Рыжий: спасти СССР 2

Глава 1

Лейтенант, следователь Андрей Петрович Матюшенко, нахмурив брови, расхаживал по квартире. Он бы сейчас с удовольствием оказался в своей коммунальной комнате, чем в этой трёхкомнатной шикарной квартире, обставленной настолько по-богатому, насколько это возможно осуществить в Советском Союзе. Ну а сколько вещей… Больше, чем Андрей видел в каком-нибудь магазине. Ему, молодому человеку, которому хочется нравиться девушкам, такие вещи пришлись бы в пору. Но сильно уже Матюшенко был честным, не взял бы и футболку со склада фарцы.

Зависти Матюшенко не испытывал. Скорее, он испытывал усталость, немного сдобренную раздражением. Второе подряд дежурство. Лето, начальство любит отдыхать в тёплые месяцы. Ну а лейтенант, который работает всего меньше года, вынужден подчиняться приказам. Ещё и другие коллеги выдумывают какие-то небылицы, только чтобы не явиться на работу и не взять на себя дежурство… У всех то дети болеют, то тещи приезжают.

Так что для сильных эмоций у Андрея Петровича просто не было сил. Ведь он, в отличие от многих других, дежурил исправно, как и старался делать свою работу качественно и прилежно. Другой кто закроется в кабинете, разложит раскладушку и давай храпеть до самого утра. А Матюшенко ни себе не даёт спать, ни кому-то ещё вздремнуть, словно тень отца Гамлета, расхаживая по делу и заглядывая в дежурку. Так что он снискал уважение, как надежный товарищ и, но при этом заработал славу зануды.

Сообщение об убийстве поступить к полудни. Соседи вызвали милицию, так как в квартиру ходят люди, стоят, шумят, стучат. Решение о взломе квартиры принимал хозяин кооперативной квартиры, за которым Матюшенко сразу же отправил наряд. Ну и вот… Три трупа, фарца, валюта… Такой набор, что Андрей даже сперва растерялся, послал за начальником. Может и зря…

– Матюшенко, мать твою, так пере так! Сам разобраться не можешь? – в трёхкомнатную квартиру, где произошло тройное убийство, ворвался майор Сапрыкин.

– С выздоровлением, товарищ майор! – не особо скрывая иронию, выкрикнул Матюшенко. – Поделитесь рецептом того лекарства, что вы принимаете. Вчера и встать не могли, сегодня…

Недовольство и злость заместителя начальника отдела возымели такое действие на Матюшенко, вселили в него какую-то энергию, как туман развеяли усталость. Но не всё же Андрею работать на износ. Можно сорваться с дачи и майору, прикрывавшемуся липовым бюллетенем. Простудное заболевание не позволяло майору Сапрыкину Ивану Демидовичу присутствовать на работе. И уже вторая неделя пошла, как майор «лечится». И

– Докладывай, лейтенант, ёрничать будешь потом, когда узнаешь, что лишён премии, – сказал Сапрыкин, проходя в большую комнату.

– Прошу простить, товарищ майор. По делу… Предполагается неудачная попытка ограбления. Прямо развернулась картина героического сражения. Но мне сложно представить, что такой, как Илья Шатыра, вообще способен выстрелить в человека. Он спекулянт, но не убийца, скорее откупился бы от бандитов, да и видели его в компании двоих других убитых… – сказал лейтенант Матюшенко и приготовился ожидать ругани от своего начальника.

Майору Сапрыкину очень не нравилось что-либо усложнять, когда есть возможность, наоборот, упростить. Майор, причём не без оснований, считал, что чаще всего преступления нисколько не запутаны, как это могло быть в детективах. Всегда нужно искать мотивы в низменных чувствах человека, в его эмоциях и одурманивании головы посредством алкоголя или наркотиков. Так что Сапрыкин смотрел на Матюшенко и кривился, высказывая тем самым, что молодой лейтенант, отличник школы милиции, бывший на самом деле даже по мнению майора Сапрыкина хорошим следователем, ошибается.

– Андрей, не выдумывай! Хватит уже Шерлока Холмса и Агату Кристи вычитывать. Во всём ищешь какой-то тайный умысел, а жизнь, как и преступление – они просты. Вот и я вижу, что подельники не смогли договориться, подрались… Все, фенито, – философствовал майор.

Сапрыкин подошёл к судмедэксперту и потребовал доклада и от него. Мужчина еврейской наружности бросил взгляд в сторону лейтенанта Матюшенко. Авраам Моисеевич Литман также хотел сказать, что в том, что произошло, не всё настолько однозначно.

– Меня смущают два обстоятельства… – начал было говорить Литман, но был перебит майором.

– Да нет же, Аврам Моисеевич, и ты туда же? На старость лет решил поиграть в доктора Ватсона? Ты же видел преступлений столько, что уже сам можешь выдвигать версии и занимать место старшего следователя. Так что давай без всего этого, – с раздражением говорил Сапрыкин.

Майор хотел быстрее закончить дела, спихнуть все бумаги на Матюшенко, ну и уехать. А еще лучше, чтобы комитетчики пришли. Валюта, все-таки это их профиль. А у Ивана Демидовича Сапрыкина было куда как более важное дело – нужно вовремя собрать молоденькие, маленькие огурчики, чтобы прямо там, на даче их и замариновать и закатать в банки. Как же зиму прожить без того, чтобы были столь любимые Ивану Демидовичу огурчики? А клубника… Ее уже нужно собирать, да варенье варить. Жена не простит, если будет иначе. Да и Сарыкин иначе не хочет.

А тут, с самого утра возле строящейся дачи заместителя начальника отдела милиции, как предвестник Апокалипсиса, появляется автомобиль. И майору нужно срочно ехать в город. Если бы ещё не валюта, разбросанная по полу, то Сапрыкин сослался бы на здоровье, и дал бы, как хороший наставник, возможность раскрыться молодому дарованию.

Однако фарца в крупных размерах, валютные спекуляции – это уже делала КГБ. И было бы крайне неправильно, если бы приехали сотрудники комитета, а майор на даче банки с огурцами закатывает.

– Убийство произошло в районе двадцати двух ночи. Характер колотых ран… – судмедэксперт всё же продолжал свой доклад.

– Авраам Моисеевич, не забудьте указать, что во рту одного из застреленных бандитов была найдена нитка, которая может указывать на то, что бандит был с кляпом во рту перед самым моментом убийства, – настойчиво говорил Матюшенко.

– Да твою же мать, лейтенант, пирожок он ел, свернутый в платочек, чтобы пальчики не запачкать. Вот оттуда и ниточка. Оформляй дело, но всё равно его у нас заберут. Не строй из себя Шерлока товарища нашего Холмса. Ити е мать, Матюшенко… не усложняй! – выругался майор.

– Товарищ майор, я буду вынужден официально с вами не согласиться. В протоколе, в моём рапорте будет указана моя точка зрения. Вы же на больничном… – решительно, будто окунувшись в омут с головой, сказал лейтенант Андрей Петрович Матюшенко. – Так что официально не можете повлиять на следствие. Вот выйдете на работу, я предоставлю полный отчет.

Молодой офицер милиции, как будто бы чувствовал, что это дело – не просто попытка сопротивления фарцовщика грабителям. Здесь что-то иное, важное, неуловимое. За год рутинной работы, Андрей все еще ждал такого преступления, как в книгах описано.

– А ещё в гостиной, где и было совершено преступление, я нашёл большое количество пыльевых клещей. Обычно такие живут в старых подушках. Как будто бы тут трусили перьями, – решил поддержать лейтенанта пожилой судмедэксперт.

