Банка варенья
Детство. Пляж.
– Мама, а море когда-нибудь заканчивается?
– Нет, доченька. Оно просто становится небом.
– А если его разлить по банкам?
Надина смеётся, зачерпывая ладонью тёплую воду.
– Тогда оно станет вареньем. Солёным и синим. Никто такое есть не станет.
– Я буду! – Карина топает ногой, и брызги летят на её полосатые трусики. – Я его спрячу и буду есть по ложке, когда ты на работе. Чтобы не скучать.
Мать смотрит на неё, и в её глазах – что-то сложное, взрослое, что девочка ещё не может назвать. Что-то между болью и бесконечной нежностью.
– Хранишь, значит? Чтобы не забыть вкус?
– Чтобы ты всегда была рядом!
Этот разговор она вспомнит через пятнадцать лет. Стоя на кухне перед сорока банками с прошлогодним летом. И поймёт, что всё детство было одним большим пророчеством.
ГЛАВА 1. ЧАС НОЛЬ
Смерть пришла за Надиной в июньский полдень, когда та раздумывала, не махнуть ли на окрошку сметаной вместо кваса. Быстрая, техничная – инсульт, щелчком выключивший свет в одной квартире на третьем этаже. Она не хлопнула дверью, не крикнула «береги себя». Она просто вышла, забыв надеть тапочки.
А в двух километрах от неё, в торговом центре «Версаль», её дочь Карина в этот самый момент крутилась перед зеркалом, разглядывая платье цвета морской волны. Таким, каким оно бывает у самого берега – прозрачно-зелёным, с солнечными зайчиками.
– Маме понравится, – уверенно сказала своему отражению Карина и отправила в чат фото. «Ну как? Твоё?»
Часики под сообщением не синели. Минута. Две. Пять.
Сначала была просто тишина. Пустота в телефоне, которая на ощупь казалась тёплой. «Зарядка. Или ванна».
Потом тишина стала тяжёлой. Давящей на диафрагму. «Спит. Или громкость убавила».
А потом она начала звенеть. Высоко, тонко, прямо в височных костях.
Карина расплатилась. Пальцы скользили по клавишам терминала, карту пришлось вставлять трижды. Продавщица наблюдала за ней с отстранённым любопытством – ещё десять минут назад эта девушка смеялась и спорила о длине подола.
Жара на улице ударила по лицу физически – как тёплая, липкая ладонь. Карина задохнулась – не от духоты, а от внезапной, животной уверенности где-то в районе солнечного сплетения: что-то не так.
Её ноги понесли её сами. Мир сузился до туннеля, в конце которого маячила знакомая голубая пятиэтажка. Сигналы машин, крики торговцев, смех – всё это слилось в один сплошной, враждебный гул. Она бежала, повторяя про себя мантру, заклинание, молитву, слитую в одно бессмысленное слово: «Всёвпорядкевсёвпорядкевсёвпорядке».
Мама заснула. Мама в душе. У мамы села батарея. Мама уронила телефон в раковину. Она же вечно роняет. Она…
Мысли бились, как пьяные мухи о стекло.
Она свернула в свой двор, под кроны старых акаций. И увидела.
Скорая помощь. Синяя, матовая, с потухшими мигалками. Она стояла у её подъезда так естественно, так на своём законном месте, что это и было самым страшным. Обыденность катастрофы.
Время замедлилось, став густым и вязким, как остывающий сироп.
Карина видела всё с кристальной, мучительной чёткостью, как под микроскопом:
· Водитель скорой, курящий в открытое окно, его лицо – отрепетированная маска профессионального равнодушия.
· Соседка тётя Зина, заламывающая руки над своим круглым животом, её рот беззвучно открывался и закрывался, словно пойманная рыба.
· Мальчишки с мячом, замершие в странной, неловкой позе – будто кто-то нажал на паузу в самой середине их игры.
· И свет – яростный, беспощадный июньский свет, который заливал эту картину, как софит на сцене, подчёркивая каждый жуткий штрих.
А потом её взгляд упал на белый пластиковый пакет в её собственной руке. Внутри него беззвучно болталось платье цвета морской волны. Платье, которое мама уже никогда не примерит.
Именно в этот момент – не когда она увидела скорую, а когда осознала абсолютную, чудовищную абсурдность этого пакета в новой реальности – что-то внутри Карины громко, необратимо щёлкнуло. Как переключатель режимов.
Звук вернулся одним сплошным, низким гулом. Он шёл из распахнутой двери подъезда – тревожный, гудящий. Рой потревоженных пчёл. Рой потревоженных людей.
