ради народа, почерпнутую из канонов православной церкви, и ощущение родины как священной ценности, сложившееся благодаря привычке к постоянному чтению. В 1889 году семья перебралась в центр Туркестанского края, Ташкент, куда Ф.М. Керенский был назначен инспектором учебных заведений. Визит в Ташкент к отцу Керенского Сергея Юльевича Витте (сторонника ограниченной монархии), знакомство с письмами Льва Толстого (1892 год), представлявшими собой обвинительный акт против самодержавия, способствовали формированию мировоззрения будущего премьера. В 1899 году Керенский стал студентом Санкт–Петербургского университета, первоначально намереваясь окончить два факультета: исторический и юридический. Однако после первого курса вышел приказ министра просвещения И.П. Боголепова, запрещавший учиться одновременно на двух факультетах, и Керенский выбрал юридическое образование. В студенческие годы под влиянием профессоров у него сложились рационалистические взгляды, стремление найти формы общественных отношений, основанных не на насилии, а на праве и законе (идеи эпохи Просвещения). Грубый материализм, в частности крайний гуманизм марксизма, оказался ему чужд; ближе и понятнее были либеральные народники, верившие в мягкий путь освобождения человека для мира свободы и гуманизма. Со временем ему стали созвучны и идеи земского либерализма, которые благодаря журналу «Освобождение» широко распространились в интеллектуальных, радикальных и социалистических кругах. «Мы спорили обо всем на свете»158 — вспоминал Керенский, характеризуя революционную атмосферу университета. Вскоре проявились его ораторские способности, а первая политическая речь на студенческой сходке повлекла умеренное наказание: временное отчисление из университета и отправку домой в Ташкент на три месяца. В 1904 году Керенский окончил университет и, что не было случайностью, избрал карьеру защитника по политическим делам, вступив в коллегию адвокатов. Под впечатлением от событий 9 января 1905 года он пришёл к убеждению в неизбежности индивидуального террора, начал сотрудничать с революционным бюллетенем «Буревестник», вскоре ставшим печатным органом социал–революционеров. Он даже пытался вступить в эсеровскую боевую организацию, но его просьба была отклонена её руководителем Е.Ф. Азефом, тайным агентом Департамента полиции (в 1901–1908 годах он выдал полиции многих эсеров, был разоблачён В.Л. Бурцевым в 1908 году и скрылся за границей). Арест в декабре 1905 года и четырёхмесячное заключение в «Крестах» за найденные при обыске листовки «Организации вооружённого восстания», связанные с «Буревестником», помогли Керенскому освободиться от юношеского романтизма и осознать необходимость объединения «всех демократических партий в России» для её освобождения. Манифест 17 октября 1905 года Керенский встретил с восторгом, считая его важным завоеванием революции и полагая, что со временем конституция может стать для России реальностью. После разгона I Государственной думы 8 июля 1906 года из тюрем выпустили многих политических заключённых, включая Керенского, которому предписали вновь отправиться «домой», в Ташкент, и не появляться в столице до осени. По возвращении в Санкт–Петербург Александр Фёдорович начал работу в качестве защитника в Ревеле по делу крестьян, разграбивших имение местного барона. Ему настолько удалось выстроить защиту, использовав факты жестокой расправы над крестьянами, что большинство подсудимых под бурные аплодисменты были оправданы. Этот успешный дебют в общенародном деле морального противостояния власти принёс Керенскому широкую известность. В последующие годы он неоднократно выступал защитником на многих громких процессах, что способствовало росту его личной популярности. В 1912 году Керенский успешно баллотировался в IV Государственную думу от группы трудовиков по Саратовской губернии, получив поддержку на общем губернском собрании. В Думе он оказался единственным из пятнадцати новых кандидатов от Трудовой группы, кто прошёл, и в 1915 году стал её председателем.

Этот период был насыщенным для Керенского. В числе 25 видных адвокатов Санкт–Петербурга в октябре 1913 года он подписал протест по делу Менделя Бейлиса, считая его сфабрикованным, за что был привлечён к судебной ответственности и приговорён к восьми месяцам заключения как инициатор принятия соответствующей резолюции адвокатской коллегии. Ещё в 1912 году Керенский получил предложение вступить в масоны и вскоре стал членом масонской ложи «Великий Восток народов России», а со временем — генеральным секретарём её Верховного Совета. Своё участие в масонской деятельности Керенский объяснял в первую очередь политико–прагматическими целями: установить связи между многими видными общественными деятелями и использовать эти связи для установления в России демократии на основе широких социальных реформ и федеративного устройства государства. В то время масонами были более трёхсот видных представителей либералов, социалистов, офицеров и даже члены царской фамилии, в частности — кадеты В.А. Маклаков и А.И. Шингарёв, октябрист А.И. Гучков, князь Г.Е. Львов, правые социалисты Е.Д. Кускова и С.Н. Прокопович, меньшевики Н.С. Чхеидзе и М.С. Скобелев. По своей сути либеральная масонская ложа сыграла в Думе определённую роль в координации усилий различных политических сил, пытавшихся отразить либеральные настроения русского общества и сделать всё возможное, чтобы направить страну по либеральному пути развития. «Мы, — писал впоследствии Керенский, — ощущали пульс национальной жизни и всегда стремились воплотить в нашей работе чаяния народа»159.

В качестве защитника Керенский объехал почти всю Россию. При этом он не сосредотачивался исключительно на профессиональных обязанностях, а стремился понять настроения общества и наладить связи с местными либералами и демократами. В Государственной думе, принимая участие в различных дискуссиях, он заслужил репутацию одного из лучших ораторов среди левых фракций. Весть о начале войны застала Керенского в Саратовской губернии, где он находился в одной из своих многочисленных поездок в качестве депутата Думы. Возвращаясь в Санкт–Петербург, он надеялся и разрабатывал программу, направленную на примирение царя и народа. В тот период схожую позицию заняли все думские фракции, за исключением большевиков. Народ единодушно встал на защиту отечества, и в день объявления войны огромные толпы на площади перед Зимним дворцом пели «Боже, Царя храни!». Подавляющее большинство оппозиции полагало, что борьбу с абсолютизмом можно «временно отложить». Керенский занял позицию «революционного оборончества», считая, что поражение России в войне приведет к её экономической и политической изоляции. Однако последующие события изменили ситуацию не в пользу монархии. Скандал с Распутиным, военные неудачи в начале войны, экономические трудности, вызванные войной, очевидный для всех хаос в управлении страной, постоянные слухи о возможности сепаратного мира — всё это подрывало моральный авторитет монархии, а Дума лишь усугубляла положение своими нападками на царицу–немку, её «любовника» Распутина и «безвольного» царя Николая II. После военного поражения «Прогрессивный блок», сформированный в августе 1915 года и включавший представителей почти всех партий, кроме крайне левых и крайне правых, поставил своей целью создание правительства из лиц, «пользующихся доверием страны». Но поскольку Николай II не желал идти навстречу думской оппозиции, вскоре возник план проведения «дворцовой революции». Керенский участвовал в тайной встрече некоторых лидеров «Прогрессивного блока», состоявшейся в сентябре 1916 года, где было решено сместить действующего монарха и заменить его наследником Алексеем, назначив при нем регентом Великого князя Михаила Александровича. Существовали и другие подобные замыслы, но подготовка к перевороту, по словам Керенского, шла «ужасающе медленно. Его дата была намечена на середину марта. Но конец наступил 27 февраля, и совсем по–другому»160.

В дни февральской революции Керенский оказался в центре событий, в Таврическом дворце. Он первый из членов Государственной думы благодаря своим связям с революционными организациями и воинскими частями узнал об образовании Временного исполнительного комитета Совета рабочих депутатов, так как именно к нему обратились представители Совета за содействием в получении помещения в Таврическом дворце. Когда в ночь с 27 на 28 февраля Совет старейшин Думы создал ее Временный комитет с целью взятия в свои руки «возстановление государственнаго и общественнаго порядка»161, Керенский был назван вторым в его составе после председателя Думы М.В. Родзянко, лишь после него шли Н.С. Чхеидзе, В.В. Шульгин, А.Н. Милюков и др. Не участвуя на первом заседании Петроградского Совета рабочих депутатов, Керенский избирается товарищем председателя. И несмотря на то, что первоначально его отношения с руководителями Совета (социал–демократами Н.С. Чхеидзе и М.И. Скобелевым) носили напряженный характер из–за его неприятия «теоретического социализма», судя по всему, последние стремились использовать популярность Керенского для утверждения авторитета только что избранного органа. В эти первые дни революции Керенский постоянно выступал перед воинскими частями, казачьими отрядами, испытывая при этом «чувство пьянящего восторга»162. 2 марта вопреки решению Исполкома Совета о запрещении совмещать должности в советском государственном аппарате, Александр Фёдорович вошел во Временное правительство, приняв пост юстиции. Он считал, что вхождение в правительство члена Совета должно было способствовать формированию коалиционного правительства из представителей демократических и социалистических партий.

Таким образом, ораторские способности, многочисленные связи и масонские в том числе, участие во множестве дел противопоставления царской власти, умеренность во взглядах — все это способствовало росту уважения и известности Керенского и становлению политически лидерской личности.

