Английская жена

Глава 1

Ливерпуль, 5 февраля 1946 года

Серая громадная «Мавритания» в ливерпульском доке больше похожа на какой-то склад. Черный дым валит из двух больших труб. Элли покачивает Эммета, закутанного в толстое шерстяное одеяло и многочисленные одежки, которые она вязала всю зиму, сидя у камина. Воркует ему что-то прямо в ухо, похожее на маленькую ракушку. Малыш глядит на нее бесстрастными разноцветными глазами – синим и карим, – приподняв тонкие светлые бровки, готовые в любой момент нахмуриться, если вдруг что-то будет ему не по нраву.

Затяжной дождь наконец иссякает, и лайнер растворяется в надвигающихся клубах тумана и рокоте моря. По лицу Элли стекают капли.

– Нужен просто гигантский айсберг, чтобы потопить это корыто, – говорит Дотти, сестра Элли, и дует в рукавицы, чтобы согреть озябшие пальцы. – Вокруг Ньюфаундленда много айсбергов. Я читала в библиотеке.

– Спасибо, Дотти. Ты, как всегда, предрекаешь конец света.

Генри Берджесс, приподняв очки, прищуривается и смотрит на корабль.

– Не бойся, Элли Мэй. Я читал о «Мавритании». Этот лайнер еще с начала войны ходит в разные края по всем океанам. Он крепкий старичок.

Элли оглядывает пирс, заполненный тысячами молодых женщин, многие из них с младенцами на руках или малышами чуть постарше, с такими же, как у нее, опрокинутыми, испуганными лицами.

– Нас так много. – Она смотрит на отца. – Что мы все здесь делаем, папочка? – Прикусив губу, она смаргивает слезы. – Я совсем не помню, как выглядит Томас.

Генри поднимает руку в перчатке, словно желая погладить Элли, но медлит и сует ее в карман пальто.

– Не думаю, что он так уж сильно изменился.

– Я даже не знала об обмене пленными, пока не пришла эта телеграмма из Канады. Все еще не могу поверить, что он целых четыре месяца лежал в лондонском госпитале и был не в состоянии отправить мне весточку. А я даже не догадывалась!

– Ну хватит. Зато теперь, надо полагать, Томас здоров. Не ты ли говорила, что он опять начал выходить на рыбалку со своим отцом?

– Так он написал. Живет где-то на севере Ньюфаундленда, место называется Типпи-Тикл. Но я так и не нашла его на карте в нашей школьной библиотеке.

Дотти, кряхтя, перехватывает чемодан Элли другой рукой.

– Ты будешь там есть бананы и булки, а не черствый вултонский пирог, о который колено разбить можно. – Дотти надувает губки, накрашенные красной помадой, которую, как подозревает Элли, сестра стащила у нее. – Когда переберешься в Канаду, позабудешь о папочке так же, как позабыла о Джордже.

– Не говори ерунды. Вы моя семья. И я все никак не пойму, что случилось с той чудесной девочкой, какой ты была когда-то. Надеюсь, когда в следующий раз увижу тебя, ты повзрослеешь.

– Я уже повзрослела, Элли. Мне шестнадцать, я давно не маленькая. Спроси у Джорджа.

– Только это не совсем Канада, детка, – поправляет Дотти отец, – это Ньюфаундленд. Такой же британский доминион, как Канада или Австралия.

– Что значит «спроси у Джорджа»?

Оглушительно ревет корабельный гудок. Толпа устремляется вперед, точно огромная волна, и сбивает Элли с ног. Генри хватает ее за руку.

– Тебе пора, детка. – Он достает из кармана пальто билет и вкладывает его Элли в руку, затянутую перчаткой. – Я нанял носильщика, чтобы он отнес твой чемодан в каюту. Это первый класс, так что вам с Эмметом будет где уединиться.

Элли смотрит во все глаза на отца.

– Первый класс? Папочка! Не нужно было так тратиться, это же дорого!

– Это самая малость, которую я могу сделать для вас, детка. – Он щекочет пухлую щеку Эммета. – Береги себя, Элли Мэй, – неловко целует дочь, – и знай, что всегда можешь вернуться домой, если что. – Тут голос его срывается, и, кашлянув, отец добавляет: – Ладно, Дотти, нам лучше поспешить, пока опять дождь не зарядил. Говорят, из Исландии идет шторм, а нам еще домой возвращаться.

Дотти целует ребенка в щечку.

– Пока, сладкий. – Протягивает чемодан сестре. – До свидания, Элли.

– Так нельзя прощаться, Дотти. Я не знаю, когда мы с тобой снова увидимся.

Дотти смотрит на сестру.

– А что ты хочешь? Ты едешь в новую большую страну, где все легко и замечательно. Их же не бомбили. У них нет продовольственного кризиса. И тысячи их людей живы, не то что у нас, с нашими тысячами погибших. Думаю, ты вышла за Томаса, только чтобы сбежать отсюда подальше. Бросить нас с папочкой.

– Как ты можешь такое говорить, Дотти?! Я каждую ночь плакала, думая о том, что даже не представляю, когда мы снова увидимся. Я уезжаю от вас, из Нориджа, в полном отчаянии. Ты понимаешь? Это же мой дом. И я буду ужасно скучать по тебе и по папе.

– Если бы мы и правда были для тебя так важны, ты бы осталась. Ты говорила, что никуда не уедешь. Обещала! И обманула, Элли!

– Ну, ну, детка, ты же на самом деле так не думаешь. Элли твоя сестра, а кровь не водица, или как там говорят.

Дотти берет отца под руку.

– Идем, папочка. Тут так холодно. И я проголодалась. Возьмем рыбу с картошкой и поужинаем вдвоем, только ты и я. За углом есть неплохое местечко.

Элли с Эмметом и чемоданом еле добралась до своей каюты, в которой впритык стояли четыре двуспальные двухъярусные кровати. За дверью уже ждал ее багаж. Какая-то девица в дурно сшитом платье возлежала наверху.

– Вот дьявол. Ребенок? Он орать не будет?

Элли, посмотрев в свой билет, перевела взгляд на нее.

– Простите, я, кажется, ошиблась. У меня место в первом классе.

Девица расхохоталась:

– Это он и есть, солнышко. – И уселась, свесив покрытые темным кремом ноги с нарисованными карандашом швами, как на настоящих чулках. Слава богу, благодаря Томасу и американскому гарнизону у Элли не было недостатка в галантерее.

Она вздохнула, поставила свой чемодан возле койки у маленького иллюминатора и спросила:

– Здесь не занято?

– Располагайся. – Девица чиркнула спичкой. – Я Мона. Притащила свою задницу аж из Льюишема. Что б они все тут провалились. – Подожгла сигарету, затянулась, задула спичку и бросила ее на пол. – Направляюсь в Торонто. Там-то уж точно будет не хуже, чем в Льюишеме, его хотя б не бомбили. – Вновь затянувшись, она смотрела, как Элли кладет Эммета на кровать и постепенно освобождает его от одеяла, шерстяной шапочки и рукавичек. – А ты сама откуда? Куда едешь?

– На Ньюфаундленд.

– Твою ж мать. Слыхала я об этом местечке. Мой бывший парень был оттудова, пока я с Дэйвом не связалась.

– Кораблик, – говорит Эммет, серьезно глядя на Элли.

– Да, малыш, мы на кораблике. Будем спать на одной кроватке, пока не приплывем к папе, помнишь, я тебе рассказывала?

