Москва-Петушки: Библиотечный демон против Саши и Наташи

1

Сумрак с жадностью поглощал город. Тусклые фонари безнадежно пытались прошибить его в узких подворотнях. Непогода разыгралась не на шутку. Ветер чуть с ног не сшибал, хлестаясь колючим дождем. Старики бы сказали: черти свадьбу устроили.

Особо хреново сейчас бомжам: деваться и оставалось только что в коробки из-под телевизора или в подвал лезть какого-нибудь заброшенного дома. Один из таких бедолаг как раз выбрался из мусорного бачка, цепляясь как краб за пакет с отходами.

Обросший, в черном длинном пальто, он сначала, скрючившись, как куча, восседал на краю бачка, а потом приподнялся, расправил полы пальто и как ворон слетел вниз. Без оглядки перешел дорогу, волоча наживу, сыпавшуюся из рваной сумки, и постарался побыстрей скрыться в разваливающейся зеленой трехэтажке. В заколоченной арке среди рваных матрасов его ждали приятели и приятельницы, удивительно похожие друг на друга как близнецы. Он положил рядом находку.

– Эй, подвинься, я лягу, – прохрипел, пиная разодранным сапогом нечто опухшее в подзаплатанной фуфайке, но чем-то напоминавшее женщину.

– Я тебе чего говорил, не груби бабе! – сипло прорычал комок, восседавший на заплесневелом поломанном кресле. Может, босс.

Раздалось шумное шмыганье носом, со свистом затяжное отхаркивание. Зашелестели пакетом и очистками. Фуфайка, крякая, выбила в рот остатки Данисимы. Еще несколько опухших засаленных черных лап кусочками мокрого бородинского хлеба смазывало со слюды остатки куриного паштета. Обсасывали колбасные шкурки, грызли арбузные корки.

– А теперь деликатес, – объявил комок на кресле, торжественно вытаскивая нарезки копченой семги. – Бывают же дураки, выкидывают.

Попировали досыта. А ветер выл и залетал в их хоромы, сдувая картонную защиту.

С трона проствистело: «Сегодня ты дежуришь, а мы пойдем на вокзал.»

Вороново пальто недовольно закхекало. Через минуту шобоны поднялись и заковыляли на выход, скрываясь во мраке осеннего вечера.

Пальто захихикало и достало из кармана заначку и полбатона белого хлеба. Крышку чекушки он отгрыз прямо зубами и сделал блаженный глоток. Всю ночь надо как-то развлекаться. Он сделал еще глоток, и еще, и еще… Ночь вступила в законные права. А в это время из-под машин, из канализационных люков, из подъездных щелей, из форточек каждого окна, из подвалов, чердаков, закрытых гаражей, складов, подземных переходов потянулась черная масса и клубами взмывала над домами, собиралась в тучи и летела, набирая скорость, создавая воронку, со всех концов Москвы, чтобы объединиться в общую силу и обрушиться на заброшенный дом. На Подсосенском переулке разом выбило все фонари.

Гнилыми зубами бомж жевал свой трофей. Страшный гул ударил по перепонкам.

Стены содрогнулись. Пальто покрылось штукатуркой. Объедки, пакеты, шелуха заплясали в бешеном хороводе. На стенах запрыгали черные тени, в нос полез запах тухлых яиц. Бомж почувствовал, что приподнялся в воздухе и дом вместе с ним завертелся, словно засасываемый в неведомую ванну. Вспышки красного, фиолетового, желтого света озаряли эту Харибду.

Бомж еще крепче схватил свою бутылку, прикрывал горлышко, чтоб содержимое не выплеснулось наружу. Но не орал.

Вихрь стих внезапно, круговорот остановился. Бомж шмякнулся о землю и застонал. Глянул тупо на сосуд и отпил еще.

Из черного проема окна в подвал вылетел сноп ярко-красного света.

– Уффф! Свобода! – прогремело оттуда.

Бомж боязливо спрятал чекушку запазуху и вылупился, напрягая зрение. Через секунду чья-то рука ухватилась за раму и из глубины подвала за ней следом появилась взлохмаченная голова, лязгая большими белыми зубами, еще через секунду среди этой зловонной рухляди стоял совершенно голый субъект мужского пола.

– Ты и есть тот, кого мне придется сожрать?– прорычал пришелец в три голоса басом.

Бомж заскулил: «Мне самому мало!», не понимая угрожающей ему опасности.

– Ну и вонь от тебя, падаль! – и голый пихнул его ногой в живот.

Пальто захныкало:

– Ой, пролил! – быстро вытащил руку и взглянул на бутылку. – Чуть осталось! – опухший герпесный рот расплылся в улыбке.

– Ну и холод здесь! – зубы голого застучали. Он рванул из рук бомжа водку и осушил без брезгливости остатки мгновенно. – Узнаю нашу задумку, и впрямь помогает!

Он перевел взгляд на отекшее существо, лицо его перекосилось:

– И почему мне не попался сладкий младенец вместо тебя?

Голый подошел к нему вплотную. Брызнул слюной…

***

Было уже заполноч, когда на Земляном валу около перехода послышался звон разбитого стекла.

– Вот этот костюмчик по мне. Люблю одеваться в бутиках. У нас там такие же. Только фасончики иные. Ха-ха-ха, – голый грабитель неторопясь начал примеривать рубашки от Армани под оглушительным звоном сирены.

Сигнал о вторжении поступил в дежурку. Спящий на кушетке сержант Иванченко вскочил, по-рыбьи непонимающе таращил глаза. Его напарник Сомов громко матюгался:

– Мать тя за ногу, сучий сын! В такую погоду черт его дернул, блин, фильм не дали досмотреть! Поехали реще. Максим, давай не тяни, тут рядом… Башку козлам сверну! Уроды!

На новеньком Опеле они с шиком домчались до бутика. Взвизгнула шина. Хлопнули двери.

– Стоять, козел, руки вверх! – закричал Сомов и наставил ТТ, когда впрыгнул в магазин через разбитую витрину.

С Калашниковым наготове вслед за ним влетел Иванченко. Под ногами хрустело стекло. У обоих нервы на пределе.

Грабитель размеренно повернулся, окинув огнем ненависти помешавших ему. Он успел уже облачиться в синий вельветовый костюм. В одной руке держал скомканные рубашки и брюки, а другой застегивал ширинку.

– Стоять, козел, сказал! – повторил милиционер.

– Козел сказал? – пошутил преступник нагло. – Козлы уже разговаривать научились? Раньше только блеяли.

Оба сотрудника ничего еще не предпринимали, так как реакция грабителя была крайне странной. Правда, они успели убедиться, что тот безоружен и без сообщников. Долю секунды, застывшей в пространстве, они стояли напротив друг друга.

– Я сказал руки вверх! – Иванченко угрожающе потряс автоматом. – На пол!

Внезапно из глаз грабителя метнулись молнии. Оружие начало плавиться в руках обезумевших милиционеров. Они вскричали от ожогов и откинули его прочь.

Неизвестный вытянул руку. Вспышка света как от фотоаппарата повергла двух милиционеров в каменное оцепенение.

Он прошелся между ними, хмыкнул, поддал по-мальчишечьи каждому под зад, нахлобучил фуражки на нос.