Литману лейтенант Матюшенко нравился. Лейтенант был каким-то непробиваемо упрямым и одновременно наивным. Верил в светлое будущее, что правда неизменно побеждает зло, во всё хорошее, против всего плохого. Судменэксперта удивляло то, что даже встретившись с суровой действительностью, Андрей, продолжать верить в чистое добро, и в грязное зло, отрицая, что жизнь состоит скорее из оттенков серого. Аврааму Моисеевичу Литману подобные эмоции никогда не пережить. Он человек из другого теста, так что решил, пусть и немного, но поддержать наивную простоту лейтенанта.

– Да вы охренели! Когда комитет тут появится, чтобы дурь такую… Я не слышал! – воскликнул майор Сапрыкин.

– А вот тут вы не правы, майор… – в квартиру вошли двое сотрудников в штатской одежде.

То, что это сотрудники КГБ, ни у кого не вызвало сомнений. Взгляд у обоих мужчин был надменный, свысока, но при этом цепкий и внимательный. Одежда строгая, манера приказывать. Весь этот набор говорил однозначно, кто пожаловал, не меньше, чем-то, что мужчины прошли милицейское оцепление.

– Это дело переходит под особый контроль КГБ. Майор, я частью услышал ваш разговор с подчинёнными. Лейтенанта и судмедэксперта временно у вас забираю, – сказал один из мужчин и протянул корочку майору, правда, документ в руки милиционеру не дал.

Майор Головинцев Владлен Игнатович был знаком немалому количеству сотрудников правоохранительных органов. Спорить с ним майору Сапрыкину никак не хотелось. Даже если учитывать, что Ивану Демидовичу Сапрыкину придётся возвращаться с дачи, хотелось подчиниться. Если у него заберут лейтенанта Матюшенко, то в отделе может так оказаться, что и работать будет некому.

Но с комитетом не шутят, по крайней мере вот так, когда они в своём праве. Однако Сапрыкин всё равно пожалуется своему начальству. Пусть Иван Демидович не хочет ссориться с КГБ, даже где-то и старается угодить этой структуре, но он прекрасно осведомлён, что между МВД и КГБ идёт непрерывная война.

– А теперь, товарищи, – обратился майор КГБ к лейтенанту и судмедэксперту, – рассказывайте всё по порядку и не умалчивайте хоть о каких своих подозрениях.

* * *

– Алло, алло! Не молчите! – слышал я в трубке телефона.

Первый секретарь райкома Комсомола Игорь Трошкин выражал своё негодование. Ну а я не сильно мешал ему это делать. Пусть выговориться. Психологи будущего утверждали, что это первый шаг для принятия ситуации. А Трошкину нужно принять все, как есть, у него выбора иного нет.

– Я слышу вас, товарищ первый секретарь райкома ВЛКСМ, – официально обращался я. – Только понять не могу, в чём же вы хотите меня обвинить?

Директор училища поморщился, чем выразил своё недоумение по поводу того, как я разговариваю с представителем комсомола. Он-то старался всем сказать то, что ожидается, прикрываясь пустыми фразами, по типу «мы всегда, как только…» «усилим бдительность» и все в этом роде, главное, чтобы не сказать что-то конкретное, иначе придется исполнять.

– Вы, товарищ Чубайсов, забываете про помощь старших товарищей. Почему в статье, что была опубликована сегодня утром в газете «Смена», нет указания про то, что это я наставил вас и что решения педагогического совета училища были инициативой районного комитета комсомола? – с обидой говорил Трошкин.

– А надо? – откровенно издевался я.

И вновь порция негодования и несколько минут словоблудия.

– Я не хотел вас подставлять. Был разговор о том, что вы хотите оставаться в стороне от тех инициатив, что были мной озвучены. И я не был уверен, что статья будет столь комплементарной, – отвечал я, стараясь не сорваться и не послать деятеля по матери.

– Комплемент… а, понятно. Но в следующий раз я жду от вас ответов по инициативам, – не унимался комсомолец. – Теперь на мне будет ваша характеристика для вступления в партию. Учтите!

– Если будет на то необходимость, продиктованная обстоятельствами, то всенепременно, как только, я обязательно, – закручивал я фразы.

Действительно, Сашко постарался, и в статье именно я – ключевая персонаж. Есть там и слова про то, что я сам, добровольно, согласился идти работать в училище. И про то, что имею красный диплом, но все равно распределился в ПТУ, и даже что такой молодец, что стал заниматься физкультурой с учащимися, о чём, как утверждал журналист Травкин, будет подробно написано уже в следующем выпуске газеты.

Положив трубку телефона, вежливо отказавшись от партии в шахматы с директором, я направился к себе в кабинет. Просто валился с ног, собирался, вопреки своим убеждениям, закрыться в кабинете и поспать хотя бы час. Не столько утомило почти отсутствие сна, сколько эмоциональное напряжение ночи.

Да и сколько бы я не был уверен в том, что все следы мы со Степаном замели, всегда есть опасность, что можно что-то упустить. Волнение присутствовало, хотя оно было все слабее с каждым часом.

– Толя! – окликнула меня Настя, которая устроила засаду возле моего кабинета, явно поджидая меня.

– Привет, Настёна, ты как? Выглядишь отпадно, – проявил я вежливость.

Впрочем, девушка действительно выглядела по-особенному. Настя распустила волосы, накрасилась, хотя и без макияжа у неё красивое лицо. Одежда подчеркивала её фигуру, демонстрируя, что Анастасия Андреевна уже оформившаяся женщина, хотя и прикрывала длинной юбкой ровные и красивые ноги.

– А ты не знаешь… Стёпа… Стёпан Сергеевич, он как? Почему на работе нет? – с волнением в голосе, спросила Настя.

– Наверное, взял отгул, – выдал я версию, близкую к правде.

Стёпа, действительно, когда мы с ним ночью расстались, выразил желание проспать полдня. Ну а я передал директору, что Шаров берёт отгул на сегодня. Да, в нашем расхлябанном коллективе можно и так отпрашиваться. Не так легко найти человека, который добровольно работал в бурсе. Мастера производственного обучения так и вовсе по непонятным причинам работают. На любом заводе платят минимум раза в два больше. Так что поблажки сотрудникам – одна из форм работы по сохранению кадров в училище.

– Прикрой меня перед директором и Ашотовной, а я пойду посмотрю, что со Степаном. Потом тебе сообщу, – сказал я и уже собирался идти на выход из корпуса, как отвернулся. – Ты верь Стёпе, он человек такой, что не найдёшь другого лучше. Правда, есть слабость у него… Влюбился в тебя, как мальчишка. Но я тебе ничего не говорил.

Где живёт Стёпа, я знаю. Так что по боку все дела и сон, нужно спешить. Мало ли, выпил товарищ. Ведь не так давно он чуть не выполз с запоя. И это могло бы стать серьезной проблемой. Сорвавшийся алкоголик – это не то, каким я хотел бы видеть своего друга.

* * *

Григорий Васильевич Романов, Первый секретарь обкома партии Ленинградской области, как всегда, своё утро начинал с чтения прессы. Только вчера у него на докладе был глава Комитета по образованию области, и хозяин Ленинграда и Ленинградской области выискивал в газетах именно это направление. В мае началась активная пропаганда вступительной кампании в профессионально-технические учреждения образования.

И нужно было понять, какими методами пользуется Комитет по образованию, чтобы наполнить профессионально-технические училища контингентом. И методы, что применялись для решения поставленной задачи, не нравились Романову, но иного он предложить не мог.

