Хозяйка старой пасеки – 3

Глава 1

Мир рассыпался на стоп-кадры.

Еще один мешок вылетает из моих рук.

Марья Алексеевна замирает у лестницы.

Нелидов отпихивает Вареньку к стене, закрывая собой.

Гришин увлекает меня за мешки.

Стрельцов хватает гранату.

Я кричу – от фитиля осталось меньше сантиметра, и взяться за него, чтобы выдернуть, просто не за что. Исправник начинает наклоняться, явно намереваясь упасть на гранату собственным телом. Медленно, так медленно, как бывает только в кошмаре.

С потолка обрушивается вода. Слепит, заливает рот и нос. Кажется, сам воздух стал водой, я хочу вздохнуть и не могу.

– Стоп! – Голос Стрельцова заполнил все помещение, и потоп прекратился. Мгновенно.

– Хватит меня поливать! – простонала Марья Алексеевна. Тяжело села. – Ну это уже ни в какие ворота не лезет, – заявила она. – Даме в моих летах не годится сидеть в луже, словно мокрая курица. Граф, сделай милость, помоги.

– Рад, что вы благополучны, Марья Алексеевна, – светским тоном сказал Стрельцов, протягивая ей руку.

Это было уже слишком. По щиколотку в воде, перемешанной с землей и рассыпавшейся копоркой, все еще держа в другой руке чугунный шар с остатком фитиля, в облепившей тело одежде этот… этот… вел себя, как будто не произошло ничего особенного. Как будто он только что не собирался умирать. Как будто каждый день его… и меня, между прочим! – запирают в моем же собственном! Погребе! Он даже магический свет не погасил!

Нет, мне просто необходимо закатить истерику!

Но Варенька успела первой, разрыдавшись.

Нелидов отступил на шаг, испуганно оглянулся на нас.

– Я не… я не хотел быть грубым. Варенька, вы не ушиблись?

Марья Алексеевна решительно отодвинула его в сторону. Охнула. Я дернулась к ней – она отмахнулась. Притянула Вареньку к себе, и та уткнулась в могучий бюст. Лицо генеральши на миг перекосилось, но, если ей и было больно, в голосе не отразилось ничего.

– Пореви, графинюшка, пореви. Этакую страсть пережить. Кабы не ты, всем бы нам конец.

– Правда? – шмыгнула носом Варенька.

– Правда, – очень серьезно подтвердил Стрельцов. – Ты спасла всех нас. Я горжусь тобой.

Варенька разрыдалась еще пуще.

Стрельцов растерянно посмотрел на меня.

– Как вы думаете, ей нужно помочь или посочувствовать?

Вопрос был настолько неожиданен и неуместен в этом темном погребе, что я хихикнула:

– С гранатами вы обращаетесь лучше, чем с барышнями.

Он помрачнел, а я никак не могла уняться:

– Неужели дамские слезы страшнее смерти?

Я судорожно всхлипнула, из последних сил стараясь не разрыдаться следом за Варенькой. Вцепилась зубами в ладонь – боль на миг отрезвила.

Стрельцов со вздохом сунул гранату в руки приставу, сгреб меня в охапку, прижимая к себе, и мои нервы сдали окончательно.

– Имейте в виду, я вас на том свете найду и выскажу все, что думаю о вашем поведении, – всхлипнула я, прежде чем спрятать лицо у него на груди.

Хорошо, что и мундир, и рубашка уже промокли насквозь, можно реветь сколько угодно.

– Кирилл Аркадьевич, – жалобно проговорил Нелидов.

– Помолчали бы вы, Сергей Семенович, – прогудел Гришин. – Понимать надо. Это мы, солдаты, к таким делам привычные, а у барышень чувства тонкие. И то сказать, вместо того чтобы в обморок хлопнуться, как им по званию положено, одна Марье Алексеевне соломки подстелила, вторая фитиль залила. Мой вам низкий поклон, барышни. И молиться за вас обеих до скончания века буду.

Судя по шороху, он в самом деле поклонился в пояс. Наверное, я должна была успокоиться, но вместо этого слезы потекли еще сильнее.

– Глаша, так это ты мешки под лестницей поставила? – спросила Марья Алексеевна.

– Я, – всхлипнула я. Заставила себя отстраниться. – Простите. Тут и так потоп, а я еще сырость развела.

– Перестаньте, Глафира Андреевна, – неожиданно мягко сказал Стрельцов. – Вы держитесь с удивительным мужеством, если это слово можно применить к барышне.

– Сейчас снова разревусь, – проворчала я.

Попыталась вытереть лицо рукавом, но только размазала по нему крошки копорки. Стрельцов выудил из-за обшлага носовой платок, грустно посмотрел на мокрую тряпку.

От нового витка смеха вперемешку со слезами меня спас Гришин.

– Но какой же душегуб по этому имению бродит? – проворчал он. – Это ж подумать только, на старуху… Ой, простите, барыня.

– Да что там, ясное дело, не юница, – отмахнулась Марья Алексеевна.

– На даму в летах не постыдился руку поднять, – закончил пристав.

– Не знаю, – сказал Стрельцов. – Но непременно выясню. Теперь это личное дело.

Он начал подниматься по лестнице.

– Осторожней! – не выдержала я. – А вдруг он там караулит?

Исправник молча кивнул. Свилась магия – дверь стала прозрачной. Я ахнула.

– Пчелы!

Разъяренный рой кружил над пасекой – куда злее, чем тогда, ночью. Или мне так показалось в те мгновения, пока доски снова не обрели плотность.

– Стойте! – вскрикнула я. – Если вы сейчас выйдете…

Стрельцов кивнул. А до меня только сейчас дошло, что пчелы разозлились не просто так.

– Если этот гов… – Как выбирать выражения, когда трясет от злости? – Говяжий х… хвост все же разнес мою пасеку, я ему устрою с-с… сеанс апитерапии в летальных дозах.

– А что такое апитерапия? – полюбопытствовала Варенька.

Я медленно выдохнула. Зато рыдать расхотелось, все польза.

– Лечение пчелиным ядом, – проворчала я.

– Кажется, злоумышленник сам себе его устроил. – Стрельцов посмотрел на дверь.

– Не совсем же он идиот? – возмутилась я.

Исправник пожал плечами.

Надо было заткнуться, но пережитый страх и злость требовали выхода.

– Что это вообще за мир… в смысле, что за манера ходить в гости с гранатой!

– Да разве ж мир ему запретит? – философски заметила Марья Алексеевна. На мое счастье, слово «мир» она поняла так же, как местные крестьяне. – В наставлениях по поведению в свете про гранаты ничего не сказано.

– Не волнуйтесь, Глафира Андреевна, – сказал Стрельцов, и мне снова захотелось его стукнуть. Да кого и когда успокаивала фраза «не волнуйтесь»! – Допросим – узнаем. Пока могу только предполагать. Может быть, злоумышленник хотел разрушить мое охранное заклинание, гранаты оно бы не выдержало точно. Пока я бы добрался до пасеки, ему бы хватило времени закинуть цыбик с чаем за спину и удрать.

Я глянула на плетеную коробку. Пока я рыдала, Гришин вытащил ее из грязи и пристроил на пару мешков с копоркой. Но камышовая оплетка промокла. Жалко, если испортится столько чая. Стрельцов не заметил мой взгляд – или сделал вид, будто не заметил.

– Может быть, злоумышленник надеялся, что и торопиться не придется, потому что мы еще не вернулись. Не может же он сам круглосуточно караулить вас. – Стрельцов помолчал. – Вторая версия: он собирался уничтожить погреб с уликами.

– Дорого, – покачала я головой. – Это надо совсем отчаяться.

– Третья версия: он хотел взрывом отвлечь обитателей усадьбы, чтобы пробраться в дом. При всем уважении, Глафира Андреевна, в вашем доме сущий бар… – Кажется, Стрельцову тоже стала отказывать его обычная сдержанность. – Балаган. Как только что-то случается, все бегут туда, невзирая на опасность.

Ну здравствуйте! Опять я виновата!

– Все мои гости – взрослые дееспособные люди, – начала я. Вспомнив кое-что, добавила: – Кроме…

– Я уже имею право выйти замуж! – возмутилась Варенька, поняв, чье имя я собираюсь назвать. – Значит, я тоже взрослая! И дееспособная!

Она чихнула.

– Вот только замужа нам сейчас и не хватало для полного счастья! – рявкнула на нее я. Снова обернулась к Стрельцову. – Прикажете приставить к каждому личного надзирателя, который бы напоминал о возможной опасности? И вообще…

– И вообще, в данном случае тем, кто собрал всех обитателей дома в одном месте, на радость злоумышленнику, оказался я, – очень негромко и очень спокойно подтвердил Стрельцов. – Вы это хотели сказать?

– Да вовсе не в этом дело!

Я переступила с ноги на ногу, отчетливо ощутив, что мокрая до нитки стою по лодыжки в раскисшей грязи, а погреб – на то и погреб, что в нем нежарко в любое время года.

– Простите, Кирилл Аркадьевич. Лужа – не лучшее место для выяснения, почему нас чуть не взорвали и кто в этом виноват. Надо выбираться отсюда, иначе простуда сделает то, что не удалось гранате.

Я попыталась отодвинуть исправника от лестницы. Безуспешно.

– Вы можете приставлять сколько угодно надзирателей к своим гостям, но до тех пор, пока сами будете лезть первой во все опасные ситуации, никакая охрана не поможет, – заявил он. – Там пчелы. И вы говорили, что они могут быть смертельно опасны.

– Говорила. Но, если разорили их улей, пчелы будут злы минимум несколько часов. Максимум – сутки. Пока не оценят ущерб, нанесенный их дому, и не начнут исправлять то, что возможно исправить. К тому времени мы тут околеем. Надо что-то придумать.

Я огляделась. Это не омшаник, это целый дворец! И, судя по тому, что Савелий свалил копорку у самого входа, разбирать и выкидывать оставленное прежними хозяевами он поленился. Вон, в самом деле, у стен до сих пор стоят колоды – попробовать продать их Лисицыну, что ли? Куча жердей – зачем?

Но нет ли тут чего полезного?

Однако единственный сундук у стены меня разочаровал. Точнее, в другое время я бы порадовалась еще одному дымарю с запасом гнилушек и незаржавленным ножам. Нашла бы как использовать молоток и гвозди, да и жерди тоже. Но сейчас мне нужно было совсем другое.

– Кирилл Аркадьевич, вы собираетесь приложить вот эти мешки к делу? – спросила я.

– Что вы имеете в виду? – насторожился он.

– Если это – вещественное доказательство или как там они называются, то трогать их не стоит. Если же они вам не нужны, то я бы проверила, действительно ли красивая женщина остается красавицей даже в мешке из-под картошки.

– При чем тут картошка? – пискнула Варенька. Зубы у нее стучали.

– Ни при чем, – ответил ей Стрельцов вместо меня. – Но я понимаю, что задумала Глафира Андреевна. По правилам я должен приобщить эти мешки к вещественным доказательствам, как и цыбик чая. Однако, если смотреть на вещи здраво, после того как они промокли насквозь, все просто сгниет, и не так уж много времени для этого понадобится.

– А чай? – не удержалась я.

– Чай тоже, если его не просушить в скором времени. Полагаю, будет достаточно заверенного свидетелями описания.

Он первым взялся за мешок, вытряхнул на пол копорку.

– Представляю, в кого мы превратимся, – хохотнула Марья Алексеевна. Охнула – и я всерьез начала беспокоиться за ее ребра. Надо послать за Настей, как только мы вылезем отсюда.

– Я могу пойти первой и посмотреть. Может, пчелы немного успокоились, – предложила я.

В конце концов, ночью, когда на пасеку пришел медведь, мы собирали соты голыми руками – и все обошлось. Хотя ночью пчелы менее активны.

– Я с вами, – сказал Стрельцов таким тоном, что сразу стало ясно: спорить бесполезно.

Вздохнув, я встряхнула мешок как следует и натянула его на голову. Варенька рассмеялась, но тут же оборвала смех.

– Я в это не полезу!

– Полезешь, если другого выхода не будет, – сказал ее кузен.

Нелидов негромко добавил:

– Варвара Николаевна, Глафира Андреевна права: красавица останется красавицей даже под мешком.