– Жаль, что нельзя вас убить: вы приняли меня за банального бандюгу, но я ведь демон, а этого–то вы и не заметили. Не поверили – жалко, и я пока еще не могу перевоплощаться быстро – сил не набрался, аклиматизация проклятая. Когда очухаетесь, все равно ничего не вспомните. Интересно, как вы объясните потерянное оружие и разбитую витрину, да одежду. Хе-хе. А вот сделаю-ка я вам головную боль! – почесал руками. – Хотя бы помучиетесь и мне разминка. Ни одна таблетка не поможет.

Он сорвал с вешалки белую сорочку и вытер уже изрядно запекшуюся на губах, подбородке, руках кровь. А эту сорочку порвал пополам и каждый кусок засунул статуям за пазуху.

Собрал отобранные шмотки в фирменный пакет и с видом пижона сел в Опель.

– Трогай! – приказал он и автомобиль сам завелся и помчался по магистрали.

У Яузы Опель притормозил неподалеку от монастыря. Уставший пассажир развалился на заднем сиденьи и нащюпал рукой какую-то газету.

– Экстра-М, – произнес он вслух. – И чего тут? (зашелестел страницами) О! Экстрасенсы! Так, так, так… Вот, он-то мне и нужен. Телефон… С чего бы звякнуть?

«В бардачке, в бардачке, посмотрите!» – раздались в воздухе писклявые голоса невидимых существ.

– О, давно бы так, спохватились. Чего, бесплотные, так поздно объявились? Вас же приставили ко мне пока я не акклиматизируюсь тут.

«Виноваты, виноваты, простите, мы на иконки засмотрелись в храме Христа Спасителя – красотиш-ша!» – оправдывались испуганные голоса.

– Вы чего, бесы, совсем обалдели?! По церквам тусоваться начали?! Молитесь, что ли?

«Нет, нет!Там просто разборки с местными…»

– С какими еще местными?

«Да эти, крылатые.»

– Ладно, короче, хорош пургу гнать. Мне тут жить негде.

«А почему вы, милорд, не пойдете прямо в крутое место? Поселились бы в роскошном отеле или у кого-нибудь пентхаус захапали бы. С вашими-то возможностями, вон как авто отобрали. На вас с бухгалтерии силы было выделено ровно на такую жизнь: шикарные телки, казино, трехдверный лимузин, черный, ну в общем все, чтоб показать из вас спектакль про Конец света…»

– Нет, перед отправкой все средства ушли в другой регион. Придется налаживать закачку средств своими силами. Все что выделили – командировочные – лучше экономить. Даже план трат примерный на месяц выписали, – демон вытащил свернутый пергамент с печатью.

Невидимые руки с позволения развернули адскую смету и начали читать:

« Мы, Генеральный директор и Начальник

Отдела финансирования, распределитель ресурсов

Адских угодий и пламенной казны, Ошошок Пошошок,

П Р И К А З Ы В А Ю

– обеспечить Засраила средствами для длительной вылазки в свет;

– выделить ему квартиру со всеми удобствами из фонда, предназначенного для выделения по требованию для командировок – 15 000 силовых единиц;

– невидимость передвижения в общественном транспорте с целью экономии на билетах – 5000 единиц силы;

– кормление и пропитание – 10000 с.е.

– обувание, одевание – за свой счет;

– инфо технологии – за счет хорошо замаскированного воровства;

– выделить невидимых гидов для аклиматизации сроком на две недели (при продлении срока службы писать заявление и содержать их за свой счет);

Данный демон вправе быть подкормленным за счет грабежов, воровствов, аферизмов, при

необходимости убийствов, свободно перемещаться в ареоле 200-300 км от двух случайно выбранных неудачников по условиям игры Великих «Высшая лига» и учинять им препятствия и козни в границах засраиловской фантазии.

666 гвадевара, подпись, Большая рогатая печать.»

«Да, не сильно вам подфартило, а вон в Осло вашему коллеге куда как больше выделяли.

– Так что посоветуете?

«Есть тут один. Он, босс, чаще других в наше пространство заглядывает, вот пусть и селит вас у себя; позвоните ему женским голосом, договоритесь о встрече, чтобы он пригласил, сами знаете, нашему брату без приглашения нельзя. А уж потом и спрашивать не будем. Вот номерочек… кстати, босс, а сколько у вас баллов за экзамен по фантазии?»

– 30 баллов, – Засраил неприятно нахмурился.

«С таким-то уровнем? – хмыкнули невидимки. – А почему же вам их дали?»

– Я по другим параметрам прошел: в высшей школе демонства я по лабораторной практике быстрее всех их вычислил. Поэтому мне их и дали. Ладно, звоню.

Невидимые бесы бесшумно усмехнулась:

– Вот наивняк. Другим демонам выдают успешным палки в колеса ставить.

– Ну, а этому досталось что в рулетку выпало из шушеры всякой, для неуспевающих двоечников.

– Ладно, потише, а то ещё услышит нас.

В этот момент Засраил как раз почувствовал негативную волну с их стороны и гаркнул:

– Вы чего там шепчетесь за моей спиной? Козни решили устроить мне?

– Нет, что ты?! – сиплыми голосками запищали невидимки, а между собой брякнули: – Ладно, давай помалкивать. Наверное, мы его недооценили.

– Алло! – раздался в трубке сонный голос.

– Алло, здравствуйте! Извините, что так поздно, мне совсем плохо: мой муж меня бросил, я проклята. Я как увидела ваше объявление в газете, так сразу почувствовала, что только вы можете мне помочь. Не бросайте меня, иначе я умру! Помогите!Ах,ах, ах.

– Успокойтесь, тише, я вам помогу. Скажите как вас зовут и когда вы можете ко мне подъехать. Я свободен завтра после пяти.

– Тамара. Я завтра весь день свободна. Я хорошо заплачу.

– Об этом после, помощь важнее. Приходите к пяти.

Экстрасенс назвал свой адрес и попрощался.

– Ох, нелегко играть бабу, – затресся от смеха нынешний владелец угнанного ментовского Опеля.

«Ура, босс, он позвал, теперь вы сможете у него появиться хоть сейчас, таков закон!»

– Ну все, пока тогда, свободны!

«Удачи! До встречи!»

– А-а-ы-о! – зевнул он, потягиваясь, и заулыбался самому себе: – Высплюсь пока здесь, а потом поищу их, может и почитать успею! Эй, бесплотные, погодите, а жить мне на что? Я существо современное: мне ноутбук нужен, кредитка! Или мне опять прикажете грабить? Сами видели по смете под нищего надо конспирироваться. Либо полностью заниматься грабежами, а не делом, чтоб себя прокормить.

«Да в бордачке, в бордачке: там у ментов все есть – берите: вашим будет. Сходите к открытию магазина тут недалеко и ноутбук купите. А покушать можно и в Мак Доналдсе – вам каждый дорогу укажет.Там вкусно!Там наша еда! Или чебуреки тут на Площади Ильича – тоже ничего.»

– Да, так все просто… думаю, я быстро тут справлюсь, не будь я… – он зевнул и захрапел, предварительно раздробив докучавшую ему рацию.