Правда, один из руководителей Верховного Совета «Великого Востока народов России» А.Я. Гальперн утверждал, что: «революция застала нас врасплох1… Говорить о нашем сознательном воздействии на формирование правительства нельзя: мы все были очень растеряны и сознательно задачи сделать состав Временного правительства более левым во всяком случае не ставили2»163.

Вполне вероятно, что с точки зрения Гальперна это было именно так, специально масоны не организовывали масонское правительство. Но сам факт общей связи на лидерских позициях, когда Керенский как лидер оппозиционеров царской власти, лидер как марксист–социалист, и лидер как масон, фактически сыграл решающую роль. Можно ли это назвать влиянием масонства? В определенной степени да.

В марте 1917 г. Керенский вступил в партию эсеров, во многом будучи лишь формально связанным с её руководителями. Находясь в атмосфере травли царского режима и приложив к этому немало и со своей стороны, революция врасплох Керенского не застала, в чем и заключается главная причина его головокружительной карьеры. 23 марта 1917 г. «Петроградский листок» писал о его успехе: «Керенскому лучше не показываться: восторженность тянется за ним, как в свое время мазинистки и собинистки за певцами. Вот головокружительная карьера! В 33 года еще не избранный, но уже признанный глава российскаго государства. Не только министр юстиции, — министр правды. / — Если бы Керенскаго не было, его пришлось бы выдумать!...»164 Меньшевик И.Г. Церетели так охарактеризовал Керенского: «Хотя формально он примыкал к партии социал–революционеров, он был по всей своей природе беспартийным индивидуалистом. Идейно он был близок не к социалистической среде, а к той демократической интеллигенции, которая держалась на грани между социалистической и чисто буржуазной демократией. / …Он хотел быть надпартийной, общенациональной фигурой. / …Он любил эффектные жесты, показывавшие его независимость от организации, к которой он номинально принадлежал»165. Аналогично высказался и В.М. Чернов: «Керенский же чувствовал, что ему суждено стать "солистом" революции, "некоронованным королем", властителем дум и сердец россиян, жаждавших обновления, человеком, которого без всяких усилий с его стороны волна вынесет наверх, и народ скажет: "Веди нас! Указывай нам путь!" Что же касается его конкретной роли в строительстве новой жизни, то Керенский, будучи по натуре дилетантом, представлял это вдохновению и откладывал до последней минуты»166. Близкий к либерально–кадетским кругам литератор и публицист Ф.А. Степун выразил своё впечатление от выступления Керенского перед председателем армейских делегаций в Таврическом дворце: «В его речи были стремительность и подъем. Он говорил как власть имущий… Было ясно, что Керенскому, как единственному среди членов Временного правительства кровному сыну революции (на Гучкове, Львове и Милюкове явно лежала печать адаптации), придется рано или поздно встать во главе ее. В ее центре он уже стоял…»167

Начало деятельности на посту министра юстиции было целенаправленным. Одно за другим следовали предписания немедленно освободить всех заключенных по политическим и религиозным мотивам, распоряжения Енисейскому губернатору о немедленном освобождении депутатов Государственной думы от социал–демократических фракций, приказ о прекращении дела об убийстве Григория Распутина и так далее Все это способствовало росту его популярности по всей стране. Им была начата реформа суда — установлена его независимость, мировые судьи заменялись «временными судами» в составе судьи и двух заседателей — из представителей армии и рабочих. В целом, несмотря на все трудности, порожденные войной и развалом старой администрации, Временное правительство провело в жизнь широкую законодательную программу по принципу христианских демократических государств. Деятельностью во Временном правительстве Керенский будет гордиться даже в последние годы жизни, повторяя, что Ленин осенью 1917 г. в статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» признал: «Революция сделала то, что в несколько месяцев Россия по своему политическому строю догнала передовые страны»168.

После Февральской революции, ни один министр Временного правительства не мог позволить себе отказаться от приема делегаций и приглашения выступать на митинге, Керенский же, как никто, преуспел в этом, особенно в летние месяцы 1917 г., выступая на бесчисленных митингах и конференциях с участием всех слоев общества. Участвуя в Московском совете при обсуждении вопроса о судьбе свергнутого монарха и понимая, что многие из его членов склоняются к идее якобинского террора, он заявлял: «Маратом русской революции я никогда не буду»169. Керенский был и одним из инициаторов создания коалиционного правительства, считая, что это позволило бы «более реально отразить действительную расстановку сил в стране»170.

Встав во главе второго коалиционного правительства, Керенский получил от ВЦИК неограниченные полномочия для восстановления дисциплины и титул «правительство спасения революции», но, как и прежние правительства, оно не спешило ими воспользоваться, пыталось вести страну демократическим путем к Учредительному собранию.

Английский посол Бьюкенен пишет: «Керенский был единственным министром, в личности которого, если и не было полной симпатии, то было что–то притягательное, что не могло не произвести впечатления. Как оратор, он обладал магнетическим даром, который завораживал аудиторию, и в первые дни революции неустанно стремился привить рабочим и солдатам часть своего патриотического пыла. Но, выступая за то, чтобы вести войну до конца, он осуждал любую идею завоевания, и когда Милюков заговорил о захвате Константинополя как об одной из военных целей России, он тут же отрекся от него. С его влиянием на массы, с его личным превосходством над коллегами и в отсутствие какого–либо квалифицированного соперника Керенский был единственным человеком, на которого мы могли положиться, чтобы удержать Россию в войне»171.

Это был идейный эволюционист меньшевистского толка, так сказать прогрессирующий постепенец, как, впрочем, и вообще взгляды большинства людей. Бьюкенен с трезвым взглядом вскрывает все наивности сложившейся ситуации:

«Русское представление о свободе заключается в том, чтобы легко брать вещи, требовать двойную зарплату, устраивать демонстрации на улицах и тратить время на разговоры и принятие резолюций на общественных собраниях. Министры работают до смерти, у них самые лучшие намерения, но, хотя мне постоянно говорят, что их позиции становятся все сильнее, я не вижу никаких признаков того, что они утверждают свою власть. Совет продолжает действовать так, как будто он является правительством, и пытается заставить министров обратиться к союзным правительствам по вопросу о мире.

Керенский, с которым я вчера [8 апреля] долго беседовал, не поддерживает идею принятия в настоящее время решительных мер ни против Совета, ни против социалистической пропаганды в армии. На мое замечание, что правительство никогда не будет хозяином положения, пока оно позволяет себе диктовать его соперничающей организации, он ответил, что Совет умрет естественной смертью, что нынешняя агитация в армии пройдет и что тогда армия окажется в лучшем положении, чтобы помочь союзникам выиграть войну, чем при старом режиме»172.

Интересны некоторые выводы Бьюкенена, записанные им 10 апреля:

«Военные перспективы весьма неутешительны, и лично я оставил всякую надежду на успешное наступление русских войск весной. Я также не смотрю с оптимизмом на ближайшее будущее этой страны. Россия еще не созрела для чисто демократической формы правления, и в ближайшие несколько лет мы, вероятно, увидим череду революций и контрреволюций, как в "смутные времена" почти пятьсот лет назад. Как написала мне на днях одна старая литературная дама, "Россия похожа на славянку, которая любит мужчину, в котором находит хозяина, и которая, говоря словами старой крестьянской песни, спрашивает мужа, не любит ли он ее больше, когда он больше не бьет ее из ревности". Император был слишком слаб, чтобы его уважали как хозяина, и в то же время он не замечал, что пришло время уступок. Такая огромная империя, как эта, со всеми ее различными расами, не сможет долго продержаться под властью Республики. Дезинтеграция, по моему мнению, рано или поздно наступит, даже при федеральной системе. Русский народ очень религиозен, но его религия состоит из символов и церемоний, и в своей политической жизни он также ищет символы. Они должны иметь в качестве главы государства какую–то фигуру, на которую они могли бы смотреть с чувством благоговения, как на олицетворение своих национальных идеалов»173.

Английский посол пессимистически смотрел на будущее России, где в правительстве превалировали взгляды саморешения проблем, где только столкнувшись с реальной угрозой начали предприниматься оборонительные меры.

Основным условием второго коалиционного правительства стали прежние требования ведения войны «до победного конца», восстановления дисциплины в армии и борьба против «экстремистов». Ленин оценил происшедшие события как конец двоевластия и установление буржуазной диктатуры: «Всякие надежды на мирное развитие русской революции исчезли окончательно. Объективное положение: либо победа военной диктатуры до конца, либо победа вооруженного восстания рабочих…»174

Теперь мнение лидера большевиков меняется и по отношению к Советам, считая их эсеро–меньшевистским придатком, а вместе с тем после июльских событий появляется уверенность в собственные силы. В брошюре «К лозунгам», написанной в середине июля, он уже требовал необходимости снятия лозунга «Вся власть Советам»: «Свержение буржуазной контрреволюции не сможет дать ничто, никакая сила, кроме революционного пролетариата. Именно революционный пролетариат, после опыта июля 1917 года, и должен самостоятельно взять в свои руки государственную власть — вне этого победы революции быть не может. Власть у пролетариата, поддержка его беднейшим крестьянством или полупролетариями, — вот единственный выход…»175

С 26 июля по 3 августа 1917 г. в Петрограде проходил VI съезд РСДРП(б), и хотя Ленин находился в подполье, он фактически руководил работой съезда, поддерживая тесную связь с ЦК через А.В. Шотмана, С.К. Орджоникидзе, И.В. Сталина, В.И. Зофа, Э. Рахья. Исходя из ленинских предположений о невозможности перехода власти к Советам, на съезде большевиками лозунг «Вся власть Советам!» заменяется лозунгом «борьбы за полную ликвидацию диктатуры контрреволюционной буржуазии и завоевание власти пролетариатом в союзе с беднейшим крестьянством путем вооруженного восстания»176. Но вместе с тем указывалось и на необходимость продолжать работу в Советах «с величайшей энергией». Решения VI съезда РСДРП(б) — курса партии на вооруженное восстание — стали директивой для всех её членов. В то же время съезд призывал пролетариат не ввязываться в преждевременный бой, а готовить силы к моменту общенационального кризиса и массового революционного подъема, когда возникнут благоприятные условия для взятия власти при поддержке бедноты города и деревни.