Соседи, заметив её, расступились. Молча. Их взгляды не встречались с её взглядом, а словно соскальзывали: на её подбородок, на плечо, куда-то в пространство за её спиной. Они создали живой, дышащий коридор, ведущий в чёрную пасть подъезда. Коридор, по которому провожают на эшафот.
– А мама где? – спросила Карина. Её собственный голос прозвучал чужим, тонким, как у девочки.
Тётя Зина, не выдержав, глухо всхлипнула и закрыла лицо пухлыми ладонями.
И тогда Карина поняла. Не умом – телом. Всем своим существом, каждой клеткой, которая вдруг вспомнила, что она – дочь, и у этой роли больше нет объекта приложения.
Её крик не был словом. Это был звук разрыва плоти. Звук того, как душа, не помещаясь больше внутри, рвёт свою оболочку. Вопль, от которого физически вздрогнули и отвернулись все, кто его услышал. Этот крик нёс в себе слишком простую и потому невыносимую правду.
Потом была лестница. Первый пролёт. Второй. Сердце колотило в рёбра, как узник в железную дверь камеры. Третий этаж. Коричневая дверь с медной, потёртой до блеска ручкой была распахнута настежь. Внутри – чужие голоса, шаги, шуршание.
И мама. Лежащая на полу в зале. На том самом ковре с выцветшим восточным узором, по которому Карина ползала в младенчестве.
Лицо Надины было удивительно спокойным. Почти умиротворённым. Только губы были цвета пепла, а пухлые щёки – восковыми. Чёрные волосы рассыпались по линолеуму растрёпанным ореолом, как в те утра, когда она, смеясь, отряхивала подушку после ночной «войнушки» с дочкой.
Карина не подошла. Она рухнула на колени в метре от тела. Руки отказались слушаться, пакет с платьем шлёпнулся на пол с мягким, предательски тихим шорохом. Она не могла дышать. Воздух в мире кончился. Во всём мире.
Из кухни вышли две девушки в голубых медицинских халатах. Они о чём-то перешёптывались, и одна из них, смущённо хихикнув, поправила челку. Увидев Карину на полу, они разом замолкли, потупились и, стараясь не смотреть, быстро прошли к выходу, боком протискиваясь в дверь.
И Карина, глядя им вслед остекленевшим взглядом, поймала странную, чудовищную мысль: «Почему вы перестали? Смейтесь! Если вы можете смеяться – значит, ничего непоправимого не случилось. Значит, это сон. СМЕЙТЕСЬ ЖЕ!»
Это была последняя связная мысль «прежней» Карины. Той, что верила в причинно-следственные связи. Девушки скрылись за поворотом лестницы. И с ними, как последний луч света в захлопывающемся погребе, ушла возможность спасительной лжи.
Наступило «после».
Кто-то трогал её за плечо, пытался оторвать от тела. Кто-то говорил что-то властным баритоном. Карина не реагировала. Весь её мир теперь помещался в треугольнике: мамино лицо, мамины растрёпанные волосы, её собственные руки, вцепившиеся в мамину кофту. Всё остальное – шум, движение, голоса – было за пределами сферы, лишённой воздуха и звука.
Лишь много часов спустя, уже в опустевшей, чуждой квартире, она услышала первый чёткий звук «после». Это был тихий, уставший голос двоюродного брата Максима, доносившийся будто из глубины туннеля:
– Всё будет хорошо…
И её собственный внутренний голос, холодный и без интонации, тут же наложился поверх, произнеся приговор:
Больше уже ничего не будет. Вообще.
ГЛАВА 2. БАНКА
В день похорон Карина похоронила саму себя.
Она наблюдала за происходящим со стороны, как за чёрно-белым немым кино. Мир лишился не только цвета, но и звука. Люди раскрывали рты, касались её плеч, их глаза были влажными и вытянутыми от жалости. Но Карина не слышала ни слова. Она кивала. Благодарила за какие-то цветы. Возвращала чужие объятия холодной, деревянной плотностью своего тела. Порой её собственные губы шевелились, выдавая что-то вроде «спасибо» или «да, я понимаю». Но она не слышала и этих звуков. Она была немой актрисой в собственном кошмаре.
Похороны прошли. Тётя Фаина и Максим сделали всё, что положено.
Карина сидела на влажной, пахнущей глиной земле у свежей могилы и гладила холмик ладонью, будто укачивая ребенка. Шептала что-то. Обещала, что скоро придёт. Что не оставит здесь одну, в этом сыром, тёмном холоде.
Она не плакала. Она озиралась по сторонам с испугом дикого зверя, загнанного в угол.