2

Среднего роста пухленькая рыжеволосая девушка стояла перед зеркалом в коридоре своей плохо прибранной квартиры и ныла:

– И почему в моей жизни ничего не получается? Неужели я такая никчемная и ни на что не годная? Никто меня не хочет, никто не подходит знакомиться, на работу не берут, а если берут – я там хуже всех. Стараешься, пытаешься, пыжишься, а получаешь меньше, как самый плохой работник до меня. Умереть бы, да смерти боюсь, покончить с собой страшно… Эх, я еще и трусиха.

Господи, ну почему так? Я вроде красивая – никому не нравлюсь. Умная- не могла поступить очно. Да еще и тормозная! – до меня все доходит как до утки на седьмые сутки. УЖАС! – причитала Она, глядя на себя в круглое зеркало в плохоосвещенной прихожей и видела перекошенную ненакрашенную физиономию, всю залитую слезами. И вид этот выводил еще больше. Хотя отойди и не смотри на себя, так бы легче ей стало, но созерцание воочию себя несчастной доставляло мазохисткое наслаждение.

– И почему так не справедливо: одним все – а они еще не довольны, а другим – ничего. Вон хоть Катька – живет в Железке, считай в Москве. Закончила с красным дипломом филфак МГУ, поступила в аспирантуру, работает в издательстве, нахаляву ездила в Индию, в Корею, хвалится, что парни ее по дорогим ресторанам водят и все не довольна. Сама какая-то дурнушка серая, коротышка, грудей нет, ноги толстые, зад, как у коровы, глазки мышиные. И ничего, парни ей улыбаются, кадрятся! Даже индийца-красавца получила!.. И ведь он на меня жадными глазами смотрел, а в гости к себе ее пригласил. Ко мне даже поговорить подойти не осмелился. Гад! Фуфел! Урод! …Или это я урод и фуфел?

И пристально посмотрела на свое отражение.

– Фу! Катьку вон спроси как дела, а она кислым голосом отвечает «Хо-ро-шо-о». Если она недовольна, все хреново, то у меня тогда как, совсем паскудно?

И Она, фыркнуф, отвернулась.

Хотелось заплакать еще сильней, но слез не было уже.

Иронично заметила:

– Даже это у меня не получается.

После таких частых синдромов обиды Она шла на кухню и искала чем бы закусить свое горе, хотя прекрасно понимала, что нет у нее никакого горя. И живут они не хуже всех. Так просто ничего не делают, чтоб денег было больше. А они-то и добавляют красок.

В чем-то им даже завидуют – ну, например, что, не работая, как-то живут, всегда за квартиру вовремя оплочено, словно по волшебству, и брат, и она учатся, но… Всегда есть это «но». Всегда порой хочется себя пожалеть, бедную, несчастную страдалицу, жертву, которую никто не понимает и не ценит. При этом артистично-пафосно закусывать губу и закатывать глаза, взмахивать руками «О Боже, за что мне это?!» Но такова роль и ее надо придерживаться, чтобы не потерять свое амплуа.

Она открыла холодильник: зелень, овощи, кефир в банке, в морозильнике свежие головы форели (покупать только головы значительно дешевле), остатки грибов. Нет, все не то, варить лень, комплексно есть не хочется, а перекусывать особо нечем – опять досада.

Сунула руку в пакет с изюмом, пошарила, выбрала несколько самых привлекательных, пожевала и все равно не то. Убрала пакет в стол и пошла в зал. Включила Вивальди – он так всегда вдохновлял: такой всплеск эмоций, жизнеутверждающих мотивов!

Но что это сейчас? Музыка паскудная, от нее сейчас делается еще хуже, кажется, что это не нота Си, а какой-то надрывный стон.

– Фу! Не по мне ! – поморщилась.

Выключила, подошла к окну, уперлась лбом в стекло и упрямо–обиженно обвела взглядом улицу.

– Лето уже кончается. Опять, как всегда. Из года в год. Это же единственная радость в России, и то, когда жарко… И холода. Бррр!»

Плюхнулась на диван и, закрывшись, спрятавшись в одеялку, решила поспать днем.

3

Вечером Она, ее брат, мама сидели в зале и смотрели телевизор.

Брат был спортивно-худощавого телосложения, вечно жаловался на свою худобу, низкий рост (173 см)– «это не герой». Волосы русые, по-домашнему без внимания спутавшиеся, глаза карие. Достаточно красивый, но жутко неуверенный, а некогда даже стеснявшийся своих девичьих черт.

Матери их стукнул полтинник, чему она радовалась лишь по причине скорой пенсии, а в целом жизнь уже кончилась. Морщины бороздили ее еще моложавое кислое лицо. Она не заботилась о своей прическе и лохматые пшеничные волосы торчали в жидком хвостике. Глаза печально смотрели на мир из-под нависших некогда выщипанных бровей, а теперь заброшенных на произвол. Вечно сжатые полоски губ, глубоко и давно закатанные от отсутствия желаний, безжизненно свисали к краю подбородка, настойчиво скрывая младенческие десны и два три изъеденных сахаром гнилых остатка.

Все трое находились дома, и по сему, как всегда, не стесняясь друг друга, дотаскивали до тлена рейтузы с перешитой и все равно худой ширинкой, носки с рваными заплатками, с видом пальцев и пяток, в вечно заляпанных тянутых футболках, которые не брало хозяйственное мыло. Разве что мать их в силу возраста могла сидеть в дырявом свитере и мерзнуть сквозь дырки.

Старый «Рекорд» показывал четыре программы, одна из которых, «РТР», страшно рябила. Смотреть особо было нечего и опять появилась реклама «Атака: адские выходцы» – лучший российский фильм! Смотрите в лучших кинотеатрах Москвы.»

– Гляди-ка, спецэффекты, вампиры, оборотни, черти – совсем как в американских фильмах. Только теперь свои, московские бесы. Прикольно, – Она ухмыльнулась и налила себе из пластиковой бутылки из-под пива стакан капустного рассола. – Ух, как освежает!

Ее брат, тоже налил себе и залпом осушил две чашки.

– Оживаешь! – потер себе грудь и добавил: – А все-таки эти архетипы, вся эта чертовщина всех интересует. Уж сколько про это разных фильмов снято было! Сколько историй понаписано и говорено, а все равно тянет. Прикиньте, если они и правда в Москве там есть? Идешь себе, например, в институт, или едешь в метро, а рядом с тобой – чужой. Черт, демон или вампир. С виду он вроде как обычный человек, а присмотришься и что–то внутри содрогнется. А если ему еще в лицо взглянешь, то заметишь, как в одном его глазу сверкнула дьявольская искра, что аж потом холодным прошибет. Да только подумаешь, что это с тобой что-то не в порядке. Перегрелся, наверно, или поел не того. А эта образина пойдет спокойненько и вечерком где-нибудь в потоенном уголке у бедолаги бомжика кровь высосет. Кто же в убийстве бомжа разбираться будет, а оно уж и нет человека. Или дойдет до того, что они спокойно станут в своем обличье разгуливать. Никакой маскировки как есть. Во страху-то! Как вон по мифам ходили же всякие полулюди полулошади. Это если в самом безопасном варианте. Или мясоеды с бычьими башками.

Она слушала брата с восхищением:

– Интересно рассказываешь! У тебя богатое воображение. Только думаю, потом привыкнуть можно. Люди же раньше уживались и скрещивались с полунечистью. Как в Древней Греции. Сначала, конечно, вот суматоха поднялась бы. Поели бы полно народу. Потом в рабство.

