Тайна проклятого рода

Предисловие

Он лежал на спине, раскинув руки. Открытые глаза невидяще смотрели в пасмурное петербургское небо. До глухого тупичка парка доносились звуки духового оркестра и людской смех. Александр Врановский присел рядом и провёл по лицу покойного рукой, закрывая глаза. Где-то рядом занимались делом и сыщики из Тайной Канцелярии, и городские жандармы, но к князю никто не подходил, давая побыть наедине с отцом. Ещё несколько часов назад было всё хорошо, а вот как обернулось…

–Так и нашли? – коротко он бросил жандарму.

– Так точно, ваш сиясь! – ответил тот, поведя от усердия головой из стороны в сторону. – Ничего не трогали до вашего прибытия-с и особого распоряжения!

Князь кивнул, отошёл в сторону, снял перчатки, достал стилус и принялся прямо на песке чертить какие-то знаки. Ветер усилился и донес отчетливый аромат гиацинтов с клумбы.

Маг поморщился, жандарм ещё сильнее завертел головой и дал знак своим разойтись подальше. Оцепление зашевелилось и с готовностью расширило круг. Попадать под руку и чары государева магика никто не хотел. А ну как прицепится какая чесотка?

Мужчина прикрыл глаза, вслушиваясь, вчитываясь в пространство вокруг покойного, пытаясь понять последние часы жизни. Ничего. Ровным счетом ничего. К навязчивому запаху гиацинта примешалась тонкая струйка приторного жасминового аромата. Он нахмурился.

По всему выходило, что покойный просто шел по парку, потом схватился за сердце и рухнул прямо посреди тропы. Пожилой человек, бывает.

Только вот глава Тайной Имперской Канцелярии на здоровье никогда не жаловался. И в любви к одиночным прогулкам рано поутру в городских парках замечен не был.

Зато имел много сильных и влиятельных врагов. Очень влиятельных.

Князь затоптал письмена, рассеивая заклятие. Жандармы следили за ним с почтительного расстояния. Молод-то молод, а говорят уже волкодав похлеще батюшки. Недаром его государь привечает. И в Академии лучшим был, да не на обычном факультете, а на Том Самом. Где не просто магиков готовят, а тех, кто может вредное колдунство отслеживать и на страже государевых интересов стоят.

– Ваше сиятельство, мы всё осмотрели, разрешите забрать тело в морг? – невысокий человек в штатском с такой непримечательной внешностью, что как посмотришь, тут же забудешь, вопросительно посмотрел на Александра.

– Да, да, конечно, Андрей Иванович, прошу вас. – князь чуть посторонился, пропуская мужчину вперед. Заместитель отца сразу взял на себя основную часть расследования, но всё так же незаметно, исподволь, оставаясь в тени. Как и при жизни Михаила Врановского. Эдакая “серая лошадка” на которой и держится всё дело.

– Вы верхом, Александр Михайлович? – мужчина подал знак помощнику подойти и забрать безвременно усопшего.

– Да, так быстрее вышло. Как узнал, сразу же примчался сюда.

Андрей Иванович кивнул, наблюдая, как тело укладывают на носилки, а потом, замявшись, протянул небольшой плотный конверт.

– Вот, нашли в кустах, закрытый заклятьем. Видимо, в последний момент успел запечатать.

– Волошина Е.– прочёл князь проявляющиеся буквы. – Кто такая?

Заместитель пожал плечами, не меняя выражения лица. Врановский ещё больше нахмурился, не было никакого конверта в видениях. Но какой силы должен быть колдун, чтобы так «поправить» реальность? И ладно бы поправить – не оставить следов!

– На конверте заклятие крови стоит, распечатать может только тот, кому оно адресовано. Ну или спустя сорок дней вы можете попросить у императора допуск ко всем делам покойного батюшки, – Андрей Иванович проводил взглядом носилки с телом. – Попробуем найти её раньше, но негласно.

Александр кивнул. Если отец в последний момент постарался спрятать конверт, значит, дело было архиважным и привлекать внимание к нему не следовало.

Фамилия казалась смутно знакомой, не единожды слышанной, но где именно слышанной, он не помнил. Вроде в связи с делами отец её не упоминал, а личное… личное всяким могло быть. Да и не личное тоже. Не все дела отца были открыты даже ближнему кругу. Далеко не все.

От запаха гиацинта и жасмина начала болеть голова, и князь Врановский поспешил к выходу из парка. Он здесь более не нужен, а дел предстоит переделать немало. Надо передать матушке, как раз на курорт уехавшей, чёрную весть, распорядиться насчёт похорон, разобрать, сколько можно, бумаги отца, заслушать доклад следствия, встретиться с государем… Волошина ещё эта.

И что-то во всей этой картине казалось неправильным – даже более неправильным, чем внезапная смерть нестарого ещё мужчины. Уже подъезжая к дому, он понял, что именно не давало ему покоя в парке.

Жасмин.

Настоящий жасмин никогда не рос в парках и уж тем более не цвёл.

Врановский резко развернул коня и поскакал обратно. Странно, что на это никто больше не обратил внимание.

Глава 1

Жених был хорош. Наверное, хорош. По крайней мере, молод. Всего-то двадцать годочков.

На это его качество тетушка Милослава оченно напирала, добавляя, что с женихами беда, и больше молодых в округе попросту не водится. Если не считать Никифора Петровича из именьица Будькино, что в двадцати верстах, конечно.

По тетушкиным меркам и Никифор Петрович был не стар – всего-то пятьдесят лет в позапрошлом годе исполнилось. И зубы он свои сохранил почти все, что она считала большим достоинством, намекая, что если есть зубы, то будут и дети. И волос на его голове сколько-то оставалось.

А то, что Никифор Петрович трех жен схоронил, и всех младше себя…То, конечно, было подозрительно, но не сильно. Одна в родах померла, вторая – перед самыми родами. А третью в том же позапрошлом годе то ли нечисть болотная утащила, то ли заезжий гусар. Ни нечисть, ни гусара никто не видал, и уточнить, чья вина, не удавалось. Главное, Никифора Петровича признали холостяком, и он вновь вышел на брачный рынок, вместе со своим именьицем и стадом голландских коров.

К коровам тетушка Милослава питала особую приязнь, и они в ее глазах оправдывали все возможные жениховские недостатки.

Катенька, вернее, Катерина Штефановна Волошина с такими-то теткиными доводами не соглашалась. Менять молодость и свободу на стадо коров, пусть и голландской породы («по два ведра ведь доятся, по два ведра!») она не хотела. Тетушка на это гневалась сильно, махала руками и говорила, что Катенька блажит, в ее годах коровами… тьфу, женихами, перебирать негоже.

А Катенька в ответ возмущалась, что годы ее вполне нормальные.

Ну да, двадцать один ужо, не семнадцать. Но, скажите на милость, чем двадцать один семнадцати хуже? И кто вообще придумал, что в двадцать один девица – перестарок, и должна собою жертвовать абы кому? По ее сведениям, в просвещенных еуропейских странах двадцать один годок и даже двадцать пять за возраст совсем не считались, аглицкая королева вон в двадцать лет замуж вышла, и многие утверждали, что поспешила…

Двадцать один ей, кстати, вот только-только исполнилось. С утра и стукнуло.

Потому старый барский дом в сельце Малые Шарпенуазы, бывшем когда-то Тещиным тупиком, с этого самого утра наполнился непривычной суетой. Так-то жизнь в нем текла размеренно и спокойно, настолько спокойно, что даже мухи – и те ленились жужжать, ведь майское солнце так и подпекало глянцевые спинки и радужные крылья.

Лень эта мушиная заразною была: девки-прислужницы зевали, и сами ползали, как ленивые мухи. Мухами же их обзывала ключница Парфеновна – матриарх Малых Шарпенуазов, родившаяся, как говорили, еще в те времена, когда они были Тещиным тупиком.

В честь именин барышни Парфеновна открывала все окна, старательно изгоняя из темноватых комнат сырость и запах плесени, гоняла девок, заставляя раскладывать на солнцепеке подушки да перины. Кухарка на кухне что-то парила да жарила, и вкусные ароматы разносились вместе с раскаленным воздухом, долетая что до комнат, что до двора.

На дворе квохтали мохноногие пестрые куры, и невдомек тем было, что ароматы кухонные грозили их бытию…

Дом же сопротивлялся самоуправству Парфеновны изо всех своих сил.

Кряхтел дверями, недовольно скрипел половицами. Захлопывал непривычными сквозняками рассохшиеся окна, прикусывая ими тонкие занавеси, и Парфеновна тогда всплескивала руками – плавно, округло, заводя причитания и вовсю кляня ленивых да тупых девок за недосмотр.

Катерина Штефановна, владелица и дома, и девок, и самого сельца, наблюдала за этим с легким недоумением. За годы своей жизни с тетушкой – сиротой под присмотром Милославы она осталась рано – Катя привыкла, что суеты в усадьбе никто признавал. Случалась она только по очень уж выдающимся поводам. И именины ее к таким не относились.

Не потому как тетушка, еще при родителях Катиных управлявшая хозяйством, праздников не признавала. Нет, как раз таки от нее Катя всегда получала подарки: куклу ли в чудесном платье, или еще что желанное в детстве. Но суета нарушала привычный ход жизни, а таких нарушений Милослава не любила.

Каждый новый день в усадьбе был похож на предыдущий, сменялся лишь пейзаж за окнами. Весенняя зелень постепенно перерождалась в летнее золото полей, а там и в осеннюю хмарь, и в зимний белый морозец.

Вот только, как выяснилось, на эти именины тетушка удружила – тайком соседку пригласила, а та, окромя мужа, и сыночка обещала привезти. Молодого.

Милослава считала, что муж в хозяйстве нужен.

Оттого аккурат перед тем, как соседка с семейством в гостиную залу вошли, слезно просила жениха не пугать. Мол, коль Катиного норова не увидит, авось и посватается… Тем боле, жених не только молодой был, а еще ученый. И маменька его, Сосипатра Осиповна Земцова собиралась свечной заводик ставить – пусть и малый, но все прибыток. А там, глядишь, на этот прибыток и коровок бы завели…Голландских.

Вот Катенька теперь, чай разливаючи, и рассматривала молодого да ученого. И, чтобы тетушку не огорчать, норов свой смиряла, хоть и не понимала – что в норове ее такого плохого? Нормальный норов, современный, можно сказать. Полностью соответствующий модным еуропейским тенденциям, суфражом именуемыми.

О суфраже она читала в «Журнале для дам и девиц „Заноза“». Журнал сей многими не одобрялся, ибо печатали в нем, по мнению общества, вовсе непотребные вещи, как-то истории о похождениях аглицких и американских дам, несчастных в женской своей доле и от того решивших, что равны мужчинам!

Читая эти истории, Катенька преисполнилась уверенности, что у них-то с тетушкой сплошной суфраж. Хозяйством сами управляют? Управляют. Дела, как мужчины, ведут? Ведут. С управляющими всякими да купцами на равных лаются? Лаются! В этом деле она так преуспела, что тетушка только радовалась и самой позволяла рядиться.

Казалось бы, зачем при такой жизни муж? Но Милослава хмурила брови и говорила:

– Надо!

И искала женихов.

Новый жених представился просто: Жаном. К ручке Катенькиной приложился и бровями многозначительно так вверх-вниз поводил, отчего этой самой рученькой Катя его стукнуть захотела. Сдержалась, правда, памятуя, что женихов ручкою стучать – моветон. Вот зонтиком можно было бы. Эдак игриво. По плечу. А если чуть скосить. – скосить девице всегда можно, ибо девица – она не солдат, целиться верно ее никто учить не будет – то и по шее. Или по уху. По уху даже лучше будет, прикинула Катенька и вздохнула: зонтика под рукой, увы, не было.

Маменька Сосипатра, правда, назвала его Ванюшенькой, а папенька, супруг этой самой Сосипатры, пока не придремал за столом, и вовсе кликал Ванькою.

Одет Ванюшенька был как раз под Жана, и причесан соответствующе.

Щедро смазанный душистым маслом кок надо лбом блестел, как и сюртук по французской моде. Штаны же со штрипками так плотно натянуты были на жениховских ногах, что непонятно было, как садиться будет – на коленях же лопнут. Бакенбарды пушились на округлых – в маменьку – щеках.

Говорил Жан с акцентом, вернее, с прононсом, претендующим на французский акцент, в руке же держал кружевной платок и постоянно его нюхал.

– Простыли? – Расцвела гостеприимной улыбкой Катенька после того, как тетушка тайком ее пнула по ноге. – В мае у нас дни жаркие, вечера холодные, немудрено…

– Пока к вам ехали, Ванюшеньке навозом больно воняло, – ответила за сына Сосипатра Осиповна. – А он у меня культурный, в университету на год учиться ездил, там от навозов отвык…

– И что вы изучали? – Для поддержания культурной беседы бонтонно решила уточнить Катерина, не дожидаясь очередного тетушкиного пинка.

– Управление государственное, – гордо ответствовал жених, а Милослава, нахмурившаяся было от того, что милый сердцу каждого селянина запах навоза ему оказался не по душе, вновь лицом просветлела. Государственное управление – это было…Хорошо.

Наверное, хорошо.

Потому она велела к обеду мадеру подать, до которой Сосипатра Осиповна была большой охотницей. Катя фыркнула, увидав бутылку, принесенную Парфеновной самолично.

Обычно-то мадеры соседушка не удостаивалась, хоть и считались они с тетушкой Милославой подругами. Больно уж фундаментальна Сосипатра была, крепка не по-женски. На такую и мадеры-то не напасешься.

В батюшку своего пошла, а он, как все в округе помнили, из купеческого сословия был. Не первой гильдии, конечно, так – второй, а то и третьей, но мечтал с дворянством породниться. Вот и нашел единственной дочери мелкопоместного дворянина Земцова. Пусть невзрачного, пусть бедноватого, но готового под венец.

Тридцать почти лет прожили. Сосипатра, со свойственной по папенькиной стороне рачительностью, приданое свое преумножила, чем у Милославы вызывала неподдельное уважение. Тетушка очень уж любила, когда хозяйство росло.

Пять дочерей родила, всех замуж выдала, всем приданое справила. И сыночком вот, напоследок, супруга порадовала. Теперь ему жену искала.