Элли наклонилась, поцеловала сына в пухлую щеку и, принюхавшись, поморщилась. Затем сняла пальто и фетровую шляпку с перьями, уложила их аккуратно на кровать и достала из чемодана подгузник.

– Осспади, дорогуша, что ты собираешься делать?

– Менять подгузник.

– Ну уж нет, избавь меня.

Мона спрыгнула с верхней койки и сунула ноги в ботинки.

В этот момент дверь снова распахнулась. На пороге стояла молодая рыжеволосая женщина в шерстяном пальто и вязаном снуде и в замешательстве оглядывала каюту. У нее на руках был младенец.

– Это точно первый класс?

– Что б ее, эту Нору, – пробормотала Мона, закатив глаза, и протиснулась наружу. – Сраный Дэйв, да я за эти пять дней тут рехнусь или сбегу обратно в Бриташку на военном корабле.

Пять дней спустя

Галифакс оказался серым и унылым. Скалистый берег и низкие деревянные домики, похожие на перевернутые ящики, засыпал снег. Вместе с остальными пассажирами Элли выбралась на палубу. Эммет вышагивал рядом, держась за ее руку.

Путешествие через Атлантику было просто ужасным. Корабль пробкой болтался на волнах, то вскидываясь вверх, то резко падая. Элли ничего не могла есть и так и пролежала бы в постели все пять дней, если бы миазмы рвоты и грязных подгузников не гнали ее на палубу, где можно было дышать свежим просоленным воздухом.

Гигантская «Мавритания» медленно вползала в гавань, и черная прибрежная линия постепенно превращалась в кричащую и машущую руками толпу. Элли прижала к себе Эммета. Где-то там, должно быть, стоит Томас. Они вначале проедут на поезде почти через всю Новую Шотландию, а потом сядут на паром до Ньюфаундленда. И там-то заживут своей семьей. Она выдержит это. И все будет хорошо.

Она взяла Эммета на руки и показала ему на деревянные домики, растянувшиеся вдоль гавани.

– Смотри, Эмми, вон там, видишь, берег. Там папа. Он нас встретит, а потом отвезет домой.

Мальчик, устремив на мать серьезный взгляд, только проговорил:

– Кораблик.

Сойдя по трапу, они увидели Томаса в темно-коричневом шерстяном пальто и фетровой шляпе-федоре. Он опирался на костыль, держа в руках мешок с апельсинами и улыбаясь, отчего вокруг его глаз разбегались морщинки. Худощавое лицо слева от глаза вдоль щеки пересекал шрам.

– Элли Мэй, – сказал Томас, наклонился к жене и поцеловал ее.

Она скользнула взглядом вниз, к отсутствующей правой ноге, и улыбнулась ему крепко стиснутыми губами. Этому совершенно незнакомому человеку. Своему мужу.

Глава 2

Нью-Йорк, 9 сентября 2011 года

Какое-то движение за окном привлекло внимание Софи. Ястреб, паря в сияющем оконном проеме, повернул голову и пристально посмотрел на нее желтым глазом. Его оранжево-красные хвостовые перья резко выделялись на фоне летнего голубого неба.

– Софи, так я могу попросить Джеки забронировать билеты на Ньюфаундленд? Ты же понимаешь, что от тебя нужно концерну?

Софи смотрела через огромный стол из итальянского стекла на Ричарда Нивена, архитектора, благодаря которому она перебралась из Лондона в Нью-Йорк десять лет назад. Взгляд его карих глаз был пронзителен, редкие седые волосы на бычьей голове коротко подстрижены. Выглядит как мерзотный старый хрен. Она представила его лет через двадцать: щеки повисли над квадратным подбородком, глаза слезятся под поникшими веками. К тому времени он будет похож не просто на старого хрена, а на настоящего стервятника. Превратится в свой тотем.

– Я понимаю, Ричард.

– Те фотографии, что ты сняла на побережье Ньюфаундленда десять лет назад. Концерн искал именно такую береговую линию. Богатые путешественники любят экзотические «эко», – он пальцами показал кавычки, – места. Особенно если они труднодоступны. Чтобы никакая шушера туда не добралась, по-настоящему эксклюзивные. Поэтому именно Ньюфаундленд так нужен концерну. Никто из них даже не слышал об этом месте.

– Но, Ричард, на самом деле эти фотографии не предназначались… Это были парадные снимки. Для местных… Не уверена, что концерн точно понимает, как там на самом деле. Да туристы и не поедут туда, Ричард, серьезно. Какое поле для гольфа? Там восемь месяцев в году зима, ничего не растет – только мох и чахлые деревца. Ты даже не представляешь. Это побережье – смертельная ловушка. Местные не просто так называют эти скалы Роковыми.

Нивен взмахнул рукой так, точно отгонял надоедливую муху.

– В Шотландии, например, играют в гольф. А ведь там солнца не видят столетиями. Меня в прошлом году, в июне, таскал по всему Сент-Эндрюсу какой-то телевизионщик в отвратительной куртке, так ему хотелось заполучить работу в отеле. У меня пальцы задубели от холода. И это в июне! У меня пар изо рта шел! Никакой Ньюфаундленд не сравнится с этим.

– Да, но там еще есть местные жители… Может, лучше вовлечь их в проект, чем просто скупить у них землю? Они это расценят как возможность трудоустройства. С тех пор как закрыли промысел трески, они почти все остались без работы. А ведь там много талантливых людей…

Ричард Нивен нахмурился.

– Дело в другом. Что это за название – Типпи-Тикл? Придется переименовать. Он подвинул очки на своем большом носу и посмотрел из-под них на Софи: – Все, что ты должна сделать, – это обезопасить недвижимость. У всего есть своя цена и у каждого – свой сундук с драгоценностями. Отелю же нужен квалифицированный опытный персонал, а не какая-то местная деревенщина. Заставь их продать землю – и станешь ведущим архитектором проекта. Я тебе обещаю.

Софи откинулась на спинку черного кожаного кресла.

– Ведущим архитектором?

– Именно.

Вот это поворот. Неважно, сколько наград она принесла за все время работы здесь, сколько статей написала в «Архитектурный дайджест», сколько всего провернула в качестве архитектора проектов, но ведущим архитектором в этой фирме так и не стала. Потому что этот пост занимают только большие мальчики. Такие как сам Ричард Нивен, как Тони Мейсон и Бакстер Т. Рэндалл. Этакий триумвират.

– Я не уверена, Ричард, – хмуро ответила она.

Густые черные брови Ричарда взлетели над очками.

– Не уверена?

– Я хочу, чтобы ты сделал меня партнером.

Брови затрепетали в полете, словно крылья птицы.

– Партнером? Не могу обещать этого. Для начала надо обсудить с другими партнерами. Это должно быть единогласное решение, так что… Ты же понимаешь.

«Еще как понимаю». Софи практически услышала звон, с которым ее макушка ударяется о стеклянный потолок.

– Ты главный партнер, у тебя контрольный пакет. Я уверена, ты сможешь повлиять на решение. – Она поднялась, поправляя пиджак костюма от «Армани». – Подумай о концерне, Ричард. Подумай о том, что взамен получит фирма. О том, что о ней будут писать в прессе. Имя Ричарда Нивена окажется в одном ряду с Ле Корбюзье и Фрэнком Ллойдом Райтом.

Ричард пристально посмотрел на нее. Его глаза были похожи на два зеленых в оранжевую крапинку стеклянных шарика.

– Хорошо. Тогда ты партнер. – После этих слов он нажал кнопку интеркома на столе. – Джеки, возьми Софи билет на ближайший рейс на Ньюфаундленд. – И, еще раз взглянув на Софи, добавил: – В экономкласс.

