Краля без масти. Часть I. Сукино болото

От автора

Петру и Надежде Красовских посвящается

В романе идёт речь о кровавой истории, случившейся в Москве в конце девятнадцатого века. Имена большинства героев реальны, некоторые изменены, а отдельные персонажи вымышлены автором в целях раскрытия сюжета. Для передачи атмосферы прошлого использованы тексты из старинных документов.

Роман состоит из двух частей: «Краля без масти. Часть I. Сукино болото» и «Краля без масти. Часть II. Червонный след».

Книга продолжает серию детективов: «Дело о секте скопцов», «Клад Белёвского Худеяра», «Проклятие старого помещика» и «Китовая пристань. Наследие атамана Пугачёва».

Текст печатается в авторской редакции и пунктуации. Автор романа не поддерживает и не пропагандирует речи и деяния героев книги и совсем не разделяет мировоззрение отдельных из них. Все события, имеющие связь с запрещёнными веществами и антиобщественными поступками, описаны исключительно в интересах сюжета романа.

Автор благодарен русским писателям и журналистам девятнадцатого века: Александре Ивановне Соколовой, Сергею Николаевичу Шубинскому, Владимиру Алексеевичу Гиляровскому, Андрею Михайловичу Дмитриеву. Труды этих замечательных людей помогли изучить нравы и события тех далёких времён и воссоздать прошлое.

Автор признателен Олегу Васильевичу Чернышу за специальные консультации по российскому уголовному праву девятнадцатого века.

Книга создана под эгидой и при меценатской поддержке АО «Перспектива» г. Тулы и лично генерального директора Александра Васильевича Лежебокова.

Глава 1 Похищение. Год 1885. Москва

Изъ «Инструкцiи городовымъ Московской полицiи. Обязанности городовыхъ по охранѣнію обществѣннаго порядка, спокойствія и благочинія». Изданiя 1885 годъ.

«…Питыя въ душѣ своей нѣпоколѣбимую прѣданность ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ, исполняя службу ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА по совѣсти, заботясь постоянно о томъ, чтобъ находиться прi дѣлѣ не для виду только, а для дѣйствитѣльной пользъ, городовой обязанъ съ публикою обращаться вѣжливо.

Исполнѣніе закона или полицѣйскаго распоряжѣнія слѣдуетъ трѣбовать съ достоинствомъ и настойчиво, но отнюдь не грубымъ или обиднымъ образомъ. Если городовой самъ подвѣргся оскорблѣнію, то, не дозволяя сѣбѣ ни словомъ, ни дѣломъ нiкакой личной расправъ, должѣнъ прiгласить, а въ случаѣ упорства прѣдставить это лицо къ своему Начальству. Городовой не имѣетъ права ни подъ какимъ видомъ оканчивать такое дѣло прiмирѣніемъ. Городовой обязанъ прѣкращать всякій шумный разгулъ, шумъ, крiкъ, брань, ссоръ и драки на улицахъ, площадяхъ и въ публичныхъ мѣстахъ. Не дозволять нiкому ходить обнявшись, пѣть пѣснi, свистать, играть на инструмѣнтахъ. Воспрѣщать произносить на улицахъ ругатѣльства и нѣпрiличныя шутки. Пьяныхъ, которые идутъ, шатыясь и падыя, но не потѣряли еще совѣршенно сознанія, отправлять на квартиръ, если таковыя извѣстнъ и находятся нѣподалѣку; прi чемъ, если онi произвѣли шумъ, пѣли пѣснi или отправляли естѣствѣнную надобность или какое-либо другое бѣзчинство въ виду публики, то, прiгласивъ стороннiхъ лицъ быть свидѣтѣлями произвѣдѣннаго бѣспорядка, записать званія и фамиліи, какъ виновныхъ, такъ и свидѣтѣлѣй и по смѣнѣ съ дѣжурства доложить о происшествіи своему Начальнiку. Въ болѣе важныхъ случыяхъ и тогда, когда званія и фамиліи виновныхъ не могутъ быть городовымъ обнаружѣнъ, отправлятъ ихъ въ участокъ. Если квартиръ пьяныхъ нѣизвѣстнъ или слишкомъ отдалѣнъ и вообще, если пьяные находятся въ бѣсчувствѣнномъ состояніи, слѣдуетъ отправлять ихъ въ полицѣйскій домъ…»

Некий господин лежал на боку на прошлогодней гнилой соломе у стены сарая. Под головой нелепо торчало старое седло, кем-то заботливо положенное для создания удобства. Судя по поношенной, но всё ещё приличной городской одежде, человек принадлежал к дворянскому сословию. На голову страдальца был надет грязный и пыльный мешок, стянутый у кадыкастого горла коротким шнурком. Руки и ноги, связанные пеньковой верёвкой, не позволяли подняться или поменять позу. Сквозь небольшую дырочку в мешковине пленник одним глазом внимательно разглядывал окружающий скудный мирок. В толстых нитях паутин переливались яркими цветами лучи летнего солнца, пробивающегося внутрь халупы сквозь щели в крыше. В углу стоял ландолет цвета «жжёного хлеба» с лежащими на земле оглоблями. Рядом домовито и по-хозяйски ходили три курицы и толстый петух с красными перьями. Не обращая внимания на пленника, птицы, занятые поиском пищи, без устали раскидывали земляной пол и трухлявую солому, искали червей и тут же испражнялись дурно пахнущим помётом. Недалеко виднелась кособокая лестница из жердей, ведущая на сеновал. В одном из углов сарая кричали о хозяйской лени грязные от навоза вилы, лопаты и кирки с остатками земли. Всюду летали жирные мухи, назойливо тыкаясь в доски сарая, противно жужжа и тем докучая связанному человеку.