Я чихнула от забившейся в нос пыли и начала осторожно, на ощупь подниматься по лестнице.

– Позвольте, я помогу.

Не дожидаясь разрешения, Стрельцов взялся за мой локоть.

– Гришин! Держись рядом. Как только мы выйдем, захлопни дверь и не открывай, пока я не прикажу.

– Да, ваш-сиятельство!

Снаружи заскреблись, залаяли.

– Полкан! – Я попыталась прибавить шагу, оступилась и едва не упала, но Стрельцов меня удержал.

Да, у пса густая шерсть, но очень нежный нос. И глаза. Если на него нападут пчелы…

Полкан гавкнул еще раз, но не жалобно и не возмущенно, а скорее требовательно.

– Интересно, чего там такое, – пробормотал Гришин. – Этот пес зря брехать не станет.

– Сейчас узнаем, – сказала я. Толкнула дверь.

Жужжание показалось оглушительным, я замерла, чтобы не разозлить пчел еще сильнее. Но интонация пчел резко изменилась, как будто само мое присутствие их успокоило. Они начали собираться в клуб над опрокинутой колодой.

Рядом с которой лежал навзничь Савелий.

С прокушенным до крови рукавом.

Мертвый.

– Полкан! – ахнула я.

Неужели мой защитник насмерть загрыз человека?

Пес обиженно гавкнул. Подбежал к колоде – я напряглась, но пчелы как будто вообще не заметили его. Снова гавкнул, и я увидела, что верхний торец колоды измазан кровью.

– Похоже, он упал, ударился об угол и разбил голову, – сказал Стрельцов. Шагнул было к телу. Пчелы возмущенно загудели, исправник замер.

Но все же – почему той ночью рой не тронул меня и тех, кто со мной? Да, семьи бывают разные: одни злее, другие спокойнее, если можно так охарактеризовать насекомых, руководствующихся не сознанием, но инстинктами. Но не настолько спокойнее.

Потому что я не боялась? Так я и сейчас не особо боюсь. Точнее, боюсь, но не за себя. Или приняли за свою? Или мое спокойствие успокоило и пчел? Но это же не пес, считывающий настроение хозяина.

Феромоны. Матка успокаивает пчел своими феромонами. Настя говорила, что рассматривает магию как физическое явление. Но где физика, там и химия.

Если представить, что я излучаю правильный химический сигнал? Я – своя. Я – спокойна. Я здесь. Вы в безопасности. Возвращайтесь домой, я скоро помогу вам.

Пчелы опустились на колоду и начали одна за другой заползать в леток.

Жаль, что сквозь мешок не было видно лица Стрельцова.

– Что там, ваш-сиятельство? – крикнул сквозь дверь Гришин.

Я стащила с головы пропахшую пылью мешковину. Стрельцов поступил так же. Уставился на меня, будто на чудо какое.

– Я почувствовал магию, но не понял…

– Спросите что полегче, Кирилл Аркадьевич, – устало вздохнула я. – Например, сколько пчел в этом улье.

Он кивнул. Посмотрел на труп. На погреб. На небо.

– Надо обследовать труп и место происшествия. Но прежде всего – помочь Марье Алексеевне. Послать за Иваном Михайловичем. И… – Он потер лоб.

– Вы весь день провели в седле, – негромко сказала я. – До утра труп никуда не убежит. И пчелы, надеюсь, пострадали не настолько сильно, чтобы спасать их немедленно.

И даже если нужно действовать немедленно, никто не позволит мне тронуть улику, пока не обследуют место происшествия. Только бы матку не придавило оторвавшимися сотами!

Стрельцов едва заметно улыбнулся.

– Я беру пример с вас. Когда долг требует, усталость не имеет значения.

«Я же только плохому могу научить», – едва не брякнула я, но порыв ветра остудил меня вовсе не в переносном смысле. Потом будем пререкаться, а сейчас нужно вытащить всех из погреба, переодеться и согреться. Стрельцов, кажется, был с этим согласен.

– Гришин, открывай! – приказал он.

Гришин выглянул, присвистнул.

– Как барышень-то выводить будем? Они ж чувств… – Он осекся, внимательно на меня глядя.

Стрельцов смерил меня таким же внимательным взглядом, и я зябко передернула плечами.

– Лучше подумайте, как Марью Алексеевну выводить. Не уверена, что у нее целы все ребра. – Я чуть повысила голос, чтобы слышно было и в погребе. – А если кто-то намерен свалиться в обморок, останется освежаться на ветерке, пока не придет в себя.

– Вас вовсе не волнует это зрелище? – Исправник указал на труп.

Ах, вот в чем дело.

– Первое мое воспоминание… – Чуть не сказала: «в этом мире». – Тело тетушки с топором в голове. Вы правда полагаете, что после этого тело человека, который пытался убить всех нас, должно меня впечатлить?

– Последнее не доказано. В смысле, что это он бросал гранату, – сказал Стрельцов.

Полкан возмущенно гавкнул.

– Кирилл Аркадьевич, Глафира Андреевна, при всем уважении, дамы замерзли. Им надо бы в тепло, – крикнул снизу Нелидов.

– Я сбегаю за веревками. Иначе мы Марью Алексеевну не вытащим, – вздохнула я.

– Сделаем проще: я видел внизу жерди среди прочего хлама. – Стрельцов сунулся в дверь. – Марья Алексеевна, не будете ли вы возражать против паланкина?

Генеральша хохотнула и тут же задохнулась, охнув.

– Пара мускулистых невольников меня не унесут, а слон в погреб не влезет.

– С божьей помощью унесем, – сказал Гришин. – Я вроде покрепче, положу жерди на плечи, и барыню не опрокинем.

Я поняла, что они задумали. Две жерди, продетые сквозь мешок, – вот и носилки. Главное, чтобы с лестницы никто не навернулся.

Варенька выбралась наверх, цепляясь за локоть Нелидова. Стрельцов зыркнул на нее, видимо, собираясь напомнить о неподобающем поведении, но графиня захлопала глазками и защебетала:

– Ох, такая крутая лестница, у меня даже голова закружилась! Если бы не Сергей Семенович!.. – Она ахнула, наконец заметив труп.

– Варвара, – с нажимом произнес Стрельцов.

Но я видела, что побледнела она по-настоящему, и обняла ее за талию.

– Кирилл Аркадьевич, если я ничем не могу быть вам полезна здесь, я отведу вашу кузину в дом и распоряжусь.

Мне показалось, что исправник заколебался, не желая оставлять меня без присмотра. Но разорваться он не мог и кивнул. С явной неохотой.

Или у меня разыгралась паранойя.

Впрочем, размышлять об этом было некогда. Нужно было позаботиться о горячей воде и ужине для всех, сменной одежде для себя и послать мальчишек к Ивану Михайловичу с просьбой приехать как можно скорее, и к Северским – тоже с просьбой приехать по возможности.

Кажется, попробовать медвежьи лапы, которые с утра обещал нам исправник, сегодня не доведется.

Глава 2

– Сергей Семенович, останьтесь, – сказал Стрельцов. – Возможно, нам понадобится ваша помощь.

Нелидов молча кивнул.

Я повлекла Вареньку в сторону дома, но через пару шагов остановилась.

Нет, это никуда не годится. Мокрые юбки липнут к ногам, на каждом шагу приходится преодолевать сопротивление ткани. Как там делался тот магический фен?

Распускать косу я не стала – все равно вымывать из нее копорку, а вот платье обдула как следует. Глядя на меня, Варенька встрепенулась и начала оглаживать себя сперва по груди, потом по бедрам. Нелидов торопливо отвернулся. Стрельцов вскинулся.

– Варвара! Что ты…

Но осекся, увидев, как от ее платья расходится дымка и опадает в траву каплями. Я перешла к юбкам, ткань взметнулась, и этого исправник вынести не смог.

– Глафира Андреевна! Вы могли бы хотя бы попросить нас отвернуться!

– Да сколько можно! – не выдержала я. – Сверкать на балах голыми прелестями под совершенно прозрачной тканью – нормально. Ходить в мокром так, что никакого простора для фантазии не остается, – я демонстративно уставилась на край его кителя, под которым, гм… в общем, было на что посмотреть, – тоже нормально. По крайней мере, вас это не возмущало.

Стрельцов одернул китель, заливаясь краской.

– Это… непредвиденные обстоятельства. И вы могли бы…

В другое время я бы сочла милыми красные пятна у него на скулах, но сейчас слишком устала: денек выдался сногсшибательным во всех отношениях. Поэтому я перебила его.

– Именно! Но стоит юбке чуть-чуть колыхнуться, и плевать на обстоятельства, плевать на простуду, лишь бы приличия были соблюдены!

– Приличия – то, что отличает нас от дикарей.

Лучше бы ему этого не говорить.

– Дикарей? Там, откуда возят чай, считают дикарями нас, и я не уверена, что они так уж не правы. Только дикари способны обречь барышню на пневмо… воспаление легких, лишь бы она случайно не показала кому-то щиколотку.

– Я не…

– Вы не… – передразнила я. – Вы сами сегодня слышали Кошкина, который говорил, что при его деде барышень не выпускали из терема…

– Я начинаю отчасти соглашаться с предками.

– Давайте отрастите бороду до пупа и наденьте ферязь с рукавами в пол, вам по знатности как раз они подобают.

Варенька хихикнула – видимо, представив кузена в подобном виде. Стрельцов грозно глянул на нее, на меня, но меня это только сильнее разозлило.

– Нас чуть не разнесло в клочья, а вы мне читаете морали про колыхание юбок! Вы собирались закрыть собой гранату, и только поэтому…

– Вам показалось. – Он покраснел еще гуще.

– А вам показалось, будто вы увидели что-то лишнее, – отрезала я. – Как и мне пару секунд назад. И вообще, после того как вы поймали меня на лестнице, не вам…

– Глафира Андреевна! Обстоятельства так сложились. Или мне нужно было позволить вам переломать все кости?

– Вы же хотите сейчас заставить меня и вашу кузину застудить все внутренности! Как говорят на востоке, в жару не до приличий. – Я наконец выдохлась. Добавила уже спокойнее: – Вам помочь высохнуть или сами справитесь?

– Сам, – буркнул он.

– Как вам угодно. Гришин? Вы-то точно не маг.

Если бы взгляды умели испепелять, от пристава бы ничего не осталось – так на него зыркнул начальник. Но Гришин не заметил или сделал вид, будто не заметил.

– Если вам не зазорно, барышня…

– Нисколько. – Я свирепо глянула на Стрельцова. – Этот весенний ветерок – штука коварная.

Когда я шагнула к Гришину, исправник напрягся так, что на миг мне показалось: если я коснусь пристава, меня тут же схватят за руку и оттащат. Я отогнала шальную идею проверить это и просто начала обдувать пристава. В отличие от фена, магия не шумела, и поэтому я услышала щебет Вареньки.

– Сергей Семенович тоже мокрый, и…

– Варвара! – От громового рыка Стрельцова я подпрыгнула и развернулась к нему.

Поток горячего воздуха обдал исправника, вздыбив его шевелюру. Я охнула… и, как это обычно бывает, от волнения совершенно забыла, как контролировать магию. Сила рванулась из меня, воздух раскалился. Нелидов и Гришин шарахнулись в сторону. Пламя окутало Стрельцова коконом, а когда оно рассеялось, я была готова увидеть головешку.

Но обнаружила совершенно невредимого исправника.

– Если это было покушение на должностное лицо при исполнении, то довольно глупое, – заметил он своим фирменным непроницаемым тоном. – Я умею ставить щиты, и вам это известно.

Я застыла, прижав ладони к щекам.

– А вот нечего кричать, – злорадно заявила Варенька.

– О господи, я… – Я отмерла и бросилась ощупывать исправника, сама не понимая, что делаю. – Я не хотела, я…

Когда мои ладони заскользили у него по груди поверх кителя, мне показалось, будто он перестал дышать. Показалось, наверное, потому что в следующий миг он уверенно перехватил мои запястья.

– Глафира Андреевна. Я цел. Совершенно цел.