– А как же армия? Войска? Автоматы их бы не брали? – брат в свои девятнадцать начинал вживаться в их выдумку и бояться как в детстве.

– Ну это же нечисть. Против них бесполезны обычные пули и гранатометы. Стрельнешь – а он исчез. Танком давить, а он через броню прошел и сожрал водилу. А ты, мам, как думаешь?

Другая бы мать сказала, что не о том думают ее детки, но эта всегда про что, а про эти чертовщины и суеверия дискутировала с интересом и с видом знатока, да еще словно говоря: «Наконец-то мои детки за ум взялись. В колдунов и нечисть верят.» Женщина накинула кофту и пожала плечами.

– Вы мне сами говорили во что веришь, то и будет. У кого-то и сейчас в доме черти живут. И колдуны на лестничной площадке курят. Как вон Галька сверху рассказывала, что ей любовница мужа со свежей могилки землю на коврик подсыпает. Потому и болеет часто, и мужа подолгу дома не видит. Пришлось ей к какой-то бабке порчу снимать ехать. Та ее и научила, чтоб по двенадцать раз «Отче наш» наоборот читать и соль под ноги любовнице сыпать.

– Ну и что, помогло?

– Говорит, помогает – та хромать начала. А еще Гальке кто-то колдовскую книгу подарил. Как только она ее открывает, сразу в квартире иконы прыгать начинают и люстры дрожат.

Он усмехнулся:

– Может у нее мозги дрожат, когда у нее крыша съезжает?

Мама:

– Наверное, особенно, когда астральным телом летает.

– И далеко летает? – ехидничали дети.

– Говорит, что на другие планеты. Рай видела, чистилище. Они в другой галактике. Такие же, как наша планета земля. Там же и ад. А еще есть черные дыры. Туда попадают души настолько грешные, которые переселялись несколько раз в разных людей, но так и не прошли испытание. Галька боится, что сама туда попадет, потому что грешная. И это ее последняя жизнь. А там в дыре их как через мясорубку провертят и получаются новые души.

Которые не смогут вспомнить свои перерождения.

– А я вот тоже не помню. Может и я мясорубкин (засмеялся). Да, тетенька еще та!– протянул Он. – Вот что значит сидеть дома и не работать, чокнуться можно, – тут же осекся, вспомнив свое не слишком активное настоящее.

Пока болтали, показали снова рекламу нового фильма. Он сказал:

– А вы заметили как все наше отечественное стали рекламировать? Самое лучшее, самое вкусное, самое свежее, самое полезное, и самое-самое. Иностранные фильмы не успевают сейчас в кинотеатре показать, как через месяц-полтора уже их по телеку смотреть можно. Это ж специально так делают, чтобы они на нас денег много не заработали, и вся прибыль у нас оставалась.

Все согласились.

– А я вот думаю, – задумчиво потянула женщина, – что все-таки сейчас многие с нечистью связаны. У кого-то папа черт, у кого-то мама демон. Кто-то сам инопланетянин. Мне кажется, что все вегетарианцы вампиры. Они мясо не едят и им нужна энергия. Где брать? У других сосать. Либо через шею, либо через разговоры. Бывает, поговоришь с кем-нибудь, так вся сила и уходит. Ты его проклянешь – и легче становится. Почему? Вот так я думаю. Пожалуй, даже знаю. Я у ангела спрашивала – он подтвердил.

– Ай, мам, опять ты про своего ангела, – застонал сын. – Как что путное спросить, так он молчит, а как так – ерунду – кто где поколдовал или плохо о тебе подумал, так он первый стучит. Нервы твои порти-ит. Нет у тебя никакого ангела, сама ты все придумываешь.

– Нет есть! – начала повышать голос. – Это он мне самое важное сообщает, это он меня от смерти спасает. Если я вовремя проклинаю и в обратку шлю, так жизнь себе продляю. Иначе бы сдохла давно!

– Ну ладно, – сын решил для временного перемирия идти на уступку. – Так если вегетарианцы вампиры, а мясо кто ест?

Мать отошла. Усмотрела сыновье повиновение и зачатки благоразумия.

– Оборотни, – ответила, не задумавшись. – Они как раз едят мясо. И из него и берут энергию.

– Выходит ты оборотень?

– С какой стати?!

– Ну ты же мясо ешь, и по твоей логике так и получается.

– Значит оборотень. Вон у меня какие волосы на ногах. А вампиры лысые.

– Значит, папашка наш вампир? Он же лысый? – засмеялись дети (под 20 и под 30 лет).

Разговор зашел в тупик.

– Ды вы уже фигню какую-то порите, – огрызнулась мать.

– Так ты сама же все сама и придумала, – опешил сын.

– Ничего я не придумала. Это есть. Слава Богу, что пока вы с этим не сталкивались. А я как столкнулась, так сразу и поверила.

– И как же ты столкнулась?

– Как заболела, так сразу и поверила, что это колдуны мне сделали, чертей с болезнями посылали. Вот, например, на порог подсыпят земли с кладбища. Черт велит куда идти зло делать и тот делает.

– А значит колдуны сами ничего не могут? И сил у них нет?

– Есть! – закричала женщина, как адвокат на суде.

– А зачем тогда земли сыпать для черта? Да и зачем ты их защищаешь?

– Я не защищаю. Я просто знаю, что они все могут, – искала что сказать. – А черти просто усиливают во много раз.

– И что, Бог не помогает, что ль?

– Его просить надо через молитвы. А вы их не читаете. Вот вам и не везет. Колдуны всю вашу удачу отобрали. Даже на работу вас не берут. А только так богатым станешь.

– А ты сама говорила, что нас никто никуда не возьмет. Нужен либо блат, либо через диван.

Женщина сделала страдальчески-скорбный вид, скрючив плотно сжатый рот книзу, смотрела в одну точку, скрестив руки и ноги.

Махнули рукой.

Такие разговры возникали часто. Заканчивались всегда примерно одинаково. Такое ведь зажевать надо. И зажевывали.

Зазевали и решили идти спать. По обычаю, с полным животом.

4

Мама утром встала и пошла в деревню. Молодые люди остались в квартире.

Он долго прыгал, отжимался, качал мускулы.

Она лениво на ковре изображала лежа утреннюю зарядку.

– А знаешь, – сказала Она, – давай тоже что-нибудь напишем, создадим. Как вот недавно блокбастер рекламировали. Только я хочу что-то принципиально особенное. Так, чтобы все обомлели. Слава нас достигла сиюминутно. Деньги, успех. Красивая жизнь. Яркие краски! (Он мечтательно посмотрел на потолок). Если это наше, то нас признают и мы наконец-то заживем по-человечески…

Он допрыгал, посмотрел на свое отражение в балконной двери:

– А вроде больше стали, да? – напряг бицепс.

– Ничего, что-то есть, даже прям герой, – сестра снизу глянула мимолетно и без энтузиазма.