Глава 3

Где-то над Атлантикой, 11 сентября 2011 года

Софи оперлась на подлокотник и, прищурившись, посмотрела в заляпанный чьими-то пальцами иллюминатор. Небо в конце лета ярко-синее, с обрывками белых марлевых облаков, под которыми где-то далеко внизу проплывает чернильно-черная вода. На колени упал резкий луч послеполуденного солнца. Она опустила шторку и взглянула на часы. Три сорок пять. Можно было обойтись без всех этих утомительных перелетов вначале в Торонто, потом в Галифакс, кстати, самый унылый аэропорт в мире, где нет даже Starbucks. С тех пор как она вылетела из Ла-Гуардии в четыре утра, прошло уже восемь чертовых часов. Наверняка это была затея Ричарда – попросить Джеки найти самый замысловатый рейс с кучей пересадок.

Софи потерла виски. Самолет содрогался от возбужденных разговоров пассажиров, тех самых «людей из самолетов», которые летели на Ньюфаундленд на годовщину 9/11. Прошло уже десять лет с тех пор, как в результате теракта рухнули башни Всемирного торгового центра и тридцать восемь лайнеров, кружащих в небе над Америкой, приземлились в небольшом аэропорту острова. Она тоже была «человеком из самолета». Только сейчас ее интересовала не годовщина, ей вообще не до торжеств.

Во мраке ее мысленного взора проступило лицо. Она поморщилась. Неужели он по-прежнему живет в Типпи-Тикл? Нет, нет, нет, Софи, все давно кончено! Десять лет прошло. Живи уже своей жизнью, женщина. Она постаралась стереть, точно рисунок мелом на доске, всплывшее в памяти лицо.

Воткнув наушники в айпод, Софи включила плейлист для отдыха, откинулась на спинку кресла и зевнула. Ее тело отяжелело под пледом. Вот бы закутаться в одеяло, заблокировать телефон, отключить электронную почту, отменить все эти бесконечные встречи, встречи, встречи. В половине третьего утра она, пошатываясь, вся в поту, вошла в ванную и заметила, какое у нее серое лицо. Да еще эта чертова нью-йоркская влажность. И чертовы флуоресцентные лампы, надо запретить их. Они не должны испускать свой свет ни на одну женщину старше двадцати пяти, не говоря уже о сорокавосьмилетних.

Но тем не менее овчинка стоит выделки. Партнер знаменитого архитектора Ричарда Нивена. Все, к чему она когда-либо стремилась. Все, чего хотела для нее покойная мать Дотти. Успеха. Независимости. Свободы. Стать царем горы. Взобраться на верхушку социальной лестницы. Покорить Нью-Йорк. Нью-Йорк.

Она молодец. Она не поддается Ричарду. Не отступает. Именно этому учила ее мать. Дотти гордилась бы ею.

Софи потерла глаза. Так почему же она чувствует себя такой опустошенной… такой разбитой? Точно кусок моцареллы, который выловили из рассола и раскрошили на терке. Хоть бы раз она проснулась спокойно, без ощущения жути внутри, которое преследует ее уже несколько месяцев. Без ощущения пустоты, от которой сводит желудок…

Она с досадой тряхнула головой и закрыла глаза, в уши полился голос Адель: «Кто-то вроде тебя…» [2] Она просто устала. Эта поездка точно кстати.

Десять лет прошло с тех пор, как после теракта рухнул мир, а она впервые ступила на Роковые скалы и застряла там на целых пять дней. Только сейчас она летела в эту глушь по собственному желанию. Ну, почти по собственному. Не стоило все же показывать Ричарду те снимки десятилетней давности из деревушки Типпи-Тикл: дом Элли и Флори; китов, выпускающих фонтаны возле самого берега; туристический магазин «Чайка», принадлежавший ее тетушке. Построенный в викторианском стиле на вершине скалы, он возвышался над всем поселком. На той самой скале концерн и хотел поставить свой отель.

Как отреагировала бы ее мать, если бы узнала, что кто-то собирается прибрать к рукам собственность Элли? Софи хмыкнула. Несложно догадаться.

Помни, что ты получишь взамен. Не позволяй никому мешать тебе реализовывать потенциал, особенно твоей тетке. Она пустила по ветру все, что ей отсыпал Господь. Сама вырыла себе могилу и теперь лежит в ней. Ты ей ничем не обязана. Она буквально слышала резкий британский выговор своей матери, вспарывавший томный и сладкий голос Адель. – Делай все, что в твоих силах, Софи. Рано просыпайся. Поздно ложись. Работай в выходные и праздники. Покажи всем, на что ты способна. Покажи им всем. Все, на что ты способна. Не давай никому встать у тебя на пути или увести тебя не туда. Не повторяй моих ошибок, Софи, и никогда не сожалей о том, что прошло мимо тебя.

О, она была хорошей ученицей. Упорно трудилась и теперь имела все, о чем когда-либо мечтала: партнерство в международной архитектурной фирме в Нью-Йорке, великолепную квартиру в Грамерси-парке, пенсионный план, дизайнерскую одежду, банковский счет. Никаких домашних растений, животных, сожителей или детей, которые отвлекали бы ее. Не стоит привязываться ни к одному живому существу. Все они рано или поздно уходят. Или умирают. Первым был ее отец, Джордж. Больше двадцати лет назад он умер от сердечного приступа прямо на работе, когда приехал с проверкой на шоколадную фабрику Макклинтонов. Затем Дотти. В двухтысячном. Рак легких. Никотин убивает каждого.

Но все нормально. Все в порядке. Ей никто не нужен.

Софи даже не подозревала о существовании тетушки Элли, пока однажды в конце семидесятых на Рождество не открыла конверт, адресованный семейству Пэрри. На открытке красовался мультяшный лось, весь в россыпи рождественских блесток и елочек. Красивым, уверенным почерком было написано: «Поздравляю всех вас с Рождеством. Ваша любящая сестра и тетя Элли». Софи переписала адрес в маленькую записную книжку в зеленом кожаном переплете, подаренную ей отцом на пятнадцатилетие, после чего сунула открытку под часы из красного дерева на черном мраморном камине в кучу других поздравлений от коллег отца, с шоколадной фабрики Макклинтонов, из Женского института и университетской клиники Норфолка и Нориджа. А на следующий день отца не стало.

Софи снова потрясла головой, чтобы прогнать другой образ, готовый опять проявиться на изнанке ее сомкнутых век. Она не должна впускать его в свои мысли. Не должна вспоминать его карие глаза, насмешливые и дразнящие. Мать была права. Мужчины только сбивают нас с толку, поэтому лучше держать их на расстоянии. Хотя бы тех, кто становится важным. Таких, как Сэм.

Может быть, потому ее мать и вышла замуж за Джорджа Пэрри, что он ничего не значил для нее. Она даже не особо скрывала это. Бедный папа был всего лишь средством для достижения ее цели – взобраться на вершину социальной лестницы Нориджа.

Джордж делал все, что мог, чтобы Дотти была счастлива. Вступил в элитный клуб. Втерся в доверие к хозяину крупнейшей шоколадной фабрики. Стал попечителем Нориджского филармонического оркестра. Скупал и продавал самые большие и дорогие дома в лучших районах города. Дослужился до управляющего директора той самой шоколадной фабрики. И еще, еще, еще. Но мать никогда не чувствовала себя счастливой. Софи выросла в Норидже, в красивом доме, полном невысказанных слов, откуда и сбежала в Лондон, едва ей исполнилось восемнадцать. С «Домами на природе» Фрэнка Ллойда Райта и альбомом для рисования под мышкой. Поступила в университет. И выдохнула. Будто сбросила теплое шерстяное пальто в жарко натопленной комнате. Она никогда не выйдет замуж. Никогда.