Вот только в голосе его не осталось ничего от обычной сдержанности, и простые, вроде бы совершенно невинные слова будто осязаемые прошлись по коже, вызвав мурашки. Я застыла, глядя в его глаза. Появилось в них что-то… темное, манящее. А большие пальцы его рук погладили кожу на запястье там, где бьется пульс. Сердце замерло на миг, а потом понеслось вскачь.

– Кирилл Аркадьевич… – выдохнула я.

Он выпустил мои руки, отступив на полшага, и я тоже качнулась назад. Щеки горели.

– Рада, что вы целы. И прошу прощения. Я… – Я прокашлялась. – Испугалась и…

– Не стоит, – промурлыкал он, глядя мне в глаза. – Сильные эмоции могут быть опасны… для мага.

Показалось мне, или пауза перед последними словами была чуть дольше, чем надо?

– Вы правы. Мне нужно научиться себя контролировать.

– Не стоит. Мы оба знаем, что я могу себя защитить.

Как-то очень двусмысленно это прозвучало. Как-то… словно если бы рядом с нами не было никого, он бы теряться не стал и…

Господи, у меня совсем мозги расплавились! Или я заразилась от Стрельцова, который везде разврат видит.

– Мне действительно нужно контролировать… – Я помедлила. – Эмоции. С вашего позволения, господа. Не буду мешать вам спасать из заточения Марью Алексеевну.

– Конечно, – кивнул Стрельцов. – И я помогу высохнуть Сергею Семеновичу. Ему с его молнией такое едва ли доступно.

Я чуть не брякнула про электролиз воды на водород и кислород, но вовремя прикусила язык. Действительно пора убираться отсюда, и без того наговорила.

Я подхватила Вареньку под локоть и потащила прочь.

Но что вообще происходит? У меня фантазия разыгралась или исправник перестал изображать статую командора и начал… со мной заигрывать?

Граната на него так повлияла?

Или тот поцелуй не был… случайностью?

Господи, какой бред у меня в голове! Я же не Варенька чтобы верить в случайный поцелуй. Как и во внезапно вспыхнувшую страсть.

Но поди пойми этого человека. То целует так, что коленки подгибаются, то делает лицо кирпичом. То взвивается из-за «разврата» на ровном месте. То, вот…

По запястьям пробежали мурашки там, где их погладили пальцы Стрельцова. Удивительно нежно. Как будто не я только что на него наорала.

– Катенька умрет от зависти! – ворвался в мою и без того кипящую голову щебет Вареньки. – В столице никогда не случится ничего подобного!

– И слава богу, – буркнула я.

Он поцеловал меня после того, как я на него наорала из-за Заборовского. Сейчас мы сцепились из-за юбок, и я снова не особо выбирала выражения.

– Ты только подумай, какой получится роман! Да за него все журналы передерутся! – она возвела глаза к небу и торжественно произнесла: – «Смерть не страшна, когда умираешь за тех, кого любишь» – подумал он…

– Твой кузен случайно не мазохист? – вырвалось у меня.

– Что? – оторопела Варенька.

Я застонала, хлопнув себя по лбу. Нашла, что спрашивать, и, главное, у кого! Но все же не удержалась.

– Ему нравится, когда на него орут?

Варенька рассмеялась.

– Покажи мне хоть одного человека, которому бы это нравилось!

Полкан, который все это время трусил рядом, гавкнул, будто соглашаясь с ней. Обогнал нас, развернувшись, поставил лапы мне на живот, заглядывая в лицо и виляя хвостом. Будь он человеком, я бы сказала, что он хохочет вовсю.

И правильно делает. А мне стоит перестать пытаться влезть в чужую голову и заняться своей, а то чушь всякая мерещится.

– Мне нужно сейчас же все это записать, пока все чувства свежи! – не унималась графиня.

Я тряхнула головой, будто это могло убрать из нее посторонние мысли – но получилось только вытрясти крошки копорки.

– А я думала, нам сейчас же стоит умыться и переодеться. – я демонстративно приподняла испачканный в присохшей грязи подол.

Варенька сбилась с шага. Оглядела себя.

– Почему никто не придумал магию очищения? Пока я вожусь со всем этим, от вдохновения и следа не останется.

– А еще нужно немедленно послать за Иваном Михайловичем и попросить Анастасию Павловну приехать, как только сможет.

Варенька хлопнула себя по лбу, оставив грязное пятно.

– О! Мне так стыдно! Я совсем забыла…

Я прибавила шагу. Хватит глупых фантазий, пора вернуться в реальность. А реальность… Грязь в волосах. Запах плесени, въевшийся в одежду. Ноющая от тряски по местным дорогам спина.

Варенька засеменила следом.

– Конечно же, я немедленно напишу им обоим, пока ты распоряжаешься насчет воды и всего остального!

Да. Распорядиться. Позаботиться о пчелиной семье. И кто должен заниматься похоронами? А еще нужно расспросить мальчишек – вдруг кто что-то видел. Исправника они побаиваются, как побаиваются любого начальства, но могут сказать мне. А могут и не сказать…

В пятнадцать можно позволить себе витать в облаках. Но мне не пятнадцать. К счастью.

Хотя… возможно и к сожалению.

Я распахнула дверь в кухню.

– Стеша! Акулька! Немедленно ведро кипятка и пару ведер холодной воды ко мне в уборную!

Девчонки вытаращились на меня:

– Барышня, что с вами! – не выдержала Акулька.

– Вы будто из могилы восстали, – добавила более простодушная Стеша.

– Жива, здорова, и слава богу, – отрезала я. – Все вопросы к господину исправнику, он расскажет, если сочтет нужным.

Девочки переглянулись – было очевидно, что исправника они расспрашивать не будут. Значит, придется мне узнать у него официальную версию происшедшего, и рассказать слугам, пока не пошли сплетни, будто я в самом деле из могилы восстала.

И это как раз когда стоило бы держаться от него подальше!

– И пошлите мальчишек натаскать и нагреть еще воды. Господину исправнику и управляющему.

– Так это… они скажут, что неча тут командовать, не сама барыня… – начала Стеша.

Акулька поддакнула ей.

Так…

– Где они сейчас? В людской?

Девочки кивнули.

Что-то я явно упустила. Девчонки крутятся весь день как заведенные, еще и коровы сегодня добавились. А мальчишки прохлаждаются, потому что традиционной мужской работы – в поле, или в мастерской, в доме не так много. Ну вот со старыми колодами разобрались, и то мед сожрали, и не факт, что мне их потом лечить не придется. Конечно, их наняли «на побегушки», но они тоже быстро приспособились. Легконогий и шустрый Кузька мотается туда-сюда, а остальные? Баклуши бьют?

– Передайте им, что я так велела. – сказала я.

Акулька шагнула в коридор, я – за ней, радуясь, что у легких туфелек нет каблуков. Девочка обернулась, я прижала палец к губам. Она кивнула.

– Барыня велела воды натаскать, нагреть и господам в комнаты принести. – сказала она.

В людской вяло зашевелились.

– А почем нам знать, что это барыня велела, а не ты придумала? – протянул Антошка. – Воду таскать – это бабская работа.

– Барыня гневаться будет, – попыталась вразумить их девочка.

– Грозиться-то она грозится, да руки не поднимает, – фыркнул Кузька.

Я отодвинула Акульку и встала в дверях. Полкан протиснулся у моей юбки и зарычал.

Я обернулась к девочке.

– Ступай, милая. Делай, что велено.

Видно было, что девчонка умирала от любопытства, но ослушаться не посмела. Дождавшись, пока шаги стихнут я по очереди оглядела парней. Глаз не поднял никто.

– Вон из моего дома. Все пятеро. – я не стала повышать голос, но в наступившей тишине он был отчетливо слышен. – Скажете, что я выставила вас за непослушание. Еще скажете, что завтра… нет, послезавтра вечером я буду судить старосту за то, что посмел мне вредить, и весь мир выставил в невыгодном свете, как его представитель. Гонцами побудете напоследок, чтобы от вас хоть какой-то толк был. У вас пять минут… – ах, да. – Даю вам время собраться, пока я схожу за деньгами и отсчитаю змеек, сколько причитается каждому.

Даже если мне придется снова самой таскать воду и просить девчонок научить меня доить корову, даже если мне не удастся найти в деревне больше ни одного работника, терпеть такое я не намерена.

– Получите свою плату, и чтобы духа вашего здесь больше не было. Белоручки мне не нужны.

– Да какие же мы белоручки? – взвился Кузька. – Мы просто бабскую… – он осекся под моим взглядом.

– Полкан, присмотри за ними, – велела я, выходя.

Пес уселся в открытых дверях людской, внимательно глядя на мальчишек.

– Добрехались? – тихо сказал Данилка. – Бабская работа им неладна, теперь никакой не будет. А я из-за вас, дураков, теперь от отца березовой каши получу.

– Сам дурак, – огрызнулся Антошка. – А ежели такой умный, беги, сам воду таскай. Можешь еще юбку надеть.

Раздался звук удара, вскрик.

– Цыц! – прикрикнул самый старший, Митька.

– Проснулся! Раньше надо было командовать! – не унимался Данилка. – А я и правда, дурак, что вас послушал.

– Да ладно, барышня добрая, – подал голос Кузьма. – Падем в ноги, так и простит.

– Она уже один раз простила, другая бы за вчерашнее всыпала по полной. – прогудел Федька.

– Ага, простила, штраф назначила, да на кухню отправила. – судя по тону, кухня возмутила Антошку куда больше штрафа.

– Цыц! – повторил Митька. – Не буду я за вас, бестолочей, просить. Сами языком мололи, сами и отвечайте…

Дослушивать я не стала, пошла в кабинет за деньгами. Внутри что-то противно зудело – как всегда бывает, когда не получается найти подход к ученику. И неважно, что эти пятеро – мои работники, а не ученики, подростки есть подростки. Кузька – глуп от природы или привык подчиняться всем, кто старше и сильнее, не разберешь. Такие всегда «как все», или подпевают самому громкому. С Антошкой – сложнее. Похвастаться нечем, кроме как умением дерзить, а быть крутым хочется, вот и строит из себя борца с системой. Будь у меня больше времени…

Но времени не было, зато работы было выше крыши.

Когда я вернулась с деньгами, Кузька попытался бухнуться мне в ноги.

– Барышня, я все понял, помилосердуйте! Батька так выпорет, что я неделю сидеть не смогу!

– Встань и не унижайся, – отрезала я. Выложила на стол пять столбиков медных монеток.

– Забирайте и убирайтесь. Полкан, проводи.

Пес гавкнул – не зло, но парни подпрыгнули, все пятеро, и потянулись к столу за деньгами. У Кузьки дрожали руки.

Я вышла во двор.

Как бы то ни было, людям нужна вода. А к Северским съезжу сама, вот только копорку из волос вычешу, и придумаю, где взять штаны, не исправника же раздевать.

Я хихикнула дурацкой двусмысленности, сбросила в колодец ведро.

А вот и исправник, легок на помине. Если он и устал, вытаскивая из погреба Марью Алексеевну, то никак этого не показывал. Как и того, что совсем недавно едва не погиб героем – кажется, теперь я никогда не смогу этого забыть.

Марья Алексеевна держалась за его локоть. Шла она неспешно, но не хромала, уже хорошо. И платье сухое, похоже, генеральша тоже вспомнила про магический фен. Гришин и Нелидов двигались следом.

– Вы оставили без присмотра… – я осеклась, не зная, можно ли говорить вслух про труп. Тем более, что мальчишки тоже вышли из дома и понуро тащились к воротам. Полкан сопровождал их. Судя по тому, как бодро крутился его хвост, пес наслаждался развлечением.

– Я осмотрел колоду, вы можете спокойно пересаживать пчел, если дело не терпит, – сказал Стрельцов. – Поставил охранку, все равно Иван Михайлович должен…

Он осекся, когда я начала крутить ворот.

– Глафира Андреевна!

Я подпрыгнула от его тона и украдкой осмотрела себя – неужто опять юбка задралась. Нет, все в порядке.

– Зачем вы таскаете тяжести, если есть работники!

– Уже нет, – я пожала плечами. – Я их выставила. За лень и глупость.

– Понял. – Стрельцов оттер меня плечом и сам взялся за ворот.