После «июльского шока» Керенский понимал, что страну следует жестокими мерами приводить к порядку, 19 июля назначает генерала Л.Г. Корнилова на пост Верховного главнокомандующего вместо генерала А.А. Брусилова. Кроме того, видя, как расшатывается страна, Керенский сделал важный вывод, что одна из главных тому причин — временность власти. Поэтому 9 августа Временное правительство назначило на 12 ноября выборы в Учредительное собрание. Положение о выборах предусматривало всеобщее избирательное право.

Заняв пост Верховного главнокомандующего, Корнилов предложил программу нормализации положения в России через милитаризацию страны — создание «армии в окопах», «армии в тылу», «армии железнодорожников». В целом эта программа находила поддержку у премьер–министра. На Корнилова стали возлагать надежды и крупные предприниматели, его поддерживали высшие слои офицерства, объединенные Всероссийским Союзом офицеров армии и флота, верхи казачества, видя в диктатуре единственный выход из политической слабости власти.

12 августа Корнилов отдал приказ о формировании в Пскове, Минске, Киеве, Одессе Георгиевских пехотных запасных полков. Это решение приветствовала правая газета «Утро России»: «Кто другой так мучительно сейчас нужен для дела, для работы на спасение гибнущей армии и с ней вместе родины, как не военные народные герои, украшенные белыми крестами…»177 Так начала формироваться белая гвардия. В этот же день, 12 августа, по инициативе Временного правительства в Москве открылось Государственное совещание, на котором присутствовали представители буржуазии, духовенства, армии, бывшие члены Государственной думы, эсеро–меньшевистского ЦИК, с общей для всех целью найти выход из сложившегося кризиса. Большевики бойкотировали собрание, считая его сборищем контрреволюционных сил. В день открытия совещания они организовали массовые забастовки в Москве, хотя участники общего собрания рабочих и солдатских депутатов Моссовета 312 голосами против 214 отвергли подобные акции. Во вступительной речи Керенский отметил: «Положение, граждане, очень тяжелое, и государство наше переживает час смертельной опасности1… Мы дошли до этого падения только потому, что мы забыли о своем прошлом, что мы, живя столетиями в цепях рабства, забыли, как нужно любить и как нужно ненавидеть до конца. Мы забыли то, что то, что разъедает наш организм, то, что разрушает великую силу народа нашего и великое обаяние идей революции, которой мы служим, — это есть проклятое наследие прошлого: это старая власть, которую все ненавидели, но которой почти все подчинялись, потому что все боялись ее2… И здесь, в попытках открытого нападения или скрытых заговоров, здесь предел терпению. Каждый, кто перейдет эту черту, тот встретится с властью, которая в своих репрессиях заставит своих преступников вспомнить, что было в старину при самодержавии. (Аплодисменты)3… Задача наша, от которой мы не отступимся, задача, которую мы в великом напряжении исполним, это — задача спасения государства, ограждение чести и достоинства всего народа русского и государства Российского и борьба со всем, что разрушает эту единственную силу, и с теми, кто мешает и препятствует задачам Временного Правительства, им себе поставленным4»178.

Оказывая агитационную поддержку Советам, между большевиками и Советами некоторое сближение произошло, потому что в целом само население было настроено более реакционно, хотя нехотя, так или иначе, но поддерживая или, в крайнем случае, не противореча взглядам большевиков. Народ желал быстрого наведения порядка, так сказать твердой рукой и холодной головой. Это наглядно продемонстрировало московское Государственное совещание, на котором 14 августа Л.Г. Корнилов требовал установления внутри страны диктатуры военного времени: «Моя телеграмма от 9 июля о восстановлении смертной казни на театре военных действий против изменников и предателей всем известна… С анархией в армии ведется беспощадная борьба, и анархия будет подавлена2… Дисциплина должна быть утверждена… ибо недисциплинированная толпа разгромит беспорядочным потоком свою же страну. (Возгласы: "Правильно", аплодисменты)3… Меры, принятые на фронте, должны быть приняты и в тылу4… Разницы между фронтом и тылом относительно суровости необходимого для спасения страны режима не должно быть5… Я верю в гений русского народа, я верю в разум русского народа и я верю в спасение страны. Я верю в светлое будущее нашей родины и я верю в то, что боеспособность нашей армии, ее былая слава будут восстановлены. Но я заявляю, что времени терять нельзя, что нельзя терять ни одной минуты. Нужна решимость и твердое непреклонное проведение намеченных мер. (Аплодисменты)6»179.

Мысль Корнилова развил донской атаман генерал А. Каледин: «Для спасения родины мы намечаем следующие меры: 1) армия должна быть вне политики (аплодисменты справа, возгласы: "Браво"), полное запрещение митингов, собраний (возгласы справа: "Правильно"), с их партийной борьбой и распрями; 2) все Советы и комитеты должны быть упразднены (шум слева, аплодисменты справа, возгласы: "Правильно"180) как в армии, так и в тылу (возгласы справа: "Правильно", "Браво", шум слева), кроме полковых, ротных, сотенных и батарейных, при строгом ограничении их прав и обязанностей областью хозяйственных распорядков181 (аплодисменты справа, возгласы: "Правильно", "Браво"); 3) декларация прав солдата должна быть пересмотрена (аплодисменты справа, возгласы: "Правильно", шум слева) и дополнена декларацией его обязанностей (возгласы: "Браво", "Верно", аплодисменты); 4) дисциплина в армии должна быть поднята и укреплена самыми решительными мерами (шум, возгласы справа: "Правильно"); 5) тыл и фронт — единое целое, обеспечивающее боеспособность армии, и все меры, необходимые для укрепления дисциплины на фронте, должны быть применены и в тылу (возгласы: "Правильно", "Браво"); 6) дисциплинарные права начальствующих лиц должны быть восстановлены (возгласы справа: "Браво, правильно", бурные аплодисменты; шум и свист слева), вождям армии должна быть предоставлена полная мощь. (Возгласы справа: "Правильно", аплодисменты).

В грозный час тяжких испытаний на фронте и полного развала от внутренней политической и экономической разрухи страну может спасти от окончательной гибели только действительно твердая власть, находящаяся в опытных и умелых руках (возгласы справа: "Браво, браво") лиц, не связанных узко–партийными групповыми программами (возгласы справа: "Правильно", аплодисменты), свободных от необходимости после каждого шага оглядываться на всевозможные комитеты (аплодисменты справа, возгласы: "Правильно"), отдающие себе ясный отчет в том, что источником суверенной государственной власти является воля всего народа, а не отдельных партий и групп. (Возгласы справа: "Браво", бурные аплодисменты)…»182

Председатель ЦИК Советов, меньшевик Н. Чхеидзе подходил к решению внутренних проблем, указывая, что основная цель революции в демократии: «В это грозное и тяжелое время перед лицом всей России объединившиеся организации революционной демократии еще раз свидетельствуют свою непоколебимую решимость не останавливаться ни перед какими усилиями и ни перед какими жертвами, чтобы спасти страну и спасти революцию. С самого возникновения своего эти организации поставили себе целью объединение всех живых сил страны для выполнения тех великих задач, которые выдвинула перед Россией революция, и для борьбы с тем гниением и разложением, которыми заразил все части народного организма трупный яд самодержавия… Только благодаря организациям революционной демократии сохранился творческий дух революции, спасающий страну от распада и власти анархии, и только при ее деятельном участии возможно возрождение армии, возрождение страны, спасение России и революции. Демократия неотделима от революционной страны1…

В этих условиях всякая попытка разрушить демократические организации, подорвать их значение, вырыть пропасть между ними и властью и сделать власть орудием в руках привилегированных и имущих есть не только измена делу революции, — это есть прямое предательство родины… Революционная демократия защищает не исключительно интересы каких–либо отдельных классов или групп, а общие интересы страны и революции…

В дни, когда самому существованию революционного государства угрожает вражеское нашествие, демократия требует от всех граждан и от правительства напряжения всех усилий для организации обороны страны от военного разгрома. Правительство должно помнить, что, только опираясь на деятельное участие демократических организаций в тылу и на фронте, оно сможет выполнить эту огромную задачу183 2…

Такая власть сумеет справиться со стоящими перед ней тяжелыми и ответственными задачами: обороны страны, охраны завоеваний революции, безотлагательного созыва Учредительного Собрания, которое закрепит в России демократическую республику, фактически уже провозглашенную народом. (Шумные аплодисменты. Левые депутаты и часть центра устраивают тов. Чхеидзе бурную овацию)3»184.