– Вот и я думаю. Рассказы, пьесы мы уже писали – не брали, не интересно. Темы может дурацкие. Журналистом ты быть пробовала – не понравилось. Надо что-то, что тебя самого волнует. Вот, например, Карнеги страдал косноязычием. В итоге открыл курсы ораторского искусства, написал книгу. Тот же Хилл Наполеон. Был бедным и писал книги как стать богатым и оставаться счастливым и порядочным человеком – сам стал богатым и известным. А Брэг? Он пока не заболел и чуть не помер от обжорства, не стал искать пути к самоисцелению. Все великие люди добивались того, чего им не хватало. Стивенсона хоть возьми: писал о разных странах, приключениях, а сам был болезненным и сидел дома. Вот и мы должны понять, как нам в чем-то приуспеть. Тебе уже 27, мне почти 20, а мы все еще нищие, у нас нет ни любви, ни денег, ни славы. Одно слово только – неудачники!

Она глубоко вздохнула:

– Никчемные… и не мы одни такие. Как бы себя найти и другим помочь, чтобы жизнь стала яркой и интересной? Давай придумаем игру психологическую «Найди себя». Там разберем разные удачные и неудачные сценарии из разных сказок, дадим читателю испытания, пусть проходят и к концу игры поймут, что они могут и чего хотят. И сделаем это с картинками…

Он усмехнулся:

– Только второй курс заочно закончили, а уже роль психологов играем. Что же будет, когда диплом защитим?! Наверное, уже Нобелевскую премию получим!

– Да, ноблевскую, – и Они засмеялись.

***

А тем временем где-то в недоступном, но известном человечеству пространстве, в котором оно сомневается – а именно в Преисподней, Гиене огненной – разгоралась дискуссия…

– Да ты дурак! – шлепнул ушастый бес с панцеривидной коркой на лице своего дружка по шее. Тот захныкал. – Я же тебе говорил не лезь в это дело.

– Всем дано право попытать счастье! – выплеснул тот.

– Но не тебе! Дурак! Ты посмотри на свое тщедушие. Ты жалкий, слабый, мелкий. Узнал бы босс – тебя бы в лепешку превратили за дерзость, кинули бы в жернова. И я бы лично вытирал о тебя ноги… Это тебе не в лотерею играть: выиграл-получи. Это посягательство на Великую Тайну!

– Это шанс! Наш с тобой, мой – вырваться наконец-то на волю. Мы могли бы сразу из мелкого беса и сразу выше любого демона и даже, – зашептал свистя, – даже… боюсь сказать, выше самого Князя. То наш удел – жалкие неудачники, свиньи, а тут ты – и Бог! В хорошем смысле.

– Ты и впрямь спятил! – зашипел ушастый. – Где это видано, чтобы законы нарушались?! С чего ты вообще взял, что есть такая рукопись?

– Сам подумай: кто-то ведь Библию написал!

– Всем изчестно: кто-то из людей. Это все сказки и бабкины бредни. Моя бабуля такое часто на ночь пела.

– Но про нас тоже у людей кто-то говорит, что мы – вымысел. Но мы–то есть. Живые. Вот, пощупай!

– Хватит поясничать. И забудь об этом. Тебе же на пользу.

– Я теперь не могу успокоиться. Я сам слышал в конторе дьявола…

– Не в синей ли папочке ты читал об этом? Грифа секретности не видел что ли? Если ты тут будешь к каждому приставать, тебя поймают и в порошок сотрут.

– Папка папкой, но я слышал. Тайком. Случайно. Они шептались. Думали, что меня нет. Я слышал. Полы протирал. Меня там, знаешь ли, за тупого глухого приниают. Да и спрятался я. Они не видели.

– И чего же ты слышал? – напрягся. Приблизил рыло.

– Шпион говорил: «…если ее найти. Но тайник охраняется. Через завесу нам не пробраться. По крайней мере теперь.» На это Князь взвыл и стукнул об стол. А тот продолжил: «У нас появились сведения, что сильная, мощная фантазия способна сотворить подобие Библии. И тогда ты мог бы взять и вписать туда свое имя.»

«Что за подобие? Какая фантазия?»

«Тогда, хозяин, и ту завесу не надо снимать. Мы свободны!»

«Поясни подробнее,» – приказал он, а я совсем превратился в слух.

«Мы пока не знаем, кто это. Более двух тысяч лет все показывало в нуль, один единственный источник. И только теперь наши сенсоры уловили неясный сигнал. Появилось вибро-колебание. Есть на земле кто-то, кому дана необъятная фантазия. Это хитрость небес. Их происки. Они думали, мы не узнаем. Но наши сети шпионов работают налаженно…»

«Я твой намек понял. Премию получишь после обеда.»

«Спасибо, господин. Я продолжу. Некто наделен фантастической силой мысли, способной поменять мир. А поскольку на табло слабый показатель, мы делаем вывод, что этот некто или эти – число не установлено – пока не умеют пользоваться мозгами. Наша цель: отыскать источник; подвести к написанию новой Библии Зла и вписать наши имена. Вот и все.»

«Так-так-так… надо это обмозговать. Хорошая новость. У меня появилась реальная возможность вырваться на поверхность бытия. Награду уже сейчас тебе выпишит Лолит…»

– Я дальше услышал только их удаляющиеся шаги. Вылез. Вне себя от удивления. Это же и наш шанс тоже. Если мы первые отыщем источник и получим новую рукопись… Представь только!

Ушастый задумался, тяжело дыша:

– Если это и в самом деле правда, то я сам смогу сделаться господином Вселенной, но мне, пожалуй, конкуренты ни к чему.

А в слух заметил:

– Ты все-таки выдумщик, Смесь. Такое придумать даже я бы не смог.

– Я говорю тебе, Загир, что это истинная правда! Почему не веришь?

Загир оттолкнул Смесь и заковылял в сторону адского лесопарка. Сидеть на пеньке в одиночестве и, посасывая кружку бражки, строить планы.

5

Но по обычаю вдохновения хватило часа на два. Какое-нибудь неправильное всковыркивание ногтем могло все вышибить из колеи. Сейчас Саша просто напросто, лежа на диване, задумался и пришел к выводу, что, делая то, что он делает сейчас, он ничего в жизни не добьеться. А делал он – ничего или почти ничего.

«Я как былинка, я делаю то, что заставит меня ветер перемен! А в остальное время – лень.»

У него были срывы, пристпы депрессии. Временами хотелось стонать, кусать губы.

– Саня! – говорил Он сам себе: – Так в чем причина? Так разберись! где ты? Что ты?

Но не находил ответов. Ибо не привык напрягать свой мозг в положительном ключе.

Серость жизни порой в его сознании сгущалась до невообразимых пределов. Прошлое налипшей смолой присасывало его к поверхности жизненногоо пути. Будущее нависало черной тучей. А настоящее… он его не замечал и постоянно куда-то гнал.

Саша обладал удивительной способностью усмотреть во всем либо только херовое, либо еще хуже. Прошлое набегало, как волна на берег, и расшибало в щепки утхлую лодочку его самолюбия. Он просто жил там.

Школа была просто сущим адом для него. Все другие в школах – это нормальные дети, но именно Он стал Жертвой, которую били. И раз он постоянно вспоминал это, он словно заново получал тычки и пинки, обзывательства.

– Эх, Саня, – думал Он. – А ударь ты одному тогда до крови раз, другому раз, а у третьего отпало бы желание издеваться.