Мальчишки переглянулись. Исправник перелил воду из колодезного ведра.

– Куда нести? В кухню?

У меня отвисла челюсть. Парни смотрели на исправника так, будто на его месте появился медведь, говорящий человеческим голосом.

– Дурак ты, – прошипел Данилка. – Исправник-то точно юбку не наденет.

– Ваше сиятельство, и вы, Глафира Андреевна, не по чину вам. – влез Гришин. – Я натаскаю, хоть разомнусь, а то весь день сиднем в коляске просидел.

– Мы натаскаем! – воскликнул Митька. – Барыня, простите дураков. И воду натаскаем, сколько надо, и хлев вычистим, и… – он сглотнул. – И коров подоим, если надо.

– Ты за всех говоришь, или за себя одного? – спросила я.

Митька внимательно оглядел остальных. Все закивали.

– Ведра – вот. Где бочка знаете.

Мальчишки рванулись к колодцу, толкая друг друга локтями, будто боялись, что я передумаю.

– Кузьма! – окликнула я.

Он замер, будто вкопанный, побелел.

– Поди к Варваре Николаевне, возьми у нее две записки, к Северским и к доктору. Седлай лошадь. И вперед, одна нога здесь – другая там.

Мальчишка умчался.

– Антошка.

Парень поставил ведро.

– Ты мужскую работу хотел? Иди, конюшню вычисти. А завтра с Герасимом в лес пойдешь, доски тесать.

Парень коротко глянул на исправника. Опустил глаза.

– Как прикажете, барышня. – он поплелся к конюшне, пнув по дороге камень.

А чем занять на завтра остальных, чтобы некогда было баклуши бить, завтра и подумаю, и так голова кругом идет.

Глава 3

Что мне нужно сделать прямо сейчас? Отправить всех приводить себя в порядок? Хотя исправник, зараза этакая, выглядит, как всегда, безукоризненно. У меня – подол в грязи, голова чешется от копорки, волосы растрепаны. А он – будто с портрета сошел, и копорка в его темных волосах не видна совершенно. Везет мужикам – проснулся, побрился и уже красавчик.

О чем я думаю вообще?

Людям надо помыться. Отдохнуть. Поесть.

О господи! Иван Кузьмич! Как же я забыла про землемера! Обедом его накормили – вместе с нами, спасибо настойчивости Марьи Алексеевны. Но как теперь отправить его домой? Лошадь понадобится посыльному, да и Герасим еще не вернулся из леса, чтобы побыть кучером. И…

Мне остро захотелось сесть на землю, прямо здесь, у колодца. И разрыдаться – в этот раз не давая выход пережитому страху, а просто так. С воплями «я девочка, я не хочу ничего решать, и пусть оно само все как-нибудь обустроится!».

Жаль, что такую роскошь могут позволить себе только те, кому действительно не приходится ничего решать.

– Марья Алексеевна, в моей уборной горячая и холодная вода, вы можете расположиться там вместе с Варенькой, чтобы привести себя в порядок. Я скоро подойду и помогу вам, чем смогу. – Я обернулась к мужчинам. – Господа, кипяток должен быть в ваших комнатах, с холодной водой мальчишки сейчас разберутся. Гришин, вас не затруднит позаботиться о себе самостоятельно? Кипяток в кухне, через стену от нее прачечная, там тепло и удобно. Девочки пока подготовят ужин…

– Гришин мне понадобится на некоторое время, – вмешался Стрельцов. – А потом, с вашего позволения, я бы присоединился к подготовке ужина, и закончил то, что начал утром. Я не сильно задержу трапезу – нужно лишь обжарить мясо на решетке над огнем.

– Если все так просто, можно поручить это девочкам. Вы наверняка устали, день был долгим.

– Что вы, такое блюдо требует… деликатного обращения. – Он улыбнулся краем рта, и я зарделась.

Он стоял слишком близко, и пахло от него не пылью и потом, как должно было быть после такого денька, а чем-то терпким и свежим. Я опять совершенно не к месту вспомнила, как он накинул на меня китель в самом начале нашего знакомства и мне на миг показалось, что он может защитить меня от всего. А там и до воспоминания о поцелуе…

Так. Вроде бы граната прилетела в погреб, а не мне по голове. Почему мне опять мерещится в его интонациях нечто двусмысленное?

И, кажется, не только мне. Марья Алексеевна едва заметно приподняла бровь, а потом широко улыбнулась с видом «давно бы так».

Или она просто улыбается каким-то своим мыслям, а я слишком много о себе возомнила. Впору каяться отцу Василию в грехе гордыни.

На пасеке труп, а я забыла послать за священником!

У меня затряслись руки, то ли от усталости, то ли от растерянности, то ли… Нет, не оттого, что эта зараза все еще слишком близко! Я прикрыла глаза, собираясь с мыслями.

– Глафира Андреевна, вы сейчас упадете. Позвольте вам помочь. – Стрельцов подхватил меня под локоть.

Теперь и у Нелидова взлетели брови. Коснуться барышни мужчина мог только в танце или помогая слезать с лошади, или выбраться из кареты. Но просто так взять под руку…

Кажется, и на эту статую командора граната подействовала слишком сильно. Я высвободила локоть.

– Спасибо за заботу, Кирилл Аркадьевич, я справлюсь. И буду вам очень признательна, если вы займетесь лапами… в смысле кухней. Конечно, такому ревнителю приличий, как вы, это не к лицу…

Еще как к лицу, пропади оно все пропадом! Неужели только сегодня утром я любовалась его ловкими движениями?

– Но этим вы действительно, – я выделила голосом это слово, – поможете.

– Конечно, я займусь кухней. В исключительных обстоятельствах можно позволить себе исключения из правил приличий. – Он слегка наклонился, будто делясь секретом. – Особенно когда речь идет об исключительной барышне…

Гришин закашлялся.

– …которая не падает в обморок при виде трупа.

За спиной загрохотало. Я подскочила. Данилка стоял на крыльце, разинув рот и выронив ведро – оно-то и загремело по ступенькам.

– Ну что ж, Кирилл Аркадьевич, вы напугали мальчишку.

Вряд ли напугал, скорее удивил и взбудоражил.

– Вам теперь и объяснять моей дворне, что за труп на пасеке и как он там оказался, – закончила я, прежде чем самым позорнейшим образом отступить подальше.

– Савелий Кузьмин, сбежавший управляющий Липок, прятался на пасеке в омшанике, – сухо, будто читая рапорт, сообщил в пространство Стрельцов. – Когда мы его там обнаружили, попытался сбежать. Пес схватил его за руку, Савелий потерял равновесие и ударился о край улья. Разбил голову насмерть.

Глаза Данилки округлились. Он перевел взгляд с меня на исправника, снова на меня, будто пытаясь понять, не шутим ли мы оба.

– Можешь посмотреть, если хочешь, – разрешила я. Мальчишки всегда остаются мальчишками. – Только не трогай: там магия, зашибет. А потом беги к отцу Василию, скажи, у нас покойник.

Я обернулась к Стрельцову – теперь, на приличном расстоянии, это казалось безопасным.

Что за дурь в голову лезет!

– К слову, господин исправник, а кто должен его хоронить, по окончании всех следственных действий?

– Если у покойного не обнаружатся родственники, то хозяин земли, на которой он найден.

– Вот только этого не хватало для полного счастья, – вырвалось у меня. А следом, сама собой – дедова присказка: – Господи, прости мою душу грешную.

– Не волнуйтесь, Глафира Андреевна, Господь, кажется, простил вам куда большие грехи, – улыбнулся Стрельцов.

Я вскинулась, но Марья Алексеевна подхватила меня под локоть.

– Пойдем-ка в дом, Глашенька. Денек выдался тот еще, всем передохну́ть надо.

– Главное, чтобы не передо́хнуть, – пробурчала я.

И будто накаркала. Марья Алексеевна одолела пять ступенек и остановилась, вцепившись в перила. Губы ее посинели, лоб покрыли крупные капли пота.

– Бесовы ребра, – прошипела она.

Смотреть, как она судорожно обрывает вдох, было невыносимо. Я протянула руку, чтобы генеральша могла на нее опереться.

– Сама, – мотнула головой она.

Еще шаг. Еще. Каждый, кажется, давался тяжелее предыдущего.

– Я позову мужчин, чтобы они помогли, – мягко сказала я.

– Нет! – Марья Алексеевна охнула. – Не годится… в мои года… поклажей быть.

Не могу сказать, что я ее не понимала. Такой деятельной даме хуже некуда – оказаться обузой. С другой стороны, к ее возрасту пора научиться себя беречь, это в юности кажется, что здоровье и молодость вечны.

– Хорошо, – согласилась я. – Тогда хотя бы не торопитесь. Сломанные ребра – как осколки стекла, чем активней двигаются, тем сильнее травмы. Дышите неглубоко, если получится.

Марья Алексеевна кивнула.

– И лучше будет, если вы одной рукой обопретесь на мое плечо, другой – на перила, – продолжала я. – Вам будет немного полегче подниматься.

– Раздавлю, – криво улыбнулась она.

– Спорим, не выйдет? – фыркнула я. Взяла ее руку и положила себе на плечо. Она перенесла часть веса, сперва осторожно, потом уже не церемонясь.

Ох… нелегкая это работа – служить опорой для весомой дамы.

Ничего, справлюсь. Сама я пока с ног не валюсь и равновесие удержу. Будем подниматься медленно и аккуратно. Торопиться нам действительно некуда, а второго падения с лестницы генеральша может и не пережить.

– Вот так, – подбодрила ее я. – Потихонечку. А то что я буду делать без ваших мудрых советов?

– Ой, лиса… – Она хихикнула и опять охнула.

– С кем поведешься, – хмыкнула я в ответ.

Я все же надеялась, что Стрельцов нас догонит и сменит меня под благовидным предлогом, но, видимо, разговор с подчиненным вышел долгим. Осторожно, ступенька за ступенькой, мы одолели лестницу без посторонней помощи. Постояв с полминуты наверху, я качнулась в сторону комнаты Марьи Алексеевны, но она снова мотнула головой.

– В уборную. Мыться.

– Может, вы ляжете, а я принесу воду и помогу?

– Нет! – воскликнула она, и нам пришлось постоять, пока она отдышится.

– Прости, милая, – сказала она наконец. – Свекровка моя вторая после удара пять лет лежала. Пять лет как полено, одни глаза жили. С тех пор Господа молю, чтобы прибрал к себе разом, не мучая ни меня, ни тех, кому со мной возиться придется. Лучше уж в гробу оказаться, чем себя и других так мучить.

– Понимаю, – негромко отозвалась я. – Я сама этого очень боюсь – что болезнь сделает меня совершенно беспомощной.

Я дала ей время осмыслить мои слова и продолжила:

– Но я опасаюсь, что, если вы не примете помощь сейчас, дело может зайти слишком далеко и тогда вам действительно станет трудно двигаться. Позвольте мне позаботиться о вас, чтобы потом, когда ваше здоровье восстановится, я снова могла с благодарностью принимать вашу заботу.

Генеральша помолчала, будто колеблясь. Наконец с улыбкой покачала головой.

– Уговорила, речистая. – Она оперлась на мой локоть. – Ой, не завидую я твоему мужу, не мытьем, так катаньем будешь из него веревки вить!

– Поживем – увидим, – ушла от темы я.

Генеральша не стала развивать ее дальше, и это яснее любых жалоб показывало, как ей плохо на самом деле.

Она не стала возражать, когда я помогла снять платье и ворох нижних юбок, развязать подвязки для чулок. Я старательно делала вид, будто не замечаю свежих синяков – чудо, что пожилая женщина не переломала ни рук, ни ног.

Но с корсетом возникла заминка.

– Если я его сейчас распущу, то обратно потом не затяну, – решительно заявила генеральша. – Так оставь. И помоги мне прилечь.

Я заколебалась. С одной стороны, когда-то при переломах ребра рекомендовали бинтовать. С другой, когда я училась на курсах парамедиков – а что было делать, когда наша школа осталась без постоянного медработника? – говорили, что сейчас, если операция не нужна, оставляют перелом заживать самостоятельно. И не только не перематывают ребра, но и, наоборот, рекомендуют делать дыхательные упражнения. Чем сильнее ограничено дыхание, тем выше вероятность пневмонии.