И без того сделано немало. Даже Ленфильм подключили, чтобы снимать репортажи, как же хорошо живётся и учиться всем учащимся ПТУ. Газетам было дано указание изыскивать поводы для сюжетов статей о профтехе. И все стараются, делают, Григорий Васильевич видит это и на экранах телевизоров и в печати. И вместе с тем популярности ПТУ не снискали. Ленинградские выпускники всё равно хотят поступать в техникумы или в ВУЗы. Ну и приходится заставлять отъявленных хулиганов и двоечников оставлять школу и идти не в старшие классы, а в ПТУ.

– И как при этом выполнять показатели съезда партии по повышению производительности труда, если не получается готовить грамотных специалистов рабочих профессий? – в сердцах бросил Романов и даже пристукнул по столу.

Наедине с собой можно. На людях нужно сдерживаться.

– Тупик какой-то! – сказал Романов, отпивая чай, только что принесённый секретаршей, с сахаром, даже слишком сладкий и с лимоном.

Если раньше профтех образование финансировалось по остаточному принципу, то за последние пару лет город и область выделяют серьёзные средства на поддержку ПТУ. Теперь в каждом училище есть автомобиль, оснащённость телевизорами и проектами, чтобы в лучших ленинградских школах этого нет, а в училищах есть, покупаются новые парты и другая мебель, заказываются макеты, станки. Деньги уходят, результата нет. Такие ситуации Григорий Васильевич на дух не переносил.

С самого утра Романов принимал людей только по очень срочным вопросам. Обычно Первый секретарь первые два часа своего рабочего времени трудился над бумагами. Как и сегодня.

– Эх, молодёжь!.. – усмехнулся Григорий Васильевич и взял в руки газету «Смена».

Не на первой странице, но на развороте была написана статья «В новый учебный год с новыми правилами. Инициатива комсомольцев».

– Недавно я, совершенно случайно, узнал, что в ПТУ-144… – начал вслух читать статью Романов.

Сперва он улыбался, предвещая, что ничего существенного, кроме как о том, что молодёжь весело и задорно проводит летние деньки, как работают пионерские лагеря, идёт подготовка к олимпиаде, ничего не будет. Ну об этом уже писали в предыдущем номере, и в предпоследнем – везде похожие статьи.

Но по мере чтения Романов всё больше удивлялся и даже перечитывал некоторые абзацы, чтобы понять, о чём именно идёт речь. Нет, журналист Травкин всё доступно и популярно объяснял. Вот только этих объяснений было достаточно для обывателя, родителей будущих учащихся ПТУ. А вот опытный управленец, Григорий Васильевич Романов, усмотрел, что описываются достаточно серьёзные структурные изменения в работе ПТУ.

– Соедините меня с областным управлением милиции, – нажал кнопку селектора, потребовал глава области.

Уже через минуту, будто только и сидел у телефона и ждал звонка от Романова, начальник ГУВД Ленинграда и Ленинградской области Владимир Иванович Кукушкин взял трубку своего телефона.

– Здравие желаю. Слушаю вас, товарищ Романов, – раздалось на другом конце провода.

– Владимир Иванович, скажи, а если твоим архаровцам придёт письмо из какого-нибудь ПТУ, чтобы проверить условия проживания учащихся и провести профилактическую беседу с родителями, они это сделают? – в голосе спросил Романов.

– Так точно, товарищ первый секретарь обкома партии. Совсем прилежанием, – соврал Кукушкин.

Впрочем, раз хозяин Ленинграда и Ленинградской области спрашивает о таком, то нужно поспешить и дать распоряжение всем структурным подразделениям милиции, чтобы на те письма, о которых упомянул Романов, была быстрая и своевременная реакция.

– Спасибо, Владимир Иванович. Просто этот момент мы с вами не обсуждали, поэтому я и уточнил. Если такие письма появятся, то держите это на контроле, – сказал Григорий Васильевич, положил трубку и усмехнулся. – Неужели у меня, вроде, ещё кроме меня кто-то радует за порядок?

Немного подумав, отпив уже остывшего чая, Григорий Васильевич Романов набрал по внутреннему служебному телефону ещё один номер.

Заведующий отделом науки и учебных заведений Ленинградской области обкома Ходырев Владимир Яковлевич заставил себя немного ждать. Но через три минуты был у телефонного аппарата.

– Владимир Яковлевич, поручаю вам присмотреться к ПТУ-144. Интересную идею они подкинули. Там есть некий Чубайсов. Мне нужно узнать: прожектёр это, или толковый малый. Сделай это, не привлекая внимание, – Романов попросил, а из уст Первого секретаря обкома любая просьба – это приказ.

– Будет сделано, товарищ Первый секретарь, – строго ответил Ходырев.

Романов повесил трубку, подумал о том, что следовало бы набрать ещё и главного редактора газеты «Смена», но передумал это делать.

– Слишком много сразу чести этому ПТУ, – произнёс Романов вслух.

Григорий Васильевич прекрасно понимал, что если он сейчас начнёт давать распоряжения, чтобы усилилось внимание к ПТУ-144, то все начнут это делать с неуместным энтузиазмом. Уже завтра появится множество хвалебных статей, которые под собой не будут иметь практической стоимости.

Вновь нажав кнопку селектора, Романов сказал:

– Пускай заходит. Я закончил работать с бумагами!

Глава 2

– Кем мы стали, Толя? Какую черту переступили? – задал философский вопрос Степан.

Мы сидели за столом в коммунальной комнате Шарова и почти все время молчали. На столе стояла бутылка водки, также немудрёная закуска из ржаного хлеба, трёх варёных яиц и сосисок. Вполне обыденный натюрморт советского холостяка, решившего залить свои психологические проблемы алкоголем.

И нет, Степан не ушёл в запой, как я предполагал. Он открыл бутылку водки, налил полстакана Малиновского горячительного прозрачного напитка – и всю эту композицию гипнотизировал, не притрагиваясь к водке. Наверное, представлял, что пьет, или силу воли таким образом тренировал, но к водке не притрагивался.

– Я думал, что мне станет легче, когда одной гнидой на этой земле станет меньше. Нет… – Степан встрепенулся, посмотрел на меня. – Ты не думай, что я о чём-то жалею. Это так… Возможно, когда тебе будет тридцать три и у тебя никого не будет – ни родственников, ни друзей, когда тебя попрут… – ты поймёшь, отчего у меня такие моменты случаются. Но у тебя же всё будет хорошо! Говоришь, Таня приезжала, померились?

– Приезжала. Договорились сегодня вечером встретиться. Пойдём погуляем, может, в кино. Она через неделю уезжает и ее не будет почти всё лето. Кто его знает, как всё сложится… – я говорил тоном под стать настроению Степана, размеренным, приглушенным, задумчивым.

И он мне будет говорить о том, что у мужика к сорока годам бывают такие нервные срывы, что куда там женщинам? Я уже все это проходил. Плавали, знаем! Одиночество – это же универсальная штука, оно поедает вне зависимости от пола. Усугубляется с годами, особенно когда у мужчины за плечами уже серьёзный багаж жизненных неурядиц, а поделиться ими и не с кем.

Всё-таки психология – это наука! У Степана явно произошла деформация после участия в каких-то боевых действиях, о которых он не рассказывает даже сейчас. Я предполагаю, что он зацепил Вьетнамскую войну, может быть, был инструктором, насмотрелся грязи, которой в той войне было немало. Мог поучаствовать и в конфликте в Анголе, где, насколько я знаю из сведений, добытых в будущем, грязи тоже хватало, впрочем, как на любой войне. Если бы со Стёпой вовремя поработал психолог, весьма вероятно, что мужик сейчас не сокрушался бы над своей долей, а пробовал как-то в жизни маневрировать и бороться, воевать за своё счастье.