Софи открыла глаза и посмотрела на свои руки, подвигала пальцами так, как ее учили на курсах языка жестов: «Здравствуй, Бекка. Как дела?» Бекке сейчас, должно быть, лет восемнадцать. Софи и правда не понимала, что тогда побудило ее выучить язык жестов, ведь она не собиралась возвращаться на Ньюфаундленд. Обыкновенное любопытство и еще одна строчка в резюме. Скорее всего, Бекка и Сэм уже и не живут в Типпи-Тикл. Люди всегда двигаются вперед. Наверняка эти двое тоже куда-то продвинулись.

Софи ослабила ремень безопасности и потерла затекшую шею. Она собиралась почаще писать тетушке. Но после того, как отправила первые открытки, в спешке купленные в магазинчике Брауна между встречами с клиентами, время как будто ускользнуло от нее. Ежегодные рождественские поздравления от Элли, полные подробностей о жизни в Типпи-Тикл, валялись на ее столе так же, как когда-то валялись на каминной полке, и смотрели на Софи с упреком, но она так и не удосужилась ответить ни на одно из них.

Поначалу она часто думала о Сэме, и боль скручивала ее нутро. Он отправлял сообщения, на которые она не отвечала, но сердце ее трепетало от радости. Ей очень хотелось позвонить или хотя бы написать ему. Раз пять или шесть она замирала посреди кухни, перебирая номера в мобильном, но так и не позвонила Сэму. Не написала. Ей страшно хотелось услышать его голос, но она держалась. Наверняка он знал. Сам же и сказал ей об этом, когда они виделись в последний раз. Было больно. Особенно после… Нет. Она больше не позволит вырываться этой боли наружу.

Загорелая пенсионерка из Флориды, сидевшая в соседнем кресле, искоса взглянула на Софи, она кивнула и вынула из уха наушник. Черт бы побрал этого Сэма. Как ему удалось опять забраться в ее голову?

Софи выключила музыку и посмотрела в иллюминатор. Говорят, время лечит, но это неправда. Говорят, со временем затягиваются любые раны. Но стоит только коснуться, как они снова начинают кровоточить. Так что лучше спрятать их подальше. В голове всплывают слова Мадонны: «Я совсем ни о чем не жалею». Она совсем ни о чем не жалеет. Всего лишь раз, один безумный раз, когда она подумала, что хочет стать свободным художником и жить на севере Ньюфаундленда вместе со своим вдовым возлюбленным, его глухой дочерью и их нелепой собакой. Эта мысль чуть не сбила ее с пути, всегда прямого и ясного. Но потом Сэм отверг ее. И никакие телефонные сообщения, оставленные им в Нью-Йорке, не смогли стереть этот факт. Ведь, сделав такое один раз, человек всегда способен это повторить.

Нет, она совсем ни о чем не жалеет. Ее путь прямой и ясный, и она не собьется с этого пути. Особенно когда у нее есть все: она стала партнером в международной архитектурной фирме, а через несколько лет, когда Ричард уйдет на пенсию, будет управляющим директором. Отношения с Сэмом все усложнили бы. Так что некоторые вещи лучше оставить в прошлом.

Все, что ей нужно сделать, – это убедить Элли, Флори и других жителей деревни продать дома на береговой линии. Концерн собирается построить там ресторан и яхт-клуб для мультимиллионеров, приплывающих из Массачусетса и с Род-Айленда. Финансовые условия весьма щедрые. Так что уговорить местных наверняка будет несложно. Можно убеждать себя в этом и дальше, но от себя никуда не денешься. Поджилки дрожали, на лбу выступила испарина. Софи вытерла ее тыльной стороной ладони. Почему же везде так чертовски жарко?

Самолет накренился вправо. Софи подняла шторку иллюминатора. Яркое солнце прожигало синеву в западной части неба и постепенно съеживалось в пульсирующую белую точку. Она прислонилась лбом к теплому стеклу иллюминатора и закрыла глаза, желая одного: только бы его лицо больше не маячило перед глазами. Не надо было возвращаться сюда.

Глава 4

Норидж, Англия, 26 июля 1940 года

Элли отошла от мольберта и, прищурившись, внимательно посмотрела на апельсин, который только что изобразила на холсте, – очень уж он напоминал лицо мистера Пилча, торговца зеленью, испещренное порами, как кратерами. Она окунула кончик тонкой кисточки в белила на палитре, которую держала в левой руке. Склонившись над мольбертом, легонько коснулась холста, добавляя на апельсин световые пятна, солнечные блики, проникающие сквозь ветви вяза за окном.

– Великолепно, мисс Берджесс. Как вы хорошо поняли этот апельсин. Когда пишешь картину, стоит отказаться от своих привычных представлений о предмете и, подобно ребенку, видеть его будто впервые. Так ведь? – Женщина ткнула сморщенным пальцем в работу Элли и поддернула рукав белой муслиновой блузы, который чуть не попал в краску на палитре. – Посмотрите, как зеленый цвет тут переходит в оранжевый, а тень становится почти фиолетовой. Апельсин рассказывает нам свою историю.

Сердце у Элли забилось чаще. Уже четыре недели она занимается в классе живописи, но их преподавательница, знаменитая мадам Эдит Спинк, впервые обратила на нее внимание и даже похвалила.

– Благодарю вас, мадам. Мне кажется, я это понимаю. Я всегда думала, что апельсин круглый и гладкий и… оранжевый. Но на самом деле это не так. Мой мозг говорил мне одно, а глазами я видела совсем другое.

– Это правда, мисс Берджесс, – проговорила мадам Эдит, сложив руки на желтой парусиновой юбке. – Вы становитесь настоящим художником, а не простым рисовальщиком.

Щеки Элли запылали от такого невероятного комплимента. Сьюзен Перри-Гор сверлила ее взглядом.

– Спасибо, мадам.

– Вы знаете, что мне поручили выполнить кое-какую работу для Консультативного комитета военных художников?

Элли кивнула, взглянув на других учеников: те усердно смотрели в свои холсты.

– Да, я… мы знаем.

– Я сейчас работаю над портретом капрала Дейдры Кросс. Эта смелая девушка спасла одного из наших пилотов, вытащив его из горящего самолета и закрыв своим телом в тот момент, когда самолет взорвался.

Элли покачала головой.

– Я не слышал о ней.

Мадам Эдит фыркнула и провела ладонью по аккуратно уложенным каштановым волосам с проседью.

– На войне, мисс Берджесс, сражаются не только мужчины. Множество смелых и талантливых девушек и женщин вносят свой вклад в победу. И их истории мы должны рассказать.

– Да, мадам Эдит.

– Так вот. Мне нужен ассистент. Как только я закончу портрет капрала Кросс, меня будет ждать другой заказ. – Мадам Эдит нахмурилась, глубокая морщина пересекла ее широкий гладкий лоб. – Ассистент же мне нужен для того, чтобы смешивать краски и убирать студию. Что вы скажете на такое предложение, мисс Берджесс? Платить я вам не смогу, но зато у вас будет возможность каждый день находиться в моей студии и учиться.

У Элли перехватило дыхание. Она точно все правильно расслышала? Мадам Эдит Спинк, первая женщина – член Королевской художественной академии, и правда только что предложила стать ее ассистенткой?