Он был обычным пареньком, вот только гулять перестал, когда пошел в художественную школу лет в девять. Так потерял все связи. Когда другие пацаны уже с девчонками заигрывали, Он все ходил с мамочкой. Он сознавал, что что-то не так, но мама убеждала его по-своему:

– Ты хороший, а девки все дрянь! Они, во-первых, почти все сейчас проститутки. А во-вторых, им всем деньги нужны. Напоят и скажут, что ты их изнасиловал. Или плати, или в тюрьму. Или обманут, заведут, свяжут, жилку перетянут тебе и поиздеваются.

– В школе не дерись, а то убьешь и попадешь в колонию. А там изнасилуют. Как дядька Витька твой все по тюрьмам будешь сидеть.

– Один никуда не ходи. Купаться не ходи на пруд. Там одни пьяные хулиганы – изнасилуют и утопят.

– В лес не ходи. Там тоже самое. Изнасилуют маньяки-грибники.

– С мальчишками не дружи – научишься гадостям. Они ведь все друг друга в задницу пихают.

Бабушка тоже часто живописала, как Майкл Джексон свою сику маленьким мальчикам в каку сует. За это его и судят.

– Зачем? – недоумевал пятилетний Сашуля. Ответы шли непонятные.

Запуганный юноша стал неприспособлен к жизни. Он глядел на мир широко раскрытыми, полными ужаса ушами. И закрывал глаза. Не хотел смотреть. Прятался в четырех стенах. Мир оказался слишком опасен для него. И почувствовал свою даже женственность. Стыдился себя. Видел дурные гомосексуальные кошмары.

Не раз мать просила Бога и всех святых не допустить до сына, чтоб у него выросла борода и усы, и не портили по-девичьи красивого лица. А когда выросла бороденка, долго не разрешала стричь, чтоб не огрубела. Поэтому он ходил, как козлик, и стал посмешищем на первом курсе института.

А когда ездил в Москву еще на курсы, боялся общественных туалетов, где по страхам матери затаскивают юнных мальчиков и тоже насилуют.

Он не умел сотрудничать с окружающими, можно сказать, ненавидел их; не умел знакомиться с девушками. А время пришло. Теперь возраст и гормоны уже разжигали кровь не по-детски.

Саша стал крайне стеснительным малым. Краснел часто, при разговорах запинался, боялся сказать всякую глупость – разговор не клеился. И еще ему всегда нравилось в шутку для забавы драться, а вот в лицо ударить боялся: человек живой все-таки. «Не дерись – убьешь!» – сковавало его страхом. Поэтому постоянно приходил домой из школы с разбитой физиономией.

И так постоянно скакало в голове – от школы до института и обратно, задерживалось где-то. Потом опять выливалось в ночные сны, где он видел рекреации, классы, задворки школы, насмешливо-издевательские лица пацанов, презрение девок.

Больше всех застрял в памяти Варнавский – кудрявый, высокий, удачливый. До одинадцатого класса не мог он преодолеть этого соперничества с Ванькой.

– Я трус, я олух, фуфел, – приговаривал Он, жалея о том, что никогда не суметь ему вычеркнуть прошлое. – Да что я не вижу, как бывшие мои знакомые смеются мне в лицо: они помнят кем я был, меня никто не уважал. Ха-ха! Одно смешно, радует: когда меня приятели покалачивали на переменах, они говорили обо мне: «Его интересно мучкарить: он никогда не плачет и не сдается.»

Парень однажды улыбнулся от вспомнившейся реплики Димки Захарова: «Вот кончит школу, будет лежать на диване и с ностальгией вспоминать: Ах, как меня дубасили!»

– А ведь и правда, лежу и вспоминаю. И ничего не получается больше.

Такие думы часто его мучали. Особенно они его мучали после кратких случайных встреч с обидчиками или свидетелями оного. Городишко-то мелковатое. От этого Саша и «прописался» пропадать в Москве, где еще не успел напортачить со своим имиджем.

Как же ему хотелось, чтобы его репутация была репутацией героя. Поэтому Он и качал мускулы, которые, впрочем, предательски не хотели расти.

Когда его сверстники прошли подростковую мальчишескость «стать самым сильным» и перешли на «стать самым богатым», он все еще висел на той поре.

Мало того, что Он считал себя слабым, но еще и тупоголовым, хотя дома с детства внушали, что Он мудрец, а в чем это выражалось – не обьясняли. Это прозвище дала ему старая знахарка, врачевавшая его и окрестившая.

А тупоголовым нарекали в школе: алгебра – ноль, физика – два, химия – училка только уважала за желание самому попытаться задачки решить (правда никогда не до конца, зато не списывал) и потому выводила кривую тройку.

Он часто слышал усмешки о своем неразвитом языке: «Косняк!».

С женским полом вообще вопрос особый. Смешная, казалось бы причина: в 5-6 классе Он научился рыгать (двоюродный брат старший Сашка научил) – вот за это девчонки в школе и объявили ему бойкот. Они демонстративно сторонились его, шарахались с визгом, как от прокаженного, если подходил внезапно. И так до 11 класса. К этому времени все уже забыли истинную причину неприязни (рыгать-то перестал), а осадок остался.

Еще маленьким Он научился у мамы отвечать на вопрос учительницы «почему ты рыгаешь? – хватит!» лаконично-деловито: «А у меня желудок больной, что могу поделать?»

Только на втором курсе заочки психологии узнал про негативные самовнушения. Ведь да – были проблемы с желудком – напрограммировал, да самооценку себе этим сам же и испортил. Эх, дорого же обошлись мальчугану эти слова.

Еще одноклассницы не любили его, потому что был Он постоянно битый, а кому же нужен сплошной синяк в нищем балохоне с рваной сумкой на перевязе? Всем ведь только победителей подавай.

Так и жил. Учился. Мечтал: «Вот кончу школу – заживу, 30 дней буду плясать как аттестат получу! Буду свободным, богатым, любимым и никто уже меня и пальцем не тронет!».

Еще мечтал об МГУ Ломоносова – мудрец же! – и чтоб обязательно на бюджет, дабы доказать свой ум: платно ведь одни тупаки учатся. И чуть не бил себя пяткой в грудь, клянясь в этом. И пошел, пошел, как миленький… на юрфак платный, который первым делом отвергал, да и фак-то этот коммерческого вуза, лишь бы только от армии косануть. В семье решили: если уж платить, так за своего юриста в семье. А ведь мечтал стать художником, подобным Шишкину и Рафаэлю, скульптором, подобным Микеланджело, и ходил в художку 4 года, и был самым лучшим.

Да, только рисовать у него получалось лучше всего. К остальному не было стимула. Выводить ту же алгебру к тройке и ладно. А вот рисовать…

Он самозабвенно искалякивал все свои школьные тетрадки всякими чертиками, качками, принцессами, машинами, пейзажиками, ни одного свободного места – поля, обложки. Как училки не ругались, тетрадки иного вида не приобрели. Только в десятом классе Альбертовна по литературе кинула его зеленую на пол: «Такую проверять не стану! И два за полугодие поставлю!» Пришлось только по ее предмету отказаться от творчества и порывов души.

А дома он рисовал на обоях после ремонта, на газетных полях, рулонами изводил ватман на иконы и картины библейских мотивов по заказу бабушки. Навесные календари после срока службы поставляли ему свои обратные стороны. А из овражной красной глины, которую таскали на печку, лепил кривые плошки, фигурки слонов, обезьян, лошадей, собак… В подростковом возрасте тщился слепить себе красавицу. Как Бог сотворить себе человека.