Наверняка, не предел мечтаний – быть военруком в бурсе. Нет, и это неплохо, но только когда есть цель, когда жизнь наполнена смыслами.

– Значит так… – сказал я, вставая и хлопая себя по коленям. – Пофилософствовали и будет. Настя спрашивала о тебе, она переживает. Я уверен, что рядом с ней не может находиться мужчина, который в себе сомневается. Мы можем сегодня вместе, парами, сходить в кафе или даже в ресторан.

– Собираешься тратить деньги, которые взял у спекулянта? – спросил Степан.

– У меня свои деньги имеются, – частью слукавил я. – У меня состоятельные родители, я получил подъёмные как молодой специалист. А ещё есть серьёзный повод… Завтра обещали выдать аванс. Так что – первые мои заработанные деньги. Но это можно обмыть и сегодня. И да, я больше за то, чтобы обмывать прекрасным напитком «Буратино», на худой конец «Байкалом».

– Очень необычно получается, Толя… ты младше меня, а ощущение такое, будто я разговариваю со стариком. И в том, что я распустил нюни, твоя вина, – с улыбкой сказал Степан, а когда я выразил недоумение, он продолжил: – Если бы это ты сейчас плакался в мою жилетку, то мне бы пришлось быть сильным, успокаивать тебя. А так, видя, что с тобой все хорошо, я стал ковыряться в себе.

– Всё, Стёпа. Я бегу в училище, предупреждаю Настю… Кстати, она сегодня столь хороша, что я даже подумываю… А… Таня же уезжает на всё лето…

– Э, я тебе дам! – усмехнулся Степан.

– Вот ты и преобразился. Выливай водку в раковину и приводи себя в порядок. Наверное, сегодня даже и зарядку не делал, – сказал я, потом посерьёзнел. – Это моя война. Я буду в ней воевать, как солдат или офицер, но я не дам развалиться Великой стране. Поверь мне, что пойду до конца. Вспомни все те слова, которые я тебе говорил. Наша страна в опасности. И никто этого не замечает.

– Да я уже поверил тебе. Уж больно всё сходится с тем, чем ты меня пугал. Вот, казалось бы, многие явления и не видны, не заметны… Но это если не знать, куда смотреть… – Степан вздохнул и улыбнулся. – Я ведь не столько переживаю за то, что мы сделали, сколько ужасаюсь возможным будущим. Теперь, как будто глаза открылись. Иду по улице – мимо проезжает «Волга», а за рулём – баба. Ну где она заработала на такую машину? А в ресторанах… Я нечасто в них бываю, но, если прихожу – кругом вижу людей с деньгами, они ими просто сорят. И понимаю, что один – цеховик, другой – спекулянт… И уже нормально к этому отношусь.

– Вот, Стёпа, и это уже не победить. Это нужно только заключить в такие рамки, чтобы и государству нашему было хорошо. Чтобы мы не отступились от своих идеологических норм, чтобы не было частной собственности и угнетения, – поспешил сказать я.

– Опять ты про свои сталинские артели… – сказал Степан и усмехнулся.

Он встал со стула, ещё немного гипнотизировал бутылку с водкой, решительно, будто злейшего врага, взял «Пшеничную» за горлышко и направился к ведру в углу комнаты, чтобы вылить, чаще всего злую, жидкость.

– Но почему бы и нет? Почему не артели сталинские? – поспешил я развить тему. – Взять тех шабашников. Партия просто смотрит сквозь пальцы на то, что они делают. Просто нет механизма, чтобы заставить их платить налоги, нести ответственность за то, что они строят селянам и дачникам. А дачи сейчас становятся модным явлением, и у шабашников работа найдётся. Ну и почему бы тогда не взять под контроль это явление, чтобы они работали только через договор, платили налоги государству, да и чувствовали себя спокойно? Пусть бы зарабатывали немного меньше, но в рамках закона и спали спокойно, не боялись милиции. И было бы кого обвинить, если вдруг дом сразу после постройки рухнет и придавит кого-то из жильцов.

– Так я с этим и не спорю. Но расплодятся же непманы, – скорее, не споря, а затыкая тишину, сказал Степан.

– Прогрессивная шкала налогообложения – вот то, чем можно не допустить разгула спекуляции. Пусть до тысячи рублей зарабатывают, платя налог в двадцать процентов от дохода. А уже со второй тысячи пусть налог будет сорок процентов. Да, появятся состоятельные люди, но мешков с деньгами не будет. А государству – приработок. Мы же уже сейчас сидим на валюте от продажи нефти, – ударился я в кухонный разговор.

Сталинские артели имели немалое значение в процессе восстановления экономики после войны. На момент их запрета Хрущёвым доля артелей в экономике Советского Союза составляла до сорока процентов. На мой взгляд – это даже много, достаточно допустить тридцать процентов и регулировать это. Но опять же, действовали тогда выборочно. Если в каком-то регионе сложная логистика или нехватка продовольствия, то артелям разрешалось работать в этом направлении. Ведь главная цель – накормить людей, чтобы они не умерли с голоду, при этом не нарушая идеологические основы советского государства. Во времена хрущёвского волюнтаризма люди были вынуждены искать лучшие доли, до того работая артельщиками.

А сейчас плодятся и множатся цеховики, некоторые из которых вполне вписались бы в новые правила, пусть даже их доходы резко бы упали. Но зарабатывать даже тысячу рублей – это огромные деньги для Советского Союза. Вот и зарабатывали бы, жили спокойно, машины покупали, строили бы кооперативные квартиры.

– Всё, я иду с тобой. Ещё не хватало, чтобы мою девушку приглашал какой-то рыжий от моего имени, – решительно сказал Степан, взяв полотенце и направившись в коридор.

– Как бы это еще договориться и попасть в Асторию! – озвучил я свои мысли.

– Эка замахнулся…

* * *

Первый секретарь районного комитета Комсомола сокрушался и всячески выражал своё негодование. Он ходил из угла в угол своего кабинета и не прекращал бурчать. Если бы кто-нибудь сейчас зашёл в помещение, занимаемое райкомом комсомола, то ужаснулся бы аморальному поведению Первого секретаря и его помощницы.

Сам секретарь ходил из угла в угол, будучи одетым лишь в семейные трусы, а вот его помощница была вовсе голой. Она возлежала на столе, с которого пять минут назад были в порыве страсти скинуты все канцелярские принадлежности. Собирать разбросанные ручки, бумаги, календарь придётся намного дольше, чем длился сам акт страсти.

– Ну как так-то получается? Как этому рыжему удалось меня окрутить? – подтянув трусы выше пупа, не обращая внимания на то, что выглядит комично, секретарь продолжал сокрушаться.

– А он хорош! Будто специально все подстроил. И лихо так вышло… И просто так. Ведь понятно же, что «Смену» читают все, тем более партийные работники, – сказала Маргарита, игриво, будто лениво потянулась, поглаживая себя по бёдрам. – Трошкин, ты всё, можно одеваться? Или ещё чего?

– А? – …

– Трошкин, мне одеваться, или ты ещё на что-то способен? – усмехалась Марго.

– Одевайся, конечно! – с испугом в голосе произнёс Игорь Владимирович Трошкин, ответственный Первый секретарь райкома Комсомола.

И сейчас эта ответственность заключалась в том, что истинный комсомолец не мог допустить, чтобы истинная комсомолка всё ещё возлежала на столе, за которым принимаются важнейшие решения. Тем более в полном неглиже и в таких развратных позах, что в иной раз Трошкин потратил бы на них девушку еще пару дополнительных минут, вряд ли больше.