– Конечно! Я буду счастлива работать с вами.

– Хорошо. В понедельник после занятий обсудим все детали. Как вы относитесь к тому, что придется много разъезжать по городу? Боитесь бомбежек?

Элли помотала головой. Ее пепельные волосы качнулись в такт, рассыпавшись по голубому платью.

– Не боюсь. Отец говорил, что немцев интересуют наши доки и фабрики на берегу реки, но я там не бываю. Мы с Рути, моей подругой, обычно после уроков идем в кино. И пусть кто-то рискнет помешать нам посмотреть «Джесси Джеймса» с Тайроном Пауэром в главной роли! Мы с ней сто лет ждали, когда этот фильм доберется до Нориджа.

– Да, хороший фильм. Как там они говорят? Не позволяй ни одному ублюдку побороть тебя. В понедельник после занятий поговорим.

Элли вылетела из дверей внушительного викторианского здания из красного кирпича, Нориджской школы искусств и дизайна. Ее сердце было готово выскочить из груди. Вот он, день, с которого начнется настоящая жизнь. Она будет художником, как великолепная мадам Эдит Спинк. Нет, не так. Она художник. Она уже художник. Ведь из всех учеников мадам Эдит выделила именно ее. Не Грэма Симмонса с его агрессивным кубизмом. Не Грейс Адамсон с ее неоимпрессионистским пуантилизмом. Даже не синеглазую Сьюзен Перри-Гор с ее идеально прорисованными городскими пейзажами.

Элли бежала по булыжной мостовой, где после утреннего дождя в швах скопилась мутная вода, мимо каменных стен средневековых замков на Сент-Эндрюс-Хилл к магазинчикам на Лондон-стрит. Посмотрев на часы, она припустила быстрей мимо открытого рынка вдоль оживленных торговых улочек до самого кинотеатра «Карлтон», построенного в стиле ар-деко, и только там остановилась и подставила разгоряченное лицо под прохладный ветерок.

Ей не терпелось поскорее поделиться новостью с Рути. И с Джорджем. Она позвонит ему завтра перед сменой на шоколадной фабрике Макклинтонов, хотя точно знает, что он ей скажет на это: «Молодец, старушка. Я всегда знал, что ты талант. Как по мне, так ты не хуже того француза – Моне, кажется».

– Давай просыпайся, засоня, мы дома.

Рути толкнула ее в бок. Элли поморгала и потерла глаза, даже не сняв перчаток. Автобус подъехал к остановке. Она зевнула и поднялась с места.

– Ой, прости. Я ведь не храпела?

– Да еще как храпела, как портовый грузчик. Тебе снился Тайрон Пауэр? Он божественный! А какие у него усики!

Элли взглянула в широкое доброе лицо подруги, чьи щеки раскраснелись от летнего тепла. Ее каштановые кудри спадали из-под темно-синего берета на воротник цветастого летнего платья, которое она перешила из маминого.

– А на прошлой неделе ты то же самое говорила про Кларка Гейбла. Какая же ты ветреная, прямо под стать им всем.

Рути Хаггинс легонько подтолкнула Элли к выходу.

– Поторопись, подруга. Уже поздно, а я страшно хочу есть. Мама сказала, что оставила мне кусочек пастушьего пирога.

– Пастушьего пирога? Где она взяла ягненка?

– На прошлой неделе у дяди Джека сдохла старая овца. Ну он ее и разделал. Завтра папа опять поедет в Фэкенхем, возьмет еще кусок. – Тут она прижала указательный палец к губам. – Только не говори никому.

Они спрыгнули с подножки, но вдруг Рути схватила Элли за руку и дернула в сторону – прямо перед ними пролетел, не сбавляя скорости, велосипедист.

– Гонщик чертов! – крикнула Элли ему вслед. – Что б тебя!

Рути взяла подругу под руку.

– Осторожность никому еще не мешала, тем более когда ни одного фонаря не горит. На прошлой неделе какой-то велосипедист сбил кузена Марджери Робертс. – С этими словами Рути вытащила из рукава белоснежный платочек и, помахивая им в чернильно-черной тьме, перешла вместе с Элли дорогу.

Девушки почти бегом миновали лавочку мистера Пилча, окна которой были уже закрыты ставнями, и остановились возле железных ворот мужской католической школы Святого Варфоломея. Элли достала ключ и отперла замок. Ворота со скрипом распахнулись. Рути заключила в объятия подругу. Тонкий серпик луны сверкал в небе. Где-то в школьном огороде пиликал сверчок.

– Как ты думаешь, Элли, они вернутся?

– Надеюсь, нет, но, скорее всего, да.

– Но с девятнадцатого же было тихо. Да и тогда прилетал всего один бомбардировщик. Наверняка уже побывал в Лондоне. Только ничего у нас не нашел, кроме горчицы и шоколада.

– Ты же знаешь, Рути, что на берегу стоит завод, где делают боеприпасы. В тот раз они туда и выкинули бомбу.

– Знаю, – вздохнула Рути и положила голову на плечо Элли. – Но я хочу, чтобы они о нас забыли. Чтобы все было как раньше.

Элли погладила подругу по волосам.

– Но ведь все меняется.

Ночной воздух, влажный перед дождем, окутывал их, точно бархатный плащ.

– Зато у тебя отличные новости. Твой папа придет в восторг, когда ты ему расскажешь о предложении мадам Спинк.

– Да, сама не могу поверить. Но это ведь означает, что теперь мы с Джорджи будем видеться совсем редко.

– Вы и так почти не видитесь.

– Не видимся. Он все время или на фабрике, или на дежурстве в местной самообороне. Это для него важнее. Мне кажется, потому, что его не взяли воевать из-за зрения.

– Конечно, никому не нужен полуслепой пилот.

– Никому не нужен полуслепой кто угодно. Ему даже не позволяют заряжать зенитки на дежурстве в замке. Он только готовит снаряды для артиллеристов.

– Зато здесь он точно в безопасности, Элли. Не думаю, что эти начнут бомбить фабрику Макклинтонов. Вряд ли их цель – шоколад. И вообще, почему бы тебе не выйти за него замуж? – Рути, хихикнув, легонько толкнула подругу в бок. – Вот тогда бы вы точно виделись почаще. По крайней мере, по ночам.

– Рути! Ну правда! Это Тайрон Пауэр так на тебя действует? Завтра мы с Джорджем встретимся на танцах в «Самсоне». Ты же пойдешь? Никто лучше тебя не танцует джиттербаг[3], а Джордж его вообще ненавидит.

– Конечно, пойду. Буду строить глазки симпатичным ньюфаундлендцам. Шейла, моя кузина из Ярмута, сказала, что их полно в Лондоне. Часть разместили где-то возле Филби.

– Думаю, это береговая охрана. Папочка говорит, если бы не они, немцы уже давно высадились бы на пляже в Холкхэме. Он огромный и плоский, как блин.

– Не удивлюсь, если эти ньюфаундлендцы скоро появятся и в Норидже. Филби же недалеко от нас.

– Надеюсь, они хорошо танцуют. – Элли разомкнула объятия. – А то Джордж совсем не умеет.

– Зато он серьезный. Когда вы поженитесь, тебе не нужно будет бояться, что он сбежит с какой-нибудь официанткой.

Элли чмокнула подругу в щеку.

– Мне восемнадцать исполнится только в сентябре. Я не тороплюсь замуж. К тому же мне некогда. У меня уроки живописи, я работаю над картиной для летней выставки, теперь еще работа у мадам Эдит добавится. Так что Джорджу придется подождать.