За-ради сватовства тетушка Милослава и супругу-то ее тоже мадеры наливала. Наливала и, как Катенька по глазам видела, каждой рюмки жалела. Нет-нет, тетушка гостеприимной была, и не жадной так-то, но не любила свое хозяйство в расход вводить бесполезный. А от мужа Сосипатриного сватовство никак не зависело – в семействе Земцовых было просто заведено, решала все как раз таки жена.

И жениху потенциальному мадеры цельную рюмку выделили. Больше матушка запретила.

А вот Катеньке и глоточка не дали.

Потому и оставалось ей чай разливать и разговор светский поддерживать. Правда, любая тема – от последнего романа мадам де Сталь до новостей аглицкой политики – скатывалась к происшествиям местным.

Даже когда Ванюшенька… то бишь Жан, попытался, как это принято в обществе, восхититься красотой именинницы, сравнив ее с белой розою, его матушка, всплеснув руками, заявила:

– И вправду бледна что-то. Ты б, Милослава, подкормила бы девку, а то слыхала я, нонче у барышень в моде не есть да уксус пить, чтобы бледность иметь чахоточную. У нас тут в округе и так девки мрут…

– Да какое там мрут, маменька… – Попытался угомонить ее сын.

– А я те говорю, мрут! Иначе куда бы три штуки подевались? Либо мрут, либо волки утащили! Аль вурдалаки! – Стояла Сосипатра на своем.

– Да ну уж прям и волки? – Усомнилась Милослава.

– Вы, маменька, больно верите местным сплетням. – Будто сам уксусу выпил, скривился Жан. – Девки, поди, с кавалерами в город сбежали. Сейчас время такое, современное, молодежь даже из простого народу в город стремится, там – культура, там – цивилизация.

– А я тебе говорю, либо волки, либо мрут! – Стукнула Земцова ладонью по столу, и ее придремавший было супруг, слегка подскочил на стуле. – Ну, все-таки, может, и вурдалаки…

– Мрут, мрут, греховодницы! – Подтвердил он, прежде чем опять уплыть в сладкую мадеровую дрему. Сынок его только глаза закатил, на такое папенькино поведение глядючи.

И Катя, все это видя, не решила, кому из семейства Земцовых посочувствовать. Или вот себя, наоборот, пожалеть? Потому как было у нее подозрение – серьезного разговора, или даже небольшого скандала с тетушкой после отъезда гостей ей не избежать.

Идти замуж за Ванюшеньку, пусть даже маслил он кок и расчесывал бакенбарды, никак не желалось. Выглядел потенциальный жених… для Шарпенуазов, тем более Малых, может, и внушительно, но вот от них верст на сто ближе к столице – так и смешно.

Катенька неплохое образование для барышни получила: как-никак, пять лет в пансионе столичном провела. Пусть и не высшего классу, все больше купеческих дочерей там воспитывали, а если дворянок – то из младших ветвей старых родов, но управляла этим пансионом француженка весьма достойная. И преподавательницы в нем были умны, девиц учили и языкам, и истории с географией, и манерам великосветским. Вкус привить пытались правильный, воспитанной барышне приличествующий.

Вкусу, приличествующему воспитанной светской барышне, Жан-Иван никак не соответствовал.

Ну а кроме вкуса, Катенька воображением обладала бурным, а потому оно живо рисовало ей и жениха в штанах со штрипками под венцом, а потом сразу – семейную жизнь. Даже не с ним, а с его маменькой. Маменька, уперев руки в боки, в нарядном своем платье из китайского шелку благородного винного колеру и в шали с розанами, ломилась в супружескую спальню со свечкою наперевес.

От картины этой девицу Волошину дрожь пробрала, что Сосипатрой Осиповной замечено было немедленно.

– Вот, правильно дрожит у тебя девка! – Сообщила она тетушке Милославе. – Я и сама-то таперича без дрожи спать не могу. Пистоли вона, в кровать кладу. И пули к ним серебряные купила, заговоренные. Триединый детей своих от нечисти, конечно, бережет, но вот с заговорённой пулей оно, как-то, и надежнее. – Глубокомысленно заключила она, и Катя с нею согласилась, что да, с пулей – оно надежнее.

А Жан возвел глаза свои к потолку. Даже не возвел, а закатил, и Катя только тогда заметила, какой удивительной незамутнённой голубизны жениховские очи.

– Катерина Штефановна! – Протянул он – Ну неужто и вы верите во всю эту простонародную чушь? Современная наука убедительно доказала, что серебряные пули, пусть даже заговоренные, ни на оборотней, ни на вурдалаков не действуют. Да и не видали ни оборотней, ни вурдалаков в наших краях вот уже несколько десятков лет.

– А чего б и не верить? Это у вас, в университетах, оборотни и вурдалаки ученые, а у нас тут оне безграмотные, читать-писать никто, поди, не учил, вот и не знают, как оно, по науке. – Осадила сына Сосипатра. – Нечего с матерью спорить, мать жизнь прожила, мать знает…

Земцова вздохнула коротко, оглядев пустую рюмку, но тетушка Милослава сделала вид, что намеку не поняла, и бутылку с мадерой не тронула. Потому гостья продолжила:

– Оно, конечно, может, и волки озоруют… – Признала. – Но вот скажи мне, Катерина, тут намедни, аккурат в полнолуние прошлое, кузнецова дочка пропала из Опухликов. Девка там не чета тебе, кровь с молоком была! Пуда четыре весу, мешки с мельницы сама таскала… С волком бы, конечно, не справилась, но папаньку во хмелю угоманивала. И пропала. Коль волки утянули, такую-то без следа бы не доели, хоть что-то, да оставили.

– Косу бы оставили, – решила согласиться с нею Катерина, и жених снова красноречиво вздохнул, чем вдохновил ее на новые домыслы. – Сарафан опять же, лапти. Согласно последним научным изысканиям волки лыко не едят! – Добавила она, и брови тетушки сошлись на переносице, показывая – отпугнет своими научными знаниями Катя жениха, тетушка ей нового все равно найдет, ибо в хозяйстве муж какой-никакой, но необходим.

Сосипатра Осиповна пару раз растерянно моргнула. О лаптях и косах она явно не задумывалась. Что, впрочем, надолго её из разговора не выбило.

– А я ж о чем говорю! – Радостно объявила она и, презрев приличия, сама за бутылку с мадерой ухватилась. – Ни косы, ни лаптей. Так еще и аккурат в полнолуние!

Тетушка Милослава схватилась за сердце. Как Катенька подозревала – за-по мадере. Но сын Земцовой поспешил ее успокоить:

– Маменька недавно изволили слушать, как я читаю новую роману барона Ольшеври, – сообщил он. – Аккурат там об американцах было и вурдалаках… Впечатлились сильно.

– Американцами? – Шепотом поинтересовалась Катя.

– Вурдалаками…

И рассказывала бы Сосипатра Осиповна еще долго о вурдалаках, но – закричали…

Глава 2

К кабинету, из которого и доносился отчаянный девичий вопль, Катя умудрилась добежать первой. Уже под дверями она подумала, что неплохо было бы пустить туда поначалу потенциального жениха – как-никак мужчина, вот пусть и спасает слабых дам. Ну, или хотя бы его маменьку – вдруг она с пистолями, а там на самом деле…вурдалак.

Но Жан-Иван умудрился отстать даже от своей маменьки, которая дышала тяжело, однако упорно стремилась к двери. Да и подмога прибыла: почти одновременно с Катенькой прихромал дядька Лукьян, обычно не покидавший конюшню и единственную барскую лошаденку, старую кобылку, с которой Лукьян и вздыхал-то всегда на пару, исключительно в унисон. В старческой, но на диво крепкой и неподрагивающей руке, Лукьян держал вилы. Так держал, что барышня Волошина устыдилась своих трусливых мыслей и, чуточку прижмурившись – так, самую малость – заскочила в кабинет.

Визг меж тем стал вовсе отчаянным, и это было более, чем странным, ибо ни одного живого существа, окромя Дуняши, старостиной дочери, там и вовсе не было. Неживого тоже.

А потому в комнатку, невеликую и темную, втянулся даже потенциальный жених – потихонечку, бочком-боком и благоразумно стараясь держаться поближе к маменьке.

Дуняша же, воодушевившись прибывшими слушателями, начала выводить рулады еще старательнее. Девка она была здоровущая, кровь с молоком, красотой обильная – чуть менее обильная, пожалуй, чем Сосипатра Осиповна, но с возрастом обещала ту перещеголять.

– Ты чего орешь, оглашенная? – Возмутился дядька Лукьян, оценив диспозицию и супостата не обнаружив. Для верности, и чтобы услышанным быть он даже вилами по полу стукнул.

От удара зазвенели, задзынькали статуэтки на полках книжного шкафа, А Дуняша, резко перестав орать – тишина ударила по ушам почти так же резко, как до этого крик – ткнула метелкой из петушиных перьев куда-то в район писчего стола и громко объявила:

– Я тут пылюку гоняю, а оно вона, появилось!

На столе красовался ларец.

Катенька точно знала, что еще с утра никакого ларца там не было – самолично за столом этим сидела, приход за яйца, проданные купцу Пархоменко, считала. По всему выходило, что с нынешними ценами на зерно курей держать и вовсе не выгодно становилось, а потому она долго зеленое сукно на столе ковыряла, размышляя, как предложить тетушке пустить часть ее любимиц на суп.

Девушка даже пальцем в ларец потыкала, убеждаясь, что он материален, а не сплетен из пыли, поднятой метелкой петушиного пера, крепко зажатой в Дуняшиной ручке.

Ларец был твердым. А еще – холодным. Буквально ледяным.

Для верности убедиться, что ларец на столе и сам стол ей не блажится, Катя его обошла. Сначала по часовой стрелке, потом – противу.

Обошла.

Хмыкнула.

Еще раз ткнула пальцем в крышку.

– Это что же такое деется-то? – Поинтересовалась Сосипатра Осиповна у всех разом, впрочем, ответа явно не ожидая.

А тетушка Милослава, быстро-быстро закрестилась, шепотом костеря нечистых со всеми их происками. В порыве вдохновения она и ларец перекрестила, то ли надеялась, что он исчезнет, то ли что вспыхнет очищающим пламенем от силы креста животворящего.

Но ничего-то с ларцом-то не стало.

– Открывай, что ли, Катенька, – вздохнула она.

Как только Катя к замочку прикоснулась, крышка щёлкнула, откинулась, а из-под нее будто огонь вырвался, голубой, да холодный. Сразу понятно, колдовской.

Дуняша опять заорала-заблажила, а Лукьян и вовсе вилы на изготовку взял. Сосипатра Осиповна отпрыгнула, будто молодая. Тетушка же шею вытянула, так стараясь заглянуть в ларец, что даже креститься забыла.

И все на Катю уставились. Мол, ты хозяйка, тебе и руки в неизвестно что совать. А она с чего-то себя смелой вообразила, взяла и засунула.

Тем паче, ничего-то страшного в ларце не оказалось. Сам большой, да пустой. И только на дне листок виднелся. Сложенный, да восковой печатью, значитца, чтобы никто не развернул, запечатанный.

На печати искорка огнем переливалась, показывая – не простая печать, силой напитанная, абы кому в руки не дастся.

Без особой надежды листок развернуть, Катерина его и ухватила. Печать в то же мгновение хрустнула, листок будто сам собой развернулся, из руки вырвался, в воздухе над ларцом поднялся, вызвав еще один крик у Дуняши.

Лукьян с вилами отскочил споро от стола подальше, позабыв о хромоте. Тетушка вовсе села на стульчик, вытащив из мешочка на поясе соли нюхательные. Сосипатра Осиповна оглянулась вокруг, но стульчика второго не увидала, а потому просто привалилась к столу.

По листку же, медленно набираясь света, пробежала огненная вязь букв.

– Да, что ж там такое-то? – Всплеснула руками Сосипатра. – Это ж магиковы шутки! – Озвучила она то, что терзало всех невольных свидетелей явления ларца.

Тётушка, поменявшись в лице, флакончик с солями открыла. Лукьян сделался суров, вилы свои обнявши. Дуняша схватилась за сердце, будто чувств собиралась лишиться, но, с явным сомнением в глазах оглядела пол и себя. Лишаться чувств передумала, верно рассудив, что с ее телесным богатством падая, расшибиться можно.

Катя вздохнула.

Магия…

Она не то, что под запретом была, нет. Целители вон, почти все силою обладали. В жандармерии, опять, магики многие служили. На службе у государя-императора и вовсе настоящие некромантусы имелись, а еще огненные маги великой силы. Да и сам государь-император был не простой крови, как и все древние рода.

Магии обучали в Академии. Попасть туда было великой честью, даже для представителей великих родов.

Да только вот церковь Всеблагого магию совсем не одобряла, и сам государь, несмотря на то, что про кровь его говорили, тоже с подозрением к магикам относился, по слухам.

А все потому, что, когда Самозванец на земли Империи войско ляхов привел, престол да шапку Мономаха требовать, были магики, даже из великих родов, что на его сторону встали. И много крови пролилось, прежде чем с Самозванцем управились.

С тех пор за великими родами надзирали, чтобы своих одарённых не прятали. Девицам силу закрывали, коль вдруг стихия в них просыпалась, ибо девица есть сосуд греха, и сила в ней того и гляди переродиться могла в черную, ведьмовскую. Мужчин обязали клятву в храме давать.

Да и сама сила будто уходила.

В Смуту-то великие рода повыкосило, особливо, когда ляховские маги черную ведьмацкую чуму выпустили. Чуму остановили, отвернули, но за то заплатили цену немалую. Такую, что и двести лет спустя многие великие не встали заново.

У простого дворянства одаренные дети еще рождались, но нечасто. Катя вот дара не получила, хотя в пансионе проверяли ее не раз и не два – почему-то мадам была уверена, что у Волошиной обязательно должно что-то, да проявиться. Впрочем, в пансионе ни одной воспитанницы, хоть сколько-нибудь магически одаренной, и не было.

Простолюдины же и вовсе редко одаренными рождались, хорошо, если один маг на несколько тысяч младенцев появлялся. Но если кому и везло, то в первом-втором поколении у таких магиков силы особой и не было. Так, по мелочи. И учить ею владеть их никто не учил, так и гасла искра, не разгораясь. Разве что целителям, да нюхачам вот везло – ибо без силы никак целителю, а жандарму куда без нюха на злое?