Нельзя сказать, что связь Игоря и Маргариты была уж столь порочной. И, дело не в том, сколько минут длился их «порок». Молодые люди действительно думали пожениться. Притягательная, красивая, умная Марго считала Трошкина перспективным, потому и ублажала своего будущего мужа, отнюдь не считая себя пошлой или падшей.

– Трошкин, а не войти ли тебе в сговор с этим выскочкой? Где-то я читала мудрую мысль: врагов своих нужно держать поближе к себе, – Маргарита изрекла из себя мысль, выдающую в ней женщину непростую, а способную анализировать и «схватывать на лету» удачную для себя позицию.

– И что он будет делать? Стой… – Трошкин засеменил к начавшей одеваться девушке. – А не решила ли ты, что он тебе больше подходит?

Марго рассмеялась.

– Трошкин, Игорёк, ревность – это пережиток буржуазного строя! Да и мне хватает твоих двух-трёх минуток, – сказала Марго и весело рассмеялась вновь.

Было видно, что Трошкину это не по душе. Ему, как и любому мужчине, не нравилось, когда женщина указывает на недостатки их интимной жизни.

Однако для Маргариты Александровны Булкиной, девушки, переехавшей в Ленинград из Опочки, бывшей из бедной семьи, но рождённой истинной красавицей, в принципе, было безразлично, сколько там минут ей нужно потерпеть близость Трошкина. Важнее было то, что она уже получила комнату в коммунальной квартире, а в перспективе получить отдельную жилплощадь с парнем, которому прочат большое будущее в партийной карьере.

Булкина готова была сделать всё, лишь бы не вернуться в нищету, из которой, как она считала, уже выбралась. Трошкин был из хорошей семьи, имел деньги, красиво жил и красиво ухаживал за своей невестой. Были, конечно, ограничения – Первому секретарю следовало всегда выглядеть образцово. Но это – мелочи. Поехать в кафе подальше от района – и там его уже не узнают, скорее всего. Можно и чуть больше выпить, чем Игорь и пользовался.

Телефонный звонок заставил обоих вздрогнуть. Грудь Марго вздрогнула, а то место, на котором она обычно сидела, съехало со стола, и девушка чуть упала. Правда сделала это так грациозно, что хоть картину пиши под названием «падшая женщина».

В отличие от всего остального, телефон был со стола убран аккуратно, поставлен на подоконник. Страсть – страстью, а ценное имущество портить не стоит.

– Ты подойдёшь к телефону или мне? – спросила Марго, несмотря на своё падение, опомнившись первой.

– Да-да, конечно, – сказал Игорь Владимирович, вновь натянул сползающие трусы к груди и взял трубку. – Первый секретарь райкома у аппарата!

– Когда я звоню, Игорь Владимирович, телефон нужно брать немедля! – начал разговор с упрёка голос товарища Аристова.

– Товарищ Аристов, я весь во внимании, прошу простить меня! – деловым тоном произнёс Трошкин, снова поправляя трусы.

– Вот и внимай! Газеты читаешь? – строго спросил Аристов.

– Конечно!

– Почему допустил? Или не понимаешь, что не твоё имя сейчас впереди, а какого-то Чубайсова? При таком раскладе и твои родители могут не помочь, – отчитывал комсомольца Первый секретарь Ленинградского горкома КПСС Аристов Борис Иванович. – Что ты за работник, что твои подчиненные в газете, а ты так… никак.

Не то чтобы Аристов делал ставку на Трошкина, но иногда именно Игорь поднимал нужные темы на собраниях комсомольцев Ленинградской области – по просьбе самого Бориса Ивановича. Бывают такие вопросы, которые должны прозвучать, как инициатива снизу, а лучше от молодежи. Ну и родители Трошкина не последние люди, работают в сфере торговли, просили за своё чадо – они видели в сыне будущего гениального управленца.

– Значит так… Если Романов продолжит интересоваться делами Чубайсова, подтягивай его к себе. Девку эту гони прочь, уже не смешно. Обзавёлся «секретуткой». Следи за ситуацией. Сам ведь понимаешь, кто мелькает в прессе или на телевидении – тот и молодец. А не ты, Игорь. Представляешь, если бы Леонид Ильич прочёл те статьи о выскочки=е Чубайсове? Там могли и на город поставить, ведь грамотную инициативу выдвинул. И рассмотри вопрос о включении Чубайсова в делегацию на конференцию в Москву. Держи его рядом. Всё. Отбой связи! – высказался Аристов и повесил трубку.

Трошкин посмотрел на Марго, которая уже застёгивала пуговицы на белоснежной блузке.

– Что? – спросила девушка. – Я раздеваться уже не буду. Только причесалась.

– Да я не о том… – задумчиво сказал Трошкин.

Производить размен Марго на Чубайсова? Нет, нельзя! А как же пятиминутки? Ну ладно, двухминутки?..

– Похоже, что со мной в Москву ты не поедешь, – произнёс Трошкин.

– Игорь, да ты чего? Ну ладно, я разденусь…, а хочешь… – Маргарита сладострастно улыбнулась.

– Да не из-за этого, дура! – впервые за долгое время грубо ответил Трошкин.

Но Марго четко уловила смену настроения Игоря, и не заметила оскорбления.

– Нужно, чтобы Чубайсов сам отказался от поездки. Вот и думай. Ты же не только можешь это… Ты же ещё и не дура набитая, – сказал Трошкин, сгреб свою одежду и пошёл в соседний кабинет одеваться и уже оттуда прокричал: – И прибери тут всё. Обеденное время заканчивается.

– Это у тебя всё быстро заканчивается. А обед ещё не скоро подойдет к кону. И когда ты считался с обеденным перерывом? – пробурчала Маргарита.

* * *

– Значит, вы, Виктор Павлович Логинов, утверждаете, что никаких дел с гражданином Ильёй Шатурой не имели? – в который раз, уже по четвёртому кругу, лейтенант Матюшенко задавал один и тот же вопрос Логинову, которого все друзья, да и не только, называли Витьком.

– Да нет же. Я только покупал у него джинсы. И то, если бы знал, что он фарцовщик и спекулянт… Никогда бы не стал, – отвечал Витёк.

Но Матюшенко прекрасно понимал, что тот врёт. Были найдены записи, в которых Витёк указывался как один из наиболее активных подельников Шатуры. И Матюшенко ненавидел фарцу, но лейтенант также знал и то, что искоренить это явление – дело почти безнадёжное. Разве что на дворе наступил бы условный тридцать седьмой год.

Молодой следователь даже был готов взять на себя роль палача, лишь бы не уничтожить, так проредить теневой рынок. Он уже видел, насколько всё погрязло в коррупции и мздоимстве.

– Ты должен знать, гражданин Логинов, что я прекрасно понимаю, кто ты и что ты. Ты есть в списках Ильи. Там хватает на тебя информации, чтобы я тебя посадил. Может, на пару лет, а может – на десяток, – лейтенант решил поднажать на не самого стойкого парня.

– Да понял я всё. Что надо – то и скажу, – Виктор Логинов заметно струхнул. – Подпишу, что дадите.

Матюшенко поднялся из-за стола, взял графин с водой, налил в стакан и подал Логинову, якобы проявляя заботу. На улице действительно парило, погода подсказывала, что скоро хлынет дождь. Пить хотелось почти постоянно.

– Илья в последнее время сильно злился на то, что от него откололся Чубайсов, – будто бы что-то вспомнив, проговорил Витёк.

– Это Анатолий Аркадьевич Чубайсов, твой одногруппник по институту? – уточнил Матюшенко и Витек кивнул, даже не удивляясь познаниям следователя.