– Марья Алексеевна, – осторожно начала я. – Но вы же не сможете не снимать корсета, пока не заживут ребра! Это может занять не одну неделю. Вы же не Изабелла… – Я осеклась, вспомнив, что здесь едва ли знают об этой истории.

– Какая еще Изабелла? – подозрительно спросила генеральша.

– Жена… знатного рыцаря. Дала обет не снимать сорочки, пока не закончится осада… не помню, как звался город, – выкрутилась я. – Среди осаждавших был ее муж, и она надеялась, что этот обет поможет ускорить его возвращение. Помог или нет, не знаю, но осада длилась три года.

Генеральша хихикнула, однако ясно было, что на такие жертвы она не способна.

– А если я потом не надену корсет, как влезу в платье?

– Будете щеголять в шлафроке, велика беда, – пожала я плечами.

За прошедшие дни генеральше привезли сундук с ее вещами, и теперь у нее хватало одежды на все случаи жизни.

– А графинюшка будет рассказывать мне, как это неприлично?

– Замотаетесь в шаль, как тогда. Больным дозволяются любые капризы. – Я улыбнулась. – И я бы на вашем месте воспользовалась этой возможностью.

Она снова хмыкнула.

– Давайте аккуратно распустим шнуровку, не до конца, просто чтобы вам легче дышалось, – предложила я. – А дальше приедет Иван Михайлович и распорядится, как поступить.

– Грязной я ему не покажусь, – проворчала генеральша. – Расшнуровывай.

– Если резко ослабить давление, вам может стать нехорошо. Давайте немного сейчас, потом я принесу воды, и мы распустим корсет полностью.

Так я и сделала, помогла генеральше устроиться полулежа, собрав под спину все подушки и думки, которые нашлись в комнате, и двинулась к себе за горячей водой.

Совершенно забыв, что между генеральшей и гостиной расположился Стрельцов.

И что мужчинам воду для мытья принесли в комнаты.

Я пролетела дверь и даже успела прикрыть ее за собой прежде, чем уловила краем взгляда движение. Обернулась.

Стрельцов в чем мать родила стоял в тазу. Движение, которое привлекло мое внимание, – это он потянулся за полотенцем. Обмотал бедра без лишней суеты, но и не слишком медленно, не красуясь специально. Впрочем, это я тоже заметила лишь краем глаза, потому что мой взгляд, словно приклеенный, следил за каплей воды, стекающей по белой, никогда не знавшей загара коже. От ключицы по мышцам груди…

К грубому шраму поперек грудной клетки, чуть-чуть не добравшемуся до проекции сердца. И еще одному – с мою ладонь – на животе.

– Господи, как вы вообще выжили? – вырвалось у меня.

– С Божьей помощью, – очень серьезно ответил он, вышагивая из таза.

Я попятилась под его взглядом – внимательным, изучающим. Попятилась прежде, чем сама поняла, что делаю.

Передо мной был не скромник, красневший при словах о ночных рубашках. Передо мной был мужчина, знавший цену крови – своей и чужой. Мужчина, знающий, чего – или кого – он хочет.

Шаг. Еще шаг, и в такт его шагам я отступала, все еще не в силах справиться с собственным телом, не в силах разорвать этот обмен взглядами. Не знаю, что было в моем, в его – слишком много всего. Вызов. Азарт охотника, наконец встретившего достойного противника. Осознание собственной власти – ведь сейчас я пятилась перед ним, как малолетка, впервые столкнувшаяся с настоящим, взрослым желанием. Желанием, что отзывалось во мне самой, растекаясь теплом между бедер. Я хотела остановиться, оттолкнуть – и обнаружила, что упираюсь поясницей в подоконник.

– А вам не впервой видеть мужчину без одежды? – улыбнулся Стрельцов уголком рта.

– Что? – Я вспыхнула. – Да как вы…

– Смею. – Его ладонь легла на мой затылок, не оставляя возможности сбежать. Большой палец погладил скулу – медленно и нежно, так нежно, что мне захотелось прикрыть глаза и отдаться этой ласке. Целиком. – Мы оба знаем, что вы не невинная барышня, какой пытаетесь казаться.

Я хватанула ртом воздух, разом растеряв все слова от возмущения… только ли возмущения? Попыталась его отпихнуть – и обнаружила, что в одной руке у меня медный кувшин. Не бить же им, в самом деле?

– Невинные барышни не бросаются на помощь с топором в руках. Невинные барышни не отчитывают прожженного купчину таким тоном, что у меня самого мороз по коже пробегал, и не ведут деловые переговоры так, что тому же купчине впору позавидовать. Невинные барышни не успевают смягчить падение с лестницы пожилой дамы и не распоряжаются хозяйством через пять минут после того, как едва не погибли сами.

На себя бы посмотрел! Но ответить я ничего не могла, потому что с каждым словом его лицо становилось все ближе и ближе.

– Вы – стальной клинок, – выдохнул он мне в губы. – И в этом есть…

Он не договорил, начал меня целовать. Жадно, требовательно, и все же не грубо. Не набрасываясь, но захватывая в плен, подчиняя. Его рука все еще лежала у меня на затылке, не давая отстраниться слишком легко, однако и не притягивая сильнее, будто он ждал моей реакции. И я не смогла не подчиниться этому безмолвному приказу, не смогла не ответить – так же жадно и требовательно. Его губы не отпускали мои, но и не усиливали напор, дразня, будто проверяя, кто сдастся первым.

Я, пропади оно все пропадом! Я сама потянулась к нему, ладонь скользнула по прохладной коже, размазывая капли воды, кончики пальцев ощутили шершавость шрама. И, будто мстя ему за свою слабость, я прихватила зубами его нижнюю губу. Он зарычал – не от боли, от удовольствия, свободная рука легла на мою талию, окончательно лишив меня возможности двигаться – впрочем, я и так не смогла бы: колени едва держали.

Зазвенел по полу медный кувшин, выпав из разжавшихся пальцев, но я отметила это лишь потому, что теперь обе мои руки были свободны. Свободны чувствовать, как перекатываются мышцы под кожей, шершавый край полотенца, охватывающий его бедра. Вдыхать запах мыла и свежести. Его рука скользнула с моего затылка вдоль шеи, погладила ключицу – и я задрожала.

Невинные барышни так не целуются, чтоб их! И он наверняка это знает. Но как сопротивляться этому пламени, будто обжигающему каждую клеточку?

Словно отвечая на мою мысль, он шепнул мне в губы:

– И мы оба знаем, чего хотим, верно?

Дыхание щекотало кожу, глаза были слишком близко, затягивая в черноту зрачка, будто в омут.

– Я… не… – выдохнула я, сама не понимая, что хочу сказать.

Он улыбнулся и отступил. Я застыла, тяжело дыша: сердце колотилось где-то в горле.

Полотенце распустилось, скользнув вниз, и это оказалось последней каплей.

Едва не обдирая поясницу об подоконник, я вывернулась и рванула к двери. Захлопнула ее за собой, прижавшись спиной к створке. Колени дрожали.

– Глаша, что с тобой? – ахнула Варенька, отвлекшись от бумаг, покрывавших стол. – Тебе плохо?

Глава 4

– Голова кружится, – выдохнула я. Лучший способ соврать – сказать полуправду. – Чуть не упала.

– Ой, да, после такого денька! – Она подскочила ко мне, обняв за плечи, повлекла к креслу. – Посиди. Я принесу нюхательные…

– Не надо.

Так и подмывало распахнуть дверь, да так, чтобы шарахнуть Стрельцова по лбу. Наверняка ведь подслушивает и хихикает, зараза!

Или нет?

– Не надо солей. Я сейчас отдышусь.

– Да, пожалуй. Ты не бледная, щеки вон как горят. – Она потрогала ладошкой мой лоб. – Глаша, да у тебя жар! Ты простыла!

Мне захотелось провалиться сквозь землю.

– Нет. Это просто… Сейчас. Приду в себя.

И не буду думать о том, какая муха укусила Стрельцова. Ладно бы граната ему по голове засветила, от чугунной чушки по черепу у кого угодно мозги набекрень поедут.

И какая муха укусила меня! Я же не девчонка, теряющая голову от одного поцелуя!

– Марье Алексеевне нужна горячая вода, – опомнилась я.

– Я думала, вы с ней вместе вымоетесь в твоей уборной, как я, – удивилась Варенька. – А ты почему до сих пор в таком виде?

– Помогала Марье Алексеевне. – Хоть в чем-то можно не сочинять. – Ей нехорошо. После того падения ей досталось сильнее, чем казалось. Нужно принести ей воды и помочь освежиться, пока не приехал доктор.

Графиня всплеснула руками и – о счастье! – переключилась на новый объект заботы.

– Бедная! Конечно, в ее летах… Так… – В ее голосе появились очень знакомые интонации. Настолько знакомые, что я, кажется, слышу их регулярно, но чьи? – Глаша, тебе тоже нужно прийти в себя и отдохнуть. Пойдем. Я возьму воду и помогу Марье Алексеевне, а ты пока вымоешься и переоденешься.

Где она могла нахвататься этого учительского тона? У гувернантки? Но раньше не…

– Пойдем, – повторила она, подхватывая меня под локоть.

До меня наконец дошло. Меня. Меня она сейчас копировала – ту взрослую и разумную тетку, которой я была когда-то. Которой должна была быть и сейчас, но… Чертова биохимия!

– Где кувшин? – спросила Варенька.

– Он… – Я огляделась.

Он остался в комнате у Стрельцова. Сейчас она вломится к кузену, обнаружит его без штанов и все поймет…

Вот только мне совершенно не пристало чувствовать себя старшеклассницей, которую мама застала в постели с мальчиком.

Тем более что до постели не дошло.

И не дойдет. Не дойдет, я сказала!

Я закрыла глаза. Вдох. Пауза. Выдох. Почувствовать, как мои ноги опираются о пол. Руку Вареньки на своем локте. Подвязка чулка жмет под коленом: затянула чересчур туго.

– Глаша?

– Я его уронила. – Я сказала это чуть громче, чем следовало. Стрельцов не дурак – поймет.

А если он все же захочет меня подставить – я с этим ничего не смогу поделать. Хотя вряд ли. Он же так заботится о целомудрии кузины. Что подумает невинная барышня – я едва удержала нервный смешок, – обнаружив, что хозяйка дома вылетела от ее полуодетого кузена, раскрасневшись и едва переводя дух.

– Споткнулась на ровном месте и уронила, когда проходила через комнату Кирилла Аркадьевича.

– Так вот что это был за грохот! Я думала, Кир, как всегда, задумался и что-то уронил.

– Ну да. Мне так неловко… что я просто сбежала. Я порой бываю такой бестолковой!

Варенька покачала головой.

– Это от усталости. Тебе действительно нужно отдохнуть. Я пойду и заберу кувшин. А ты – марш в уборную. И не спорь!

– Кузина права, – сказал Стрельцов, появляясь в дверях. – Вам непременно нужно отдохнуть.

Как, как он умудрился за пару минут полностью одеться и выглядеть безукоризненно? Их там в армии тоже муштровали с горящей спичкой? Так спички еще не изобрели…

Что за бред в голову лезет?

Он смотрел на меня, будто проверяя, как я отреагирую на его появление.

– Какая досадная неловкость, – продолжал он. – Жаль, я не успел… удержать вас.

Почему мне мерещится двусмысленность в каждой его фразе? Этак и до паранойи недалеко.

– Вот кувшин. – Он протянул его Вареньке. – И я помогу тебе принести холодную воду.

– Кир, ты что! Это же неприлично! – возмутилась девушка. – Марья Алексеевна – почтенная дама, а ты – молодой мужчина. – Она подхватила меня под руку и потащила прочь. Я не стала сопротивляться.

– Да, – вспомнила я. – Когда будешь распускать корсет, не торопись. Медленно и аккуратно: если резко высвободить, ей может стать хуже.

– Поняла, – кивнула она. Восхищенно добавила: – И откуда ты столько всего знаешь?

Я пожала плечами, спиной ощущая внимательный взгляд Стрельцова.

Позволила увлечь себя к двери своей комнаты. И подпрыгнула вместе с Варенькой от возгласа:

– Варвара!