Потому, если до Смуты ларец почтовый, коль верить хроникам, вовсе обыденностью был, то по нынешним временам не запретная волшба, конечно, но кто на нее способен?

– Читай уж, что пишут! – Снова стукнул Емельян рукоятью вил по полу.

– Сим довожу до сведения девицы Волошиной, Екатерины Штефановны, что надлежит ей прибыть в город Санкт-Петербург, в десятый дом по Новинскому бульвару, к нотариусу Жеребцову, для установления права ее на наследство и вступления в оное. – Послушно прочла Катя, и по кабинету пролетела очередная волна вскриков да охов.

Скорее уж, одобрительных.

Ибо магики, конечно, плохо, но наследство – всегда хорошо.

И листок, будто разом отдав все вложенные в него силы, потемнел, упал, став обычным письмом… А Катя, разом растеряв силы, сама опустилась прямо на пол.

Довольный голос Сосипатры Ильиничны, радующейся наследству, раздавался где-то над головой. Тетушка Милослава ей что-то отвечала. Кажется, коровок они обсуждали голландских и бычка, что можно на наследство купить. И сам размер предполагаемого наследства.

Кате очень хотелось подняться и выгнать все семейство Земцовых, а тетушке не сказать, но закричать, чтобы замолчала. А еще – заплакать. Даже не заплакать, а завыть, как выли на похоронах деревенские бабы.

Ведь наследство означало, что мать ее, Лизавета Волошина, урожденная Алабышева, пропавшая четыре года назад где-то в аглицких краях, признана умершей – что государевыми службами, что жрецами Всеблагого, не видящими ее среди живых.

Особо близки мать и дочь Волошины никогда-то не были. Не потому, что Лизавета дочку не любила, нет, наоборот, в родительской любви Катя совсем не сомневалась. Просто друг друга они любили больше, и ребенок в этой их любви был немного…Лишним.

Когда Штефан и Елизавета вспоминали, что у них есть дочь, то баловали ее безмерно. Но большую часть времени Катя все равно проводила с тетушкой. В детстве ей это казалось нормальным. Немного обидным, но нормальным. Став постарше, познакомившись в пансионе с другими девицами, Катя поняла, что ей как раз повезло: на других родители обращали внимание еще менее.

Ее же, как никак, даже спать укладывали и сказки рассказывали, пусть и не ей скорее, а друг другу…

Такой родительской любви выросшая Катя даже завидовала. Все у них было… Да как в романе!

До женитьбы Штефан служил в Пятом гусарском Александрийском Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича Старшего полку. Служил до тех пор, пока не увидал русые локоны и голубые глаза смолянки Лизоньки Алабышевой.

Лизонька была всего лишь младшей дочерью младшей ветви рода, но сам род от Рюриковичей шел и в “Государевом родословце” упоминался, а потому, казалось – она, и где гусар Волошин с дворянством, жалованным деду за доблесть в битве при местечке Фер-Шампенуаз, да сельцом Тещин Тупик, в Малые Шарпенуазы переименованном народною молвой?

Но в Смольном институте благородных девиц в моде считалась романтичность. Лизонька же была очень модной барышней. Современной. И очень решительной.

Пока другие девицы лишь вздыхали о любви, готовясь к замужеству с выбранными родителями женихами, Лизонька изволила взять судьбу за рога и обустроить личное счастье своими беленькими, хрупкими на вид ручками.

Ручками неожиданно сильными, кстати.

Штефан Волошин сам не понял, как, насмелившись в театре подбросить недостижимой красавице скромный букет из ландышей и розовых маргариток, оказался женат. Не просто женат, а женат со скандалом!

Несколько месяцев длился их поначалу безмолвный роман. Не рискуя отправить в Смольный и записки малой, Штефан поджидал момент, как институток вывезут на прогулку в сад аль в театр. Он молча любовался своей богиней, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди от восторга, когда на шляпке ее увидел те самые розовые маргаритки.

На следующей прогулке он показался на глаза Лизоньке со страстоцветом, воткнутым в петличку. Лизонька затрепетала ресницами и покраснела, склонив свою прелестную голову.

Чуть легче стало, когда Лизонька, окончив обучение свое, вернулась в отчий дом. Штефана представила Лизоньке дальняя родственница Алабышевых. Влюбленные смогли перекинуться словечком в парке – раз, другой. Пройтись рядом по набережной под строгим взглядом сопровождающей Лизоньку компаньонки.

Семейство Алабышевых рассчитывало на блестящую партию и начало постепенно подбирать ей женихов. Но какая партия, когда – любовь?

Однажды далеко за полночь Лиза явилась в скромную квартирку Волошина, перепугав денщика. Она трагическим голосом сообщила, что ей либо за него замуж, либо – в петлю. Ибо батюшка гневается, требует, чтобы она, Лизонька, шла за нелюбимого, да не за кого-нибудь, а за страшного и жуткого князя Ланевского, верного государевого пса, всегда стоящего у него по-за плечом. А она не желает! И даже документы свои выкрала…

Потом была бешеная скачка полночи, и еще день, и венчание в скромной сельской церкви. Батюшка, вытащенный прямо из кровати. Тонкие ободки скромных обручальных колец, купленных в попавшейся на пути лавке старого йеходима…

Отставка Волошина…

И отказ Алабышевых боле считать Лизоньку дочерью своего рода. Ее имя вычеркнули из родовых списков и очереди наследования, не захотев увидеть даже семь лет спустя, когда господь одарил чету Волошиных долгожданным ребенком – дочерью Екатериной.

Впрочем, о родне материной что в детстве Катя не думала, что, став взрослой.

В детстве и вовсе…

В доме была любовь и ощущение какого-то светлого, легкого, совершенно беззаботного счастья. Оно пахло сдобными булками и жженым сахаром; сиренью и липовым цветом, березовым дымком и свежей колодезной водой.

Закончилось только все вмиг, по осенней поре.

Озоровать начали в окрестностях. На степных дорогах, раньше безопасных, пропадали путники. Поначалу грешили на волков, потом заговорили о лихих людях и собрались всей округой идти их воевать. Предводитель уездного дворянства решил поход возглавить.

Собрались, да не все вернулись.

Ватагу нашли, но оказалась она больно велика, да оружна. И кого-то пораненным принесли, кого-то мёртвым, а Волошина и вовсе не вернулся. Исчез без следа.

Помнили, что рубился он с татями во первых рядах, ибо трусом никогда не был, а вот куда делся потом – никто не знал. Ни тела на месте не оказалось, ни одежды клочка.

Подозревали, что уцелевшие разбойники утащили его с собой, то ли раненого, то ли оглушенного. Надеялись, что запросят выкупа…

Да только какой выкуп с Волошиных взять, коль всего богатства – сельцо?

Катя помнила, что матушка в тот день и места себе найти не могла. Что хваталась она за сердце, что голова-то у нее разболелась. А, как увидела мужиков вернувшихся, да в ноги барыне кинувшихся, так и упала.

Испугались – замертво, ведь какая любовь была.

Но Бог миловал, всего-то без памяти.

Беспамятство перешло в горячку. Она терзала Лизавету Волошину неделю, несмотря на зелья и то, что спешно привезённый из Курска целитель-магик напрямую вливал в женщину силу.

Тетушка Милослава сама молилась и Катеньке молиться велела, мол, авось и образуется. Потому, когда Лизавета встала – к вящему недоумению целителя, уже смирившегося, что пациентка отойдет – то и решили: молитвы невинного дитяти услышаны были.

Вот только матушка стала иной…

Утратила веселье свое, охладела к окружающим. Много времени стала проводить в одиночестве, запираясь в кабинете пропавшего супруга.

А потом вовсе в один день собралась, укатила в Санкт-Петербург, и в Малые Шарпенуазы больше не вернулась.

Прислала письмо, распорядившись отправить дочь в пансионат для девиц и, что было вовсе неожиданно, чек на целую тысячу рублей в Имперском банке. В письме говорилось, что такую же сумму тётушка будет получать каждые полгода на хозяйство, и ещё столько – на содержание Катеньки, чтобы росла, как и подобает барышне из хорошей семьи.

Сама матушка отправилась в путешествие, сначала на Ближний Восток, потом в Европу.

Катя плакала, не понимая, что с матушкой случилось, и спрашивала тетушку, почему ее с собой не взяла. Тётушка гладила ее по русым локонам и пыталась успокаивать, но и сама не знала причины.

Со временем-то слезы высохли.

Тем паче, в пансионе оказалось не так плохо, и матушка иногда наездами появлялась. Редко, правда, и непременно скандализируя общество.

Глава 3

Общество, что свет столичный, что полусвет, скандализироваться, разумеется, и само любило. Но надо было признать – изменившаяся после смерти супруга Волошина умудрялась дразнить его, привлекая к себе внимание.

И, вроде как, ничего дурного не делала.

Вот, путешествовала. Вдове, конечно, путешествовать было не зазорно, но только если с компаньонкой. А Лизавета разъезжала одна.

Это осталось бы незамеченным, но…

Когда Екатерине исполнилось двенадцать, одна из пансионерок, дочка богатого сахаропромышленника Ржищева, привезла с летних каникул «Литературный Журнал для благородных дам и девиц “Синяя птица”», в котором по главам печатался роман, барыней Елизаветой Волошиной писаный.

Роман сей был о девице рода высокого, влюбившейся в человека не слишком подходящего и вынужденной трудом своим поддерживать существование, дабы не скатиться в пучину порока.

– Елизавета Волошина – это ведь твоя мама? – Вечером в спальне девочки окружили ничего не подозревающую Катю. Сама Ржищева крепко прижимала к груди помятое имущество, с трудом отнятое обратно у вдохновившихся чтением товарок.

– Наверное. – Осторожно согласилась Катенька, толком не понимая, чего от нее хотят.

Очень близкой дружбы ни с кем из пансионерок у нее не случилось, хотя и до открытой вражды дело не доходило. Обычно девицы ее игнорировали – бедна, из глуши, в будущем дорога в компаньонки аль гувернантки, либо замуж за такого же мелкопоместного и бедного дворянчика. Невместно с такой секретничать, ни дочери миллионщика, ни тем более, представительнице богатого, обосновавшегося в столице рода, даже если эта представительница там на самой низшей ступени стоит.

– Да точно она, говорю! – Бойкая Анастасия сунула под нос Катерине журнал, открыв его аккурат на той странице, где перед первой главой напечатали портрет автора. Портрет был миниатюрный, модно стилизованный, но вполне узнаваемый. – Я же помню, она приезжала! Такая красивая в голубом дорожном платье… Мы с девочками Волковыми долго спорили, откуда платье – оно же у нее по парижской моде, папенька их маменьке как раз выговаривал, что она похожее заказала и все свое содержание за месяц отдала. А тут у Волошиной! – Настенька фыркнула, демонстрируя все свое презрение и негодование по этому поводу: у какой-то мелкопоместной барыни парижское платье! – Матушка Волковых, когда узнала, хотела требование писать, чтобы тебя из пансиона исключили. Не с вашими доходами такие туалеты приличной женщине покупать, наверняка нечестным путем оно досталось. А оно вон как, она романы пишет!

– Ну, допустим, моя, – сдалась Катя. – И что с того?

– А спроси у нее, чем дело кончится? – Прощебетала пухленькая светловолосая Сашенька, преданно заглядывая в глаза и поглаживая Катенькину ладонь. – Вот напиши матушке и спроси, страсть, как интересно! Неужто так и сгинет?

Девицы нестройно загомонили, выражая обеспокоенность судьбой героини и восхищение талантом Елизаветы Волошиной, которой раньше и кланялись-то исключительно потому как иначе от наставниц можно было наказание получить.

Катерина пообещала матушке отписать, а Ржищева, компенсировавшая низкое происхождение роскошью, тут же сунула ей под подушку плитку настоящего молочного швейцарского шоколада, контрабандой переданной маменькой. Шоколад этот делал Настеньку очень популярной девицей, лакомства хотелось всем, и она им одаряла как милостию, эдаким знаком своей дружбы.

Плитку Катя обнаружила только под утро всю размякшую и потекшую, благо вощеный пергамент удержал шоколад, а то за безобразно испачканные наволочку да простынь непременно бы в карцер отправилась.

Героиня маменькиного романа, в результате, от чахотки померла. Похороны Лизавета Волошина описала очень трогательно и тщательно, и сосновый, плохо струганый гроб, и то, как косматая лошаденка тащила дровни с этим гробом, а за ним и ни шел-то никто, а на крышку падал мокрый холодный снег…

Читая предпоследнюю главу, с этими похоронами, плакали всем пансионом.

А, когда в последней главе на могилу безвременно усопшей явился найденный когда-то ее родителями жених, от которого она бессовестным образом сбежала к недостойному, и долго, прочувствованно рассказывал о любви своей и несбывшейся семейной жизни, то клялись и божились: если папеньки с маменьками их судьбу изволят устраивать, то сопротивляться ни одна не будет.

Жених, кстати, оказался темным некромантусом на государевой службе. Пансионерки очень надеялись, что он подарит своей неверной невесте вторую жизнь, и потом неделю обсуждали, в каком виде. Да не сложилось.

Лизавета Волошина покарала героиню безжалостно, за что ее оченно хвалило как государево управление цензуры, так и Общество Сбережения Добропорядочности.

Сие Общество поразило столицу, назвав произведение Волошиной “крайне поучительным” и рекомендовав его к чтению дамам и девицам нежного возраста, дабы укреплялись в добродетели, радели за благонравие и стойко блюли чистоту…

В журнале же, в следующем номере, опубликовали письма читательниц, впавших в серьезные раздумья и такое же серьезное негодование по поводу злостного отлынивания некромантуса от своих прямых обязанностей – воскрешения невесты и, соответственно, производства ее, так сказать, в супруги.

А через следующем, в ответ на эти письма, ректор Императорской Академии Магических наук разразился пространным спичем: много ругал писательствующих дамочек и экзальтированных читательниц, совершенно не разбирающихся в сложных вопросах некромантии!

Ректор имел честь сообщить, что просто так некромантусы никому-то второго шанса прожить жизнь дать не могут. Вот зомби поднять, аль умертвие, это – пожалуйста. Только для действа сего необходимо, во-первых, государево разрешение (которое государь никогда ради девицы, от чахотки помершей, не даст), а, во-вторых, тщательная подготовка тела поднимаемого.