Как можно её здесь оставить? Ей будет страшно.
Максим простоял позади три часа, не решаясь нарушить этот немой диалог. Но когда солнце коснулось горизонта, а воздух потяжелел вечерней сыростью, он подошёл, мягко, но неумолимо взял её под локоть.
– Пойдём, Карин. Пора.
Она не сопротивлялась. Её тело было послушным и безвольным, как у большой тряпичной куклы.
Тётя Фаина и Максим уговаривали её переночевать у них.
– Тебе нужно время. Просто прийти в себя, – его голос был хриплым от усталости и сдержанных слёз.
– Нужно отдохнуть, хоть немного, – голос тёти Фаины дрожал, в нём звенела та же боль, но прикрытая заботой.
Карина лишь каменела и повторяла одну фразу, как заевшую пластинку:
– Я отсюда не уйду.
Пришлось переезжать им. Хотела ли Карина такой жертвенной поддержки? Нет. В её состоянии ненависти ко всему живому, их присутствие было пыткой. Но было ли для неё безопасным полное одиночество? Максим сомневался. Он считал, что оставить её одну сейчас – всё равно что оставить спящего человека в квартире с утечкой газа.
Тётя Фаина, родная сестра Надины. Низкая, круглолицая, с добрыми серыми глазами-блюдцами. Она была похожа на маму Карины. Очень похожа. Эта похожесть, которая раньше была уютной и милой, теперь стала пыткой. Каждый взгляд на тётю Фаину был ударом по незажившей ране. Она была живым, дышащим напоминанием о потере. О том, что могло быть, но никогда уже не будет.
На третий день тётя Фаина сварила рагу. Аромат тушёной курицы с овощами, обычно такой домашний и успокаивающий, сейчас казался Карине чужеродным и даже враждебным.
– Милая, может, хоть немного поешь? – тётя поставила перед ней тарелку. Парок струился, запотевал край фарфора.
Карина покачала головой, не отрывая взгляда от окна.
– Ну ты совсем бледная. Я понимаю тебя…
– Не понимаешь, – голос Карины был сухим, как осенний лист под ногой.
На этом стуле у окна любила сидеть мама. Могла подолгу смотреть во двор, на играющих детей, на голубей на крыше сарая. Сейчас Карина сидела не вместо неё. Она сидела рядом с ней. В уютной кухне с голубыми обоями в мелкий зелёный цветочек. На плите свистел чайник, за окном мальчишки гоняли мяч. В её сознании ничего не изменилось.
Через секунду она уже не сидела, а шла по песку. Мелкому, сыпучему, который забивался в сандалии. Её рука была в маминой руке – тёплой, надёжной, с чуть шершавой кожей на подушечках пальцев.
– Мы сейчас послушаем, что нам море скажет, – весело подмигивала мама десятилетней Карине.
– Оно скажет, что мне нужно срочно купить мороженое!
– О, слышу! Кричит, что тебе нужно мороженое! Но сначала надо дойти до воды!
Карина смеялась и тянула маму вперёд, к шумным, пенным валам. А та, подбирая подол своего длинного ситцевого халата, с трудом поспевала за своей шаловливой дочкой…
– Доченька…
Назойливый голос вырвал её из тягучего, сладкого воспоминания, как зуб – из десны. Ощущение тёплой ладони растворилось в воздухе. Мамы не было.
– Я не ваша дочка, – отрезала Карина.
Тётя Фаина замолчала, едва сдерживая слёзы. Она не понимала, откуда столько злобы.
– Кариночка, я потеряла сестру. Единственную, родную. Ты потеряла маму. Я в тебе вижу её продолжение. Мне казалось, мы могли бы… поддержать друг друга…
Она заломала руки, опустив голову. Слёзы капали на застиранный фартук, оставляя тёмные круглые пятна. Ей было невыносимо тяжело. Она, вся состоящая из объятий и тихой ласки, не знала, какие слова могут исцелить такую рану. Она была уверена, что таких слов не существует вовсе. Но ещё невыносимей была тишина, тяжёлая, гробовая, поселившаяся в квартире.
Карину не трогали ни её слёзы, ни её беспомощность.
– Ты хочешь погоревать в одиночестве? – Фаина посмотрела на неё умоляюще. – Но так будет только тяжелее. Никто не виноват в случившемся. Ни ты, ни я. Зачем ты истязаешь себя? Твоя мама не хотела бы для тебя такого.
– А своей смерти она хотела?! – Карина выпалила это со злобой, резко вытянув шею вперёд, как змея, готовящаяся к броску.