Таким образом, выступлению Корнилова и генералов рукоплескали правые, а речь Чхеидзе вызвала бурные приветствия слева. Сам Керенский, открывая работу Совещания, выступил с довольно грозной речью в адрес реакционеров:

«Мы призвали вас для того, чтобы впредь никто не мог сказать, что он не знал, и незнанием своим оправдывать свою деятельность, если она будет вести к дальнейшему развалу и к гибели свободного государства Российского. (Аплодисменты).

Много и часто, чем ближе наступал срок этого высокого собрания, овладевала многими тревога, а другие думали, что этот час может быть использован против спокойствия в государстве и против безопасности родины и революции1.

Великая вера в разум и совесть народа русского руководила и руководит Временным Правительством, в своем составе меняющимся, но в своих основных задачах остающимся неизменным с момента низвержения старой деспотической власти и до Учредительного Собрания почитающим себя единственным вместилищем суверенных прав народа русского. (Бурные аплодисменты).

Пусть знает каждый и пусть знают все, кто уже раз пытался поднять вооруженную руку на власть народную, пусть знают все, что эти попытки будут прекращены железом и кровью. (Бурные, продолжительные аплодисменты). И пусть еще более остерегаются те последователи неудачной попытки, которые думают, что настало время, опираясь на штыки, ниспровергнуть революционную власть. (Возгласы: "Браво!" и бурные аплодисменты). Наша власть опирается не на механическое принуждение, не на тот аппарат насилия и произвола, которым правила низвергнутая власть. Наша сила в великом доверии, которое питают к нам широкие массы народа (возгласы: "Браво", аплодисменты) и все наши братья, которые миллионами, взяв штыки и оружие, защищают на границах родину, а также и революцию. Для нас, для Временного Правительства, с самого начала и до сих пор идущего единственной возможной с нашей точки зрения дорогой, дорогой возможного, самого широкого объединения всех подлинно преданных революции сил во имя подчинения своих групповых, личных и классовых интересов единственному, великому и ныне священному долгу, долгу спасения наследия наших предков и защиты чести и достоинства свободной русской демократии… (Аплодисменты). Временное Правительство глубоко уверено, не только уверено, но знает, что здесь, собравшись в сердце государства нашего, каждый из нас забудет все, кроме долга, совести перед родиной и перед великими завоеваниями революции: свобода, равенство и братство. (Аплодисменты).

Мы верим, что можем свободно, открыто сказать правду. Мы не боимся, что эту правду услышали не только наши друзья, но и наши враги, и те, которые уничтожают наши войска, и те, которые здесь ждут времени, когда можно поднять голову и броситься на свободный русский народ. (Аплодисменты). Они все равно через своих агентов часто знают лучше правду, чем многие русские граждане: (Возгласы: "Правильно")2.

Я был сам участником великого порыва и энтузиастического стремления вперед, который пережила русская армия и который показал, что есть еще сила в нашем народе и в нашем государстве. Великий порыв этот был разбит, и надежды наши были растоптаны. Все лучшие силы народа и армии великое торжество демократии, приближение мира и торжество русской революции, связывали с торжеством нашим и на фронте. Но надежды наши были растоптаны, и вера наша была оплевана. И это зло было принесено в армию извне, — оно было результатом того великого распада, того великого проклятия, которое овладело народом русским, который забыл о своем долге, который забыл о своем прошлом. (Аплодисменты). И он сам своими руками со всех сторон стал ковать для себя же новые цепи деспотизма и произвола. (Аплодисменты). Здесь нет хлестких фраз. Здесь есть правда голая, которую мы вам даем. Я говорю, что мы дошли до этого падения только потому, что мы забыли о своем прошлом, что мы, живя столетия в цепях рабства185, забыли, как нужно любить до конца и как нужно ненавидеть до конца. Мы забыли все, что то, что разъедает наш организм, то, что разрушает великую силу народа нашего и великое обаяние идей революции, которой мы служим, — это есть проклятое наследие прошлого: это старая власть, которую все ненавидели, но которой почти все подчинялись, потому что все боялись ее. Теперь, когда власть не защищает себя ни штыками, ни интригами, а силу свою полагает только в правде, в доверии к разуму и совести народа и почитает себя облеченной этим доверием (аплодисменты), теперь на эту власть перенесено то наследство недоверия ко всякой власти, борьбы со всякой властью и дискредитирования всякого общегосударственного авторитета. И те, кто боялись и потому молчали, теперь — одни идут с оружием в руках, а другие на своих собраниях осмеливаются произносить против верховной власти государства Российского слова, за которые бы они, как за "оскорбление величества", были бы раньше поставлены "вне пределов досягаемости". (Аплодисменты). И здесь, в попытках открытого нападения или скрытых заговоров, здесь предел нашему терпению. Каждый, кто перейдет эту черту, тот встретится с властью, которая в своих репрессиях заставит этих преступников вспомнить, что было в старину при самодержавии. (Аплодисменты). И мы это будем делать не потому, что дорог нам престиж и наше собственное положение, а потому, что все мы здесь одинаково уверены, что только в этой власти, объединяющей, регулирующей, примиряющей, ограждающей, и возвышающей авторитет новой власти силе верховной — только в ней есть спасение нашего государства от распада и гражданской войны3…

Недоверие к власти, неуменье творчески работать, стремление только разлагать и только критиковать, восторг и наслаждение не от творчества, не от подчинения своих личных желаний и иногда партийных интересов железному закону государственного уклада и государственной необходимости, — не в этом свободные русские граждане черпают для себя вдохновение и великий восторг творчества (голоса: "Браво"), а только в разрушении, только в новой критике, только в стремлении каждую творческую попытку, если она в чем–нибудь не совпадает с абсолютным желанием той или другой группы, превращать в средство нового разрушения и в средство нового распыления России. (Аплодисменты)4…

Мы хотим и мы добьемся, чтобы никто не смел считать Российскую державу на втором месте в хоре мировых государств. (Бурные аплодисменты). Мы милости не просим и в снисхождении не нуждаемся. ("Браво!" Аплодисменты). Но во имя этой авторитетной силы клянусь вам, кто бы ни наносил удары, кто бы ни усиливал возможности позора нашего, он встретится с теми, кто не боится и не бежит от пулеметов.

Мы только что пережили гнусную попытку после неудачных предложений сепаратного мира нам обратиться к нашим союзникам через нейтральное святейшее лицо с таким же предложением сепаратного мира, потому что среди упомянутых там субъектов права не было имени России. (Голоса: "Браво". Аплодисменты). Несколько месяцев тому назад подобные попытки врага, направленные в нашу сторону, были волей народа с негодованием отброшены. Теперь я рад засвидетельствовать, что не в случайных испытаниях и не в минутных невзгодах сила и единение наше с теми, кто вместе с нами борется во имя свободы и равенства всех. С таким же негодованием и презрением эти попытки, направленные в другую сторону, были отвергнуты дружественными нам правительствами. И я от имени великого народа русского скажу только одно: другого мы не ожидали и ожидать не могли. (Бурные продолжительные аплодисменты собрания по адресу представителей союзных с Россией стран переходят в овацию. Все встают и, обращаясь к ложе представителей союзных стран, продолжают аплодировать186)5…

Наша армия, эта сила, которую мы должны иметь чистой и ясной и самой в себе прекрасной, эта армия, она затронута разъедающей язвой того же наследства, которое досталось нам от прошлого, тем же недостатком разумения, сознательной мужественности и жертвенности, которые владеют всем народом русским…

Они слышали, что сзади одни другим грозят и при малейшем ослаблении и при малейшем поводе то там, то здесь подымается не красное, а обагренное братской кровью знамя во имя бунта, во имя своеволия. Они слышат о тех попытках, которые делаются каждую минуту, чтобы свалить ненавистную демократическую революционную власть. (Бурные аплодисменты). И вам здесь, приехавшим с фронта, вам говорю я, ваш военный министр и ваш верховный вождь, я правлю, как член Временного Правительства, и его волю передаю вам, и нет воли и власти в армии выше воли и власти Временного Правительства. (Бурные продолжительные аплодисменты. Возгласы: "Браво"). Будьте спокойны: мы оградим вас от разлагающих влияний, ползущих в армию снизу и уничтожающих в низах самое страшное, что стыд, и дающих возможность людям, боящимся смерти, говорить, что они не хотят сражаться по идее. (Бурные, продолжительные аплодисменты. Возгласы: "Браво"). Мы боремся с ними, сколько есть силы у нас. Эта анархия слева, этот большевизм, как бы он ни назывался, у нас, в русской демократии, пронизанной духом любви к государству и к идеям свободы, найдет своего врага. (Аплодисменты). Но еще раз говорю: всякая попытка большевизма наизнанку, всякая попытка воспользоваться ослаблением дисциплины, она найдет предел во мне, (Бурные, продолжительные аплодисменты). Когда я скажу, что настал час защиты свободы, поверьте, никого не останется, кто бы осмелился возражать нашей воле6…

Опыт этих месяцев показал, что все то, что создано было случайно, иногда, судорожно, иногда недостаточно продумано, ныне подлежит пересмотру и правильному введению в рамки как прав, так и обязанностей каждого служащего и несущего службу в русской армии. И, господа, то, что теперь многие ставят насчет революции, это была сила стихии, а не игра сознательной воли злых сил революции. И это видно из того, что все, чем потрясаются и возмущаются нынешние возродители армии, все проведено до меня и помимо меня и их руками. (Голоса: "Правильно"). Это была стихия, это был только процесс распада старых связей и случайной наспех постройки. Этот успех был нужен, иначе вся эта огромная масса, материала после падения деспотической военной власти распылилась бы. Она была удержана в своем стремлении распасться. Теперь эта черновая работа, будет превращена в беловую. Все будет поставлено на свое место, каждый будет знать свои права и обязанности, но будут знать свои обязанности не только командуемые, но и командующие. (Аплодисменты. Голоса: "Правильно"). Не только будут знать свои права бывшие безграничными командующие, но также и командуемые. И комиссары, и комитеты, и дисциплинарные суды будут сохранены… (Аплодисменты преимущественно на местах военных представителей)7»187.