Лейтенант ночами не спал, изучая дело и всё, что удалось раскопать. Самым главным документом оказались несколько листов, где Шатура вёл записи, что кому выдавал на реализацию. Там фигурировала и фамилия Чубайсова, рядом с ней было написано немало нелицеприятного, оскорбительного в адрес Анатолия. Стало понятно: тот захотел «соскочить» с узкой дорожки фарцовщика.

– Подробно рассказывай, какой был конфликт у Ильи с Чубайсовым, – потребовал лейтенант, подавая Логинову ручку и чистый лист бумаги.

В голове Матюшенко вихрем пронеслась неуловимая мысль. Он почувствовал, что появилась зацепка. Если Илья был так зол на Чубайсова, то фарцовщик Шатура наверняка действовал, возможно, даже пытался запугать Анатолия. И всё же… Чубайсов по описанию – нерешительный, вялый тип, едва ли способный на убийство. Но каждую ниточку надо тянуть.

Матюшенко ждал. Он знал, что нельзя спешить. Некоторые подозреваемые сначала врут, потом запираются, а потом сдаются и рассказывают практически всё, что знают и могут понимать. И пусть ложь перемешивается с правдой, задача следователя – распутать этот клубок.

– Пиши, – тихо сказал он.

Логинов взял ручку, наклонился над листом. Рука дрожала, но всё же он начал:

«Я, Виктор Павлович Логинов, подтверждаю, что… »

Лейтенант прошёлся по комнате, остановился у окна. С улицы доносился запах нагретого асфальта и первой грозы. Где-то вдали гремел гром.

Он знал, что за этим делом могут стоять более серьёзные люди, чем просто фарцовщики. Возможно, даже партийные. Возможно, кто-то из тех, кто сегодня сидит в президиумах и заседаниях, кто сам когда-то торговал джинсами или принимал откаты от цеховиков.

Но теперь у него было имя. Чубайсов.

Глава 3

– Ты сегодня прекрасна, как никогда! – приветствовал я Таню, которая, как и положено девушкам, чуть опаздывала.

– В ресторане может быть много красивых женщин. Мало ли… А я хочу, чтобы ты смотрел только на меня, – проворковала Таня. Я её аккуратно обнял, чтобы не нарушить всю композицию её туалета и косметики, поцеловал.

Мы со Степаном, как два жениха, ожидали своих невест. И стояли мы не где-нибудь, а рядом с толпой людей, которые рвались вовнутрь ресторана «Астория». Более пафосным местом в Ленинграде, чем ресторан «Астория», мог быть только ресторан «Астория», но который предназначался исключительно для иностранцев и где обслуживали в том числе и за валюту.

Выбор подобного места был бы невозможен без Тани. Какие именно она нашла слова, чтобы убедить своего отца не только отпустить её в ресторан со мной, но и чтобы он договорился о столике – можно только догадываться. Впрочем, я уверен, что у каждой дочери, которую поистине любят родители, есть свои методы, как убедить отца. Да и я должен был на Александра Ефимовича всё же произвести впечатление серьёзного молодого человека.

– Я уже хочу есть. С самого утра ничего не ела, чтобы попробовать, как готовят в «Астории». Куда запропастилась Настя? – вопрос предназначался Степану, который лишь пожал плечами, излишне сильно, наверное, волнуясь, сдавливая букет роз.

Таня тоже получила свой цветок – правда, одну розочку, но длиннющую и красивенную.

– Вот это да! – произнёс я, а Степан стоял, открывая и закрывая в безмолвии рот, словно рыбка, выброшенная из воды.

Настя была поистине красивой. Она была в ужасно элегантном чёрном платье, обтягивающем её фигуру. Как-то даже туалет на ней был не по времени – думал, что такие платья могут появиться только лет через 15–20. Вместе с тем она была поистине прекрасной. Наконец-таки она нашла, что сделать со своими красивыми тёмными волосами, и потратила, наверное, немало времени в парикмахерской – да ещё и по блату, так как укладка была сделана очень искусно, но не вычурно, не пышная, как в этом времени входит в моду.

Ну и фигура… Зачем же скрывать такую красоту от мира мужчин? Всё было: и плавные изгибы талии, и достаточные выпуклости, и смущающийся взгляд. Пропал Степан окончательно.

– Мы тебя уже заждались! – с некоторой даже злобой сказала Таня.

– Не смей завидовать. Мне нужна только ты! – шепнул я на ушко своей девушке.

– Я это… ты это… – Степан был необычайно красноречив.

– Перевожу с французского: Степан восхищён вашей, мадам, красотой, считает вас самой привлекательной девушкой, которую он встречал в своей жизни… – пытаясь не увидеть, скорее почувствовал грозный взгляд Тани, я поправился: – я с ним не согласен, уж простите меня, мадам, ибо рядом со мной находится та самая – необыкновенная и самая-самая.

Девушки в голос рассмеялись, Степан посмотрел на меня с укоризной. Но нужно же как-то друга выручать. Мало того что у них разница в возрасте 11 лет, так ещё и жених молчаливый.

– Товарищи, пропустите, у нас заказано! – сквозь толпу, стоящих возле ресторана людей, словно ледокол сквозь льдины, вперёд шёл Степан.

– От Александра Ефимовича, – даже как-то властно сказала швейцару Таня.

Нам открыли не сразу. Сперва швейцар сверился с какими-то своими списками. Лишь после того расплылся в улыбке и доброжелательно открыл массивную дверь.

Нам открылась сказка. Нет, я не скажу, что интерьеры просто поражали – это если сравнивать их с теми, что мне довелось видеть в прошлой жизни. Но аккуратные столики, мягкие стулья-кресла, кругом множество растительности, а посередине – небольшой фонтан. По нынешним меркам – это апогей пафоса.

– Прошу вас, – нас словно передали в другие руки. Только что был швейцар – и вот уже официант, встречающий нас у дверей.

И у меня возникает вопрос: почему хотя бы частично в других кафе и ресторанах нет подобного обслуживания? Зачем настолько плодить элитарность? Если твой человек может также улыбаться, быть таким же обходительным – особенно если его чуточку подучить манерам, и если он хочет работать в престижной профессии официанта.

Насчёт того, что профессия престижная – я нисколько не лукавлю. Да, у них зарплата в восемьдесят рублей, и даже меньше. Но они имеют доступ к еде, причём весьма изысканной. Ну а о том, сколько официанты могут получать чаевыми – только ходят легенды. Наверняка несколько преувеличивают, но в хороший ресторан, как я уже знаю, нужно опять же иметь тот же блат, или такой послужной список работы официантом, чтобы у работодателя не было сомнений.

– А в такой ресторан могут ходить все советские граждане? – спросил Степан, крутя головой на триста шестьдесят градусов.

– Как бы и да, и нет, – сказал я, и сам до конца не зная, как объяснить.

А что сказать, если тут кроется фальшь? Вон сколько людей стоят на входе в ресторан и ждут с надеждой, что оттуда кто-то выйдет, чтобы дать трёшку швейцару и пройти внутрь. Или что вот так, как мы, зайти. А ведь спрос на отдых в Советском Союзе растёт. Почему не развивается сфера услуг? Мне вовсе кажется, что как будто вредители уже начали действовать против Советского Союза.

– Что предпочитаете? – спросил быстро подошедший официант.

– Будьте добры, Шато Мутон-Ротшильд 1972 года с южного склона долины Тулона, – сказал я, решив пошутить.

– Готов предложить Киндзмараули прошлого года из солнечной Грузии, – невозмутимым видом отвечал официант.