Она туго загладила свои густые волосы в гладкий, жёсткий хвост. Её серо-карие глаза, обычно тёплые, стали прозрачными и холодными. Да, она и правда напоминала теперь опасную, ядовитую тварь. Тётя Фаина инстинктивно отпрянула. Её испугало не столько слово, сколько выражение лица племянницы – искажённое ненавистью, и её дыхание – прерывистое, шипящее, словно она выдыхала настоящий яд.
– Я не об этом… Дочь… то есть, Карина. Ты ищешь ответы на вопросы, которых не существует.
– Откуда тебе знать, что я ищу?! – Карина опустила голову, чувствуя, как подступает новый, бессильный гнев. Она была зла. На тётю. На Максима. На соседей, приносивших свои жалкие «соболезную». На весь мир, который осмелился продолжать жить, крутиться, шуметь, когда её мира больше не существовало.
– Кариночка, – тётя Фаина выдохнула, сдаваясь. – Нам нужно найти силы это пережить.
– Что пережить?! – её голос сорвался на крик. – Как можно пережить, когда часть тебя умерла?! ЕЁ НЕТ! Ты понимаешь? ЕЁ БОЛЬШЕ НЕТ НИГДЕ!
Она разрыдалась, закрыв лицо руками, но крик не прекращался. Он бился в её сомкнутых ладонях, адресованный никому и одновременно – всему миру. Она пыталась выкричать наружу ту боль, что разъедала её изнутри. Но с каждым произнесённым словом, с каждым признанием «её нет», боль не выходила – она лишь подтверждала себя, становилась плотнее, реальнее.
– Ни здесь, ни в другой комнате, ни в другом городе! Она больше не погладит меня по голове! Не откроет дверь! Не позвонит вечером! Она больше никогда не сварит варенья! Я никогда не выпью с ней чаю с вишнёвым вареньем! Никогда!
Она резко подняла заплаканное, распухшее лицо и уставилась на тётю. Та смотрела на неё в немом ужасе, не понимая, что должно последовать за этой тирадой.
– Чай! – неожиданно выкрикнула Карина и сорвалась с места.
Тётя Фаина, ошеломлённая, проводила её взглядом, а через секунду засуетилась: наполнила чайник, щедро насыпала заварки в фамильный фарфоровый чайник с отбитой ручкой. Карина вернулась с балкона. В её руках была трёхлитровая стеклянная банка, покрытая слоем пыли и паутиной в углах крышки. Сквозь мутное стекло угадывалась тёмная, почти чёрная масса.
Карина прижала банку к груди, обняла её обеими руками. И на её лице расцвела широкая, неестественная, сияющая улыбка.
– Тётя Фаина, вы будете чай? – прошептала она и нежно, почти благоговейно, прикоснулась губами к холодному стеклу.
Тётя Фаина могла только кивать, смахивая предательские слёзы. Она кивала не на вопрос про чай. Она кивала чему-то гораздо большему. Пониманию. Капитуляции. Она видела, как в эту банку, в это засахаренное прошлое, её племянница спрятала всё, что у неё осталось. И вытащить это обратно будет невозможно.
ГЛАВА 3. ТРИ ВАРЕНЬИЦЫ
Максим пришёл к восьми, застав сюрреалистическую картину.
За кухонным столом, залитом мягким вечерним светом, сидели его мать и его сестра. И пили чай. Карина улыбалась. Широко, демонстративно, обнажая ровные белые зубы. Тётя Фаина сидела напротив, сжимая свою чашку так, будто это был спасательный круг, а её улыбка была крошечной, испуганной загогулиной, готовой в любой момент сорваться в гримасу.
Он замер в дверях, не веря глазам.
Карина говорила. Звонко, быстро, с неправдоподобной оживлённостью. Она рассказывала историю своего триумфа – как пробилась в московскую рекламную компанию.
– …а я им говорю: «Дайте пробное задание!» Руководитель, Степан Аркадьевич, смотрит на меня как на навязчивую муху… Ему проще дать, чем объяснять, почему нет! И что вы думаете?!
Она хлопнула себя по коленке и залилась звонким, пустым смехом. Она выглядела как плохая актриса в дешёвом сериале: каждый жест был слишком широким, каждая интонация – прорисованной фломастером. Максим наблюдал за этим маскарадом, и у него похолодело внутри.
Карина нырнула ложкой в одну из трёх вареньиц, стоящих в центре стола, зачерпнула полную, с горкой, и отправила в рот. Не жуя – проглотила. Потом – ещё. И ещё. Только после третьей ложки, не глотая, она отхлебнула чаю, будто запивая лекарство, и продолжила спектакль:
– Моё предложение клиент взял за основу! Теперь они меня ждут! Ждут!