Мы оглянулись, хотя меня, кажется, не должно было касаться его возмущение. Стрельцов потрясал каким-то листом.

– Что это?

– Это моя рукопись.

– Вот как? – Он повысил голос. – «Какие ужасные и вместе с тем восхитительные события произошли сегодня в нашем уединении!»

– Отдай! – Варенька рванулась к нему.

Стрельцов отступил, вздергивая бумагу жестом старшего брата, привыкшего дразнить сестру. Вот только пальцы его сжались чуть сильнее, чем следовало бы, смяли край листа.

– «Смертельная опасность нависла над нами, – продекламировал он. – Мой благородный кузен, не думая о себе, бросился защищать всех нас, но я могла поклясться, что в этот миг в мыслях его была лишь прекрасная Эмилия…»

Выражение его лица стало просто непередаваемым – не то улыбка, не то гримаса. То ли он не мог сдержать смеха, то ли был оскорблен до глубины души.

– Неприлично читать чужие дневники! – возмутилась Варенька.

– Ты сказала «книга»! Разве книги пишутся не для того, чтобы их читали? – Голос его звучал небрежно, но в улыбке промелькнуло что-то похожее на затаенную боль. – «…ибо что может сильнее сблизить два благородных сердца, чем совместно пережитая опасность?»

Мне самой захотелось выхватить у него листки и бросить в огонь. Да что же это такое! По сравнению с иными выходками старшеклассников, фантазии Вареньки – детский лепет. Но при одной мысли – то, в чем я до сих пор не могла до конца признаться самой себе, очевидно даже этой малявке…

– «Граф Эдуард не мог скрыть пламени, пылающего в груди…»

Стоп. Это фантазия. Просто фантазия чересчур романтичной девочки. Возраст у нее такой – везде видеть романтику. Даже там, где ее близко не было. И нечего краснеть. Это ж додуматься – не мог скрыть пламени…

– А что, эта прекрасная Эмилия тоже неровно дышит к графу Эдуарду? – криво усмехнулась я.

Вот только взгляд мой против моей воли был устремлен не на автора сего опуса, а на Стрельцова. А он смотрел на меня, и в глазах его не было смеха. Будто он в самом деле хотел разглядеть ответ на моем лице.

Девушка часто заморгала. Я опомнилась.

– Хватит. – Я вынула из рук Стрельцова записи. Наши пальцы на миг соприкоснулись, и я вздрогнула, как от ожога. – Иногда хочется увлечься вымыслом про неземную любовь. О ней писали еще в рыцарских романах, и с тех времен мало что изменилось.

Я вернула листок Вареньке, радуясь, что можно на миг отвернуться от испытующего взгляда ее кузена, который словно прожигал меня насквозь. Хоть голос не подвел, и то хорошо. Графиня прижала листок к груди, будто сокровище.

– Юности свойственно мечтать. – Я нашла в себе силы повернуться и посмотреть Стрельцову в глаза. – Не отнимайте у нее это право.

– Давно ли вы стали старухой?

– С тех пор, как перестала верить в героев рыцарских романов. – И в этот раз голос меня все же подвел, слишком много просочилось в него настоящей горечи.

Он дернул щекой.

– Герои рыцарских романов умирали молодыми. Может, потому и оставались героями. – Он добавил едва слышно: – Но мы-то с вами живы.

– Неправда! – вставила Варенька. – Жили они долго и счастливо и умерли в один день! И прекрасная Эмилия и граф Эдуард тоже! В моей книге, я имею в виду.

– Рад за них, – хмыкнул Стрельцов. – Однако я бы предпочел, чтобы ты спрашивала разрешения, прежде чем сделать… кого-либо прототипом.

– Каким прототипом? – Я изобразила настолько честное лицо, насколько могла. – Разве среди нас есть кто-то, не способный скрыть пламя, пылающее в груди?

Стрельцов поперхнулся. Наши взгляды снова встретились, и мне показалось, будто он видит меня насквозь. Будто я действительно не способна скрыть… Пропади оно все пропадом!

– Или… – Я демонстративно расправила испачканную юбку, радуясь, что этот жест скрывает дрожащие пальцы. – Кто-то, похожий на прекрасную Эмилию?

– И вообще, граф Эдуард – положительный герой. – Варенька вздернула подбородок. – Так что не понимаю твоего возмущения.

«А Эмилия»? – чуть было не брякнула я.

Стрельцов покачал головой.

– И все же… Но слог хороший. Кроме шуток, хороший. Жаль, в жизни все не так, как на страницах романа.

Показалось мне, или фраза эта предназначалась вовсе не кузине?

Варенька вздохнула с видимым облегчением, поняв, что буря миновала.

– Я помогу Глаше и Марье Алексеевне. – Она собрала со стола листы в аккуратную стопку. – Надеюсь на твою порядочность.

– А я – на твою скромность. – Взгляд Стрельцова потеплел, как и голос. – Подумай как следует. Достойны ли прототипы таких пышных слов? И приятно ли быть героем любовного романа?

– Но это вымысел! Граф Эдуард де Валер, прекрасная Эмилия де Белькур – все же понимают, что это вымысел! – воскликнула она.

– Вымысел, – кивнул он. – Прекрасный вымысел, полный жизни и страсти.

Варенька зарделась, явно довольная похвалой.

– И он выглядит настолько живым, что местные кумушки непременно начнут искать… источники вдохновения автора.

– О! – Было видно, что об этом графиня не подумала совершенно.

– Варвара… – Стрельцов присел, взяв ладони кузины в свои, и я почему-то подумала, что когда-то он, старший, так же приседал, разговаривая с младшей кузиной, чтобы их глаза были на одном уровне. – Твой первый роман не должен стать поводом для сплетен, которые похоронят не только твою репутацию. Даже если ты возьмешь псевдоним… все тайное рано или поздно открывается, уж поверь мне.

Она снова часто заморгала.

– Шедевру, как хорошему вину, нужно время вызреть, – продолжал он.

– Думаешь?

– Уверен. Дай мне слово, что после того, как напишешь, позволишь рукописи вылежаться год. А потом, если хочешь, мы вместе перечитаем ее. И, если к тому моменту ты не передумаешь публиковать…

– Не передумаю!

– Я помогу тебе найти издателя. И редактора, достаточно деликатного, чтобы помочь тебе подправить все… вызывающие сомнения моменты.

Она неуверенно кивнула.

– Год после завершения рукописи. Обещаешь? – повторил Стрельцов.

– Даю слово, – так же серьезно ответила Варенька.

– Спасибо. – Он встал и перевел взгляд на меня. – Я рассчитываю и на вашу скромность, Глафира Андреевна. Вокруг вас и без того достаточно приключений.

А кто мне их обеспечивает?

– Я бы с удовольствием отдала половину любому заскучавшему, – проворчала я.

Стрельцов едва заметно приподнял бровь, будто спрашивая: «Вы уверены»? Я смутилась, сама не понимая чего. Сказала:

– Давайте вернемся к делам.

– Марья Алексеевна! – вскинулась Варенька. – Она совсем одна там, бедняжка! Пойду помогу ей. А ты, Глаша, немедленно… – Она покраснела, похоже, решив, что говорить о мытье при мужчине не стоит. – Словом, отдыхай.

– Она копирует вас, – негромко сказал Стрельцов, глядя вслед кузине. – И я не уверен, что мне это нравится.

Снова-здорово!

– Дайте ей пример получше. Побезупречней, – фыркнула я.

– Хотел бы. Но безупречен лишь Господь, а нам, его творениям, остается лишь тянуться к совершенству.

– Нет уж, спасибо. Идеал хорош лишь для того, чтобы водрузить его на пьедестал и поклоняться. А я предпочитаю жить.

– Это я заметил, – усмехнулся он.

– Отдаю должное вашей проницательности, – не удержалась я, прежде чем захлопнуть дверь перед его носом.

Даже под душем было бы сложно вымыть мелко порезанную траву из той гривы, что мне досталась, а уж в тазике – тем более. Так что я решила сперва вычесать волосы, тщательно, прядь за прядью. Медленные привычные движения успокаивали, и когда я наконец управилась с расчесыванием, и с мытьем, и с сушкой, мысли, кажется, встали на место.

После пережитой опасности вдвойне хочется жить – я только что прочувствовала это на собственной шкуре. И потому поведение Стрельцова не таит в себе никаких непонятных подтекстов. Молодой, здоровый, несмотря на шрамы, мужчина, под боком – девица с испорченной репутацией. С которой можно себе позволить куда больше, чем с невинной – так ее и разэтак – барышней.

Мне казалось, что он выше этого. Но чего я хотела, в конце концов? Героев рыцарских романов не существует.

Вот Марья-то Алексеевна повеселилась, слушая, что происходит за дверью. Она, кажется, всерьез собралась нас свести.

Но если он так целуется, каков же тогда…

Я затрясла головой, и наполовину заплетенная коса рассыпалась. Все. Хватит. Хорошо, что у меня так много дел.

Я вышла из уборной. Через распахнутое окно гостиной – бумаги со стола Варенька уже убрала – было слышно, как Герасим с мужиками сгружают с телеги доски. Надо отправить к нему мальчишек: хотели мужской работы – получат. И…

– Барышня, прощенья просим, господин исправник просил передать, что можно звать всех к столу – окликнула меня Стеша.

Ох, Марья Алексеевна не выдержит очередного спуска-подъема по лестнице. Стыдно, но я обрадовалась этому. Отличный способ увильнуть от общения с исправником. А к утру мы оба опомнимся.

Должны опомниться.

– Сейчас спущусь.

Во дворе замычала корова. Вот и еще одно дело, о котором я чуть не забыла.

– Стеша, ты умеешь доить? – спросила я.

– Конечно, – удивилась она.

– Тогда займись этим, пожалуйста. Только не забудь вымыть подойник и вымя. И руки.

– Это непременно, а то дворовый рассердится, – кивнула Стеша. – И, барышня, ежели позволите…

– Да?

– Вы бы, прежде чем я доить пойду, изволили бы сами в хлев сходить да попросили дворовушку: «Хозяюшка-батюшка, хозяюшка-матушка, прими эту скотинушку, люби эту скотинушку».

– Так и сделаю прямо сейчас.

Даже если бы я не начала прививать девочкам азы гигиены, пользуясь местными суевериями, все равно сходила бы. Коровам от этого ни вреда, ни пользы, а работникам спокойнее.

– Жаль, черной кошки у вас нет. Хорошо бы дать ей крынку полизать, чтобы вершков больше было.

И хорошо, что нет, но вслух я, пожалуй, об этом не скажу.

Спускаться пришлось бегом, чтобы не затягивать с ужином, но когда я вернулась, по лестнице в гостиную поднимались Иван Михайлович и отец Василий.

Интересно, хватит ли медвежьих лап на всех? Или мне срочно придется придумывать причину, по которой я не желаю вкушать мясо?

Извинившись перед гостями, я метнулась в кухню. Стрельцов подскочил при моем появлении, а я совершенно некстати подумала, что хоть мундир ему и идет, но без него…

– Хватит! – выпалила я.

– Прошу прощения?

Я опомнилась.

– Ох, это я не вам. В смысле…

– Что-то случилось?

– Да… Нет… – Я вздохнула. – Простите. Голова кругом идет. Приехали священник и доктор.

– Хорошо. – Он заметно расслабился.

– Чего тут хорошего? – возмутилась я. – В смысле, хорошо, что они приехали, согласна, но хватит ли лап на всех?

– Вы появились так неожиданно и выглядите такой взволнованной, что я испугался, – пояснил Стрельцов, придвигаясь ко мне.

Ну уж нет, пятиться я не стану! Я на своей кухне, в конце концов!

– Вы? Испугались? – хмыкнула я.

– Да. Испугался, что опять произошло что-то серьезное. А оказывается, вы просто переживаете за ужин. – Он улыбнулся. – Ну вы-то не откажетесь от своего кусочка?

– Придется, если гости…

– Не стоит лишать себя… – Он понизил голос. – … такого удовольствия. Хотя, должен отметить, у некоторых ваших гостей отменный аппетит. Куда больше, чем на одну лапу.