Мы рассмеялись. Вот это выдержка! Ведь и бровью не повёл. Это в будущем официанты, как правило, вышколенные и угодливые гостям. А сейчас могут и нагрубить. Потому в «Асторию» будут ходить, чтобы увидеть другой мир. И не вижу особых сложностей, чтобы нечто подобное было более массовым.

– Что будете кушать? – и все же официант несколько торопил. – Могу предложить замечательный бефстроганов.

– А что кроме него? – спросил Степан.

– Шашлык из баранины, жареную форель, салат из кальмаров, грибной суп-пюре, бифштекс с яйцом, блинчики с икрой, – без промедления, будто наизусть, произнёс официант.

– Бифштекс с яйцом! – отреагировал Степан. – Это же котлета с яичницей?

– Я – грибной суп и блинчики, – сказала Таня.

– Я тогда форель, – заключила Настя.

– Салат из кальмаров. А мясо, стейк, цельным куском есть? – уточнил я.

Официант лишь молча кивнул, ничего не записывая, что вызывало во мне уважение. Либо у него исключительная память, либо это отработанный приём, а потом всё записывается за кулисами. В любом случае, работать человек умел.

– Можно и стейк, – уже несколько удивленно сказал официант, не сразу отреагировав на мой вопрос.

И был тут существенный подвох. Дело в том, что только в самых-самых советских ресторанах могли подать цельный кусок мяса. Воруют. Вот бефстроганов – это да, тут на обрезках можно. А стейк или медальоны – редкость.

– Все будет, ожидайте! Тарталетки, бутерброды с икрой? – уточнял официант.

– Несите! – принял я решение за всех. – И шампанского!

– Но мы же только на “Буратино”? – спросили девчонки.

– Можно! Сегодня давайте себе позволим немного. Ну кроме Степана, – вспомнил я, что мужик в завязке. – У тебя же режим спортивный?

– Да. Режим. А еще мне кажется, вечер будет особенным, – заметил Степан, уже отходя от начального стресса.

Это он так неловко решил намекнуть на комплимент Насте, с которой глаз не сводил.

– Особенный, потому что ты со мной,– шепнула ему Настя и посмотрела на него взглядом, от которого, как мне показалось, у Степана задрожали колени.

– Как пацан какой, епрст, – пробормотал он, стараясь сохранить достоинство.

Мы все рассмеялись. Из колонок на стенах лилась тихая музыка – лёгкий джаз, я не успел разглядеть: то ли это пластинка, то ли играют где-то в глубине зала. Но то, что работает еще и ВИА, точно. Без него и праздник скомканный. Но зал был большой и чтобы танцевать нам нужно было пройтись.

Блюда стали приносить быстро, одно за другим. Официант не просто ставил тарелки на стол – он буквально представлял каждое блюдо, как шедевр, с лёгким поклоном.

– Вот грибной суп-пюре, приготовленный по классическому ленинградскому рецепту. Прошу, – сказал он Тане и пододвинул тарелку так, словно вручал драгоценность.

– Кстати, – сказала Таня. – Папа сказал, что тебя хотят пригласить на одну передачу. Типа молодого специалиста, активного комсомольца. Это правда?

– Поговорим об этом позже. Интересно только откуда папе это известно, – улыбнулся я. – Сейчас мы здесь, и этот вечер – только для нас.

Да, пришло приглашение сняться на телевидении. О нашем опыте в общежитии решили снять документалку. Нет, не только про нас. Это будет документальный цикл про всю систему профессионально-технического образования. Но отдельным блоком будут идти мои инициативы и наши зарядки в общежитии.

– Ты прав, отдыхаем, – согласилась Таня. – Иногда нужно просто жить моментом.

Настя кивнула, ловко управляя ножом и вилкой, а Степан уже почти доел свой бифштекс.

– За нас! Пусть у все все сложится! – сказал я и верил в то, что говорил.

– А у нас ведь и фотоаппарата нет, – вдруг сказала Таня. – Такой вечер, а запомнить только в голове…

Таня посмотрела на меня и сказала:

– А ведь когда-нибудь мы всё это будем вспоминать. И кто знает, останемся ли мы такими же?

– Я надеюсь, что нет, – ответил я. – Надеюсь, что будем лучше.

Настя посмотрела на меня внимательно, словно пытаясь понять, шучу ли я или говорю всерьёз.

– Мы точно будем другими. Но главное, чтобы вместе, – наконец сказала она.

Мы ели, пили, шутили и молчали, как это бывает у людей, которым хорошо друг с другом. За окнами вечер медленно переходил в ночь, заиграли огоньки на улицах. Ленинград сиял, как праздничная витрина, и казалось, что весь город знает: сегодня что-то особенное.

– Танцуют здесь? – спросила Таня, когда разлилась медленная композиция.

– Намек понял! – сказал я, встал, протянул руку Тане. – Мадмуазель, будьте добры, не откажите. Желаю вас… Ангажировать. Ну и то, о чем вы подумали, тоже желаю.

Сначала Таня немного смущалась, не думаю, что девушка завсегдатай таких заведений. Да и сама призналась, что в первый раз в ресторане. Но, почувствовав, что я веду уверенно, расслабилась. Мы двигались в такт музыке. Я чувствовал аромат её духов, едва уловимый, тёплый, словно вкрадчивое напоминание о близости. Близости я как раз очень хотел. Дурманила Таня своим видом, поведением.

– Ты хорошо танцуешь, – прошептала Таня.

– В моей прошлой жизни мне приходилось часто бывать на балах, – пошутил я.

Она посмотрела на меня с полуулыбкой, как будто не до конца поняв, шутка это или нет. И, может быть, уже тогда начинала догадываться, что во мне есть нечто странное. Но – не задавала лишних вопросов.

Когда музыка стихла, мы остановились, и Таня задержала мою руку чуть дольше, чем было нужно. А потом, как будто спохватившись, сказала:

– Пойдём, а то Настя с Степаном скучают.

Это, наверное, все же что-то метафизическое, когда двое молодых людей, которые уже спят друг с другом, могут так чувственно стоять. Я не настолько был впечатлен, наверное, Таниных эмоций нам хватало на двоих.

– Это девушкам от вон того столика, – сказал официант и показал на столик, за котором сидели дети гор.

– Твою же мать! Ну так и знал, что без драки сегодня не обойдется, – рассмеялся я. – Пойду поговорю!

Вот и хочется отойти от стереотипов. Но не получается. Есть ресторан, есть красивые девушки, есть кавказцы, сидящие недалеко и сорящие деньгами. Наверняка, грузины.

– Я с тобой! – спохватился Степан.

– Только молчи! – сказал я. – Дай я сперва попробую уладить недопонимание дипломатией.

Горячие ребята заволновались, подобрались когда мы к ним приближались. Их было четверо, наверняка, считали, что теперь все можно, что выдюжат против нас двоих. И ведь не указ им, что место такое элитарное. Наверняка, приезжие. Но я не собирался драться, я хотел цивилизованно попросить ребят не заниматься пустым делом. Наивно? Может быть, но попытаться же нужно.

– Э! Что надо? – уже на подступах нас встречали возгласы вероятного противника.

Уже по тону можно было догадаться, что дело пахнет дракой. Но нельзя терпеть, чтобы моей девушке кто-то дарил шампанское с обязательным последующим спросом с девчонок, что раз они пили подарок, то должны и одарить. Это извечная борьба за женщин. И горе тем, кто станет даже не на моем пути, а вот когда у Степана только начался завязываться роман. Злой он. А мне нужно привязывать к себе этого бойца. Кровью мы уже повязаны, если наши девушки еще подружатся… Все, единомышленник, тот, кто и спину прикроет.