Тётя Фаина испуганно улыбалась. Её рука с чашкой застыла на полпути к губам. Она бросила на сына взгляд – неотчётливую смесь надежды и ужаса – и снова уставилась на Карину.
– Кариночка… Может, хватит варенья? Ты уже… полбанки осилила.
Карина внимательно посмотрела на неё. Её взгляд стал пристальным, изучающим. Потом её лицо исказилось новой, болезненной улыбкой. Она покачала головой, быстро-быстро, и снова набросилась на варенье. Ложка за ложкой, с лихорадочной, ненасытной скоростью. И тут Максим увидел слёзы. Они текли по её щекам молча, обильно, смешиваясь со сладкой массой на губах. Она шмыгала носом, вытирала их тыльной стороной ладони и продолжала есть. Ела и плакала. Плакала и ела, не обращая внимания на их остолбеневшие лица.
Тётя Фаина медленно, с глухим стуком поставила чашку на стол. Её губы дрогнули, пытаясь сложиться в слово, но не издали ни звука. Вместо этого она вжалась в стул, закрыла лицо руками и издала сдавленный, душераздирающий стон. Потом вскочила и, спотыкаясь, выбежала из кухни, захлопнув за собой дверь в гостиную.
Тишина, густая и тяжёлая, упала на кухню. Звучал только металлический скрежет ложки о стекло банки.
– Карина, – мягко сказал Максим, опускаясь на тёплый ещё стул матери.
Она не отозвалась. Не повернула головы. Она вылизывала ложку длинным, медленным движением языка, будто в ней скрывался последний смысл вселенной, а потом запила чаем.
– Карина, что с тобой? – он заглянул ей в лицо.
Она подняла на него глаза. Светло-карие, когда-то живые и тёплые. Сейчас в них плескалось болото – тёмное, бездонное, затягивающее. Сперва её тонкие губы дернулись в ту же натянутую улыбку, а потом сжались в судорожной гримасе. Тугой конский хвост, собранный утром, теперь беспомощно спадал на плечо. В её взгляде читался чистейший, животный ужас.
– Ничего, – голос её сорвался на хриплый шёпот. Она сглотнула, пытаясь сдержать новый поток. – Просто… пять дней назад у меня умерла мама. А так – ничего. Вообще ничего. Жизнь пустая. И бессмысленная.
– Не говори так. Ты молода, умна, красива…
– МОЛОДА?! – она взорвалась, вскакивая. Её лицо исказилось злобой, залилось краской. – К чему мне это?! Тебе легко говорить – у тебя мама жива!
– Карина, я всё понимаю…
– Ты НИЧЕГО не понимаешь! ЕЁ НЕТ! МНЕ НЕ ДЛЯ КОГО ЖИТЬ!
Максим сморщился, будто от физической боли, и отвернулся.
– Это ужасные слова.
В ответ раздался звон разбиваемого фарфора. Ложка со звоном ударилась об угол шкафа, чашка – о стену рядом с дверью, рассыпавшись на десятки острых белых осколков. Карина, не оглядываясь, вылетела в коридор. Следом – глухой хлопок захлопнутой двери в спальню.
Максим не двинулся с места. Он смотрел на её исчезающую спину. Её всегда хрупкая фигура теперь казалась костлявой, почти детской. Широкие спортивные шорты болтались на ней, как на вешалке, обнажая острые колени и икры, тонкие, как тростинки.
Что я ей скажу? Чем помогу? У меня нет ответов.
Он глубоко, с усилием вдохнул и пошёл в гостиную.
Тётя Фаина сидела на краю дивана, сгорбившись, будто стараясь стать меньше. Она не шевелилась.
– Мама, думаю, тебе пора домой, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
Она медленно подняла на него глаза. В них не было упрёка – только глубокая, беспросветная горечь. Потом её взгляд снова уплыл к большой картине на стене – пейзажу с морем, который Надина так любила.
– Максим… Как я могу её оставить?
Комната, ещё недавно звонкая от смеха и споров за большим обеденным столом, теперь выглядела осквернённой. Сам стол с белой скатертью и праздничным сервизом, оставшимся с поминок, казался жалкой, циничной пародией на прошлое. Надругательством.
– Не знаю, мам. Я попробую сам справиться.
Он сел рядом, обнял её за плечи. Она дрожала.
– Сынок, я не уйду. У неё больше никого.
– Дай ей неделю побыть одной. Я буду с ней. Но ей, может, нужна эта тишина. Хотя бы по утрам.