Почему мне начинает казаться, будто сейчас мы не о медвежатине?

– Придется удовольствоваться тем, что подадут на стол, – пожала плечами я.

– А как же долг хорошей хозяйки? Медвежатина – ценный трофей, но в вашем доме водится куда более опасная… и изысканная дичь.

– Не понимаю, о чем вы, – сухо произнесла я.

– В самом деле? – Он навис надо мной. – А мне казалось, что в этом доме началась увлекательная охота. Вот только, – его голос стал едва слышен, – уже трудно разобрать, кто охотник, а кто добыча. Кто первый поймет, что попался?

Я распрямила плечи, глядя ему в лицо:

– Вам мало медвежьей шкуры, Кирилл Аркадьевич? Хотите прибавить к списку своих трофеев еще один?

– Медвежья шкура – ваш трофей, раз уж он добыт на вашей земле, – так же негромко ответил он. – Можете бросить ее к камину или повесить на стену, мне все равно. Трофеи – для тех, кто любит мертвые вещи. Я предпочитаю сокровища… более эфемерные. Которые берегут. К которым возвращаются снова и снова…

Он помолчал, вглядываясь в мое пылающее лицо.

– И которые могут погубить своего обладателя.

Слова закончились. Просто закончились, и все. Потому что не осталось в его голосе ни игривости, ни двусмысленности, только горечь.

– Кирилл Аркадьевич, – выдохнула я.

– Но каждый уверен, что оно того стоит. – Он отступил на шаг и улыбнулся краем рта. – Я не привык бегать от опасности. Иногда цена не важна.

Он провел ладонью по лицу, словно стирая с него всякое выражение.

– А что касается медвежьих лап… их разрезают вдоль между косточками. Так что хватит на всех.

– Спасибо. – Я ухватилась за эту фразу, будто утопающий за соломинку. – Тогда я пойду, позову всех к столу. И отнесу ужин Марье Алексеевне.

– Это может сделать прислуга. Но хозяйку дома не заменит никто. Окажите нам честь – возглавьте стол, как подобает.

Он легко поклонился, словно мы были на официальном приеме, а не посреди кухни после разговора, от которого у меня до сих пор кружилась голова.

– Кирилл Аркадьевич…

– Глафира Андреевна, – перебил он, и сейчас в его интонациях не было ни тени той интимности, что слышалась минуту назад. – Гости ждут. А долг гостеприимства священен.

С этими словами он отступил в сторону, пропуская меня к двери. Но когда я проходила мимо, он негромко добавил:

– Помните: хозяйка задает тон всему дому. И всему, что в нем происходит.

Глава 5

«Беседа должна быть легкой, познавательной и приятной для всех участников», – твердила я мысленно, разливая уху из фарфоровой супницы. Правда, мои совершенно отупевшие от сегодняшних событий мозги категорически отказывались придумывать познавательные и приятные для всех участников темы. На мое счастье, Варенька впитала искусство легкой беседы с молоком матери, так что гости не скучали. Даже землемер, явно чувствующий себя неловко за столом с графом.

Я думала, Стрельцов сегодня уже ничем не сможет меня удивить, но он болтал за столом не меньше Вареньки. Еще и ударился в воспоминания, от Марьи Алексеевны заразился, что ли. Впрочем, какая мне разница: пока они болтают, мне можно отдохнуть от обязанностей хозяйки, «которая задает тон всему дому», чтоб его.

– Надо сказать, украденной полковой кассой этот шельмец, несмотря на свои семнадцать лет, распорядился отменно. Сделал подложные документы, заказал мундир с золотым шитьем и явился в Скалистый край. Заявил, что он направлен самим императором. Якобы тот собрался заключать военный союз с Данелагом и в знак дружбы намеревается послать туда отряд горцев, чтобы те сражались в Агре за интересы данелагской короны.

– Горцев? – расхохотался доктор. – Тех самых горцев, которые не признают власть императрицы и грабят окрестные селения? На помощь Данелагу? Хотел бы я на это посмотреть!

– Якобы им привычно воевать среди скал и в лютой жаре, – улыбнулся Стрельцов. – А сам Всеславлев должен был нанять этот отряд.

Отец Василий покачал головой.

– Не может быть, чтобы ему поверили!

Исправник пожал плечами.

– Поверили[1]. Может, кто-то и усомнился поначалу, но у этого прощелыги на всех окрестных почтовых станциях были сообщники, которые перехватывали депеши в Ильин-град. Он сам и ответы писал, подтверждая собственные полномочия.

– В семнадцать лет – и такая предусмотрительность? – удивилась я.

– В семнадцать, – подтвердил Стрельцов. – А хитрости, как у седого интригана. Похоже, некоторые рождаются с особыми талантами, например, вызывать доверие к себе. Вице-губернатор выдал ему десять тысяч рублей на расходы. Безо всякого приказа и расписок, заметьте.

– Кир, ну правда, скажи, что ты преувеличиваешь! – не выдержала Варенька.

– Хотел бы, но не могу. Все так и было. Всеславлев мог бы убраться из Скалистого края с приличной суммой, выправить себе документы и жить припеваючи, если бы сумел вовремя остановиться. Но этого дара ему, видимо, не досталось. Когда обман вскрылся, он заявил, будто намеревался спасти отечество.

Варенька возмутилась:

– Обманом, подлогом и воровством? Или у него не хватило фантазии придумать, что он собирался бы делать дальше?

Стрельцов развел руками.

– Не знаю. Я на допросе не присутствовал. Но приятель, который его вел, говорил, что этот проходимец блистал бы на сцене императорского театра. Немало трудов пришлось положить просто для того, чтобы выяснить его настоящую личность. На каждом допросе Всеславлев менял имена и выражения лица, даже голос, говорят, менялся.

– Неужели такое возможно? – ахнула Варенька.

– Удивительный человек, хоть и преступник. Тот мой приятель не склонен к странным фантазиям. Но признался, что этот жулик так хорошо лицедействовал, что его посещала идея призвать батюшку отчитывать бесноватого.

– Он был одержимым? Какие ужасы ты рассказываешь!

– Люди и без помощи нечистых могут быть очень изобретательны во зле, – задумчиво произнес отец Василий. – Будто испорченные дети, которые, вырвавшись из-под родительского присмотра, пускаются во все тяжкие. Думаю, Кирилл Аркадьевич со мной согласится.

– Увы. – Исправник кивнул. – Моя должность быстро избавляет от иллюзий в отношении рода человеческого. Взять хоть ограбления купцов несколько лет назад.

– В соседнем уезде? – оживился Иван Михайлович.

– Да, на границе с нашим. Душегубец кидал гранаты под ноги лошадям, а потом добивал раненых и обирал обоз.

– Ужас! – воскликнула Варенька.

– Его нашли? – полюбопытствовала я.

– Свидетелей он не оставлял.

– По товарам. Вряд ли кто-то стал бы убивать ради мешка муки.

Стрельцов смерил меня нечитаемым взглядом.

– Шелка, чай, пряности, женьшень… Сорви печать таможни – и товар становится неузнаваем. В Белокамне чай пьют десятками пудов. А спрос на шелк в Ильин-граде? Не будут же модницы весь сезон щеголять в одном платье?

– Это просто неприлично – появляться в одном и том же платье на двух балах подряд, – прощебетала Варенька.

– Наверняка злоумышленник сбывал товары не сам, а через посредника, но отыскать его не удалось, – закончил Стрельцов.

– Не может ли быть… – начала Варенька.

Я наступила ей на ногу под столом, поняв, что она хотела спросить.

Не мог ли Савелий быть тем грабителем? И тогда чай в моем омшанике не просто контрабандный, но и полит кровью? Хотя нет, Стрельцов говорил о купеческих обозах и печатях таможни.

Интересно, насколько легко здесь раздобыть гранаты?

Может, мне прикупить себе пару пушек – отгонять женихов? И начать с внезапно разболтавшегося о служебных делах исправника? То клещами из него ни слова не вытянешь о расследовании, а то заливается соловьем!

Ах, так? Сам напросился!

Я изобразила полуулыбку.

– В самом деле. Не каждый позволит застать себя без мундира… – я скопировала его полуулыбку, – в который почти все из нас запаковывают свою душу. Наверное, только священникам часто доводится видеть обнаженные человеческие души. Что скажете, отец Василий? – повернулась я к священнику.

Стрельцов стиснул черенок вилки, но перебивать священника не мог. Неприлично. В кои-то веки приличия играют на моей стороне!

– Не так часто, как вы думаете, Глафира Андреевна, – задумчиво произнес отец Василий. – Большинство людей лгут себе даже охотнее, чем другим, и не осмеливаются быть собой даже перед лицом Господа нашего. Пожалуй, тут снова к Ивану Михайловичу. Говорят, страдания очищают, а кому, как не доктору, знать о страданиях?

Глаза Вареньки начали стекленеть – похоже, оборот, который приняла беседа, стал ей скучен.

– Я бы не сказал, что страдания очищают, – медленно проговорил доктор. – Они обнажают душу. А души, как и тела, бывают разными. Иные прекрасны, иные – в шрамах…

Я не удержалась – глянула на Стрельцова. На скулах исправника заиграл румянец.

– …а некоторые просто уродливы, – закончил доктор.

– Мне кажется, иные шрамы могут быть интересней гладкой, но безликой красоты, – не удержалась я. – Шрамы, которые мы носим на теле и душе, – свидетельство того, что мы оказались сильнее того, что пыталось нас убить. Возможно, это что-то искалечило нас непоправимо, но все же – мы оказались сильнее. Потому что мы живы. И будем жить.

Господи, что я несу! Еще немного – и начну проповедовать современную психологию! «Посттравматический рост», «жизнестойкость»…

Но было что-то во внимательном взгляде Стрельцова. Что-то, что заставило меня продолжить.

– У человека всегда есть выбор, даже когда кажется, что его нет. Озлобиться или остаться человеком, оглядываться назад, оплакивая прошлое, или, отдав ему должное, идти вперед.

– Как хорошо ты говоришь, Глаша! – воскликнула Варенька.

– Возможно, вы правы, Глафира Андреевна, – ответил вместо доктора отец Василий. – Иных шрамы действительно украшают. Хотя мне как священнику не подобает судить о внешней красоте, лишь о душевной. Но трудно не заметить, что некоторые в старости становятся красивее, чем в юности.

– Разве это возможно? Чтобы старость не уродовала?

Варенька смотрела не на священника, на меня. Как и все собравшиеся за столом. Отмолчаться не получится – и кто тянул меня за язык, спрашивается?

– Да, для тех, кто умеет смотреть и умеет думать, – кивнула я. – Узор морщин, который создается привычным выражением лица. Мудрость прожитых лет – если человек сумел извлечь из них уроки. Да посмотрите хоть на Марью Алексеевну – разве она не красавица, несмотря на возраст?

Графиня заколебалась – она успела привязаться к Марье Алексеевне, как и я, и не хотела за глаза говорить о ней плохо, но и признать ее красавицей тоже не была готова.

– Марья Алексеевна – удивительная дама, – сказал Стрельцов, в упор глядя на меня. – И я предлагаю выпить за удивительных дам и прекрасных барышень, без которых наша жизнь была бы слишком пресной.

Я опустила ресницы, в который раз за день проклиная краснеющие щеки. К счастью, гостям стало не до меня: мужчины подхватили тост, Варенька снова защебетала о прелестях деревенской жизни, и разговор перетек в безопасное русло.

Вот только я то и дело ловила на себе слишком внимательный взгляд исправника. Это раздражало, так что я буквально вылетела из-за стола, едва успев допить чай.

– Полагаю, покойник может подождать, – сказал доктор. – С вашего позволения, сначала я осмотрю Марью Алексеевну.

Разумеется, спорить никто не стал. Нелидов, извинившись, ушел к себе работать, землемер, весь ужин просидевший молчком, вернулся в отведенный ему флигель. Остальные перебрались в гостиную.

Я совершенно не изящно плюхнулась на диван – вроде бы весь день то в повозке, то в гостиных, а устала так, что короткой передышки за ужином явно не хватило.

Да и была ли передышка? Расслабиться-то за столом не получилось. И сейчас вряд ли получится, по крайней мере пока Стрельцов крутится рядом, а я не могу послать его и запереться у себя.