Щадя нежную нервенную систему дам, ректор тщательную подготовку тела описал скромно, лишь намекнув, что его необходимо избавить от ненужных в посмертном существовании органов и возможности разлагаться естественным путем. Что, в комплексе, сделает супружескую жизнь неприемлемой, хотя супруга-умертвие, полностью послушная воле, была бы и удобна, по его мнению…

– Какое разрешение государя, когда – любовь??? – Писали в ответ ему возмущенные читательницы, и редакция журнала в следующем номере опубликовала выборочно письма и даже фотокарточку, на которой был запечатлен весь объем корреспонденции, пришедшей по этому поводу только за прошедший месяц – аж шесть мешков!

– Какая любовь, когда воняет? – Возражал в следующем номере декан факультета некромантии.

Редакция журнала, не теряя времени, подняла тираж аж в шесть раз. И весь он расходился.

Когда в очередном номере напечатали первую главу второго романа госпожи Волошиной – “Наследник для князя Ярого”, повествующем о тяжелой доле супруги этого самого князя, оболганной его жаждущими отнять место главы рода родственниками, родившей ему сына, которого князь не принял, все экземпляры были раскуплены в первые же часы…

Писательницей госпожа Волошина стала известной. Год спустя, когда князь Ярый в последней главе раскаялся за свое легковерие у смертного одра супруги и нарек сына наследником, сама Императрица призналась, что романы сии читает и считает их полезными как для просвещения юных девиц, так и для вразумления дам замужних. И даже отцам и мужьям их рекомендовала, что вызвало в рядах отцов и мужей некоторое волнение, впрочем, быстро успокоившееся.

По выходу третьего романа, “Замуж за истинного”, рассказывающего, как нежная и добродетельная девица исправляет своей любовью распутного повесу, критики (по большей части тоже литераторы), презрительно писывали, что Елизавета Волошина взяла своим девизом фразу «Свадьба или смерть!», но дамы читали с упоением, за свежим номером «Синей птицы» лакеев посылали прямо к типографии – с ночи, а кто не имел лакея, тот договаривался с газетчиками. Те, за немалую мзду придерживали сокровище.

Катерина, благодаря маменьке, оказалась в пансионе популярна. Девицы старались завести с ней дружбу, просили передать Лизавете Волошиной записочки и засушенные маргаритки.

Пусть на каникулах маменьки и старшие родственницы и выбивали старательно “эту дурь”, а папенька-сахарозаводчик и вовсе грозил заставить съесть эти романы, но тяга к прекрасному была неистребима. С этим смирился даже Ржищев, и в корзиночках со сладостями, передаваемых дочери, стали попадаться небольшие коробочки специально для “мадемуазель Волошиной”.

Елизавета два-три раза в год наведывалась в пансион, одетая “просто”, но по последней моде. Она приносила с собой пьянящий шлейф аромата дальних стран, литературной утонченности, славы и истории “настоящей любви”.

Долгие свидания не разрешались, мадемуазель считала, что излишнее внимание родительниц ослабляет дисциплину, и девицы становятся чересчур сентиментальными. До строгих смолянских правил пансиону было далеко, но реноме “приличного заведения” старательно поддерживалось.

– Не цветочниц учим, – картавя ворчала мадемуазель на собрании классных дам. – Девицы должны уметь подать себя и держаться в обществе.

Классные дамы почтительно склоняли головы, увенчанные строгими пучками…

Мадемуазель обладала потрясающим чутьем на современные веяния. Только-только Петербург начал заболевать новомодным увлечением, называемым лаун-теннис, и молодые дамы взяли в руки плетеные ракетки, как она учредила необязательные, но поощряемые занятия новомодным видом спорта. Учение гигиенистов тоже находило в душе владелицы пансиона поддержку, и она вводила их рекомендации, с ювелирной точностью соединяя новое со старым и находясь всегда в рамках приличий.

Воспитанницы устраивались вполне удачно и писали наставнице теплые письма, что работало лучше любой рекламы. Замуж они чаще всего выходили за купцов или промышленников, или за среднее дворянство, умело вписавшееся в новое деловое общество, где их несломленное постоянными простудами и голодом здоровье да умение разбираться во многих вопросах, пользовались успехом.

Да, о славе Смольного или старых пансионов можно было и не мечтать, но свою нишу француженка заняла и крепенько в ней устроилась…

– Мадемуазель Волошина, никаких поблажек! – Мадемуазель многозначительно пожимала монументальными плечами Юноны – вы должны понимайть, что вы пример для всех воспитанниц!

И уходила, оставляя в помещении стойкий запах духов от “Коти”.

Катенька старалась быть примером. Это было сложно.

Дома, в Малых Шарпенуазах, она не знала ограничений, в которых приличные девицы росли с самого рождения. Манеры-то ей прививали в пансионе весь первый год. Учили молчать, со всем соглашаться, быть милой и показательно нежной.

Выходило, правда, не очень.

Сначала Кате хотелось в играть в салочки или прятки, как дома с дворовой ребятней. Потом, как подросла – спорить с наставницами. Наставницы этими спорами возмущались и советовали брать пример с героинь матушкиных романов. Не в той их, конечно, части, когда героини умирали, а в трепетности их.

– Дикарка, – попрекали девушку наставницы, после очередного спора или шалости. – Мадемуазель, кто вас замуж возьмет с таким характером? Вы ведете себя как невоспитанный мальчишка!

Особенно лютовала строгая мадам, обучавшая основам этикета и приличного барышне поведения. Катины замечания доводили ее до исступления, и только долгий опыт преподавания помогал отбиваться от нападок юного дарования с улыбочкой. В учительской мадам вздыхала, что каждое новое поколение кратно хуже предыдущего и Волошина яркое тому подтверждение.

И нет, нет, да отправляли "дикарку" в карцер для вразумления. Карцер вразумлял не особо, скорее помогал продумать тысячу и один способ не попадаться на шалостях и спорить так, чтобы к словам нельзя было придраться.

Мама же писала письма…

Длинные и теплые.

Рассказывала, что скучает, описывала путешествия, обещала, что вернется в Россию, когда Катя закончит свое обучение в пансионе. Девочка бережно складывала листики в комод и перечитывала вечерами. Она верила, что все именно так и будет.

Она уже не обижалась, как прежде, что та не берет ее с собой, это уже казалось совершенно нормальным. Вон, у половины пансионерок родители не то, что в России, а в самом Петербурге обретаются, через две улицы, а, бывает, видятся с дочерями реже Волошиной.

Спустя некоторое время, после одного из таких краткосрочных визитов наставница вызвала Екатерину к себе и поставила перед фактом

– С завтрашнего дня, мадемуазель Волошина, у вас будут дополнительные занятия по математике, физике, химии, рисовании и этикету. А также стрельба из лука и спортивные упражнения.– И плотно сжала губы, показывая, что обсуждению и обжалованию вердикт не подлежит. – Такова воля вашей маменьки, – добавила она, смягчившись под вопросительным взглядом наставницы, сопровождавшей ученицу. – Я полагаю, мадам Волошина хочет сделать из вас ДОСТОЙНУЮ представительницу фамилии! – Она так выделила голосом слова “достойную”, что Катя сразу поняла, речь идет вовсе не о роде Волошиных…

Кате сразу привиделся жених.  Ну а кто еще?

Ей было всего-то шестнадцать лет, и, несмотря на свой «дикий», по словам мадам Фонтанель, характер, как и все юные девушки, она мечтала о любви. Тем более, с такой-то маменькой-писательницей!

Жених привиделся красивый. Она потом долго не могла решить – блондин аль брюнет? С глазами какого цвета?

Из достойного рода… А как иначе?

И она принялась его ждать, с томленьем в сердце и с мечтаньями перед сном.

Когда пансионерки достигали возраста в семнадцать лет, мадам Фонтанель выпускала таких подопечных прогуляться, по набережной ли, или вот, в Летнем саду. Под присмотром наставниц, разумеется.

К тому моменту Катеньке порядком поднадоело ждать жениха, и она сама начала выглядывать его по сторонам, ожидая, когда любовь, о которой так много говорили товарки, наконец, придет к ней…

С любовью как-то вот не задавалось.

На дочку писательницы Волошиной чаще всего глазели издалека. Бывало, конечно, кто-то подкупал прислугу, чтобы передать записку или букет.

Мадам Фонтанель такие вольности, как ни странно, изредка дозволяла. Она считала, что в современном мире девице положено знать больше, чем было принято раньше. Хотя бы не шарахаться от мужчин и не бояться толп праздных людей, как смолянки.

Содержательница пансиона здраво рассуждала, что жизнь вносит свои коррективы и манеры манерами, но есть и разумный предел. И в семнадцать у Катерины появилась маленькая тайна, от которой сладко замирало сердце.

Глава 4

Тайну звали Николя. Николенька… Княжич Вяземский.

Все завязалось как-то само собой, просто и естественно. Однажды вечером одна из мадам-наставниц, в чью обязанность входило надзирать за дортуарами и ученицами во внеучебные часы, криво улыбаясь, принесла коробку шоколадных конфет, упакованных в настоящие кружева и записочку, что лакомство сие – “для прекрасной мадемуазель Волошиной”.

Подписи записочка не содержала.

Ни записочка, ни конфеты никого не удивили. Только Ржищева, с возрастом ставшая самой практичной изо всех, вполголоса заметила, что на этот раз больно хороши кружева для мелкого выражения почтения. То ли неведомый поклонник был богат, то ли безумен. А, может, то и другое разом. Как говорится, одно другое совсем не исключает, а иногда и способствует.

Версию о влюбленности Настя отметала сразу, как нежизненную, несостоятельную и в её картину мира не укладывающуюся. Папенька-сахарозаводчик таким деловым ее подходом к жизни мог гордиться. И гордился, тайком только жалея, что Анастасия была дочерью, а не сыном, и дело семейное продолжить не могла.

Такое сожаление, впрочем, не мешало ему подыскивать покладистого зятя, чтобы и с капитальцем, и тестю не перечил, и жену слушал. И работал на тестевом предприятии усердненько.

Ржищев полагал себя человеком прогрессивным, во главу угла ставил сначала дело, а потом уже традиции. Есть у дочери хватка, значит, так тому и быть, а мужа и неперечливого найти недолго. С таким-то приданным. Все капиталу на пользу.

Да и сама Катенька не отнеслась к подарку особо внимательно. Ну, конфеты и конфеты, сколько их было! Иногда по нескольку презентов в день. Даже, порой, ревность колола, что не ей это не дарят, совсем не ей. Увидев как-то раз в одной записке фразу “передавайте маменьке мое глубочайшее почтение”, Катерина прорыдала весь вечер, под нестройный хор успокаивающих ее подруг.

Но конфетами дело не ограничилось. На следующий день мадам, улыбаясь еще более кривобоко (по мнению самой мадам это выглядело как таинственная улыбка, но воспитанницы улыбку трактовали как паралич лицевого нерва), принесла изящный букетик фиалок с очередной запиской. В послании говорилось, что составитель его так ранен красотой Екатерины, случайно увиденной на прогулке в городском саду, что кушать не сможет, если не увидит любовь всей свой жизни. Дальше шло про стрелы Купидона, муки Париса и красоту Дианы. Подписана записка была именем Николя.

– Здесь в записке ошибки. – Сказала тогда заглянувшая через плечо Ржищева.

– Какие?  – Не то, чтобы послание как-то глубоко восхитило Екатерину, все получаемые ею remarques были на один манер, но что-то заставило отложить его в сторону, а не бросить в камин, как ненужный и компрометирующий мусор.

– Фактологическая, орфографическая и “неуд” по истории искусств. – Ехидно пояснила дочка сахаропромышленника, наглядно продемонстрировав, что все эти годы мадмуазель Фонтанель не просто так получала плату за ее обучение.

– Ах, Тесси, на тебя не угодишь! – Отмахнулась Волошина, неожиданно чуть-чуть обидевшись за поклонника. Эта обида была…Немного странной. С одной стороны, Катенька признавала, что практичная будущая сахарозаводчица права. Но маменька в своих романах писала, что в любом выражении чувств главное не математическая точность, а сами чувства. И, учитывая, сколь многие дамы с нею соглашались, была права.

– А мне и не надо угождать, – дернула плечами непробиваемая Анастасия. – Мне надо, чтобы точно, конкретно, и с цифрами, а не Парисы с Дианами.

Екатерина мысленно с ней сначала согласилась, потом не согласилась, потом снова согласилась и в таком вот расстройстве и смятении чувств провела весь вечер.

А записочки от Николя начали приходить одна за другой и каждая, непременно с небольшим, но весомым презентом. В некоторые дни мадам приносила по две или три записки, пугая девушек повышенной загадочностью на лице.

 Внимание…Льстило.

Со временем она стала ждать очередной комплимент, завернутый в цветную, приятно шуршащую тишью. Сердце сладко замирало от признаний, и даже вредина Ржищева попритихла. Катя сама не заметила, как прониклась к неизвестному теплыми чувствами.

Потом записки враз оборвались и наступила тишина. Девушка не находила себе места, корила за попытки соблюдать приличия и холодность, за то, что слова приятельницы – явно недобрые! – могли разрушить счастье, по ночам тихонько плакала в подушку.

 Молчанье продолжалось две недели, потом таинственный Николя сообщил, что больше он не может бороться с собой и откроется ей в это воскресенье в Летнем саду, во время традиционной прогулки воспитанниц.

Еще никогда Катенька не собиралась в сад с такой тщательностью, еще никогда так не укладывала непослушные локоны в затейливую прическу и не подбирала кружевные манжеты. Она сама не могла понять, почему становится так сладко – тоскливо и почему её вдруг тянет к человеку, которого она и в глаза не видела.

На прогулке вся извелась, оглядываясь по сторонам и стараясь при этом выглядеть пристойно. Наконец, мадам Шавель (еще до того, как стала наставницей, бывшая Прасковьей Щавелевой), отвела ее в сторону и подсунула под нос щедро сдобренные лавандой нюхательные соли.

– Дитя мое, вы слишком бледны. И, несомненно, чем-то расстроены. Я попрошу немедля вернуть вас в стены пансиона и показать доктору! В конце концов, ваше здоровье… – Начала она.

В этот как раз момент словно из-под земли вырос статный дворянин в мундире Кавалергардского полка Ее Величества Государыни Императрицы, и протянул остолбеневшей Катерине уже знакомый изящный букетик фиалок.