Фаина недоверчиво покачала головой. Как можно желать одиночества с такой болью внутри? Это было за пределами её понимания.
Фаина кивнула, пусто, бессмысленно, и снова спрятала лицо в ладонях.
– Мам, ты не видишь? Мы, живые, её раздражаем. Она этого и не скрывает. Её можно понять. Но я не хочу, чтобы это обрушилось на тебя. Ты не заслужила. Тебе и так хуже всех.
– Тише… – простонала она сквозь пальцы. – Она слышит.
– Всё будет хорошо, – прошептал он, прижимая её к себе и начиная медленно покачиваться, как когда-то в детстве она сама его качала. – Всё будет хорошо.
Уговорить её уехать было подвигом. Она вышла из подъезда, обернувшись десятки раз, будто оставляла ребёнка в волчьем логове.
– Мне стыдно, – прошептала она у двери такси. – Надина не простит.
– Это лучшее, что ты сейчас можешь сделать.
– Но ты же на работу уйдёшь…
– Мама, доверься мне.
Она всегда доверяла. Но сейчас её доверие трещало по швам. Она чувствовала себя предательницей, покидающей горящий дом, даже не вызвав пожарных.
Когда такси скрылось за углом, с Максима слетела вся броня. Он запустил обе руки в свои густые волосы, запрокинул голову к тёмному небу и издал тихий, протяжный свист. Свист перешёл в стон, а стон – в сдавленное рычание отчаяния. Он присел на корточки, съёжившись, и спрятал голову между колен. Его широкие плечи тряслись.
В этот момент он признался самому себе в главном: он соврал. Матери. Себе. Он не знал, что делать. Не знал, как спасти Карину от неё самой. Не знал, как пережить потерю тёти Надины, потому что всё своё горе он вложил в попытку удержать на плаву сестру. Он чувствовал, как теряет и сестру.
Он был оплотом силы для всех. Атлет, карьерист, «мужчина в доме». А внутри – растерянный мальчишка, который только что потерял вторую мать и с ужасом наблюдал, как его лучший друг, его сестра, медленно превращается в злобное, чужое существо.
Он заставил себя подняться, стряхнул оцепенение и поднялся на третий этаж. Из-за двери доносился знакомый, душераздирающе мирный звук – бульканье закипающего в чайнике воды.
Карина стояла у плиты. Сосредоточенно, с важным видом знатока, она засыпала в маленький заварочный чайник смесь сушёных трав и ягод – мяту, чабрец, шиповник. Так делала её мама. На столе, будто для церемониального чаепития, стояли две тонкие фарфоровые чашки из того самого «праздничного» сервиза. И три вареньицы с вареньем: тёмно-рубиновое из вишни, золотистое из айвы, густое, как мёд, из инжира.
– Я видела, тётя Фаина уехала, – сказала Карина ровным, лишённым интонации голосом, не оборачиваясь.
– Да. Я подумал, так будет лучше.
Она замерла. Рука с кипятком дрогнула и остановилась в воздухе. Её дыхание стало частым, неровным.
– Карина, всё в порядке?
В ответ чайник с глухим стуком встал на плиту. Она развернулась и, не делая ни шага, просто рухнула вперёд, в его объятия, будто у неё подкосились ноги.
– Прости… Прости меня, Максим… – её голос был мокрым от слёз, прерывистым. – Я не знаю, что со мной! Мне страшно! Я потеряла маму и теперь теряю себя… Я желаю смерти даже тёте Фаине! Понимаешь? Я это чувствую! И ты это видишь! Ты знаешь меня, ты читаешь мои мысли… Я превращаюсь в монстра. Что мне делать?!
Он крепко обнял её, прижимая к себе. Он был рад этому прорыву, этой искренности, даже если это была искренность отчаяния. На мгновение его Карина вернулась.
– Всё будет хорошо, – прошептал он ей в волосы, сам не веря своим словам, но отчаянно желая, чтобы они сбылись.
– Ничего больше не будет, Максим, понимаешь? – она отстранилась, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде была мольба, но о чём – он не мог понять.
– Кариночка, всё будет хорошо.
– Я хотела для неё всё… Дом новый. Путешествия. Чтобы отблагодарить… Все мои планы были на неё. А теперь… зачем мне всё это? – она снова разрыдалась, уткнувшись лбом в его грудь.
– Чтобы продолжить ту жизнь, которую она тебе дала, – нашёлся он. – Она растила тебя одна. Ты была её главным делом. Её следом.