Его часто просили одноклассники нарисовать что-нибудь им и хотя ему надоедали бесконечные заказы, он отказать не мог. Все-таки какой-то почет и важность. Магия его кисти и карандаша очаровывала любого. Он вселял душу в свои творения, даже если в них мастерства не хватало.

– Иди дальше, это твой хлеб! – убеждала Ворожейкина Екатерина Ивановна, училка с художки, после его побед в конкурсах.

Первое место по возрастам к дню города (он думал-думал и просто нарисовал праздник на Советской площади родного города на фоне дома культуры). Подарили ему тогда бизнес сумочку с блокнотами, отделениями для банковских карт, ежедневник, адресную книгу, калькулятор. А он расстроился: «На фиг она мне? Я думал что путевое. Я видел там фотик лежал! А они обманули меня. Оказалось, что по возрастам конкурс.» И отдал подарок дяде Мише. Пусть в лесничество с ней ходит, лес выписывать.

Третье место по области было (не долго думая, срисовал то, что всегда сидело в голове – деревенскую жизнь: пастух отдыхает возле жующей коровы, в далеке деревня – все, что сердцу мило). По художке однокласники с обидой ехидничали:

– Какую-то корову нарисовал и все. Что там такого в ней?!

Первое место за образ петуха для музея петуха в Петушках (у его бабушки всегда птицы красивые были, разноцветные, только задиристые – долбануть могли).

Четвертый по Пушкину. Нарисовал кучу картин, среди которых и портрет поэта. Да только про конкурс дело замяли, а картины забрали.

Пятый и шестой конкурс тоже прошли, а результатов он не узнал – художку кончил.

Денег тогда в семье не было. Ворожейкина звала еще год походить или даже вплоть до подготовки к училищу. Но он не пошел. Надоело. Даже от заключительного чаепития отказался – деньги сдавать надо было, а от подачки только от мысли в горле застревало. Ведь достали его эти ежемесячные квитанции об оплате, на которые его семейный бюджет еле вытягивал. Плюс мамино извечное недоверие к людям: «Дашь ей, а она их специально потеряет и потом опять плати. Нет уж. Оплатим, а потом в конце полугодия сразу все и принесешь. Они ведь в единственном экземпляре.»

А училка на каждом занятии давила: «Где квитанция? Принеси квитанцию».

Устал.

«Если у вас нет денег, могу за тебя в долг оплатить, потом мне отдадите.»

Но он прекрасно знал, что родители находят, пусть и с трудом, средства вовремя оплатить учебу, но что он скажет? Мама не велит нести. Мы вам не верим.

Не мог. Глупо это все получалось.

«Зачем мама так все?» – отчаивался он, но перечить ей не будешь и не мог. Боялся, хотя чувствовал, что она не права.

Но не несмотря на это, Александр укрепился в вере, что все его будущее связано с творчеством художника. Мечтал о славе. Но однажды все оборвалось… Хотя может вышесказанное тоже сыграло роль.

Родной дядька отговорил, тот самый Михаил, что получил сумку.

– Да они все митьки, бородатые бомжи на свалке. Рисульки эти нахрен никому не нужны сейчас. В цене только юрист, экономист и аферист! – только забыл он – подарок-то откуда племянник ему раздобыл.

И так неделя за неделей. Зудение за зудением. Слушал и не соглашался. А не замечал, как в сердце все холодело и холодело. И хотя все еще готовился к Суриковскому и твердил одноклассникам, что поступит на скульптора, не сильно верил. Они смеялись и тоже не верили. Но узнал, что для подачи документов среди рисунков должна быть обнаженная натура. А где ее взять? Это и послужило последним препятствием. Он его не смог преодолеть. И последним пинком стали слова Ленки Шаде в десятом:

– А вон Гришунин в училище художественное поступил. Куда тебе до него, Санек.

Хотя он помнил, что был лучше Гришунина в художке.

«А может быть он уже рисует лучше меня?» – мелькнуло предательское. Ревность, эгоизм. – «Это только мое право быть лучшим!» – резанули по сердцу, но… не привели к действию, а наоборот, сломали его веру в себя.

И вот первый курс. Лекции в старом ДК, полно гульной молодежи: хохлятся, петушатся, как в шараге. На лекции хохот и гомон – никакой атмосферы альма-матер. Юридический, чужой. Зачем ему это? Душа болела, что это отнюдь не то, о чем Он мечтал в школе.

Жизнь опять не походила на рай, да и плясать не получилось… Обещал же после получения аттестата плясать. А на всякий случай нужно было брать дубликат, чтоб в два вуза одновременно пробовать для подстраховки – Армия грозила. К участковому за справкой о якобы потере оригинала, потом в школу к директрисе с заявлением о выдаче копии. А они на попятную: «Не хотим участвовать в твоих аферах!», хотя знал, что сестре в такой же ситуации беспрепятственно выдали и ничего здесь нет уголовного. В милиции знали правду. Даже поощряли стремление поступить. Наконец-то в руках и дубликат. А плясовое настроение уже ушло.

Тоже позже случилось при поступлении на психфак заочки в МГСУ чудом. Написали оба с сестрой сочинение на свободную тему на тройки. Всем сказали приходить на собеседование, как на второй экзамен. Боялись. Не знали к чему готовиться. Поступили или нет. Что за собеседование? О чем спросят? А в итоге надо было вставать в субботу ни свет ни заря. Ехать в дремучий лес, чтоб тебе задали вопрос: Работаешь ли ты или нет по специальности? И отпустят ли тебя на сессию? При чем так растянули между первым экзаменом и опросом почти на месяц, что когда объявили всем присутствующим в аудитории о дате первой сессии, вроде и не обрадовались. По крайней мере, как ожидали.

А за год до этого Он гнал время:

– Побыстрей отучусь на первом курсе, чтоб в армию не забрали, а там подготовлюсь и поступлю в нормальный вуз.

И первый же вступительный экзамен – на два.

За лето пять вузов и все мимо, во всех провал на первом экзамене.

А самооценка тем временем все падала и падала. Только в одном еврейском университете (на лингвиста пробовал) сдал три экзамена и все три на три (333-333). Изложение, устный русский с литературой. И особо его порадовал английский экзамен. Первая его часть ничего – перевод с русского. А вторая часть – сидеть перед тремя экзаменаторами и болтать с ними на английском. Они тебя понимают, что ты хочешь поступить, но ничего не знаешь, а ты их нет, потому что они это понимают на английском. Потом удивлялся, как они не упали со смеху от его грубейших фраз и отсутствия произношения.

Они даже предложили ему поучиться у них по контракту, но он и без того уже учился дешевле.

А отношения с новыми друзьями–однокурсниками с первого времени здорово наладились. Саша любил прикалываться, охочь похохотать.

И вот прошли несколько недель хохота, а потом хоп!

«Да что же я делаю?! – одернул он сам себя. – Родные оплачивают мне учебу, а я их так обманываю,» – и Он стал разрываться между друзьями и учебой.

А они не могли не заметить, что индивид отбивался от стаи, отодвигал от себя их ценности, так сказать. Обиделись. Прозвали Бородачем, ибо и имени его не знали даже, и не брился он, продолжая следовать школьной поры наставлениям мамы.