– Позвольте представиться, Николай, князь Вяземский, – приятным баритоном сообщил он. – К моему величайшему сожалению, не смог найти никого, кто бы смог нас познакомить должным образом, но смею заверить, смелость представиться самому я себе позволил только от полного отчаяния сим прискорбным обстоятельством…Разрешите вас сопровождать на этой прогулке?

– Мерси, – едва слышно пролепетала Екатерина, чувствуя, как щеки заливает непрощенный румянец.

– Ваше сиятельство! – Ахнула мадам и, тут же взяв себя в руки, чопорно добавила: – Вы можете пойти подле нас, мадемуазель неважно себя чувствует.

– Я уверен, свежий воздух пойдет мадемуазель на пользу. – Изящно поклонился Николя и деликатно отстал на два шага.

 Катерина и сама не поняла, что произошло. Земля ушла из-под ног, а сердце, казалось, стало пропускать удары. Князь Вяземский! Представитель старейшей фамилии, не растерявшей ни богатства, ни влияния.

 Говорили, что князь – сильный маг, завзятый дуэлянт, не знающий поражений, но, тем не менее, очень умный человек. Ему прочили большое будущее на государевой службе, блестящую дипломатическую карьеру…

 А еще князь был красив. Дьявольски красив, как говаривали вздыхавшие по нему девицы.

Высокий, подтянутый блондин с холодными серо-голубыми глазами, двигавшийся с грацией настоящего хищника.  Множество девиц тайно вздыхало по князю, а он был подчеркнуто холоден со всеми, приводя почтенных матушек в бессильное бешенство бесцеремонным пренебрежением их матримониальными планами.

 В темных дортуарах пансионерки шептались, обсуждая, что раньше князь был еще менее благопристоен, из-за него то ли одна, то ли сразу дюжина девиц травились уксусом, после чего матушка, вдовствующая княгиня Вяземская, спешно отправила его в годовой “гранд тур” по Европе. А уж из Европы князь Николай вернулся другим человеком – холодным, рассудительным и благообразным.

 Настолько холодным, рассудительным и благообразным, что даже слухи пошли, мол, князь там то ли отравился, то ли духовно просветился, но точно это “ж-ж-ж” неспроста и с последствиями на всю светлую голову.

 Потом слухи утихли, да и цепляться им особо было не к чему. Эдаких денди в каждой семье не по одному чудило, причем так, что старшее поколение лишь руками махало – мол, не в карты состояньице проигрывает, и ладно. С возрастом в разум придет, никуда не денется.

 А теперь этот недоступный светский красавец шел рядом и бросал на Катю долгие и многозначительные взгляды, впрочем, не переходя границ приличий.

 Она едва чувствовала землю под ногами, ей казалось, что так не бывает, и она сама героиня какого-то романа. Кто знает, чем бы обернулось дело, если бы не бдительная мадам…

 Ах, если бы знать тогда, что строгость Шеваль была больше напускной. Наивные девицы совсем не понимали, что в охоте на жениха важно не показаться слишком доступной, но и не слишком холодной. А Вяземский был прекрасной партией, ценным трофеем.

– Благодарю за доставленное удовольствие прогуляться с вами! – Князь деликатно приложился к Катиной ручке, и она немедленно в ладони ощутила небольшой сложенный листочек.

 Так начался тайный и страстный роман, насколько страстный, насколько он мог быть по переписке и при редких встречах под пристальным взглядом бдящих за добродетелью воспитанниц наставниц.

 Иногда Николя исчезал и неделями не писал ни строчки. Катя в такие дни изводилась и плакала в подушку под сочувственные вздохи Сашеньки и ехидные замечания бесчувственной Ржищевой, рекомендовавшей плюнуть на Николя и растереть.

– Как плюнуть? – Сквозь слезы вопрошала Катерина и придумывала реальность одну страшнее другой. Вдруг князь не вынес любви и бросился с моста. Или родня против их союза… Или…

– Слюной плюнуть, как все люди плюют! – Цинично поясняла бесстыжая Настька. – Поиграет он с тобой да бросит. Видно же…

– Ну тебя, Тесси! – Злилась Катя и старательно давила в себе подозрение, что сахаропромышленная дочь сама на Вяземского виды имеет. – Какая ты чёрствая! Одни цифры в голове!

– А хоть бы и цифры, – парировала та, подсовывая Кате шоколадку. – Зато всегда при своем останусь, и нервы целее будут.

 Потом Николя объявлялся вновь, осыпал Катю комплиментами и уверениями в любви, и она забывала о своих слезах.

 Они встречались в Летнем саду, и наставница, обычно строгая, спокойно встречи позволяла. Николенька говорил, это потому, что матушка встречи разрешила и одобрила.

А, коль матушка разрешила, это ведь почти сговор? И осталось немного только подождать, хотя бы семнадцати лет, чтобы объявить о помолвке.

 В дни, когда увидеться не получалось, Николя писал длинные, обстоятельные письма. Рассказывал, как он Катеньку любит, как славно они заживут. Катя не сомневалась, что всё описанное точно сбудется. Ну и что, что по отцу она мелкопоместная дворянка, да недавнего роду… Кровь-то Алабышевых в ней есть, а кровь не водица. Старые рода кровь ценят… И дочку Волошина могли бы не принять, но вот одну из Алабышевых – примут, пусть и поморщатся.

 Письма исчезли потом.

 Вернее, оказались пустыми листами бумаги.

 И Николенька исчез.

 Зато в пансионе появились жандармы, не простые, а цельные акторы уголовного сыска. Они сообщили мадам, что матушка Николеньки, княгиня Вяземская, обвинила девицу Волошину в похищении обручального кольца рода, артефакта, передающегося из поколения в поколение.

 Акторов сопровождал доверенный человек княгини, чтобы кольцо сразу опознать.

Они перерыли все вещи Кати, заглянули даже в белье! Перелистали все альбомы и дневники, требовали и лично досмотреть… Повезло, тут мадам встала грудью (и немалой) на защиту девичьей чести, мол, не тяните руки к добродетели. А и кто бы ей дочерей доверил, коль не встала бы?

 Пока скандал кипел, с криками и угрозами генерал-губернатору пожаловаться, подоспел еще один человек от Вяземской. Мол, госпожа нашла кольцо, очень она извиняется и просит зла не держать, да и сама обещает о случае некрасивом забыть.

– Забыть? – Кричала мадам Фонтанель на чистом русском языке, запамятовав, что родом она из самого Парижу. – Забыть? Да я по-за таким произволом по миру пойду, босая и голодная!

 Чтобы не пойти по миру, мадам потребовала Катю забрать. Ибо находиться в пансионе той невместно, с опороченной репутацией.

 Наставница, почуяв, что пахнет жареным, на белом глазу утверждала, что при встречах с Николенькой свидетельницей не была. Что на тех встречах творилось – не ведает. Намекала, что девица Волошина, может, уже совсем того, и не девица боле?

 Мадам Фонтанель вовсе злилась.

– То ли она украла, то ли у нее украли, никто и разбираться не будет, даже если никто ничего не крал. Позор! – Говорила она. И не картавила…

 Забирать Катерину приехала тетушка в сопровождении соседа с супругою.

 Невысокая, пухленькая, в старомодном платье и таком же старомодном чепце с кружевными оборками, такая же старенькая, как и была, похожая на наседку повадками, она непрестанно прикладывала к глазам платочек.

 Долго мялась, будто не зная, с чего начать разговор с внучатой племянницей, заневестившейся и уже умудрившейся свою репутацию погубить.

А потом скривилась лицом, и по-детски совсем заплакала. Объявила, что маменька исчезла, вот буквально перед отъездом депешу-то и получили. Пошла то ли катакомбы осматривать аккурат рядом с Лондоном, то ли пещеры там же исследовать, и не вернулась. Потому есть подозрения, что погибла она и надобно им учиться теперь жить самим…

 Полгода и учились.

Глава 5

Тёплая мягкая рука легла на Катины плечи, и девушка вздрогнула, вынырнув из воспоминаний. Осознала себя сидящей на полу в кабинете, против всех правил приличия. И кабинет-то был уже пустой. И тётушка, что вовсе было дивно, сама на пол рядышком уселась.

– Накось, – пробормотала она, свободной рукой толкая в Катину ладонь коробочку. – Уехали… Проводила. Подарок вот тебе оставили, на именины.

Коробочка была вида заслуженного. Бархат, коим её обтянули когда-то руки мастера, поистёрся на уголках, да и защёлка поддалась с трудом. Внутри на пожелтевшем слегка шелке, лежала агатовая брошка в серебре.

Катя усмехнулась, представив, с каким великим трудом Сосипатра отрывала от своего хозяйства эту брошь, как раздумывала да подсчитывала, не понесёт ли убытка.

– А что сразу-то не подарили? – Спросила она у тётушки.

Та в ответ пожала плечами, вздохнула. Помолчала минутку и невпопад добавила:

– Теперь-то точно посватаются.

В Катином воображении Сосипатра, подсчитывающая убытки от подаренной броши, немедленно сменилась на Сосипатру, с грозным сопением выбирающую обручальные кольца в лавке ростовщика. После – на неё же, горестно взирающую на тарелку с оладьями перед ней, Катенькой, которая в помутнении рассудка стала ей невесткой.

– Не пойду, – мрачно и с угрозой предупредила она тётушку. – В колодце утоплюсь.

– Не надо в колодце, доставать тяжко будет, да и воду попортишь, – Поморщилась та.

Обе они снова замолчали. В кабинете тишина установилась тягучая, будто кисель. Даже ходики, и то, казалось, затикали тише.

– Ехать тебе в Петербург надо, Катенька, – нарушила Милослава молчание. – И замуж надо.

– В Петербург поеду, а замуж не хочу.

– Ну я ж не неволю… – вновь горестно вздохнула тётушка. – А муж нужен. Вон, намедни купец Веретенников нас зерном обмануть пытался, лежалое продать хотел. Всё потому, что мужика в доме нет. Был бы мужик – разве он бы решился? – Рассудила она.

– Мошенник ваш Веретенников, и зерно он завсегда дурное всем продаёт. И от Ванюшки этого толку не будет, думаете, он в зерне разбирается, тётя? – Возмутилась Катя. – Да он же у маменьки совсем блажной, под каблуком ходит. Оно сразу видать, то ли из колыбельки роняли, то ли по голове, может, били. Такого мужа и в обществе-то срам показать! Дурак ведь дураком! – Припомнила она его штаны со штрипками.

– А ты у меня больно умная стала, – рассердилась тётушка, и они вновь замолчали.

Из гостиной донёсся бой больших напольных часов, отсчитывавших полночь. С последним ударом ветер откуда-то издалека занёс в открытое окно тоскливый вой.

– Ишь, и вправду волки, – удивилась Катерина.

– К нам не зайдут, к нам волкам путь заказан, – успокоила её тётушка, и голос её звучал вовсе не мягко, а на редкость уверенно.

А девушка припомнила – и вправду, в Малых Шарпенуазах хищники даже по зиме не озоровали. Не таскали кур, не пугали собак, не забирались по снегу в тёплые сараи, вырезая всех их обитателей, порой – ради игры.

– Вот только я поехать-то в Петербург не смогу, – добавила Милослава. – Возраст уже, да и сил не хватит. Сосипатру Осиповну попрошу сопроводить.

Катя, услышав это, немедленно набрала в грудь воздуха побольше и рот открыла, собираясь возражать.

– Да не спорь ты, – немедленно оборвала её тётушка, не дав даже слова вымолвить. – Свататься-то они всё равно будут, а одной ехать тебе невместно. Мало ли… Так пусть хоть какая польза будет. А там, глядишь, может, присмотришься к Ванечке, да и сама передумаешь. Может, и хорошо, что он дурак да под пяткой у маменьки сейчас. Ночная кукушка дневную всегда перекукует, вот и будет у тебя под пяткой.

Катя фыркнула, представив себя в ночном чепце – непременно с большими гофрированными оборками, и в розовом стеганом тётушкином халате, поизносившемся до дыр, но тщательно латанном, так как был халат тёплым да уютным, со свечкой в руке, наклонившейся над спящим Ванюшкой Земцовым и говорящей ему на ухо «ку-ку».

– Вот, всё бы вам, тётушка, шутки шутить… – укорила она Милославу. А потом решилась признаться, что тянуло её с момента появления письма: – Я надеялась, что маменька жива. Что как в романах её, память, может, потеряла. Или украл её какой злодей, но сбежала да прячется, не знает, как весточку подать.

Тётушка молча обняла её второй рукой, потянула на себя, прижала голову к плечу, поглаживая волосы.

– Так, а что нам ещё остаётся, только шутки шутить, – забормотала она. – Умерших, Катенька, нельзя держать, отпускать надобно, им покою хочется. Коль были бы что Штефан, что Лизонька живы, неужто бы мы с тобой не почуяли? Они б и сами оковы поломали, двери железные выломали, друг друга бы нашли, да домой пришли.

– Да как бы мы почуяли, дара-то ни у меня, ни у вас…

– Так-то не даром, то сердцем чуется, девонька… Его завсегда слушать надо, что оно говорит…

***

Двуколка Земцовых, запряжённая косматой степной кобылкой, не больно красивой, но ходкой, тряслась на ухабах. Лошадёнка изо всех сил спешила домой, подгоняемая не так кучером, как собственным страхом – её подгонял волчий вой.

Изначально Сосипатра Осиповна планировала в гостях заночевать, но подруженька Милослава с неожиданной настойчивостью рекомендовала ей домой ехать – мол, так всем спокойнее будет. Не подкупила её даже агатовая брошка ценой аж в пятьдесят рублей.

Брошку Сосипатра Осиповна выбирала целый месяц перед Катенькиными именинами, то смиряясь с тем, что придётся одаривать барышню, то вновь мучаясь сомнениями. Оно как выходило – коль сватать её, то и подарить можно, всё равно из семьи не уйдёт, а коль не сватать, то и тратиться зачем?

Завидной невестой Сосипатра Осиповна Катерину не считала.

Ну да, именьице было в приданом, и неплохое, надо сказать, именьице. Ладное. Пусть небольшое, но коровки, пусть и степной породы, исправно доились, земля вдоволь рожала, и даже в самые засушливые годы родники на землях Волошиных не пересыхали.