– Следом… – повторила она шёпотом, и в этом слове прозвучала такая беспросветность, что Максима передёрнуло. – Я и есть след. И больше ничего.
– Не говори так.
– Хочешь чай? – она резко вырвалась из объятий, снова став собранной и неестественной. Монстр, испугавшийся собственного человеческого лица, снова спрятался в свою скорлупу.
Максим молча кивнул и сел за стол. Он понимал, что теперь должен играть по её правилам. Участвовать в этом жутком кукольном спектакле, где варенье – это не еда, а ритуальная субстанция, а чаепитие – попытка вызвать духов прошлого.
– Попробуй айвовое, оно ароматное, – сказала Карина, натягивая на лицо маску светской беседы.
Максим посмотрел на неё исподлобья. Её глаза были пустыми. Не грустными, не злыми – именно пустыми. Как два заброшенных колодца, в которые можно смотреть бесконечно, но так и не увидеть дна. По его спине пробежали мурашки. Он отвёл взгляд, уставившись в янтарную глубину своего чая.
И аромат, и цвет перенесли его на двадцать лет назад. На эту же кухню, но ещё старую, с выцветшими голубыми обоями. За окном кричали мальчишки, гоняя мяч. А тётя Надина, смеясь своим раскатистым смехом, выкладывала им на блюдца только что снятое с огня варенье. Оно было таким густым, что падало комком и медленно, лениво расползалось, как живая карамель. «Карамелька!» – кричали они с Кариной в унисон…
Он посмотрел на сестру. Она улыбалась ему своей новой, мёртвой улыбкой. И он с ужасом понял: Карины здесь нет. Её сознание там, в прошлом, заперлось в той кухне, с той мамой. А это тело здесь лишь механически выполняет обряд – ложка за ложкой, глотая сладкую память, как топливо для симуляции жизни.
– Вкусное айвовое, – сказал он, заставляя свои губы растянуться.
– Самое вкусное, – кивнула она, всем телом подтверждая эту истину, и загребла очередную ложку.
– Как в детстве, – сорвалось у него, и он тут же пожалел.
Комок встал в горле. Он сгорбился, схватился за чашку, боясь встретиться с ней взглядом.
– Да, – хрипло отозвалась она.
Слёзы, горячие и предательские, потекли по его щекам. Он не вытирал их. Они капали в чашку, подсаливая сладкий чай. Он украдкой глянул на Карину. Она сидела прямо, одной рукой вытирала свои слёзы, другой – пила. Механически.
– Вкус детства, – сквозь рыдания, с истеричной ноткой в голосе, сказала она и фальшиво рассмеялась.
Он поднял на неё глаза, потом снова уставился в чашку и сделал глоток. Солёно-сладкий. Взяв ложку варенья, он снова глотнул. И его тоже прорвало – смех, переходящий в рыдания. Карина вскочила, бросилась к нему, упала на колени и обхватила его за талию, прижавшись мокрым от слёз лицом к животу.
– Я не могу это пережить! Не могу, Максим! Помоги мне… помоги…
Он гладил её по голове, по вздрагивающей спине. Теперь он понимал. Понимал глубину её падения, её ужас, её метание между прошлым, которого нет, и будущим, которого не хочется. Он чувствовал её боль как свою.
Но как помочь – он по-прежнему не знал.
ГЛАВА 4. КОГДА ЗАКОНЧИТСЯ ВАРЕНЬЕ
Звук закипающего чайника ворвался в сон Максима ещё до того, как он успел открыть глаза. Монотонный, настойчивый, знакомый. Он лёг в основу нового, абсурдного ритма их жизни. Максим не сомневался: на кухонном столе уже выставлены в ряд, как солдатики, три баночки с вареньем, а рядом – те самые тонкие фарфоровые чашки, которые теперь казались ему похоронными атрибутами.
Он вышел из гостиной, не умываясь, с ощущением тяжёлого похмелья, которое не снималось сном.
– Чай будешь? – Карина встретила его той же натянутой, вымученной улыбкой.
– Только умоюсь, – он попытался вдохнуть в голос бодрость, получилось неестественно.
Следующий час Максим наблюдал за собой со стороны, как за персонажем плохой пьесы. Он чувствовал себя ребёнком, которого силой усадили в песочницу – играть в «счастливую семью», пока вокруг бушует ураган. Гремит гром реальности, сверкают молнии невысказанного горя, а ему шепчут: «Играй. Пока ты играешь, молния в неё не попадёт». И он, скрипя зубами, лепит куличики, отчаянно соображая, как остановить бурю, не участвуя в этом унизительном спектакле.
– Мне надо на работу, – сказал он, разламывая булку.