– И он еще как подождет. Он же обожает тебя! Все время так смотрит… Я даже ревную.

Элли наконец закрыла ворота и обхватила ладонями черные железные прутья.

– Не глупи, Рути. Он просто парень. А ты – моя лучшая подруга! – Она вытянула мизинец. – Навсегда.

Рути зацепилась за ее мизинец своим.

– Навсегда, Элли.

Глава 5

На пути из Лондона в Нью-Йорк, 11 сентября 2001 года

Софи нырнула в салон и, уворачиваясь от чужих локтей, медленно пробралась в толпе пассажиров к своему месту. Два других в ее ряду уже заняли краснорожие толстяки в мятых синих костюмах. Их громкие голоса перекрывали остальной шум.

– Этот Гэри должен еще поучиться держать в руках клюшку. Из-за него мы проиграли на одиннадцатой лунке.

– Зато босс доволен. Тебе и не надо было там побеждать. Надо, чтобы клиент был доволен, так что, хоть мы и проиграли, выиграли больше.

Софи аккуратно, стараясь не помять новый зеленый жакет от Escada, перевесила сумочку на другое плечо и опустила чемодан, чтобы еще раз заглянуть в билет и проверить место. О нет! Прекрасно! Восемь гребаных часов трансатлантического перелета придется сидеть в одном ряду с пьяными торговцами, из-за которых ни ноги не вытянуть, ни на подлокотник не опереться.

Убрав в сторону новый фотоаппарат, она вынула из чемодана чертежи и почувствовала, как какая-то нетерпеливая дамочка толкает ее сзади. Она обернулась с виноватой улыбкой, взяла бумаги под мышку, запихнула чемодан в отделение для ручной клади и пробралась к своему месту у окна. Несколько листов упало на колени соседа.

– Держи, милая, – проговорил тот и протянул их Софи. Его толстые пальцы напоминали упругие розовые сосиски.

– Благодарю, – вежливо улыбнулась она ему.

– Да без проблем, милая. Ты же не хочешь, чтобы твой босс получил помятые документы.

С застывшей улыбкой она проговорила:

– Это мои документы. Чертежи.

– Слышь, Боб, – толстяк пихнул локтем своего товарища, – вот уж никогда не скажешь, что у нее нет босса. – Потом протянул руку Софи. – Я Майк О’Брайен, а это Боб Робертс. – Порывшись в кармане пиджака, он достал визитку. – Мы оба мусорщики. Крупнейшая компания в Квинсе. Ездили на переговоры в Лондон. Им понравился наш подход. – И, потерев свои толстые пальцы друг о друга, добавил: – Очень прибыльный бизнес. Все мусорят. Двадцать первый век вообще будет веком мусора.

Софи протянула стюардессе поднос с остатками завтрака прямо через голову Майка О’Брайена и на откидном столике раскрыла чертеж. Она еще раз просмотрела план лондонского павильона «Миллениум», вспоминая каждую линию, каждую вертикаль, каждую диагональ и горизонталь. Ручка № 1 – самая тонкая, для стекла и мелких деталей, № 3 – для внутренних стен и № 5 – самая толстая, для внешних бетонных конструкций.

Она должна получить эту работу. В старших классах вместо летней студии живописи, где ей так хотелось заниматься, она все каникулы проводила на продвинутых курсах математического анализа. Потом еще семь лет учебы и стажировок, изнурительная работа по приготовлению кофе и ксерокопий, потом работа получше, потом заказ на проектирование «Миллениума» и – до сих пор не верится – звонок из нью-йоркского офиса Ричарда Нивена с приглашением на собеседование. Все, что она когда-либо делала, должно было привести ее именно к этому. И вся ее жизнь вот-вот изменится. Она чувствовала. Осталось только пройти собеседование и провести презентацию проекта. И все.

Внезапно самолет как будто провалился и тут же резко забрал вправо, после чего постепенно выровнялся. Софи посмотрела в иллюминатор. Голубое небо, облака и где-то внизу бесконечная вода, вся в белых барашках. Еще один самый обычный день.

Раздался сигнал громкой связи: «Говорит капитан. Прошу прощения, дамы и господа. Возникла небольшая проблема с приборами. Боюсь, мы вынуждены слегка отклониться от курса и произвести посадку в ближайшем аэропорту Гандер, Ньюфаундленд. Уверен, ничего серьезного, но, согласно правилам, нам нужно все тщательно проверить. Мы дадим вам больше информации, когда приземлимся. Пожалуйста, пристегните ремни. Приносим извинения за неудобства. Мы постараемся продолжить полет как можно быстрее».

Проблема с приборами? Серьезно? Софи взглянула на часы. Девять сорок пять. Собеседование только завтра, но все равно. Она так тщательно все спланировала, хотела прилететь пораньше, чтобы было время отрепетировать презентацию и хорошенько выспаться.

– Не волнуйся, милая, – проговорил Майк, похлопав ее по колену. – У них постоянно что-нибудь случается. Не переживай.

– Да я не переживаю. У меня просто важная встреча завтра.

Боб, перегнувшись через Майка, тоже попытался поддержать ее:

– Не волнуйся, милая. Ничего страшного. Скоро снова взлетим. Точно тебе говорю. Спорим, уже к обеду будем в Нью-Йорке.

– Действительно. Спасибо. – Она прикрыла глаза и попыталась унять тревогу, сосущую где-то под ложечкой. Просто небольшая поломка, Соф. Не беспокойся. Ну или прими успокоительное.

Через полчаса самолет пошел на снижение. Софи смотрела в окно. Внизу уже виднелась плоская серая крыша здания аэропорта, точно остров посреди зеленого океана деревьев. Примерно двадцать сверкающих на солнце самолетов выстроились в ровный ряд на летном поле.

Попрыгав на взлетно-посадочной полосе, они постепенно остановились. Софи наблюдала, как самолет подруливает к ряду и занимает место в конце. Она видела яркие логотипы на бортах: «Бритиш Эйрвэйс», «Алиталия», «Дельта», «Верджин», «Юнайтед», «Нордуэст» и другие, которых она даже не знала. Самолет компании «Люфтганза» плавно скользил к земле, а далеко в небе поблескивал серебром еще один.

Софи посмотрела на Майка, который вперился взглядом в иллюминатор, пытаясь разглядеть хоть что-то.

– Там больше двадцати самолетов!

Вновь раздался сигнал громкой связи: «Дамы и господа, должно быть, вы сейчас задаетесь вопросом, неужели у всех этих самолетов, которые вы видите, те же проблемы с приборами, что и у нас. На самом деле мы все оказались здесь по другой причине. Нам пришло сообщение о происшествии во Всемирном торговом центре в Нью-Йорке. Международное воздушное пространство над Северной Америкой временно закрыто, рейсы перенаправлены в ближайшие аэропорты. Мы должны оставаться в самолете до особого распоряжения».

Всемирный торговый центр? Офис Ричарда Нивена всего в нескольких кварталах от него. Софи достала из сумочки телефон и набрала номер офиса. Ничего. Набрала снова. Тишина. Она посмотрела в окно. Легкий ветерок шевелил ветви деревьев. Под ярким солнцем металлические лайнеры, окутанные легким маревом, напоминали мираж в пустыне. Черный дрозд, сев на крыло самолета, открывал и закрывал клюв, но сквозь толстое стекло его песня была не слышна.

Глава 6

Норидж, Англия, 27 июля 1940 года

Дотти Берджесс, опершись локтями о туалетный столик, наблюдала, как сестра красит губы красной помадой.