Вот сама девка Сосипатре Осиповне совсем не нравилась. Характерная была. Чуялось, что вот именно характерами они с Катей и не сойдутся. И от этого становилось обидно заранее, ведь она, Сосипатра, сына родила, воспитала, а соплюха эта придёт на всё готовое и явно посмеет не слушаться.

Молодая же. Образованная.

И кто придумал девкам-то это самое образование давать? Раньше без него жили, читать – считать только вот по батюшкиной милости и учили, и хорошо жили. А нынче на клавесинах играют, пейзажи пишут да книжки читают, но толку-то?

Весь вечер Сосипатра Осиповна напряжённо размышляла – свататься? Аль ну её?

На одной чаше весов лежало именьице, на другой – самоуверенная молодая девица, перестарок, откровенно говоря, да ещё и непочтительная. В её-то времена девки матерям женихов-то потенциальных в ножки кланялись, понравиться старались.

Она уж и решила было, что можно кого другого поискать, но наследство…

Наследство всё дело меняло.

О том, что Лизавета Волошина по смерти супруга романы писала, Сосипатра Осиповна от соседа узнала. Никифор Петрович весьма сожалел, что в своё время не посватался ко вдове Волошиной, а та вон, бешеные тысячи на своих романах получать начала.

– Откровенно говоря, опусы её та ещё дрянь, – морщился Никифор Петрович, сам на досуге пописывающий стишата. Вернее, творящий поэму. Великую, как утверждал.

Эту самую поэму он пытался пристроить в литературный журнал «Нива», да только рукопись из редакции вернули. Даже с рецензией, что было вовсе противу правил, самой редакции установленных. В самом конце рукописи дрожащей рукой было приписано: «мир этого не заслужил».

– Но ведь покупают! – возмущался он. – Сколько лет, как померла, а они её всё издают. Недавно полное собрание сочинений выпускать решили, по подписке. Пятнадцать томов! Печатать не начали, а уже весь тираж распродан. Это какие деньги Катьке-то с Милославой достанутся, они ими и распорядиться не смогут.

Сосипатра Осиповна, не будь дурой, разузнала, почём да сколько романы покупают. Разузнала и немедленно задумалась о том, что Катька с Милославой такими деньгами и впрямь распорядиться сами не смогут. А вот она, Сосипатра, точно применение им найдёт.

Солеваренку прикупит. А там, глядишь, и лесопилку… Лес-то, поди, пилёный хорошо идёт… Или вот в акции ещё вложится, Императорской железной дороги.

Земцова вздохнула, поглядела на луну, потом – на мужа, снова дремавшего. На сына, косившегося в темноту с ничуть не меньшим страхом, чем лошадёнка.

– Утром Милославе напишу, что берём девку, – мрачно сообщила она, сообразив, что весть о наследстве разнесётся по округе быстро. И тот же Никифор Петрович уж в этот раз не оплошает, раздумывать не будет. Свататься побежит поперёд собственного коня.

– У барышни Волошиной репутация-то не больно хороша, – плаксиво отозвался сын. – У нас на курсе говорили, будто в Петербурге у неё амант имелся. Потому и из пансиона выгнали. Неужто мне прикажете на девице с испорченной репутацией жениться? Что в обществе скажут?

Жениться Жан-Иван не хотел. Вернее, как… Он бы и не против, наверное, был. Даже очень не против. Некоторые аспекты супружеской жизни, навроде супружеского долга, исполнять который жена отказать не посмеет, его весьма и весьма привлекали. Барышня Волошина казалась вполне подходящей кандидатурой для его исполнения.

Да только вот сама барышня вела себя так, будто примерялась, с какой стороны его, Ивана, по лбу ложкой огреть. Да и не модно это уже было, жениться молодым. Он это много раз слышал, пока в университете был…

– А скажут, что дурак, коль не женился, – также мрачно ответствовала ему матушка. – Амант если и был, то вот и повод в ежовые рукавицы взять. А наследство в чужие руки отдать – глупость несусветная.

– Да велико ли там наследство? – прозорливо решил уточнить Иван.

Маменька на минуту задумалась, да так крепко, что аж языком зацокала.

– В Петербург надо ехать, – порешила она. – Чтобы сразу самим всё и узнать. А то с них станется и обмануть, то ли утаить, то ли большего насчитать…

Уточнять, кого она заранее подозревает в обмане – то ли Волошиных, то ли нотариуса со помощниками, Сосипатра Осиповна не стала, погрузившись сразу в дела хозяйственные – подсчёты, во сколько поездка обойдётся, и как бы заставить подруженьку Милославу на оплату дорожных расходов раскошелиться…

***

Большая белая волчица, стоя на опушке леса, наблюдала за двуколкой. Тёплый ветер доносил до неё мерзкий запах смеси лошадиного и человеческого пота. Люди в повозке пахли болезнями, подловатой хитростью, старостью. И даже страх их перед темнотой не делал аромат слаще.

Пожалуй, самой аппетитной среди них казалась лошадь.

И волчица на какое-то мгновение почти решилась кинуться вслед, догнать, разорвать горло сначала кобыле, а потом и людям. Но на счастье людишек, она была сыта и желание это в себе задавила.

Волчица давно уже умела отсекать ненужные, нерациональные желания.

Сейчас её целью были обитательницы небольшого особнячка на холме, неподалёку от леса.

Раньше казалось, что женщины – старая и молодая, что жители деревеньки будут волчице лёгкой добычей. Но вот уже месяц она пыталась прорваться сквозь странную, невидимую волчьему глазу и неощущаемую волчьим нюхом стену, прочно окружившую земли имения со смешным названием Малые Шарпенуаз.

А старуха оказалась хитра…

Посмотрев ещё немного вслед двуколке, волчица вернулась на едва заметную тропу, которую успела вытоптать, высматривая брешь в защитной стене. По ту сторону преграды вилась почти такая же тропка.

На свою тропу волчица выходила каждую ночь, разматывая нити силы, защищающие людей.

Старуха каждое утро латала прорехи, снова и снова. Как удавалось это ей, бессильной, лишённой магического дара, волчица не понимала. Злилась.

Впрочем, она умела ждать…

***

 В Петербург получилось выехать только спустя неделю после именин. Тётушка и Сосипатра Осиповна торговались да рядились меж собой. Как женщины, хозяйством занятые, всё больше через письма да коротенькие записочки. Прошку-конюха из имения Земцовых вовсе загоняли.

Потом, придя к согласию, начали собираться. Тётушка к этому подошла со всей своей основательностью и неспешностью. Сама уложила Кате большой ковровый саквояж: подушку в него утолкала в цветастой ситцевой наволочке, одеяло, пусть и поплоше, но мягкое. Чайную пару да ложечку, и даже чайник с розанчиками, правда, с надколотым носиком.

– В дорогу пойдёт, – заявила тётушка, носик этот самый оглядевши. И долго наставляла Катю, чтобы сама на остановках-то поездных за кипятком не бегала, Ваньку посылала – даром, что ли, свататься собираются? И чтобы пирожков никаких не ела, особенно если чесночным духом от них несёт, потому как любят чесноком торговки тухлятинку приправлять.

Платья её уместились в саквояж поменьше. Да и было-то их немного: дорожное на смену, два – в Петербурге на выход. Платья эти справляли ещё при жизни матери, были они скромными, но дорогими и по последней, на тот момент, моде скроены. И оставалась надежда, что и по сейчас что-то подобное в Петербурге приличные барышни носят. Шляпка нарядная для столицы приютилась в картоньере, для пущей сохранности набитая Катиным же исподним. Она попыталась вытащить тайком бельишко, но тётушка, также тайком, его вернула.

Особо богатого гардероба у Кати не было, в пансионе не полагалось, старались сшить к выпуску, но выпуска не случилось, да и маменька… Девушка смахнула слезинки, укладывая по бокам шляпки ещё и перчатки. Ничего, она справится! Обязательно.

Двуколка Земцовых подкатила к особнячку их на рассвете – тётушка особо на этом настаивала, мол, раньше по потемкам ехать, позже – до потемок можно не успеть. Сосипатра Осиповна смотрелась вовсе фундаментально – в красном платье, в жёлтую, зелёную да синюю полоску. Синяя полоска удивительно сочеталась с синим же Жан-Ивановым сюртуком.

Тётушка обняла Катю, что-то запричитала, даже вроде как всплакнула, будто не в Петербург Катя едет, а как минимум в острог Сибирский на вечное поселение.

– В добрый путь! – Махнула она и пошире открыла калитку и двери дома. Всё по примете, пусть дом хранит в пути и ждёт. Всегда возвращаются те, кого ждёшь. Ну, почти всегда.

А вот как двуколка тронулась, началось…

Глава 6

– Голубушка, а не слишком ли роскошного оделась  для такого зряшнего путешествия?  – Сосипатра с сомнением оглядела лиловое дорожное платье  Кати и сжала губы  в куриную гузку.

Скромное платье-то скромное, но от пристального взгляда  Земцовой не укрылось  что шерсть на платье тонкая да хорошая, такую аккурат к Рождеству себе купила, платье для цервы сшить, чтобы по всей округе разговору было. И кружево на отделке дорогущее, и шляпка явно у петербургской модистки заказана, Груне до такого великолепия расти и расти. Да и матерьялов нету. А манто еще шелковое? А перчатки? – Поберегла бы такую красоту! Для праздника али к адвокату явиться. Зачем же в дорогу? Нерачительно это, голубушка. Беречь добро надо!

– У меня другое есть для праздника – отмахнулась Катя, стараясь не думать, что соседка напоминала ей то ли жука, то ли перину. Вроде ткань такую тетушка недавно присматривала наперники новые шить… – Чего беречь? Всю жизнь одно платье носить не будешь.

– Не скажи, голубушка –  Сосипатра даже подпрыгнула от такого рассуждения – ты скоро мужняя жена  станешь, тебе не о себе надо будет думать, о муже, да о семье. Мыслимое ли дело деньги на наряды пускать? Одеться можно и недорого, ежили вкус конечно есть – И со значением так посмотрела

– Куда мне до вас Сосипатра Осиповна! – поддела Катя – вкус не тот, да и модисток в имении нет. Вот и приходилось маменьке в Петербурге заказывать, чтобы хоть как-то обществу соответствовать, да на чужой вкус полагаться! – Соседка выпучила глаза не зная что ответить на такую дерзость. Катя обезоруживающе улыбнулась и продолжила – Привыкла я так.

– Вам теперь прежние привычки бросать нужно – со значение произнес Ванюшка-Жан. – У вас теперь семья будет и в обществе положение,  – и тоже со значением и гордостью на Катю посмотрел.

Катя вернула ему взгляд, в котором явно читалось все, что о положении и сватовстве она думает, потом  достала из дорожного мешочка маменькин роман и углубилась в чтение. Точнее делала вид, что читает, мысли ее были очень далеко.

Нет, то, что неволить тетушка ее не будет, силком под венец не поведет, она поняла. Но… Неволить-то по-всякому можно. Можно связать, да, припугнув, заставить. Можно слезами да вздохами, в которых Милослава, следовало признать, была мастерицею, уговорить.

И сможет ли она, Катенька, тетушке отказать, ведь правду та говорит, одни они на свете, никого-то у них нет, чтобы заступиться. И Ванюша, наверное, не так и плох…

Соседушка косо посмотрела на нее да отстала. У нее в голове тоже мысли всякие бродили нехорошие. О том, что на лавку бы да розгами, чтобы в ум девка вошла, да чужую пока никак не можно… Ничего, вот войдет в семью и тогда уж… Ну а жаловаться побежит, так кто мужнюю жену  слушать будет?

В Курске Сосипатра Осиповна отпустила бричку домой со строгим наказом ждать телеграммы о возвращении. Кучер кивал головой и прятал в бороду счастливую улыбку. Когда барыня уезжала по делам, у всего двора начинался праздник. Даже барин будто годков на двадцать  моложе становился. Отсутствие строгого надзора действовало живительно на всю усадьбу.

Билет взяли во второй класс, хотя Сосипатра, посмотрев на цены, очень настаивала на третьем и говорила, что это излишество и роскошество брать такие дорогущие билеты на такой короткий срок. И посидеть можно.

Катя, не споря, достала кошелек и купила билеты на троих, благо, тетушка деньгами ее предусмотрительно снабдила. Соседка это благосклонно приняла, но ворчать не перестала. Невмочно девице деньжищами такими распоряжаться, да на свои хотелки столько тратить. Посоветоваться надо, поговорить со свекровью до мужем, да по-ихнему все и сделать, как хорошей жене и полагается.

Катя даже не стала вслушиваться, полностью уйдя в свои мысли. Ворчанье Сосипатры напоминало ей гуденье мухи, никак не решающейся сесть на кусок сахару, и кружащей вокруг нее, кружащей. Под вечеру достала подушку, одеяльце и, порадовавшись тетушкиной предусмотрительности, прилегла спать.

А по утру их встретил Петербург.

Запахом раскаленного железа, шумом, воробьиным писком и той суетой, которая присуща лишь столичным городам.

Сосипатра Осиповна вместе с сыном были недовольны всем и разом: и Катиным видом слишком уверенным (по их мнению, приличной барышне надлежало  падать в обморок от страха и прятаться за широкой спиной потенциального жениха, мнящего себя мужем); и ценами, что на извозчика, что на нумер в гостинице. И катиным самовольством, когда она, услыхав, что Сосипатра берет только один номер, встала в позу и вытребовала себе отдельный.

Сосипатра Осиповна на это самоуправство вскипела, как самовар, разве что парок из макушки не пошел, да и то, только потому, что капором голова закрыта была. До самой адвокатской конторы она отчитывала Катю громким шепотом, намекая, что такой транжире вовек замуж не выйти, никому-то она не нужна будет.

– Ну, значит так тому и бывать, – соглашалась с ней барышня Волошина, радуясь, что тетушки рядом нет, и никто-то ей сейчас не указ. В связи с этим в голову Катенькину закрадывались вовсе крамольные мысли –  удрать от присмотра, съехать тайком в другую  гостиницу… Тем боле, паспорт у нее на руках имелся…

В адвокатской конторе было всё добротно,  респектабельно. Обитая зелёными обоями гостиная, точнее, приёмная с круглым столом покрытым зеленым сукном, коричневыми кожаными диванами и  двумя креслами. Стены украшали новомодные газовые рожки, а шторы были прикрыты тяжелыми бархатными зелеными портьерами золотистыми кистями. На полу лежал роскошный персидский ковёр в бордово-пожухлых тонах.