Бурная театрально–эмоциональная речь премьер–министра длилась почти два часа. П. Милюков описывает все это так: «Многие провинциалы видели в этой зале А.Ф. Керенскаго впервые — и ушли отчасти разочарованные, отчасти возмущенные. Перед ними стоял молодой человек с изумительным, бледным лицом, в заученной позе актера. Выражением глаз, которые он фиксировал на воображаемом противнике, напряженной игрой рук, интонациями голоса, который то и дело, целыми периодами повышался до крика и падал до трагическаго шепота, размеренностью фраз и рассчитанными паузами этот человек как будто хотел кого–то устрашить и на всех произвести впечатление силы и власти в старом стиле. В действительности он возбуждал только жалость. По содержанию речи, за деланным пафосом политической страсти, стоял холодный расчет, как бы не сказать слишком много в одну сторону, не уравновесив произведеннаго впечатления немедленно же в другую»188.

«Керенский… — замечает Бьюкенен, — лично потерял почву под ногами, и он произвел явно плохое впечатление тем, как он председательствовал на конференции с автократическим тоном своих речей. По всем признакам, он очень нервничал; но было ли это вызвано перенапряжением или соперничеством, которое, несомненно, существует между ним и Корниловым, сказать трудно. Корнилов гораздо сильнее Керенского, и если бы он утвердил своё влияние на армию и если бы последняя стала сильной боевой силой, он бы стал хозяином положения. Из нескольких источников я узнал, что Керенский сделал все возможное, чтобы не допустить Корнилова на конференцию, и хотя силой обстоятельств он вынужден был уступить всем требованиям генерала, он, очевидно, рассматривает его как опасного соперника. Родзянко и его друзья справа пошли на компромисс с Корниловым, выдвинув его в качестве своего защитника, а социалисты, в свою очередь, заняли враждебную позицию и провозгласили Керенского.

Более того, поведение Корнилова едва ли было рассчитано на то, чтобы усыпить подозрения, которые возникали у Керенского. Он драматически въехал в Москву, окруженный своей туркменской гвардией, и перед тем, как отправиться на конференцию, посетил священную святыню, куда император всегда ходил молиться, когда бы ни приезжал в Москву. Керенский, чья голова в последнее время несколько вскружилась и которого прозвали "маленьким Наполеоном", изо всех сил старался соответствовать этой новой роли, принимая несколько любимых поз Наполеона и заставляя двух своих адъютантов стоять за ним во время всего заседания. Я полагаю, что между этими двумя людьми мало любви, но наша главная гарантия заключается в том, что, по крайней мере, на данный момент ни один из них не может обойтись без другого. Керенский не может надеяться восстановить военное положение без Корнилова, который является единственным человеком, способным контролировать армию; в то время как Корнилов не может обойтись без Керенского, который, несмотря на свою убывающую популярность, является человеком, наиболее подходящим для того, чтобы апеллировать к массам и обеспечить их согласие с радикальными мерами, которые необходимо принять в тылу, если армия должна столкнуться с четвертой зимней кампанией»189.

Присутствующие на совещании большевики в составе профсоюзной, кооперативной и других делегаций 15 августа передали в президиум свою декларацию, в которой заявляли:

«Московское Совещание является грубой подтасовкой и извращением народной воли. Одновременно с его созывом, созыв Учредительного Собрания, подлинного народного представительства, откладывается вновь на два месяца, благодаря проискам буржуазии, неуклонно идущей к своей цели — полному срыву Учредительного Собрания и к замене его таким учреждением, где ей было бы обеспечено большинство.

Ведя подкоп против Учредительного Собрания, буржуазная контрреволюция вместе с тем открыто противопоставляет Московское Совещание Советам Рабочих и Солдатских Депутатов. При помощи его она надеется нанести решительные удары этим органам, на которые рабочий класс возложил обязанность охраны интересов революции…

Мы, члены революционной партии пролетариата, явились сюда не для того, чтобы вступать в переговоры с врагами революции, а для того, чтобы протестовать от имени рабочих и беднейших крестьян против созыва контрреволюционного собора, чтобы разоблачить пред всей страной истинный его характер. Но нам решили закрыть рот…»190 Однако рот большевикам никто не закрывал, все имели одинаковые возможности выступления, но за все время проведения совещания никаких конкретных предложений от них не последовало, они лишь наблюдали за происходящим.

12 августа в «Пролетарском деле» большевики опубликовали «Воззвание Ц. К. Р. С.–Д. Р. П. (б) о Государственном Совещании», в котором требовали созыва Учредительного собрания:

«Развитие контрреволюции вступает в новую полосу. От разгромов и разрушений она переходит к закреплению занятых позиций. От разгула и бесчинств — к "законному руслу" конституционного строительства.

Можно и нужно победить революцию, говорят контрреволюционеры. Но этого мало. Нужно еще получить на это одобрение. Причем нужно устроить так, чтобы одобрение дал сам "народ", "нация" и не в Питере только или на фронте, но во всей России. Тогда победа будет прочной. Тогда добытые завоевания могут послужить почвой для будущих новых побед контрреволюции…

Но как это устроить?

Можно было бы ускорить созыв Учредительного Собрания, единственного представителя всего русского народа, и спросить у него одобрения политики войны и разорения, разгромов и арестов, избиений и расстрелов.

Но на это буржуазия не пойдет. Она знает, что до Учредительного Собрания, где большинство составят крестьяне, она не добьется ни признания, ни одобрения политики контрреволюции.

Поэтому она добивается (добилась уже) отсрочки Учредительного Собрания. Она, вероятно, будет и дальше отсрочивать его, с тем, чтобы добиться, наконец, его полного срыва.

Но где же "выход"?

"Выход" — в подмене Учредительного Собрания "Московским Совещанием".

Собрать совещание из купцов и промышленников, помещиков и банкиров, членов царской Думы и прирученных уже меньшевиков и эсеров с тем, чтобы, объявив это совещание общенародным сбором, добиться от него одобрения политики империализма, переложения тягот войны на плечи рабочих и крестьян, — вот где "выход" для контрреволюции»191.

Выступая против Московского совещания, призывая вплоть до «организации массовых кампаний митингов против Совещания» и «однодневной стачке протеста»192 12 августа (кстати, в «Социал–Демократе», № 132, от 12 августа, где большевики, скорее, рассчитывали не на действие, а на эффект последующего мнения о себе), большевики продолжали подчеркивать свою непримиримость к проводимой политике Временного правительства, лозунгом «Вся власть Советам», в которых преобладал рабочий элемент, перетягивали на себя симпатии трудовых горожан.

В крупных городах страны происходил закон спроса и предложения — рабочие хотели улучшений, большевики предлагали себя в качестве истинных реформаторов, обещая крутые перемены в короткий срок, — умеренный мистицизм все больше пасовал перед крайним.

По мере обострения экономического положения в стране (особенно в промышленных центрах) не только падал авторитет правительства, но и зрел раскол в руководящих органах Советов. Петросовет все больше большевизируется, становясь более радикальным по отношению к Временному правительству и привлекательным для масс лозунгами. Далекий же от народа ЦИК Советов был умеренного настроения и теперь ассоциировался с Временным правительством, буржуазией.

Тем временем Корнилов, 24 августа, назначил генерала А.М. Крымова командующим Отдельной (Петроградской) армией. Крымову было приказано после того, как произойдет ожидавшееся «выступление большевиков», занять столицу и разогнать Петросовет, после чего по плану должны были подойти другие части с фронта. Большинство государственных деятелей поддерживали Корнилова, а высшее командование армии ожидало только сигнала, чтобы открыто поддержать его. Керенский испугался, что после занятия войсками столицы произойдет военный переворот, ведь народ больше поддерживал военных. Осознав, что власть уходит у него из рук, в последний момент отказался от блока с Корниловым. Однако Корнилова уже нельзя было остановить. Воодушевленный своей поддержкой (на недавнем Московском совещании), видя недееспособность Временного правительства, 25 августа, через члена Государственной думы В.Н. Львова потребовал отставки Временного правительства, передачи ему, Корнилову, всей полноты власти для составления нового правительства, и двинул войска на Петроград. 26 августа на заседании правительства Керенский заявил о мятеже Корнилова, а на следующий день, 27 августа, сместил с поста Верховного главнокомандующего. Корнилов приказу не подчинился. В этот же день в знак солидарности с требованиями генерала министры–кадеты подали в отставку.