– А можно мне тоже?

Элли рассмеялась, глядя в зеркало на Дотти, чей плутоватый любопытный взгляд напоминал взгляд их котенка Беркли.

– Тебе же еще и двенадцати нет!

– Ну пожалуйста! – Дотти потянулась за помадой, но Элли решительно закрутила стержень в футляр и закрыла колпачок.

– Нет. Это моя последняя помада. У Бантингса больше ничего нет, а этой мне может хватить до конца войны.

– А мама Милли красит губы свекольным соком. И теперь у нее пальцы все время красные.

– Что за глупости!

– А мама Милли говорит, что не глупости.

Элли провела пуховкой по лицу сестры.

– Вот. Давай лучше припудрим тебе носик.

Дотти, наклонившись к зеркалу, поднесла пуховку к своему веснушчатому носу.

– Я думала, что так говорят, когда хотят пойти в туалет.

– Говорят. Это эвфемизм.

– Эфи… Эвми…

– Эвфемизм. Так говорят, чтобы не употреблять слово «туалет». Звучит приличнее.

– Ну это же вранье. Отец Маколи говорит, что вранье – это грех.

– Не такой уж это и грех. Скажи про себя парочку раз «Возрадуйся, Мария», и все будет в порядке.

Дотти вернула пуховку на место и взяла большую белую щетку с блестящей перламутровой ручкой. Усевшись на табурете рядом с Элли и сняв розовую заколку, провела щеткой по длинным каштановым волосам.

Элли посмотрела в зеркало на сестру. Темные волосы и глаза. Такие же, как у матери. И упрямства столько же. Элли любила наблюдать, как их мать, Уиннифред, каждый вечер расчесывала свои длинные каштановые волосы. Всегда одной и той же щеткой. Сто раз. Всегда ровно сто. Они вместе считали.

– Давай я, Дотти. – Она встала позади сестры и начала расчесывать ее волосы до блеска.

– Джордж за тобой заедет?

– Если вовремя освободится после дежурства. А если нет, встречусь с ним и Рути уже в танцклубе.

Дотти нахмурилась, глядя в зеркало.

– Мне не нравится эта война.

– Никому не нравится, дорогая.

– А ты не волнуешься, когда Джордж уходит дежурить? Он ужасно храбрый, правда?

– Правда. Очень храбрый. Я не волнуюсь, потому что он всегда осторожен. Ему повезло, что его не отправили в Европу вместе с остальными. Так что я спокойна, зная, что он здесь. А ты?

– А я всегда спокойна, когда он рядом. Он мой ангел-хранитель.

Элли, посмеиваясь, убрала волосы Дотти розовой заколкой.

– Правда? Это как?

– Ну, сестра Маргарита Мерси говорила, что у каждого есть ангел-хранитель. Он всегда рядом и защищает от всего плохого. А я решила, – Дотти пожала плечами, – что мой ангел-хранитель – Джордж.

– О, я скажу ему об этом. Ему точно понравится.

Дотти резко развернулась и схватила Элли за рукав голубого платья.

– Нет! Пожалуйста, не надо! Это секрет.

– Как он будет твоим ангелом-хранителем, если это секрет?

– Он знает это в душе. А в голове не знает. – Дотти дернула Элли за рукав. – Пожалуйста, ничего не говори ему, Элли. Обещай мне.

Элли поднесла к губам медальон, который никогда не снимала.

– Клянусь мамой, что ничего не скажу Джорджу. Буду держать рот на замке.

Дотти лучезарно улыбнулась.

– А теперь можно я возьму твою помаду?

– Элли! Я тут!

Элли, вытянув шею, оглядела толпу танцующих и возле самой сцены увидела Рути, махавшую ей рукой. Джаз-бенд в белых смокингах призывно играл популярную песенку. Какой-то рыжеволосый военный в форме цвета хаки, сжимая одной рукой стакан пива и размахивая другой, что-то кричал Рути и вместе с ней, старательно уворачиваясь от локтей танцоров, пробирался к Элли.

– Привет, Рути! Черт, какая тут давка.

Рути, схватив за руку подругу, прокричала ей прямо в ухо:

– Это Чарли. Он из пятьдесят седьмого Ньюфаундлендского тяжелого артиллерийского полка. – И, повернувшись к военному, спросила: – Я правильно запомнила?

– Точно так, девонька. – Он встряхнул руку Элли, точно бутылку с густым кетчупом. – Я Чарли Мерфи из Шип-Харбора, Ньюфаундленд. – Он глотал слоги и растягивал гласные, поэтому последнее слово прозвучало как «Нюфа-а-адлен».

Элли высвободилась и удивленно переспросила:

– Прости, откуда?

– Точно, вы же тут по-другому говорите. Ньюфаундленд. Язык сломать можно.

Элли и Рути с улыбкой переглянулись.

– Да, мы поняли.

Зеленые глаза Чарли заблестели.

– Не бойся, девонька, я не хотел тебя напугать. Рути сказала, что ты художница.

– О, на самом деле только учусь, – ответила Элли и весело посмотрела на Рути. – Ты видела Джорджа?

Та покачала головой.

– Нет еще. Но уверена, он скоро придет.

– Ладно. Тогда пойду возьму колы.

– Нет-нет, девоньки. Где мои манеры! Маманя надавала бы мне по щекам за такое. Две колы вам? Я скоренько. Как на полигоне: ать-два и тут. – И, быстро всосав остатки пива, он скрылся в толпе.

– Что это за фрукт, Рути?

– А мне кажется, он милый. Похож на Микки Руни.

Глядя на давку у входа, Элли нахмурилась.

– Что-то Джордж слишком долго.

– Да не волнуйся ты так. Сирен же не было.

– Их и на прошлой неделе, когда бомбили Хартсиз, не было.

– Да там всего один самолет и прилетел. Наверняка пилот просто заблудился и подумал, чем просто так домой возвращаться, дай-ка я бомбану по старине Нориджу.

Элли вздохнула и проговорила срывающимся голосом:

– Не знаю, я вся на нервах. Наверное, из-за Дотти. Она сегодня заговорила вдруг об ангелах-хранителях. И я сразу вспомнила мамочку. Как так можно…

– Всякое бывает, Элли, – проговорила Рути, обнимая ее, – но это не значит, что с Джорджем что-то случилось. Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать. Наверняка он сейчас в замке на дежурстве, играет с парнями в карты и пьет чай. Они же сейчас все просто помешались на висте.

– Да, наверное, ты права, – кивнула Элли. – Какая я глупая. Видимо, нервничаю из-за того, что уже в понедельник начну работать у мадам Эдит. Я ночью даже глаз не сомкнула. И выгляжу, должно быть, ужасно.

– Ты отлично выглядишь. Да тебя даже если нарядить в пижаму моего дедушки, все равно будешь красавицей. А вот я буду выглядеть в ней, как мой дедушка.

Элли рассмеялась:

– Не говори ерунды, Рути.

– Ну вот, девоньки, – вдруг появился Чарли и протянул им высокие стаканы с теплой колой.

– Спасибо, Чарли. – Рути взяла у него стакан. – А твое пиво?

– А, щас, вон оно. – Чарли замахал рукой высокому худощавому солдату в точно такой же форме цвета хаки, как у него. Тот, держа в руках два стакана пива, пробирался к ним сквозь танцующую публику. – Том, я тут! Давай сюда!

– Вот, держи, – наконец протянул он Чарли пиво и улыбнулся девушкам. Его серые глаза сияли.