Саша на кличку злился. Но упорно не брился. Теперь стало наоборот целью добиться настырностью – с бородой ходить до последнего, чтоб перестали обзывать (в детстве сам придумал себе принцып барана – Если стоишь и мерзнешь, стой и мерзни, пока не согреешься). Затем в ход пошли издевки над его одеждой (коричневую дермантиновую куртку с заплатой он носил с 7 класса, погрешности обуви он скрывал скрюченностью и задвиганием ног под себя, под сиденье, опускал вниз рюкзак, все тот же ненависный, походный, сшитый из старых джинс). А самое обидное – они сказали правду совсем неделикатно.

Чтобы предотвратить заскорузность, парень изнурял себя утренней зарядкой до седьмого пота. До пятого пота он смывал еженедельной баней, а шестой и седьмой оставался. На одежде.

Как-то объявили, что для всех студентов их академии в пятницу вечером на ночь будет бесплатная дискотека в клубе. Саша было обрадовался: «Поеду, конечно, поздно, но зато узнаю, что это такое. С молодежью потусуюсь первый раз». Тут он и получил как удар по голове:

– Вован, – обратился к нему ехидно, чтоб другие слышали, толстый Пашка с наклонностями гея. – Ты съездий домой, приоденься поприличней, помойся.

Компания прыснула со смеху. А Сашка как на пику посадили. Все нутро перевернуло. Ничего не ответил. Даже рад был, что по прошествии нескольких месяцев учебы так и не сказал им свое настоящее имя. С детсва еще одна у него была завихрень. Имя скрывать. Просто так. Для шутки назывался иначе, а потом не мог себя заставить признаться или просто приклеивалось.

Однажды в школе пришли в десятый класс новые девчонки с деревни Воспушка, что от них на автобусе 25 минут езды с города. Одна из них приглянулась ему, а он ей. Танькой звали. Решила познакомиться.

– Как тебя зовут?

А он взял да и ляпнул с усмешкой:

– Маша.

Так она, а потом и другие девки и звали его два года Машкой. Огрызался. Злился. А ничего не мог поделать.

Ну а после слов Пашки этого на дискотеку он точно не пошел. Все настроение ему испоганили. Не хотел, чтобы еще и там смеялись. С рюкзаком припрется. А все как щеголи. Так и не получил первого опыта дискотеки.

Так постепенно он и стал ждать случая, когда можно будет послать их к чертям собачьим и отсесть. Но сделать это надо было шикарно, с гордостью. Пусть знают, кого потеряли.

И как-то во время очередных приколов, когда он опять переместился в центр оных, он услышал шутливое со смехом: «Мочи его!» – сразу встали перед глазами задворки школы. Десять на одного. Предательство! Он что-то дико завопил. Послал их на три веселых буквы в глаза. Все очумели. И как он и предполагал, все случилось шумно и скандально. За что он получил новое прозвище: «Нервный». Его они и потеряли. Им теперь не над кем насмехаться. А издали это не считается. Он их наказал.

– Нет, ничего не изменилось, – и Саша отвернулся от всех.

Сидел один, скучал, писал лекции, стыдился, что берет пирожки из дома на обед, что живет во Владимирской области и каждый день оттуда ездиет. А это значит, что Он – нищий. Да и гардероб его ветшал.

Дружбу вел с богатыми армянами, которые одеваются на распродажах бутиков. А его ботинки местами еды просили. Тогда-то и познакомился с Эрмине – она сначала была старостой их группы, но потом ее сместили за то, что покрывала прогульщиков. Один-два задушевных разговора обо всем между ними пролетели в разные дни за три пары. Через эту девушку он и рвался к парням армянам в друзья (а они думали – наоборот) – из-за чего? Экзотики может требовалось. Или по-детской памяти: мамины братья всегда армян в дом тащили. Те по-полгода жили у них. Потом средний дядька Витька нашел себе узбекскую девушку и в Кибиреве прошло экзотическое пиршество с пловом, виноградом и огромными лавашами. Родственники из южной республики плясали и пили.

А Саша, хоть и малюсенький, и ничего из этого осознанно не помнил, но его глаза это видели, уши слышали, а душа чвствовала и впитывала экзотику вместе с восточными сказками. Русские народные не любил и не понимал.

Вскоре, еще до первой сессии, у него появился отец, который исчез после развода с их матушкой, и которого Они не видели лет семь, а потом соседка сказала, что видела его несколько раз в Петушках, про жизнь спрашивала: раньше жил в Ленинградской области, а сейчас к родителям приехал, на железку устроился, закодировался – больше не пьет.

Вот и пришла мысль: «А почему бы не сходить? Отец, все-таки. Мало ли что раньше было. Время идет и все меняется.»

Они позвонили в дверь. Открыл их папаня. Мало чем изменился. Может чуточку постарел. Смотрит испуганными глазами, не узнает. Наташу увидел, вроде обрадовался, удивился.

– А это твой парень? – кивнул на сына.

Брат и сестра засмеялись.

– Папань, это ж я, твой сын, не узнаешь что ли?

– А! – всплеснул руками. – Я-то думал ты еще маленький. Как последний раз видел лет в одинадцать.

Пригласил зайти. Не отказались. Только разулись, а пальто с куртками не снимали.

– Мы не надолго.

Посидели, неловко улыбались друг другу. Сказать вроде нечего. Стеснялись. Дед с бабкой недовольные тогда были. Не верили в искренность внучат.

А последние, в свою очередь, не верили в их искренность.

Посидели. Саша рассказал, куда его после школы сестра определила, что на юриста учиться будет, латынь изучит.

Отец согласился с зарплаты выдавать по полторы тысячи. Как раз месяц обучения.

Ушли. Жить чуть-чуть стало легче. Стали ходить в гости. Искали повода. Позже привыкли и стали лазить без повода. Навещали в любое свободное время, когда он не работал. Хотя мамка с бабушкой жутко принялись ревновать:

– А кто вас растил, кормил? Много он вам давал? Сам все сжирал? А тут в гости навадились шастать!

Но ради помощи в учебе смирялись:

«Если уж раньше о детях не заботился- пусть хоть сейчас.»

А тут вдруг девушка с учебы взяла да и заинтересовалась им. Мадиной звали. Осетинка, но блондинка.

Однажды просто Саша нашел письмецо в столе, где сидел. «Ты мне очень нравишься. Я хочу с тобой познакомиться.» Обрадовался и засмущался. Сразу понял от кого. Потому что и раньше она все улыбалась ему, часто переглядывались. Он любил глазами стрелять. Особенно на новом месте. Но даже не подозревал, что продолжать нужно. Показал письмо приятелям. Посмеялись, что он ошибся. А он в перерыве взял, встал с места, да и вышел с аудитории. И встретились. Она с подругой уже явно его ждала.

– Ты вроде познакомиться хотела, – запинаясь начал Саша.

– Да, просто хочется познакомиться с новым человеком, – ответила она, отпираясь в страсти великой. А он-то ожидал признаний прямо сейчас.

Стали разговаривать.

И тут его приятели идут. Увидели, рты поразевали.

«А это как этот фуфел-то?! – и вдруг охомутал раньше их! – тут же озвучил Саша их взгляды. Застеснялся. Но все равно решил: «Буду дружить с ней.