Варенька села рядом со мной – легко и грациозно. Взяла меня под руку, с вызовом глядя на кузена – будто собиралась прямо сейчас защищать меня от его возможных нападок. Я улыбнулась ей, на душе потеплело. Отец Василий опустился в кресло, Стрельцов занял второе, и, глядя, как он двигается – с идеально прямой спиной, как всегда – я бы ни за что не поверила, что этот человек весь день провел в седле. Железный он, что ли?

– Глафира Андреевна, мне искренне жаль, что в ваш дом снова пришла беда, – сказал священник.

– Спасибо, отче.

Очень не хотелось вставать с дивана, но уж слишком мне не понравились вопросы Стрельцова об одержимых и бесах. Разумные вопросы, если начистоту. Но ответить на них следовало как можно быстрее. Поэтому я склонилась перед священником, сложив руки на груди.

– Благословите.

– Господь благословит. – Он опустил ладонь мне на затылок. Добавил: – Помни, что Господь не посылает нам испытаний больше, чем мы в силах выдержать. И что любимых своих чад он испытывает с особой строгостью.

Глава 6

Я снова поклонилась ему.

– Буду утешать себя этим, если случится еще один денек, подобный сегодняшнему.

– Глаша, сплюнь трижды через левое плечо, чтобы ничего подобного больше не произошло! – воскликнула Варенька. – Конечно, все обошлось, но… – Она поежилась, будто только сейчас по-настоящему осознала, как близко к смерти была.

Я обняла ее, и она благодарно обняла меня в ответ.

– И мы с тобой завтра же сходим в храм и поставим свечки за чудесное спасение и за избавление от новых неприятностей, – сказала Варенька, выпрямившись.

– Обязательно, – кивнула я.

Вряд ли это поможет, конечно, по крайней мере пока некоторые неприятности продолжают болтаться в моем доме. И ведь не выгонишь его! Чтоб тому гаду, который бабку убил, икалось как следует! Нет, чтоб ему всю жизнь с этим счастьем, исправником, общаться!

– Я бы не стал на твоем месте молиться о невозможном, – улыбнулся Стрельцов. – Некоторые люди всегда оказываются в центре бури. То ли Господь в самом деле испытывает их с особой строгостью… то ли они сами создают водоворот событий. В любом случае это признак яркой натуры.

Да заткнешься ты, наконец?

– Как мило, что вы находите во мне яркость, – не удержалась я. – А мне казалось, что вам по душе более приглушенные тона.

– Приглушенные тона хороши в пейзажах пастелью. В жизни я предпочитаю яркие краски. Впрочем, и яркость бывает разная. И закат, и пожар могут похвастаться яркими цветами, но один умиротворяет душу, второй – смертельно опасен. – Он повернулся к священнику. – Кстати, о душах. Точнее, о свежепреставившихся. Отец Василий, вам не впервой хранить чужие тайны, но все же я надеюсь, что вы простите, если, рассказывая вам, откуда взялся покойник, я умолчу о некоторых вещах.

– Разумеется, Кирилл Аркадьевич. У каждого дела свои секреты.

– Благодарю.

Он начал рассказывать, и снова я удивилась, как он умудряется, вроде бы ничего не скрывая, подать ситуацию так, будто не произошло ничего особенного. Подумаешь – чуть всех не перебили. Живы же, так чего трагедию на ровном месте создавать! А о собственной роли в этой истории и вовсе можно не упоминать, даром что собирался героически погибнуть.

Воспоминание об этом чуть пригасило раздражение. Мне нужно быть благодарной, а не злиться. Но не злиться не получалось.

Так же, как у самого Стрельцова не получилось обмануть священника показной легкостью тона. Услышав про гранату, он осенил себя священным знамением.

– Варвара Николаевна права, вам всем следует поблагодарить Господа за чудесное спасение.

– И за то, что она оказалась в погребе. Единственная с водным даром среди всех нас – и этот дар и ее находчивость нас спасли, – кивнул Стрельцов.

Варенька зарделась.

– Я просто очень испугалась…

– Но ты не паниковала, а действовала, – возразил он. – И действовала правильно.

Он снова повернулся к священнику.

– Поднявшись наверх, мы обнаружили тело Савелия Кузьмина, бывшего управляющего Глафиры Андреевны. Подробности я описывать не буду, чтобы, когда мы с вами и доктором пойдем осматривать тело, вы могли сами сделать выводы.

– Простите, – не выдержала я. – Разве дело священника осматривать криминальный труп?

– Как ты сказала? – оживилась Варенька.

– Варвара, это слово для полицейского протокола, и я не советую включать его в свой лексикон, – сухо заметил Стрельцов.

Так, кажется, однажды я закончу как любопытная Варвара. И не та, которая все еще сидит рядом. Исправник не унимался:

– Странно, что это слово известно Глафире Андреевне… и неизвестно, что священник должен присутствовать при осмотре умерших при подозрительных обстоятельствах, чтобы засвидетельствовать смерть.

– Засвидетельствовать смерть и исполнить свой долг, позаботившись о душе покойного. Особенно если при жизни тот не отличался праведностью, – кивнул отец Василий. – Глафира Андреевна, вы позволите сегодня остаться в вашем доме и прочесть молитвы над покойным? Я постараюсь вас не стеснить. Только на эту ночь. Завтра вы позовете деревенских, как обычно.

– Конечно, – согласилась я. – И вы нисколько меня не стесните. Кирилл Аркадьевич, вы не возражаете, если тело пока побудет в комнате Савелия? Человек все же, какой бы ни был, не в сарай же его.

– Да, я обыскал комнату, в том числе с помощью магии, и ничего подозрительного не нашел. Можете распоряжаться ею как угодно.

Я кивнула. Священник снова заговорил:

– По дороге сюда я попросил деревенских мужиков прийти обмыть тело. Они во дворе.

– Что ж вы не сказали, я бы не стала держать людей на улице!

Отец Василий удивленно посмотрел на меня.

– Для них было бы странно, если бы их пригласили ждать в доме. Ваш дворник пока за ними присматривает, когда понадобятся, позовете. А гроб, полагаю, можно взять тот, что вы собирались пожертвовать церкви.

Я вздохнула.

– Спасибо, отче. Огромное вам спасибо: вы позаботились о том, о чем я напрочь забыла.

– Не за что, Глафира Андреевна. Я привычен к таким делам, а молодой барышне вроде вас немудрено растеряться. Надеюсь только, что для вас подобные заботы еще долго не станут обыденностью.

– Я тоже на это надеюсь, – вздохнула я.

Повисшее молчание прервал вернувшийся доктор.

– Могу сказать, что жизни Марьи Алексеевны ничего не угрожает. Я оставил ей обезболивающее. Пару дней ей придется провести в постели, а ваша задача, барышни, сделать так, чтобы она не скучала в это время. Иначе, с ее неугомонным характером…

– Я все слышу! – донеслось из-за двери. – И я не собираюсь примерно лежать и смотреть в потолок, когда в доме столько дел.

Генеральша возникла на пороге, облаченная в шаль. Похоже, она отдохнула и обезболивающее подействовало, потому что держалась она куда уверенней.

Варенька подскочила.

– Марья Алексеевна, будьте же благоразумны! Пойдемте, я помогу вам лечь и почитаю жития святых.

– А ты злопамятная, графинюшка, – фыркнула генеральша. – Это в твои года надо быть благоразумной, а в мои уже поздно. – Она махнула рукой. – Давай сюда жития, в самый раз сегодня уснуть. Но завтра я лежать не намерена!

Доктор вздохнул и покачал головой с видом «ну что с вами поделаешь!».

– Завтра будет завтра, а сегодня вам нужен покой. Позвольте, я помогу вам.

– Сама справлюсь, – отмахнулась генеральша. Варенька поспешила за ней, судя по всему, собираясь осчастливить житиями святых.

– Что ж, пойдемте, господа, – сказал Стрельцов, когда дверь за дамами закрылась.

Я поколебалась, но все же решила спросить:

– Кирилл Аркадьевич, вы говорили мне, что я могу заняться пчелами.

Он кивнул.

– Тогда я была бы очень благодарна, если бы вы подождали меня несколько минут.

Стрельцов приподнял бровь:

– Вы хотите понаблюдать за осмотром трупа? Для этого вам как хозяйке дома не нужен предлог.

– Меня совершенно не интересует труп, – пожала я плечами. – Расследование – ваша забота. Моя – пчелы. Велика вероятность, что они еще злы. Я не знаю, сколько будет действовать та магия, которой я успокоила семью. Поэтому я прошу вас дождаться меня. Возможно, придется успокаивать пчел снова. Возможно, второй раз это не получится, поэтому нам всем может пригодиться дымарь.

– Вы умеете успокаивать пчел магией? – изумился отец Василий.

– Я бы не назвала это «умею», – ответила я. – Сегодня я попыталась просто потому, что не было другого выхода, и у меня получилось. Но я не могу гарантировать, что получится второй раз. Как говорят ученые, гипотеза считается доказанной, только если она воспроизводима в эксперименте, а эксперимент пока был только один.

Иван Михайлович улыбнулся:

– Словечки Анастасии Павловны невероятно прилипчивы. Но я рад, что вы с ней нашли общий язык.

– Я тоже очень рада. Она чудесная.

Я вопросительно посмотрела на исправника, ожидая его ответа.

– Несколько минут, пока вы соберетесь, ничего не решат, – пожал плечами Стрельцов. – Я хотел избавить вас от неприятного зрелища, но как вам будет угодно. Вы по-прежнему остаетесь заинтересованным лицом, раз уж все это произошло на ваших землях. Полагаю, вам даже нужно понаблюдать за ходом осмотра. Это исключит любые… недоразумения по поводу того, что мы обнаружили. Или не обнаружили.

Я фыркнула:

– Кирилл Аркадьевич, я вас умоляю! Пока я уводила вашу кузину и помогала Марье Алексеевне, вы с Гришиным могли подкинуть или спрятать хоть… – Тьфу ты, чуть не сказала «атомную бомбу». – …хоть сокровища магараджи. Либо я доверяю вашей добросовестности, либо я ничего не могу поделать с возможными… недоразумениями.

Исправник хмыкнул, но, к моему счастью, спорить не стал.

Варенька выглянула из соседней комнаты.

– Глаша, ты идешь к пчелам? Возьми меня с собой, я помогу!

– Это может быть опасно, – сухо произнес Стрельцов.

Она опустила ресницы с видом паиньки.

– Я буду очень, очень осторожна.

Я мысленно хихикнула. Стрельцова, видимо, тоже не провело это показное смирение, потому что он в который раз хмыкнул и спросил:

– А как же мертвец?

Варенька побледнела, сглотнула. Стрельцов улыбнулся, однако улыбка померкла, когда его кузина вздернула подбородок:

– Отец Василий говорил, что успел привыкнуть к подобным вещам. Значит, и я смогу пусть не привыкнуть, но держать себя в руках.

– Неужели минутное любопытство того стоит?

– При чем здесь любопытство, когда Глаше нужна помощь! И вообще. Смерть, как и жизнь, всегда рядом, и всякое может случиться. Вдруг около меня не окажется кого-то старше и взрослее, способного помочь и поддержать? – Она осенила себя священным знамением. – Я, конечно, очень надеюсь, что Господь убережет меня от потерь в ближайшие годы, однако никто не вечен.

Стрельцов покачал головой, укоризненно глядя на меня. Отец Василий улыбнулся:

– Барышня права. Иногда мне кажется, что мы слишком уж оберегаем детей от превратностей жизни. И, столкнувшись со злом, они оказываются беззащитными перед ним. Глафира Андреевна, думаю, понимает это как никто. Прошу прощения, если обидел вас.

– Вы не обидели, – кивнула я. – И я согласна с вами. Впрочем, не так давно, – а кажется, целую жизнь назад, – мы говорили с графом об оранжерейных цветках.

Стрельцов отстроил свою фирменную морду кирпичом, которая должна была означать «я умываю руки».

– Хорошо, Варвара, поступай как знаешь, но имей в виду – если что, я не смогу тебя защитить.

– Разъяренные пчелы могут быть смертельно опасны, – добавил Иван Михайлович.