– Чубайсов! Ты ли это? – прозвучал еще один оклик в стороне, из-за столика с декоративной пальмой заставил меня остановиться.

– Эдик? Матвей? – я посмотрел в ту сторону, откуда был крик и увидел большую компанию, в основе которой были те ребята, с которыми я отдыхал, ну и работал, на даче.

– Ты чего не позвонил, что будешь в Астории? – упрекнул меня Эдуард Мальцев.

И, вот честно, лучше бы я подрался с кавказцами, чем увидел Лиду, которая высунула свое симпатичное личико из-за декоративной пальмы. Я уже и забыть ее хотел, да и забывал. А тут… Таня… Лида… Нет, все зло от баб. Вместо того, чтобы заниматься своими делами и думать только о целях, еще и эту Санта-Барбару разруливать.

– А что тут? – прорычал Матвей, выглядящий самым внушительным и среди нас и среди ребят с Кавказа. – Проблемы, Толя?

После этих слов из-за стола Эдика поднялись еще три парня, среди которых был и Сашко. Этому стоило бы посидеть. Не боец. Но в этом времени так не принято, отсиживаться. Это позор, если не встрянешь в драку, когда твои друзья дерутся, даже если и будут последствия. Но я не хотел довести дело до такого развития событий .

– Ребят, мы вам должны за подгон с шампанским? – спросил я у горцев.

– Не вам, а девушка вашим был! – сказал один из них, но старший в их компании посмотрел на говоруна и тот поник.

Вот что мне нравится в этих ребятах, что у них всегда есть субординация и подчинение старшим.

– А девушки что-то должны? – с напором спросил я, бывший готовым уже и размяться.

– Отдыхайте! Никто ничего не должен! А девушки ваши красавицы, смотрите, чтобы не украли! – сказал самый старший среди горцев.

Вот и хорошо, что ничего не случилось. Драться и заканчивать только начавшийся вечер в отделении милиции не хотелось. Но я Таню даже в туалет буду теперь сопровождать. Про угрозу украсть девушку, пусть и в шутливой форме, но прозвучавшую от кавказца, нужно помнить. Как там у классика Гайдая в “Кавказской пленнице”? Барбарбия киргуду!

– Объединим столики? У меня здесь все схвачено, договорюсь! – бахвалился Эдик, когда мы отошли чуть в сторону.

– Давай чуть позже. Мы хотели бы побыть немного со своими дамами.

– Танька здесь? Или ты еще с кем? – заговорщицки спрашивал Эдик. – И это… Мне Лидка призналась, что вы это… я же друг ее теперь. Ну ты понимаешь… От дружбы до большего расстояние небольшое.

– Рад за вас, не трепись ни с кем, – сказал я и сменил тему разговора. – Отойдем!

Я взял Эдика за рукав его модного пиджака и отвел в сторону.

– А, старик, ты слышал, что Илью убили? Жуть. Он был лучшим фарцовщиком, – Эдик был явно во хмели и не настроен на серьезный разговор.

Но поговорить нужно было, что я и сделал, когда мы отошли и присели на край небольшого фонтана, я завел разговор о собрании “экономического кружка”.

– Я собирался тебе на днях звонить. Собрание я намечаю на следующее воскресенье. Можно провести у меня в общежитии в актовом зале, – сказал я.

– Вот и еще одна польза твоего общежития. Женщин водить можно, там, наверное и студентки твои нечего такие…

– Ты меня слышишь, Мальцев? Чтобы все организовал. У меня уже почти готова программа, которую я буду предлагать, – сказал я, даже немного встряхнув парня.

– Да понял я. Все, давай гулять!

И я был с ним согласен. Забывшись обо всем, мы отдыхали. Мы молоды, мы хотели этого. Вот только то и дело, но наступала тревожность. К чему бы это?

Глава 4

Я сидел в своем кабинете и в очередной раз пролистывал ту программу, которую собирался предложить на собрании членов кружка уже буквально послезавтра. Не могу сказать о себе, что я – истина в последней инстанции, но то, что хотел предложить, казалось мне более чем правильным и своевременным.

Если уж признаться откровенно, то современная экономическая, да и социальная система Советского Союза явно устарела и во многом держится на пропаганде, часто – на неплохой работе с молодёжью и самими гражданами, но всё это требует доработки. Но слишком много пробуксовок, которые видны мне, человеку, знающему, чем все закончится. А вот обыватель все еще пребывает в неведении.

Нужна частная инициатива, полностью подконтрольная государству. Ни в коем случае нельзя допустить такой приватизации, при которой крупные фабрики, заводы и целые отрасли уходят из-под контроля государства. Да и вообще, я не собираюсь потакать частникам даже в своих программах.

До сих пор не могу понять, зачем Хрущёв уничтожил артели, которые работали в рамках сталинской системы экономики и, порой, были настоящей палочкой-выручалочкой, в том числе для решения социальных проблем. И была жестокая система налогообложения, карающая длань государства за экономические нарушения. И это работало.

– Чем занимаешься? – в мой кабинет истории и социально-экономических дисциплин вошла Настя.

– Да вот, думаю над новыми инициативами, – сказал я, закрывая тетрадь.

– Все вокруг ещё не отошли от твоих прежних инициатив, – сказала Настя и громко, заливисто рассмеялась. – Первый секретарь рвет и мечет. Давно хотела увидеть его таким… беспомощным.

Она была в курсе, насколько прогневался наш Первый секретарь райкома комсомола товарищ Трошкин. У него не получилось надавить на меня, так что он пробовал сделать это через Настю. Вот только главная комсомолка училища… Впрочем, а кто она теперь? После того, как я был обласкан советской прессой? Может я уже главный комсомолец? Так вот, Настя менялась на глазах. Она превращалась из серой мышки во вполне себе компанейскую, между тем, деловую девушку и комсомолку.

– Ты хотела поговорить со мной о Степане? – спросил я.

– Мне не с кем об этом поговорить. Все подруги, с которыми я ещё общаюсь после университета, уже замужем либо готовятся выйти замуж, – опустив глаза, смущённо сказала Настёна.

– И поэтому ты решила найти подружку во мне? – усмехнулся я. – Нет, ты ничего не подумай. Я вижу в тебе друга. Правда, разделяю все же понятия «друг» и «подружка». Так что ты мне именно что друг.

– Ты не хочешь об этом говорить? – как будто обидевшись, спросила Настя.

– Да нет же. Только в делах любви советчиков быть не может. Тут либо сам шишку на лбу набьешь, либо потом обвинишь в неудачах того, кто давал советы. Но моё мнение такое: Степан – мужчина достойный. А ваша разница в возрасте – это не помеха, – сказал я, улыбнувшись. – Ты не замечаешь, что ты как тот цветочек расцвела? Когда ты была с Жекой, вела себя как серая мышь. Теперь ты бабочка.

– Скажешь тоже… – смутилась Настя.

– Ну такая… моль, – пошутил я, получив удар кулачком в плечо.

– Таракан! – решила вернуть мне .

Как часто мы оглядываемся на то, как будем восприняты в обществе! «Так не делай», «Ты должен»… Общественное мнение важно. Но, на мой взгляд, ещё важнее то, чего именно хочешь ты. А это понять очень сложно.

Но во всем нужна мера. Нельзя самореализоваться не оглядываясь, считая, что все вокруг тебе должны, ну а ты никому. К примеру, я против различных субкультур, в основе которых лежит разрушение общества. Впрочем, обвинять огульно рокеров и прочих хиппи я бы не стал. Это государство не досмотрело, перестало быть актуальным, не распознало и не дало молодым людям того, к чему они могли бы стремиться и ради чего жить.

Если бы не лож