Испугавшись диктатуры военных, на экстренном заседании вечером 27 августа ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов выразили правительству доверие, Керенскому поручалось заменить подавших в отставку министров–кадетов «демократическими элементами». События катастрофически нарастали. Ночью на 28 августа из Ставки Корнилов послал радиотелеграммы командующим армиями с приказом, в котором говорилось:

«Русские люди! Великая Родина наша умирает. Близок час ее кончины.

Вынужденный выступить открыто, я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевистского большинства советов действует в полном согласии с планами германского генерального штаба и одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на рижском побережье, убивает армию и потрясает страну внутри.

Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей Родины. Все, у кого бьется в груди русское сердце, все, кто верит в Бога, идите в храмы, молите Господа Бога об явлении величайшего чуда спасения родимой земли.

Я, генерал Корнилов, сын казака–крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, и я клянусь довести народ — путем победы над врагом — до Учредительного Собрания, на котором он сам решит свою судьбу и выберет уклад новой государственной жизни.

Предать же Россию в руки ее исконного врага — германского племени — и сделать русский народ рабами немцев я не в силах. И предпочитаю умереть на поле чести и брани, чтобы не видеть позора и срама русской земли.

Русский народ, в твоих руках жизнь твоей Родины!»193

28 августа Корнилов обратился к народу: «В эти по истине ужасающия минуты существовав Отечества, когда подступы к обеим столицам почти открыты для победнаго шествия торжествующаго врага, Временное Правительство, забывая великий вопрос самого независимаго существования страны, кидает в народ призрачный страх контр–революции, которую оно само своим неумением к управлению, своею слабостью к власти, своею нерешительностью в действиях вызывает к скорейшему воплощению…

Очнитесь, люди русские, от безумия ослепления и вглядитесь в бездонную пропасть, куда стремительно идет наша Родина.

Избегая всяких потрясений, предупреждая какое либо пролитие русской крови в междуусобной брани и забывая все обиды и все оскорбления, я перед лицом всего народа обращаюсь к Временному Правительству и говорю: "Приезжайте ко мне в Ставку, где свобода Ваша и безопасность обезпечена моим честным словом и совместно со мной выработайте и образуйте такой состав Правительства народной Обороны, который, обезпечивая победу, вел бы народ Русский к великому будущему достойному могучаго свободнаго народа"»194.

Воззвание к казакам от 18 августа:

«Казаки, дорогие станичники.

Не на костях ли Ваших предков расширялись и росли пределы Государства Российскаго.

Не вашей–ли могучей доблестью, не Вашими–ли подвигами, жертвами и геройством была сильна Великая Россия.

Вы — вольные, свободные сыны тихаго Дона, красавицы Кубани, буйнаго Терека, залетные, могучие орлы Уральских, Оренбурских, Астраханских, Семиреченских степей и гор и далекаго Забайкалья, Амура и Уссури всегда стояли на страже чести и славы Ваших знамен и Русская земля полна сказаниями о подвигах ваших отцов и дедов.

Ныне настал час, когда Вы должны прийти на помощь Родине.

Я обвиняю Временное Правительство в нерешительности действий в неумении и неспособности управлять, в допущении немцев к полному хозяйничанию внутри нашей страны, о чем свидетельствуют взрыв в Казани, где взорвалось около миллиона снарядов и погибло 12 тысяч пулеметов; более того, я обвиняю некоторых членов Правительства в прямом предательстве Родины и тому привожу доказательство: когда я был на заседании Временнаго Правительства в Зимнем дворце 3 августа министр Керенский и Савинков сказали мне, что нельзя всего говорить, так как среди министров есть люди неверные.

Ясно, что такое Правительство ведет страну к гибели, что такому Правительству, верить нельзя, и вместе с ним не может быть спасенья несчастной России»195.

В приказе от 28 августа № 897 Корнилов говорил:

«Вступая на пост Верховнаго Главнокомандующаго, я предъявил Временному Правительству те условия, которыя я считал необходимыми провести в жизнь для спасения армии и для ея оздоровления. — Среди этих мероприятий было и введение смертной казни в тылу.

Временное Правительство принципиально мои предложения одобрило и я вновь подтвердил их 14–го сего августа на Государственном Совещании в Москве.

Время было дорого, каждый потерянный день грозил роковыми последствиями, а между тем Временное Правительство с одной стороны не решалось осуществить мои предложения, а с другой — допускало даже определенную критику их газетами и различными организациями. — Одновременно в целях окончательнаго разложения армии была начата и травля высшаго команднаго состава.

В то же время по самым достоверным сведениям в Петрограде готовилось вооруженное выступление большевиков. Имелись определенныя указания на то, что они намереваются захватить власть в свои руки хотя на несколько дней и объявив перемирие, сделать решительный н непоправимый шаг к заключению позорнаго сепаратнаго мира, а следовательно погубить Россию.

Что подобное намерение со стороны большевиков и некоторых безответственных организаций являлось вполне вероятным подтверждается и тем, что в составе их, как то с несомненностью доказано, имеется большое число предателей и шпионов, работающих в пользу Германии на немецкия же деньги.

Видя безсилие Временнаго Правительства и отсутствие у него решимости принять энергичныя меры против лиц и организаций определенно ведущих к гибели Россию и дабы предотвратить катастрофу я решил подтянуть к Петрограду четыре кавалерийских дивизии с тем, что если выступление большевиков действительно последует, то — оно будет подавлено самыми решительными и крутыми мерами. — С преступной работой изменников тыла надо было покончить раз навсегда.

Решаясь на это, я лично не преследовал никаких честолюбивых замыслов и не желал принимать на себя всю тяжесть единоличной ответственности по управлению страной. — Я хотел в согласии с целым рядом лиц, пользующихся общественным доверием и с целым рядом общественных организаций, стремящихся к спасению России, дать при помощи этих же видных общественных деятелей сильную власть Родине, способную спасти ее от гибели и позора. — Я лишь считал необходимым вступление мое, как Верховнаго главнокомандующаго, в состав Новаго Правительства.

Выступление большевиков в Петрограде намечалось на 28–29 августа, а к 24 числу в Пскове, Великих Луках и на ст. Дно уже было сосредоточено три кавалерийских дивизии…

25–го августа ко мне в Ставку прибыл член Государственной Думы, бывший Обер–Прокурор Св. Синода Владимир Львов, который от имени Министра–Председателя Керенскаго предложил мне высказать ему свой взгляд на три варианта организации власти, намечаемых Керенским: 1) уход А. Ф. Керенскаго из состава Правительства, 2) участие А. Ф. Керенскаго в составе Правительства, и 3) предложение мне принять диктатуру с объявлением таковой нынешним Временным Правительством.

Я ответил что единственным исходом считаю установление диктатуры и объявление всей страны на военном положении.

Под диктатурой я подразумевал диктатуру не единоличною, так как указал на необходимость участия в Правительстве Керенскаго и Савинкова.

Принимая это решение, я во всеуслышание заявляю, что определенно считал и считаю полную невозможность возврата к старому и задача нового Правительства должна сводиться единственно к спасению Родины и гражданских свобод, завоеванных переворотом 27–го Февраля…

Таким образом до вечера 26–го, как видно из всего вышеизложеннаго мои действия и решения шли в полном согласии с Временным Правительством и я имел полное основание считать, что Министр–Председатель и Управляющий Военным Министерством не ведут двойной игры.

Утро 27–го показало обратное. Я получил телеграмму Министра–Председателя, коей указывалось, что я должен немедленно сдать должность Верховнаго Главнокомандующаго моему Начальнику Штаба, а сам, немедленно выехать в Петроград.

Начальник Штаба от принятия должности отказался. Я также счел невозможным сдать ее до полнаго выяснения обстановки…

В этом моем решении меня поддержали Главнокомандующие фронтами и я убежден, что вместе со мною пойдут также все честные защитники нашей многострадальной Родины.

Правда и справедливость на нашей стороне.

Я твердо верю, что русская армия, возстав от одра болезни, поможет мне отразить врага, изгнать его из наших пределов и, закончив войну в полном единении с нашими доблестными союзниками, тем самым обезпечит Свободной России творческую работу для светлаго будущаго, которое она заслужила своими великими жертвами в течение трехлетней войны…»196

То, что Временное правительство колебалось и опасалось действий большевиков, является очевидным обстоятельством при рассмотрении различных путей выхода из нараставшей угрозы. В итоге был выбран вариант отказа от поддержки Корнилова и смягчения политики по отношению к большевикам, которые в тот период из хищников превратились в безобидных существ.

Вместе с тем следует отметить, что и Временное правительство, и Корнилов вели страну к состоянию достоинства, разве что умеренного характера. Этим умеренным достоинством одни намеревались перехитрить, другие — подавить более высокие революционные устремления большевиков, более высокое большевистское достоинство :). На деле всё сложилось именно так, как и следовало ожидать: высокое, благодаря своей изворотливости, переиграло всех и в конечном счёте подавило более низкое.