– На работу? – голос Карины скрипел, как несмазанная дверь. – Я думала, ты уволился. Ты же в Москву собирался… То есть устроился.
Она путалась в временах, как в паутине. Её настоящее было дырявым, пропускающим обрывки прошлых планов и будущих, которые уже умерли.
– Меня попросили проект доделать. Помнишь? Мы из-за него и вернулись. Я – проект, ты – отдохнуть хотела после сессии и…
– И побыть с мамой, – она закончила за него тем же ровным, безжизненным тоном, от которого по спине пробежал холодок.
Максим громко выдохнул, сдавливая переносицу пальцами.
– Да. И побыть с мамой. Надеюсь, к сентябрю силы наберёшься.
– Зачем? – в её голосе прозвучало искреннее, детское недоумение.
– Как зачем? Мы же уезжать собирались. Я всё уже практически…
– Я никуда не поеду.
Фраза повисла в воздухе, тугая и непробиваемая, как бронестекло. Максим отставил чашку.
– Как это, Карина? Что тебе здесь делать?
– Я буду здесь.
– Зачем?! – его голос сорвался, он встал, задев коленкой стол.
– Я буду здесь! – она почти выкрикнула это, упрямо впиваясь взглядом в пространство перед собой, и сделала глоток чая, предварительно зачерпнув ложку варенья. Ритуал должен был соблюдаться даже в момент бунта.
– Вот этого я не ожидал, – прошептал Максим, отворачиваясь к окну. Он нервно провёл рукой по щетине на подбородке, поправил волосы – бесполезные жесты, чтобы собрать рассыпающиеся мысли. – Карина, ты – лучший выпускник года. В этом городе для тебя потолок – кассир в супермаркете. Ты прошла отбор в «Рекламную империю»! В чём дело?!
– Мне это не надо.
– Как не надо?! Это ВСЁ, чего ты хотела!
Он заходил по кухне, жестикулируя, и остановился перед ней, пытаясь поймать её взгляд.
– Мне лучше знать, – её голос был плоским.
– Кариночка, ты же сама просила помощи. Дай мне помочь! Лучшее, что я могу, – увезти тебя отсюда. Мама бы этого хотела!
– Мама умирать не хотела! – она взорвалась, и в её глазах вспыхнули знакомые молнии ярости.
– Это не отменяет того, что она хотела бы для тебя жизни! Полноценной! А не… не этого затворничества в двадцать два года!
– Я хотела в Москву, чтобы зарабатывать для нас с ней! Чтобы возить её по миру! Показать ей всё! Ей было сорок восемь, Максим, а она дальше области нигде не была! Она на двух работах вкалывала… – голос её снова оборвался, превратившись в плач. Она оттолкнула от себя чашку, будто та была виновата.
– И всё это она делала ради ТЕБЯ! Чтобы дать тебе шанс! А ты что делаешь с этим шансом? Топишь его в варенье! Ты просто… уничтожаешь себя!
– Ты несправедлив, – она закрыла лицо руками, её плечи затряслись.
– Я понимаю, как тебе тяжело.
– Ты НЕ понимаешь! И я желаю тебе никогда не понять этого, – выдавила она сквозь пальцы.
– Тебе здесь нечего делать! – выдохнул он, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
– Есть.
– Чем?! – он нервно усмехнулся, плюхнувшись на стул и беспомощно свесив руки. – Варенье есть?!
Она кивнула, не отнимая рук от лица. Кивнула так, будто он произнёс не сарказм, а святую истину.
И тогда он задал вопрос. Тот самый, который висел в воздухе с момента, как она принесла первую банку. Вопрос, который был табу, последней границей, за которой зияла пустота.
– А что ты будешь делать, когда варенье закончится?
Карина замерла. Плач прекратился мгновенно, будто перекрыли кран. Она медленно опустила руки. Беспомощно, как сова на ярком свету, захлопала глазами. Её взгляд пополз к банкам на столе, зацепился за них. В её глазах отразился чистый, нефильтрованный ужас. Ужас существа, у которого выбили последний щит.
– Не… закончится, – прошептала она. Так тихо, что это было похоже на заклинание. На молитву, обращённую к стеклянным идолам.
И она застыла. Она смотрела на варенье не как на еду. Она смотрела на него как на иглу, на острие которой балансирует вся её хрупкая, ненастоящая жизнь. Кончится варенье – и жизнь, эта симуляция, рухнет в пустоту. Или же… или же кончится варенье – и начнётся что-то другое? Но это «другое» было настолько страшным и неведомым, что даже думать о нём было невозможно.