Сосипатра Осиповна мигом оценила убранство и легонько толкнула локтем сына в бок. Дескать, смотри, какая контора, в таких конторах только состояние оставляют! Не зря мы сюда пришли, ой не зря!

Служка, встречающий гостей в передней, велел обождать на диванах и скрылся за двустворчатой дубовой дверью  с золоченной табличкой «Адвокатъ г-нЪ Жеребцов И. А.», чуть дальше по коридору. Да еще и плотно притворил дверь приемной, словно боясь, что посетители следом просочатся.

Впрочем, не успели они расположиться и перекинуться парой слов, как служка вернулся и доложил преисполненным почтения голосом:

– Прошу- с, госпожа Волошина. Вас ждут- с! – И  с легким полупоклоном указал на двери.

– А вас попрошу остаться – не меняя позы осадил он сунувшуюся было Сосипатру. – Назначено только госпоже Волошиной.

– Как это только Волошиной??? – Вскинулась Сосипатра . – Мы, почитай, родня! Ванечка скоро мужем станет, неужто такое дело можно доверить только девице? Барышня здоровья хрупкого, умом не отягощенная, упустить может чего ненароком или подпишет чего не того!

– Назначено ТОЛЬКО  – слуга голосом выделил это «только» – госпоже Волошиной. Так указано в завещании. Господин Жеребцов всегда чтит волю покойных, и пользуется заслуженной репутацией честного человека!

Сосипатра окатила его презрением с головы до ног, но послушно вернулась на диванчик. Успеется еще… Пусть сначала огласят весь список . Адвокатский помощник презрение барыни проигнорировал, а то и вовсе не заметил. Должность такая. Еще на всяких презрительных внимания обращать.

– Душенька, ты сразу-то ни на что не  соглашайся, с нами посоветуйся, чай не чужие люди! – Громким шепотом сообщила она Кате, демонстративно косясь на слугу и поджимая губы в тонкую нитку. Тот сцену проигнорировал с еще большим равнодушием, чем вызвал в душе Сосипатры очередную волну негодования. Ишь, как оно! Родне не дают поприсутствовать. А ну как облапошат сиротку!

Ваня-Жан согласно чихнул.

Дождавшись, пока Катя выйдет слуга прикрыл на ней дверь и пошел вперед, к кабинету. Катя почувствовала как у нее холодеют руки и ноги а зеленые стены с модными газовыми рожками будто давят сверху.

– Прошу -с – Служка  отворил дверь и впустил посетительницу в кабинет, еще более респектабельный, чем приемная, с большим письменным столом, на котором красовалась  одинокая папка, почтовая шкатулка и пресс папье в виде имперского орла.

Глубокое кожаное массивное кресло для хозяина кабинета и чуть более скромное для посетителей стояли подле стола.  Бархатные портьеры были полностью раздвинуты и солнце, пробиваясь сквозь крону растущих за окном деревьев, ложилось на паркет ажурными зайчиками. У стены за креслом притулился добротный шкаф, крепкий, запертый на ключ. Скорее даже сейф, а не шкаф.

У стола стоял седеющий импозантный мужчина в строгом сером, даже несколько старомодном костюме с широким галстуком.

За спиной Кати с мягким стуком закрылась дверь.

– Прошу Екатерина Штефановна,  – мужчина символически подвинул девушке кресло для посетителей, неспешно уселся напротив и открыл папку. –  Давайте сразу приступим к делу. А дело у нас таково… Я уполномочен  донести до вашего сведения следующее: согласно завещанию вашей матушки Волошиной Елизаветы Архиповны, вам причитается наследство.  По описи – сто тысяч   рублей серебром, векселя Имперского банка на двадцать тысяч,  все на сохранении в сейфе Царкосельского Отделения Имперского банка. Так же к вам переходят все права на владение рукописями вашей матери, как изданными, так еще и неизвестными, буде установлено на них ее авторство. И еще вот…–  Нотариус, подождал пока Катя осознает  величину свалившегося на нее богатство и протянул папку .– Будьте любезны ознакомиться.

Екатерина дрожащими пальцами развязала тесемки и  пробежала взглядом по казенным бумагам. Все честь по чести, как и положено. Завещание, составленное за несколько месяцев до исчезновения матери. Гербовые бумаги: запись о браке Лизаветы Алабышевой и Штефана Волошина, запись о смерти   Штефана… Запись о смерти Лизаветы Волошиной, вдовы. Мадемуазель Фонтеналь могла гордиться ученицей, хоть Катя и прилежностью на уроках права не славилась, но волей-неволей знание впитала. До именитых делопроизводителей, далеко, конечно, но  в общих чертах суть бумаг она понимала.

Внизу же, под гербовыми бумагами, лежал плотный конверт. По конверту проскакивали синие искорки. Зелёная сургучная печать отсвечивала фиолетовой паутинкой. Магия. И зачем она здесь? Ведь совершенно незачем! Девушка нахмурилась и перевернула конверт. Оборотная сторона была абсолютно чистая, без  каких-либо пометок.

Катя отложила конверт в сторону, намереваясь с конвертом разобраться чуть позже, и подняла глаза на нотариуса. Тот молча протянул ей шкатулку. Затаив дыхание она  торопливо открыла маленький ларчик и замерла: в нем  лежало маменькино обручальное кольцо, то самое, купленное, как тетушка рассказывала, по случаю, в лавке иехима…

Затаив дыхание Катя аккуратно достало колечко и завороженно на него уставилось. Оно было простеньким совсем, но таким притягательным, будто гипнотическим, и  буквально отягивало взгляд от второй вещицы,  кулона с ярко -фиолетовым полупрозрачным кабошоном, заключённым в оправу в виде паучка.

Паучок вызывал смутную тревогу, даже вид его был неприятен. Да и не могла Катя припомнить, чтобы мама с таким украшением ходила.

– Буду носить в память о маменьке и папеньке!  – Сообщила она нотариусу, сама не зная, зачем.

– Примета плохая, – ответил он, хотя по виду и не сказать было, что нотариус Жеребцов в приметы верит.

Не ожидая плохого, Катя надела кольцо на безымянный палец левой руки.. А оно вдруг впилось в палец тысячей крошечных зубов, и в ответ на эту боль в глазах потемнело, а голова разболелась.  Девушка хотела закричать, но боль вся моментально отступила, как нет, будто привиделась.

Она всмотрелась в руку, заподозрив артефактную сущность кольца… Но  нет, смотрелось оно вполне обычно. Не долго думая и кулон на шею пристроила, раз маменька завещала, значит дорог он ей был.

– А дальше, – Жеребцов даже бровью не повел, – дальше у вас, Екатерина Штефановна, есть обязательства.

– Обязательства? – Катя напряглась.

В ее представлении обязательства непременно ассоциировались с долгами. И она бы не удивилась, если бы нотариус предъявил ей расписки… да на все наследство и предъявил.

Но мужчина спокойно продолжил:

– Да. У  вашей матушки был договор с издательством  на десять лет. Вы, как наследница и владелица всех ее рукописей, будете получать процент с продаж, но вам следует встретиться с издателем и переговорить. Перезаключить договор. Я понимаю, для девицы вашего положения  это непривычно, но… волею вашей матери, вашим представителем назначен князь Врановский Михаил Львович. Знаете такого?

Девушка покачала головой. Фамилия была знакома – старинный дворянский род, а вот имя не говорило ни о чём. Мать его ни разу не упоминала, да и никто не упоминал.

– Там в папке письмо, как я понимаю, к вашему опекуну, точнее, душеприказчику вашей матери- подсказал нотариус. Катя с сомнение повертела конверт. – Думаю, вам стоит связаться с его сиятельством.  – Непрозрачно намекнул адвокат. Катя заторможенно кивнула. –  Деньги можете получить в банке немедля.  И еще… Обычно я не передаю такие послания, но ваш издатель буквально ночевал у меня на пороге… В общем, вот…

Он протянул открытое письмо.

Катя Краем глаза выцепила фразы «любые условия», «прошу дать знать немедля» и «не пустите по миру, матушка» и приложила его к остальным бумагам. Мелькнула мысль, что прежде чем принимать любые предложения их лучше как следует обдумать.

– Если вам понадобиться моя помощь – милости просим – Жеребцов поднялся с места, всем своим видом показывая, что аудиенция подошла к концу,  помог Кате выйти из-за стола и проводил до двери.

В какой-то прострации она вышла из кабинета и подошла к плотно запертым дверям приемной. Совсем уже было собралась их открыть как услышала громкий голос соседки. Девушка прижалась к косяку и вслушалась.

– Так что Ванечка,  оженишься, в  строгости ее держи, с матерью советуйся во всем. Скажет, что ты ей не ровня. А ты ей и не ровня, ты,  Ванечка,  выше! Род наш  тоже старинный, царю-батюшке верой и правдой служивший. Честный, потому и капиталу особого нету. Честному сложно капиталу большую иметь, мы на сделку с совестью не ходили, род неблаговидностью не позорили. Опять же,  простили Катьку и на мать не посмотрели. Ить и матушка опозорилась, мыслимое ли дело убегом, отца родного ослушаться? Не таковские мы. Если б не мы, запропала б Катька, а так замужняя дама будет, в семье хорошей, уважаемая.

Муж семье глава Ванечка,  это испокон так было. Так что сразу с нее капиталец требуй, мы его сами досмотрим, да приумножим. Раз уж наследство,  пусть Катька в семью и вкладывается. И наследство пусть на счет тебе переведет, а то профукает, как есть профукает на наряды всякие. А так в целости будет и сохранности. Вот выйдет она, поговори и прям сразу  к нахтариусу этому и идите, пущай доверенности пишет!

Тетушка ее, умная женщина, не зря нас к ней приставила, чувствовала, что поможем да денежки сбережем, а из Катьки вся дурь и уйдет. Удумали еще пансионы всякие. Сидела б дома, за хозяйством следила, детей нянькала, вот и все счастье. Одни беды от пансионов и скандалу б не было, ежели б не пансионы проклятущие. Но ничего, мы это поправим. Будет мужняя жена. Ты, главное, построже с нею. А то поведет себя высоко, и забудет что мы ее облагодетельствовали, грех ее прикрыли жалеючи…

– Я так рассуждаю маменька – голос Ивана-Жана  налился невиданной доселе силой. – Уж коль она жена, то и наследство, как и приданое как есть мое. Как исстари было. А я уж сам буду смотреть, чтобы и с прибытком, и с пользою. Я человек добрый, маменька, я ее обижать да в черном теле держать не буду, но и продуть ничего не дам!  Ибо семья есть первейший оплот нашего государства и мне, как преданному подданому его, надлежит в этой семье главой быть и по правильному пути вести!

Сосипатра Осиповна в ответ на эту сыновскую тираду громко втянула воздух. Катя не выдержала, приоткрыла дверь на волосинку малую – только чтоб увидеть соседушек.

Лицо Сосипатры покраснело, и на сына она взирала с легким недоумением и сильным гневом.

– Чему вас в этих университетах учат, – возмутилась она.  – Что в Писаниях сказано? Что дети родителей почитать обязаны, и пока родители живы, во всем их волю исполнять.

– Так я, маменька, вашу волю и исполняю – вот, жениться готов, – дерзко возразил Ванюшка. – да и не серчайте вы, кто ж, окромя вас, у нас в семье капиталами распоряжаться может? Лучше подумайте, теперь вы себя порадовать сможете – шальку кашемировую прикупить, помните, у купца Андронникова в лавке примеряли, желтую, да в розанах китайских? – Пошел на попятную он.

Сосипатра Осиповна от такого предложения окончательно лицом побагровела.

–Шальку? -Просипела она. – Я ей сына, а сын мне шальку?

Катя едва сдержалась, чтобы дверь в тот момент не распахнуть и не огреть чем-нибудь по головам, что соседушку, что сына ее. От того, как соседи делили ЕЕ наследство, в груди разливалась черная ярость, а дыхание буквально перехватывало.

В голове носились и вовсе уж крамольные мысли о тетушке, которая сама не прочь была бы наследство получить. На коровок своих драгоценных…

– Никому нельзя доверять, – прошелестел в Катиной голове голос, и она сразу поняла: это голос разума.

План созрел мгновенно. Бежать! Оставить жадной соседке и ее не менее жадному сыну подушку с одеялом, да и шляпу, панталончиками набитую. Пусть прибытку радуются. А самой – бежать.

Разобраться с собой и с мыслями насчет тетушки…

Закусив губу, Катя на цыпочках отошла от двери.

В конторском коридоре было пусто и тихо.

Так же на цыпочках, она прошла до конца, выискивая дверь на черную лестницу. Кате повезло – дверь оказалась в небольшом закутке, от входа выглядевшим просто поворотом коридора, а на деле бывшем тупичком.

Дверь была не заперта.

Сжимая в руках папку и ларчик, она бросилась вниз по узким крутым ступеням и вылетела во двор особняка. Не останавливаясь, бегом кинулась к арке, выходящей на улицу. Поскользнулась на капустном листе, чуть не упала в кучу картофельных очисток, спугнула то ли мелкого кота, то ли крупную крысу…

Краем глаза заметив извозчика, почти мгновенно умудрилась подбежать к нему и на пролетку взобралась махом, безо всякой помощи. Горло у нее спазмом перехватило – то ли от страха, то ли от собственной смелости, и не понять было. Потому страшным шепотом скомандовала:

– К Врановским.

Извозчик, ничего не уточняя, тронул поводья… А потом рассказывал, что вез девицу, а особняку старого князя, наводившего ужас на весь Петербург, и от взгляда этой девицы   у него сердце в пятки уходило.

– Ведьма, как есть ведьма, – утверждал он и судорожно крестился.

– Ведьма, как есть ведьма! – Голосила Сосипатра Осиповна, осознав, что Катя сбежала, а куда – и не узнать…

Глава 7

Такой решительной – а главное, такой злой – Катерина себя никогда в жизни не ощущала. Злость вообще была для нее чувством новым, почти чужим, будто не ее собственным, а позаимствованным у кого-то другого.

Когда Катя была ребенком, воспитанием ее занималась, по большей части, тетушка – женщина кроткая, словно ангел без крыльев, которая, казалось, и вовсе не умела злиться. Она лишь расстраивалась и сокрушалась там, где другие, позабыв о светских приличиях, кричали бы и топали ногами.