Для противодействия Корнилову Керенский обратился к демократическим силам страны с призывом защитить завоевания свободы от военной диктатуры. Правительство пошло на вооружение рабочих, а народ всячески запугивали, утверждая, что выступление Корнилова — это попытка вернуть старый режим. В этой ситуации большевики вместе с Советами проявили себя сплочённо, выступив как защитники демократии и Временного правительства. Для большевиков было неприемлемо быстрое наведение порядка, а ЦИК Советов опасался потерять власть, приобретённую на волне революционных событий 1905 года.

28 августа Керенский обратился «Ко всем гражданам»:

«26–го августа ген. Корнилов прислал ко мне члена Гос. Думы Вл. Ник. Львова с требованием передачи Временным Правительством ген. Корнилову всей полноты гражданской и военной власти с тем, что им, по личному усмотрению, будет составлено новое правительство для управления страной. Действительность полномочий чл. Гос. Думы Львова — сделать такое предложение — была подтверждена, затем ген. Корниловым при разговоре со мною по прямому проводу.

Усматривая в предъявлении этого требования, обращенного в моем лице к Временному Правительству, желание некоторых кругов русскаго общества воспользоваться тяжелым положением Государства для установления в стране государственнаго порядка, противоречащаго завоеваниям революции, Временное Правительство признало необходимым…»197

Радиотелеграмма Керенского ко всему фронту:

«Всем!

В тяжкое время последней борьбы нашей родины с упорным и сильным врагом, вчера, 28 августа, я получил от бывшаго главнокомандующаго генерала Корнилова требование о немедленной передаче ему диктаторской власти над всем государством.

Временное Правительство сменило ген. Корнилова к ограждению и защите до конца прав отныне и навсегда свободнаго народа…»198

По телеграмме к фронтам уже становиться очевидным, что правительство пошло на явную фальсификацию, обвиняя Корнилова в стремлении взять диктаторскую власть над всем государством, когда он выступил лишь в защиту действующей власти от большевиков, с тем чтобы затем реформировать правительство. Но большевиков устраивало именно это слабое правительство, которое легче затем будет свергнуть.

В телеграмме от 29 августа «По всей армии» ВЦИК, вполне вероятно не зная всех тонкостей переговоров между Керенским и Корниловым, занимая сторону большевиков солидаризовавшихся в этом вопросе с Керенским, фактически идет на тотальную фальсификацию, с здравомысленной точки зрения это уже откровенный бред:

«Товарищи офицеры и товарищи солдаты!

Генерал Корнилов поднял возстание против революции и Временнаго Правительства. Он хочет возстановить старый строй и лишить народ земли и воли. Ради своей преступной цели он готов открыть фронт германцам и предать Родину.

Товарищи солдаты и товарищи офицеры.

Революция и Родина зовут Вас к исполнению Вашего долга. Станьте все, как один человек на защиту земли и воли…»199

29 августа в воззвании «Войскам обманутым Корниловым» ВЦИК от имени Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов обратился к солдатам, уверяя их, что они жестоко обмануты, естественно, присовокупляя тотальную фальсификацию:

«Товарищи — Солдаты!

Выслушайте и наш голос — ваших братьев. Куда вы идете. Кого вы слушайте. Кому верите.

На Петроград Вас послал Корнилов. Он н его прислужники уверили Вас, что в Петрограде бунт, что бунтуют рабочие большевики, что Петроград предает Родину, что надо идти и защищать правительство.

Неправда. Корнилов обманул Вас. Он опутал Вас черной, лукавой ложью. В Петрограде полное спокойствие. Наши братья рабочие работают на фабриках и заводах, помогая Вам защищать родину и свободу.

Корнилов ведет Вас сюда, чтобы направить Ваши, ружья против народа, против революции, против завоеванной народом свободы.

Он, Корнилов, хочет пролить братскую кровь. Он Корнилов, хочет низвергнуть революционное правительство. Он, Корнилов, задумал арестовать любимаго вождя армии Керенскаго. Он, Корнилов, хочет черной изменой захватить власть в свои руки, чтобы погубить революцию, чтобы отнять от народа и волю и землю.

Страшитесь братья, поднять междоусобную борьбу в эти черные дни. Не поддавайтесь обольщениям Корнилова коварнаго изменника и родины и свободы. Он взял Вас с фронта, он поднял знамя братоубийственной войны, не побоится он открыть и фронт германским армиям. Он хочет захватить Петроград — сердце революции, погубить свободу, отдать власть врагам народа, а потом расправится и с Вами…»200

ВЦИК создал чрезвычайный орган — Комитет народной борьбы с контрреволюцией, то есть с военной диктатурой Корнилова. Однако действенность Комитета могла быть реальной лишь при участии в его работе большевиков, за которыми шли наиболее радикально настроенные рабочие и солдаты. Воспользовавшись нуждами ВЦИКа, большевики в резолюции заседания ЦК потребовали 30 августа «повсюду провести кампанию митингов с вынесением резолюций, с требованием освобождения арестованных в связи с событиями 3–5 июля и возвращением на свои посты преследуемых вождей рабочего класса — Ленина, Зиновьева и др.»201 В директивной телеграмме большевистского ЦК местным партийным организациям предписывалось: «Во имя отражения контрреволюции работаем в техническом и информационном сотрудничестве с Советом при полной самостоятельности политической линии»202.

Не дойдя до Петрограда, корниловские войска, в которые были засланы агитаторы, фактически стали недееспособными. 31 августа, осознав безвыходность положения, генерал Крымов покончил собой. 1 сентября в Ставке генерал М.Н. Алексеев по приказу Керенского арестовал Корнилова.

За участие в корниловском мятеже атаман, генерал А.М. Каледин был уволен в отставку. Однако как свидетельствует вновь прибывший в Россию в августе 1917 г. Д. Рид, выбранный Кругом, «он наотрез отказался покинуть свой пост и засел в Новочеркасске, окруженный тремя огромными казачьими армиями, составлял заговоры и грозил выступлением. Сила его была так велика, что правительству пришлось смотреть на его неподчинение сквозь пальцы. Мало того, оно было вынуждено формально признать Совет союза казачьих войск и объявить вновь образованную казачью секцию Советов незаконной1… На Дону образовалось нечто вроде казачьей республики. Кубань объявила себя независимым казачьим государством. В Ростове–на–Дону и в Екатеринославе вооруженные казаки разогнали Советы, а в Харькове разгромили помещение профессионального союза горняков2»203.

Несмотря на то, что Временное правительство отстаивало революционные завоевания, несмотря на все данные им гражданские свободы, общий настрой масс по отношению к нему переходил от изначального мартовского возбужденно–радостного во все более консервативно–недоверчивый. Стараниями большевиков оно уже воспринималось не только как преемник, но уже было представителем старого режима, неумелого, неправильного, похожего на царский метод управления государством. История с Корниловским выступлением ещё больше пошатнула его авторитет. В народе даже ходили толки о негативной возможности восстановления монархии. Чтобы поднять свою репутацию, 1 сентября правительство образовало «Директорию» — коллегию из пяти министров Временного правительства во главе с премьер–министром А.Ф. Керенским.

Директория составила постановление о форме манифеста, опубликованного 3 сентября 1917 г.:

«Мятеж Генерала Корнилова подавлен. Но велика смута, внесенная им в ряды армии и страны. И снова велика опасность, угрожающая судьбе родины и ее свободе.

Считая нужным положить предел внешней неопределенности государственного строя, памятуя единодушное и восторженное признание республиканской идеи, которое сказалось на Московском Государственном Совещании, Временное Правительство объявляет, что государственный порядок, которым управляется Российское государство, есть порядок республиканский и провозглашает Российскую Республику»204.

Однако все эти римско–французские шаги на популярность Временного правительства, в демонстрации, когда была «провозглашена Республика, чтобы показать, что революция пришла надолго»205, в мировоззрении масс людей мало что меняли, оно упало до уровня представителя старого режима.

Авторитет большевиков в народе резко возрос. По свидетельству Ф.Ф. Раскольникова, «слово "большевик", которое после июльских дней стало ругательством, теперь превратилось в синоним честного революционера, единственного надежного друга рабочих и крестьян»206 — мистическую, духовно пьяную страну, шатало из крайности в крайность. Процент голосовавших за большевиков на выборах в сентябре в Думы ряда городов был намного выше, чем за других представителей партий. В сентябре обстановка в стране становилась все более хаотичной. Цены росли со скоростью гиперинфляции (втрое повысились в период с июля по октябрь), нехватка товаров первой необходимости, неразбериха в управлении. Правительством были пущены в оборот новые денежные знаки, достоинством 20 и 40 рублей («керенки»), но инфляция обесценивала любые заработанные деньги. Появились признаки приближающегося голода, росла безработица. Попытки правительства ввести монополию на хлеб, твердые цены на важнейшие продукты, нормировать снабжение (за счет карточек) не давали желаемого результата. В то же время с марта по октябрь 2 млн солдат не желая воевать, деморализованные большевиками, дезертировали из армии. Апогей дезертирства был достигнут в августе — несколько тыс. за один день. Солдаты бежали к себе домой, в села, чтобы не пропустить, никому не доверяя, дележку земли бывших помещиков. Другие дезертиры собрились в банды, грабили магазины и терроризировали население.