– Похоже, ты нашел лучшее место в этом зале. – Он протянул руку Рути. – Томас Парсонс. Точнее, Том. Меня так все называют, кроме мамы.

Чарли отхлебнул пива.

– Я бы сказал, этим вечером над нами взошло солнце. Как думаешь, Томми?

Рути, сверкнув ямочками на своих щеках, протянула руку.

– Рут Хаггинс. Зовите меня Рути.

Чарли хлопнул Томаса по плечу.

– А это подруга Рути, Милли.

Томас обернулся, вскинув в приветствии ладонь, и в тот же момент выбил стакан Элли из ее рук. Кола обрушилась коричневым потоком на голубое платье.

Рути, задохнувшись, пролепетала:

– О, Элли, твое любимое платье!

– Святые Мария и Иосиф! – воскликнул Чарли. – Ты это чего, паря?

Томас вытащил из кармана штанов белый носовой платок и протянул его Элли.

– Прости, пожалуйста, Милли.

– Я Элли, – сказала она, глядя на сконфуженного солдата, и начала вытирать расползающееся пятно. – Не Милли. Элли.

Чья-то рука легла ей на плечо.

– Извини, что опоздал, Элли. Боже мой, что случилось?

Элли кивнула высокому ньюфаундлендцу, на длинном красивом лице которого было написано глубокое раскаяние.

– Джордж, это Томас Парсонс. Томас, это мой жених, Джордж Пэрри. А теперь, если вы не возражаете, я пойду припудрю носик.

Глава 7

Международный аэропорт Гандер, 12 сентября 2001 года

Школьные автобусы медленно двигались по асфальту летного поля. «Похожи на вереницу толстых оранжево-черных гусениц», – думала Софи, держась за металлический поручень трапа и жмурясь от утреннего солнца. Вокруг взлетно-посадочных полос стелилась желтая осенняя трава, а деревья, окружавшие непримечательное серое здание аэропорта, казались почти черными. Помотав головой, она зевнула. Икры свело судорогой. Ночь в кресле экономкласса рядом с толстым Майком явно не прошла даром. Да она на целый год постарела за эту ночь, а в тридцать восемь такое вообще недопустимо.

Вместе с другими пассажирами Софи прошла в автобус, волоча за собой чемодан. Тысячи других путешественников – с растерянностью и тревогой на лицах, расстроенных и озадаченных, – точно так же спускались по трапам самолетов и гуськом проходили к автобусам.

В зале ожидания с интерьером шестидесятых годов прошлого века и стенами из бежевого песчаника желтые пластиковые кресла были сдвинуты. Иммиграционные офицеры в белых рубашках с короткими рукавами сидели под огромной фреской за столами, составленными в ряд, и проверяли изможденных путешественников. На одной из стен, над портретом королевы, висели на древках три флага: Канады, Великобритании и странный разноцветный флаг, похожий на модернистский Юнион Джек. Там же большими коричневыми буквами было написано: CANADA.

После часовой очереди на иммиграционный контроль Софи наконец нашла место у колонны и снова попробовала позвонить по мобильному, но сигнал по-прежнему не проходил. Сунув телефон в сумочку, она осмотрела зал. На коричнево-бежевом мозаичном полу лежали, сидели и стояли прибывшие пассажиры. Она бесцельно побродила среди них. Оказавшись рядом с большой бронзовой скульптурой птиц, протянула руку и положила ее на голову одной из них. Прикосновение к холодному металлу немного успокоило. Она заметила очередь перед столиками, за которыми местные женщины раздавали пакеты с едой. Протащив чемодан по мозаичному полу, она встала туда.

Женщина средних лет с тугими завитками темных волос бросила плитку шоколада и пакетик картофельных чипсов со вкусом кетчупа в пластиковый пакет «Фудлэнд».

– Этим, конечно, не наешься, девонька, но, надеюсь, червячка заморишь, пока мы не устроим для тебя горячий ужин и ночевку. Ты там на паспортном контроле и в Красном Кресте уже отметилась? Дженни Бринкс из Армии спасения распределяет спальные места. В здешних колледжах и школах. А я слыхала еще, вас и в другие города отправят, которые поблизости. Тут-то нас живет всего девять тысяч, плюс-минус, а сегодня, похоже, прилетело столько же. Так что мы уже объявили, чтобы поискали места для вас.

– Что вы имеете в виду? Какие спальные места? Разве мы не улетим сегодня? Я должна быть в Нью-Йорке завтра утром. У меня важная встреча.

Женщина положила в пакет бутылку с водой.

– Нет, девонька, сегодня нет. Все самолеты на приколе. Говорят, дня два-три точно никто не полетит. А может, и больше. Да ты не бойся. Мы тут вам всем рады. Я бы тебя, девонька, забрала к себе, но уже взяла парочку молодоженов. Они летели на медовый месяц в Лас-Вегас. Так что я мужа спать на диван отправила, сама к дочке лягу, а их уж в спальню положу, чтоб они хоть там уединились. – Она протянула Софи пакет «Фудлэнд». – Там сейчас все автобусы сортируют. Кто куда поедет, в какое время и все такое. Логистика, понимаешь? Да поможет нам Бог. У нас автобусная забастовка тут была, но сегодня ее отменили. Может, снова начнется, как только вы все улетите, но сегодня хвала Господу за все, за любую малость. Вон там Мэвис угостит тебя горячим кофе или чаем, если хочешь.

Сердце было готово выпрыгнуть у Софи из груди.

– А можно здесь откуда-нибудь позвонить? Мне нужно срочно сделать звонок в Нью-Йорк. У меня телефон не работает.

– Сейчас ни у кого телефоны не работают, девонька. Только вон там, у лестницы, таксофоны. Но работает всего один, и к нему полстраны в очереди стоит-дожидается. Я слышала, на местные номера можно звонить. Давным-давно бы эти таксофоны починили уже, но поговаривают, что их вообще уберут скоро, так что не чинят, да и зачем, раз такое дело.

Софи отошла от стола, прижимая к груди пакет с едой, точно подушку безопасности, и встала посреди переполненного терминала. Ладно, ладно. Постепенно. Шаг за шагом. Черт. Гребаная херня. Выпью чашку чая и найду телефон. Как-нибудь доберусь до Нью-Йорка. Мне нужно добраться до Нью-Йорка.

Она встала в очередь за чаем за группой возбужденных итальянцев. Пришлось несколько раз пригибаться, чтобы те случайно не задели ее, жестикулируя.

– Твоя очередь. – Кто-то коснулся ее плеча. – Твоя очередь.

Она обернулась. Сзади стоял высокий мужчина в кожаной байкерской экипировке. Его худощавое лицо покрывала щетина, черные волосы были всклокочены. Он шлемом указал на чайный столик.

– Твоя очередь. Ты же хочешь пить, иначе бы тебя здесь не было.

– Я хочу пить, но на самом деле лучше бы меня здесь не было. – Она махнула рукой в сторону заполненного людьми зала. – Где угодно оказалась бы, только не в этой херне.

Мужчина усмехнулся, на его загорелом лбу и в уголках глаз сверкнули морщинки.

– О, ты попала в лучшее место на земле. Даже не представляешь, как тебе повезло.

– Да, голуба, я Мэвис, – проговорила из-за чайного столика женщина в фиолетовом спортивном костюме и бифокальных очках в розовой оправе. – Чего тебе хочется?

Нахмурившись, Софи обернулась к Мэвис. Та раздирала целлофан на упаковке печенья.

– Чай, пожалуйста.

– У нас есть куча всякого чая в пакетика