В пансионе и мадам, и наставницы внушали девицам, что злость – эмоция совершенно непозволительная, что для юных барышень, что для почтенных замужних дам. Тех, кто осмеливался их разгневать, следовало не криком встречать, а окатывать ледяным презрением.

Катя поначалу не очень понимала смысл этого самого «ледяного презрения». Да и потом не особо прониклась. Ей казалось, что виновнику гнева оно будет как мертвому припарка – бесполезно и смешно. Гораздо эффективнее было бы высказать свое «фи» методом невоспитанной лавочницы…

Но кто она такая, чтобы бросать вызов светским условностям?

Полагалось окатывать презрением – и она усердно училась. Перед зеркалом. К последнему году пребывания в пансионе у нее даже начало получаться…

Но сейчас, трясясь в неудобном экипаже и вспоминая и Сосипатру Осиповну, и блестящий масляный кок ее несостоявшегося жениха, пересчитывающих ее, Катенькины, капиталы, Катя поняла: училась-то она плохо!

А вот скалкой бы этих двоих приложить… Или граблями. А то и дубьем, которым вооружались мужики, выезжая за границы имения. Это было бы в самый раз!

Раздражение накатывало волнами.

Даже не раздражение, а самое что ни на есть восхитительное бешенство. От него щеки горели, сердце колотилось, руки дрожали, а по телу растекались обжигающие волны.

– Тпру-у-у-у, барышня, приехали! – проорал извозчик, осаживая свою косматую лошаденку перед роскошным, почти дворцовым, фасадом. – Полтину извольте!

В другое время Катя, возможно, и оробела бы сунуться в подобное место без приглашения, да еще и хозяевам не представленная. Но, подгоняемая жгучей злостью, а еще – чем-то уже совсем странным и непонятным, она ловко соскочила на землю, задрав пышные юбки чуть ли не до колен и даже умудрившись не растерять свою поклажу.

Показалось ей, что две дамы с кружевными зонтиками, чинно шествовавшие мимо, поглядели на нее с явным неодобрением – то ли на всю ее персону, то ли на торчащие из-под юбок ноги. Опустив подол, Катя совсем по-детски показала им язык, хотя в голове тут же застучала мысль, что после такого – точно только в Шарпенуазы, сидеть там и не высовываться. Авось, перестанут судачить, как девица Волошина опозорилась в столице, языки показывая…

Впрочем, этот робкий писк разума мгновенно заглох, а сама Катерина решительно зашагала к беломраморной лестнице.

Она смутно припоминала, что во время учебы в пансионе кое-что о Врановском слышала. Да нехорошее. Мол, князь и стар, да силен… В том смысле, что имеет вес при дворе, то ли ведомство какое возглавляет, то ли тайную службу.

Девицы шептались, что хоть и честен он, да зол. С кучей недомолвок рассказывали историю его женитьбы, когда то ли он невесту украл, то ли она его увела, но случилось перед свадьбой нечто крайне неприличное, о чем вот уже тридцать лет судачили, не поверяя невинным девам и сотой доли правды.

Каким боком Елизавета Волошина, мелкопоместная дворянка, пусть и известная писательница, могла быть связана с такой одиозной личностью, Катя не задумывалась. Мысли в голове бродили и вовсе странные: вот сейчас она с этим князем поедет в Царское Село, заберет из банка свои деньги и вернется к тетушке.

Или не вернется.

Лучше отправит тетушке телеграмму, пусть сама в Петербург едет. И чтобы никаких губернских женихов! Жениха с такими деньгами они и в Питере найдут, если тетушке уж так хочется свадебку. Тетушка, чай, не так уж стара – если ей приданое хорошее положить, можно и отставного штабс-капитана подыскать, а то и ротмистра! Лишь бы представительный был, чтобы ни один купчина не смел глазеть на хозяйку Малых Шарпенуазов!

Катя живо представила себе этого будущего тетушкиного жениха: высокого, непременно с усами, да с проседью в них. Так ярко представила, что он перед ней прямо и возник – перегородил дорогу и пробасил:

– Как прикажете доложить-с?

Усы при этом забавно зашевелились, и Катя на секунду опешила, соображая, что же это за чудо такое – ну не может же ротмистр, пусть и отставной, стоять в расшитой ливрее у дверей! А штабс-капитан – тем более.

Но и эта мысль быстро улетучилась. Зато язык не подвел:

– Екатерина Волошина к князю Врановскому, – звонко заявила она. – И без промедления!

Для пущей убедительности Катя еще и рукой махнула, и шагнула вперед, каким-то чудом оттеснив швейцара от дверей. А потом легонечко, мизинчиком только, толкнула дверь – и та распахнулась настежь.

Решив, что это в столице новая мода – так визитеров встречать, Катя зацокала каблучками по итальянскому полированному мрамору, коим был выложен пол в особняке. Сзади нее закричали, зашумели.

Вроде как даже просили остановиться, обождать.

Но ноги сами несли вперед.

Сначала по лестнице, потом направо, снова направо… К массивной двери из темного французского дуба, украшенной резьбой и бронзовыми накладками, за которой… за которой громко стучало чье-то сердце. И Катя почему-то знала, что это сердце как раз того, кто ей сейчас нужен, а чудесный, манящий запах, проникающий сквозь замочную скважину, лишь подтверждал это.

От мерного стука в глазах темнело – ненормально, но… восхитительно.

Дверь распахнулась неожиданно легко, даже легче, чем парадная. Грохнувшись о стену, она едва не задела Катю, но та ловко увернулась и ворвалась в помещение.

Комната оказалась кабинетом.

Тяжелые портьеры на окнах были задернуты, не пропуская ни единого лучика света. Освещалось пространство газовыми рожками, что в сочетании с массивными шкафами из темного дерева делало его мрачным.

В дальнем конце стоял огромный рабочий стол, за которым могли бы разместиться несколько человек. На столе красовались бронзовый бюст императора и пресс-папье в виде раскинувшего крылья ворона.

У стола, опершись на него кончиками пальцев, стоял высокий брюнет лет тридцати, не больше. На престарелого князя Врановскогого, каким его успела представить Катя, он совсем не походил. Да и сердце стучало как у молодого. И пахло от него не старостью, а… злостью?

На красивом лице его застыло выражение крайнего презрения и даже брезгливости. Это Катеньке совсем не понравилось. Она тут же решила, что неплохо бы этого брюнета бюстом государя по голове тряхнуть, чтобы не сверкал так глазищами.

Катя прям увидела, как подходит к столу, хватает бюст и опускает его на чернявую макушку. А брюнет падает на пол, и вокруг головы его растекается багряная лужа.

Картина была так отвратительна и так привлекательна, что она сама на мгновение ужаснулась своей фантазии. Ужаснулась и на какое-то мгновение осознала: такие мысли еще менее нормальны, чем показанный дамам язык. И она, благовоспитанная Катя, ведь совсем не должна так себя вести!

Это будто и не она…

Может, ее чем-то опоили? От Сосипатры и не такой подлости стоило ждать.

Откуда-то пришла уверенность – да, опоили. Иначе и быть не может. Ради капиталов могли не только опоить, а и вовсе отравить – не сейчас, а после свадьбы. Тут же захотелось императорским бюстом огреть уже не непонятного брюнета, а соседушку с сыном. Да и тетушке добавить, чтобы в следующий раз не отправляла племянницу непонятно с кем и непонятно куда. А то вон чего удумала – замуж выдать, когда жизнь Катина, возможно, только налаживаться начала.

Невероятным усилием Катя заставила себя не думать о тетушке, хотя воображение уже рисовало ее лежащей рядом в этом самом кабинете с разбитой головой – и от этого становилось так радостно и легко…

– Михаил Львович Врановский? – с усилием произнесла она, хотя во рту пересохло так, что каждое слово царапало горло битым стеклом.

Брюнет, не отводя от нее взгляда, сделал несколько шагов назад, медленно зашел за стол, опустился в кресло.

– Это мой отец, – наконец ответил он, тоном таким спокойным, что еще немного и перейдет в ледяное презрение.

– У меня к вашему отцу дело. Моя мама, Елизавета Волошина, оставила мне наследство и поручила меня его опеке. Я только что была у нотариуса, и он выдал мне все бумаги. Я хочу встретиться с ним. – Шагнула Катя к столу, стараясь думать только о деле и не позволить странным мыслям захватить сознание.

Она положила на стол папку с документами и шкатулку. Огляделась. Заметив невысокое кресло для посетителей, бесцеремонно пододвинула его поближе – и это добавило еще больше презрения в глаза Врановского-младшего.

– Боюсь, это невозможно, – ледяно ответил он. – Мой отец был найден мертвым не далее как сегодня утром в городском парке. Вы разве не знали?

Катерина судорожно вздохнула и замотала головой.

– Нет, – выдавила она. Потом, вспомнив правила приличия, добавила: – Примите мои соболезнования.

Правда, попытка вернуться в образ благовоспитанной барышни провалилась с позором – она наклонилась вперед и зачем-то хищно облизнула губы.

– Не стоит, – выражение лица мужчины стало еще страннее. Он откинулся в кресле и как бы невзначай выдвинул ящик стола. Потом резко поднял руку – и в ней оказался пистолет, направленный прямо Кате в лоб. – Соболезнования оставьте при себе. А лучше расскажите, какие дела могли связывать моего отца с вашей скандальной матерью. И поверьте, ложь я почую, так что вам лучше не лгать. И выстрелить я не побоюсь. Если учесть, что этот пистолет заряжен серебряными пулями, заговоренными на таких тварей, как вы, спастись вам, дочь Елизаветы Волошиной, не удастся.

Кате надо было испугаться. И где-то в глубине души она действительно испугалась. Но страх мгновенно растаял, и она, поражаясь собственной наглости, подтолкнула папку по столу в сторону Врановского. Одним пальчиком. И языком цокнула, качая головой с упреком – мол, ай-ай-ай, разве так с гостьями обращаются?

Дуло пистолета не дрогнуло, когда княжич левой рукой раскрыл папку и вытащил первый лист.

Катя хихикнула: зрелище ей показалось забавным. Удерживать на лице выражение презрения княжич больше не мог – одним глазом он читал, другим следил за Катей, отчего запах исходящей от него злобы стал еще сильнее и… вкуснее.

Настолько вкуснее, что Катя откинулась в кресле, прикрыв глаза и наслаждаясь им, как ароматом крепкого кофе. Ей было хорошо. Очень хорошо. Ну да, странный брюнет не опускал пистолет, называл ее тварью и пугал заговоренными пулями. Но как восхитительно пахла его злость! И как прекрасно стучало его сердце!

Склонив голову набок, Катя прислушалась к биению. Каждый «тук» казался музыкой, завораживающей настолько, что реальность вокруг притуплялась.

Притупилась настолько, что даже скрип открывающейся за спиной двери не заставил ее насторожиться.

А потом Катю окатили ведром воды, как помойную кошку, устроившую концерт в неположенном месте.

– Только что освятил, свеженькая! – радостно гаркнул кто-то сзади. А потом разочарованно добавил: – Надо же, не дымится! Эх, так то-о-о вернее…

Катя успела почувствовать удар по затылку (хорошо хоть вскользь), увидела, как Врановский закатил глаза, и услышала его обреченное:

– Идиот!

– Я, кажется, схожу с ума, – пробормотала она, пытаясь встать, хотя голова кружилась, а в ушах звенело.

И тут «кто-то» (метко окрещенный княжичем как «идиот») надел ей на голову ведро. Этого Катя уже не выдержала – и свалилась в обморок…

Глава 8

– Будет знать, упырица проклятая! – Удовлетворённо проворчал здоровенный детина в мундире гренадера Преображенского полка. – И как она все заслоны прошла, ваше сиятельство? И святая вода не подействовала! Но шалишь – мы и не с такими справлялись!

Он с явным удовольствием посмотрел на ведро. Вода – водой, но против пудового кулака да добротного ведра ни одна нечисть не устоит. Проверено.

Княжич поморщился и шагнул ближе.

– Никодим, сними ведро и переложи её на диван. Посмотрим, что за диковина к нам пожаловала, – приказал он.

– Так точно, ваше сиятельство! – Бодро отрапортовал тот и сдёрнул ведро с головы Кати, чуть не прихватив шляпку. Подхватил её на руки, как бурлаки мешки с мукой – без лишнего пиетета, но и без повреждений.

– Может, осиновый кол в сердце, пока не очнулась? – Предложил он деловито. – Штука надёжная! Если после этого помрёт – точно упырь! Помнится, у батюшки в имении одного мужика так проверяли… Так и вышло – упырь! Тут же и скончался.

– Отставить кол! – Александр живо представил себя в роли «коловонзателя», и ему стало дурно. – Сначала разберёмся, потом будешь махать кольями. А пока протри пол – нечего горничным лишнее видеть.

– Ваше сиятельство, да как же вас одного оставлять с ведьмой?! – Заволновался гренадер. – Ну не хотите кол – хоть из пистолета стреляните! Польза будет!

Он даже примерился ведром, готовый аккуратно «приложить» снова по шляпке, раз уж княжич так легкомысленно относится к собственной безопасности и в тварей кровожадных ни колом тыкать, ни стрелять не жалает.

Врановский закатил глаза. И в очередной раз пожалел, что взял на поруки этого магически одарённого, с редчайшим чутьем на темную магию, но умом не блещущего недоучившегося семинариста. Теперь он ясно понимал, почему того «попросили» из семинарии после первого же курса.

Огромный, как вековой дуб, Никодим был будто вытесан топором из цельного куска горы. Плечи – как гранитные глыбы, грудь – колесом, а руки, толще берёзовых сучьев, так и норовили что-нибудь схватить, придавить или, на худой конец, аккуратно разломать пополам. Лицо – широкое, румяное, с густой, совершенно неуставной бородой, в которой, кажется, могла бы запутаться мелкая нечисть. Глаза – ясные, серо-голубые, как зимнее небо, но с хитрецой: то ли от семинарской учёбы осталось, то ли от практики выявления упырей колом.

Мундир Преображенского полка на нём сидел, как на боевом коне, – с достоинством, но без излишеств: ткань едва не трещала по швам, а сапоги, хоть и уставные, скрипели так, будто предупреждали: «Посторонись, богатырь идёт!»