Д. Рид описывает события этих дней в книге «10 дней, которые потрясли мир»:

«Старая Россия быстро разваливалась. На Украине и в Финляндии, в Польше и в Белоруссии усиливалось все более открытое националистическое движение. Местные органы власти, руководимые имущими классами, стремились к автономии и отказывались подчиняться распоряжениям из Петрограда. В Гельсингфорсе финляндский сейм отказался брать у Временного правительства деньги, объявил Финляндию автономной и потребовал вывода русских войск. Буржуазная рада в Киеве до такой степени раздвинула границы Украины, что они включили в себя богатейшие земледельческие области Южной России, вплоть до самого Урала, и приступила к формированию национальной армии. Глава рады Винниченко поговаривал о сепаратном мире с Германией, и Временное правительство ничего не могло поделать с ним. Сибирь и Кавказ требовали для себя отдельных учредительных собраний. Во всех этих областях уже начиналась ожесточенная борьба между властями и Советами рабочих и солдатских депутатов.

Хаос увеличивался со дня на день. Сотни и тысячи солдат дезертировали с фронта и стали двигаться по стране огромными, беспорядочными волнами. В Тамбовской и Тверской губерниях крестьяне, уставшие ждать земли, доведенные до отчаяния репрессивными мерами правительства, жгли усадьбы и убивали помещиков. Громадные стачки и локауты сотрясали Москву, Одессу и Донецкий угольный бассейн. Транспорт был парализован, армия голодала, крупные городские центры остались без хлеба….

Правительство, раздираемое борьбой демократическими и реакционными партиями, ничего не могло сделать. Когда оно все–таки оказывалось вынужденным что–то предпринять, его действия неизменно отвечали интересам имущих классов»207.

Казалось, власть бездействовала, показывая свою несостоятельность и недееспособность. Вследствие недовольства масс с новой силой развернулось рабочее движение. Число забастовок перевалило за миллион. Экономические требования рабочих перерастали в политические. Все это играло на руку большевикам, которые не упускали возможности обещать быстрый мир, землю — крестьянам, фабрики — рабочим.

В 1920 г. в Париже А.Ф. Керенский сказал следователю А.Н. Соколову (ведущему дело об убийстве царской семьи) по поводу большевиков и их связей с немцами следующее: «Роль Ленина, как человека, связанного в июле и октябре 1917 года с немцами, их планами и деньгами не подлежит никакому сомнению. Но я должен также признать, что он не агент их в "вульгарном" смысле — он имеет свои цели, отрицая в то же время всякое значение морали в вопросе о средствах, ведущих его к этой цели». Большевистские руководители всеми способами раскачивали ситуацию в стране, «они работали одновременно и на фронте и в тылу, координируя свои действия. Обратите внимание на фронте наступление (Тарнополь), в тылу — восстание. Я сам тогда был на фронте, был в этом наступлении. Вот что тогда было обнаружено. В Вильне немецкий штаб издавал тогда для наших солдат большевистские газеты на русском языке и распространял их по фронту. Во время наступления, приблизительно, 2–4 июля в газете "Товарищ", изданной в Вильне немцами и вышедшей, приблизительно, в конце июня, сообщалось, как уже случившиеся, такие факты о выступлении большевиков в Петрограде (первое выступление Ленина), которые случились позднее. Так немцы в согласии с большевиками и через них воевали с Россией»208.

Думское межпартийное сотрудничество разваливалось на глазах, все больше превращалясь в открытое противостояние двух политических лагерей — умеренного (кадеты, правые эсеры, меньшевики) и ультрарадикального (большевики, левые эсеры, анархисты).

14–22 сентября 1917 года в Петрограде проходило второе Всероссийское демократическое совещание, которое должно было подвести «новые опоры» под шатающуюся власть Временного правительства и удержать революцию в рамках либеральной демократии. На совещании эсеры располагали 532 голосами, меньшевики — 172, большевики — 136, народные социалисты — 55 и беспартийные — 17. Центральным оказался вопрос о характере государственной власти. Чтобы удержать страну от угрозы гражданской смуты, большинство делегатов выступило за коалицию. По предложению меньшевика И. Церетели 20 сентября был сформирован Всероссийский демократический совет (Предпарламент), перед которым до созыва Учредительного собрания должно было нести ответственность Временное правительство. (Государственная дума формально просуществовала до 6 октября 1917 г., когда после пятилетней деятельности была распущена Временным правительством). В Предпарламент вошло 555 членов: 135 эсеров, 92 меньшевика, 30 народных социалистов, 75 кадетов, 58 большевиков.

На создание Временного совета правительство отреагировало негативно, резко ограничив его права и функции. Подчеркивая совещательный характер деятельности Временного совета, пределы его ведения определялись как «обсуждение законодательных предположений, по коим Временное правительство признает необходимость иметь заключение Совета», то есть Совет должен нести чисто совещательные функции, «а равно подготовительная работа законодательных вопросов, возникавших по собственной инициативе Совета»209.

25 сентября А.Ф. Керенский сформировал третье (последнее) коалиционное Временное правительство. Как и ожидалось, большинство в нем принадлежало социалистическим партиям, которые теперь, по словам В.М. Чернова, избегали «судить А.Ф. Керенскаго крупными величинами. Ея лидеры и ближайшие "лидеро–способные" остаются "в резерве". Посылают деятелей третьего и четвертого разряда», усиливая тем «все слабыя стороны коалиции, с ея пестротой, несогласованностью, взаимоотчужденностью, без ея сильных сторон»210. Лидеры же кадетов заняли позицию «обиженных» критиков, упрекая Керенского в «непостоянстве» и пребывании «в плену у своих бездарных друзей, у своего прошлого»211 (В.Д. Набоков).

Примечательным нюансом обновленного режима стало использование символики свастики, встречавшейся на банкнотах Временного правительства, что подчеркивает печальную закономерность: в России преобразования затрагивают лишь фасад, тогда как глубинные основы остаются неизменными ещё с эпохи архаичного язычества.

Осознав критичность ситуации, Ленин счел текущий момент наиболее благоприятным для захвата власти, так как авторитет правительства опустился до критического уровня, а ресурсы государственного аппарата были истощены военными тяготами. Находясь в подполье в Выборге, он начал жестко оппонировать тем партийным коллегам, которые призывали действовать в правовом поле через Советы на предстоящем съезде. Вождь большевиков был уверен, что делегаты, ведомые «обуржуазившимся» ЦИКом, никогда не встанут на его сторону. В директивах, разосланных им в середине сентября 1917 года в адрес ЦК, Петроградского и Московского комитетов РСДРП(б), говорилось: «Получив большинство в обоих столичных Советах Рабочих и Солдатских Депутатов, большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки. / Могут, ибо активное большинство революционных элементов народа обеих столиц достаточно, чтобы увлечь массы, победить сопротивление противника, разбить его, завоевать власть и удержать ее»212.

В сентябре того же года Ленин создает труд «Грядущая катастрофа и как с ней бороться», где описывает собственный план преобразования государственного строя ради достижения так называемого «золотого века»: «Социализм теперь смотрит на нас через все окна современного капитализма, социализм вырисовывается непосредственно, практически, из каждой крупной меры, составляющей шаг вперед на базе этого новейшего капитализма… Всеобщая трудовая повинность… это еще не социализм, но это уже не капитализм. Это — громадный шаг к социализму…»213

15 сентября ЦК партии большевиков отверг ленинскую идею вооруженного восстания. Л. Каменев и Г. Зиновьев, высказывая сомнения в степени популярности партии в народе, возлагали надежды на Демократическое совещание и создание блока из меньшевиков, эсеров и большевиков для проведения коренных реформ.

В тот же период произошла трансформация руководства Исполкома Петросовета: большинство мест в нем перешло к большевикам. 25 сентября председательское кресло занял Троцкий, который незамедлительно задал курсу столичного Совета вектор жесткого противостояния с действующим коалиционным Временным правительством и ВЦИК. Согласно убеждениям Троцкого, захват власти был возможен не через опасный сценарий вооруженного мятежа, а через площадку II Всероссийского съезда Советов. Он рассчитывал, что к моменту созыва съезда, намеченному на 20 октября, Временное правительство окончательно утратит авторитет, а недавние сторонники эсеров и меньшевиков, разочаровавшись в них, выступят за передачу всей полноты власти Советам. Это позволило бы придать смене режима черты законности и сформировать лояльный большевикам кабинет министров. Подобная стратегия казалась гораздо более безопасной альтернативой ленинскому плану вооруженного захвата власти, чреватого масштабными гражданскими столкновениями. (Данные события свидетельствуют о том, что руководство ЦК, включая самого Троцкого, не до конца осознавало логику Ленина, настаивавшего именно на восстании). Ключевая роль в реализации этого замысла отводилась Троцкому как главе Петросовета — используя механизмы забастовок и другие рычаги давления, он фактически примерял на себя лавры главного творца революции со всеми вытекающими из этого политическими дивидендами.