Рядом с незнакомцем валялся потрёпанный кожаный портфель для бумаг, уже слегка обгаженный домашними птицами. За пределами сарая кричала кукушка, навевая грустные мысли о жизни и смерти. Пленником, насильно помещённым в столь неприятные условия, являлся бывший московский дворянин и коллежский секретарь1 Винагорский Иван Христианович.

Иван Христианович страдал. У него невыносимо болела голова, ломало тело, а горло мучила жгучая жажда. А самое главное – хотелось узнать, где он и как оказался в таком унизительном и даже рабском положении. Винагорский прекрасно помнил, что сегодня десятое июня. Уже больше недели прошло после великого православного праздника – дня Святой Троицы – и вовсю исполнялся Петров пост. Хотя Иван Христианович не являлся глубоко верующим человеком, однако по сугубо личным причинам помнил об этой дате.

Во-первых, в эти дни, хоть слезами умойся, никто взаймы не давал.

Во-вторых, по окончании поста многие играли свадьбы. А такие праздники он уважал по причине возможности получения обильной дармовой еды и бесплатного пития. Для осуществления таких замыслов нужно было явиться в самый разгар праздника чисто одетым, трезвым и подарить букет цветов невесте на глазах у многочисленной публики.

Конечно, близкие молодожёнов понимали, что новый гость – обычный проходимец. Однако скандалить и выгонять такого наглого хитреца, желающего дармового угощения, никто не решался по причине широкой русской души. Дебош, драка и прочие бесчинства на свадьбе являлись плохой приметой.

Пленник лежал и мучительно думал. Ивану Христиановичу с трудом, но вспомнилось, что вчера уже после восьми часов вечера познакомился он с двумя приличными господами. По виду обедневшими дворянами, на худой конец, московскими городскими мещанами. Винагорский сословные статусы у них не уточнял: времени, желания и настроения для этого не имелось. Кажется, обоим было лет под сорок, а может, чуть больше. Вечер прошёл замечательно, в разгуле, душевном празднике и веселье. Пьяный угар, одним словом, возобладал. Обычное дело для уважающего себя ухаря и московского кабацкого гуляки. Трактиры аж несколько раз меняли, как дворцовые дамы – перчатки на долгом балу. Эх! Залихватский русский кураж! Знатным купцам ни в чём не уступили. Таких господ, что он вчера внезапно нашёл в друзья, в кабаках и питейных лавках называли ещё «потёртыми», или «бывшими». Шло подобное от того, что в своё время занимали они должности и чины соответствующие, да утратили всё вконец. Каждый по разным причинам. Кто за кумовство, взятки или воровство, а кто просто из-за пьянства. Со временем приличная одежонка у таких господ становилась заношенной, штопаной и свидетельствовала о потерянной жизни. О прежнем достоинстве говорили только благородные манеры да никому не нужный гонорок. За который бывали они хорошо и до крови биты обычными московскими мужиками: ремесленниками, кучерами, золотарями, рабочими мануфактур, в подпитии и сословном кураже.

Таким неудачникам каждый пьяный московский работяга норовил по случаю заехать в морду, прямо между глаз, а лучше кровавую юшку пустить из благородного носа. Потому как утратили бывшие благородные господа своё общественное значение и считались бульварным народцем, одним словом – городской голытьбой. Падшие в сословном уровне людишки защиту имели только сами в себе, полиция за подобных обитателей Москвы грудью не стояла.

Помнил Иван Христианович, что знакомство состоялось в одном из приличных кабаков на Третьей Рогожской улице, что располагалась недалеко от Андроникова монастыря. Слово за слово, и вот уже стали они истинными товарищами на веки вечные. Тут же началось дружеское застолье с самогоном, настоянным на травах, расположившись стоя за высоким круглым столом. В заведении и закусь хорошая имелась. Даже сало, печёную куру да кулебяки с рыбой и мясом подавали. Гулящие девки меж столов ходили, упругими задницами вертели. Одну из них, по бесшабашной пьяни, Иван Христианович раз пять ущипнул.

О том, что вчерашний день начинался в доброй памяти, свидетельствовал портфель для бумаг, лежащий рядом. Винагорский его брал, чтобы дополнить композицию занятого и дельного человека. Хотя уже более трёх лет Иван Христианович не имел чиновничьего присутствия. Он был давно исключён из всех приличных обществ. Этим портфелем и важным видом да светским разговором ему удавалось вводить окружающих в заблуждение. Благодаря, на первый взгляд, никчёмной вещице принимали его за действующего чиновника, угощали, наливали в надежде на полезность знакомства. Таков русский человек, он завсегда чиновника впрок готов напоить, авось пригодится в будущей жизни.

С Третьей Рогожской улицы переехали в другой кабак, там тоже неплохо гуляли. Потом направились к Рогожской заставе, в придорожную пивную лавку под названием «ДОБРЫЙ ХРЯКЪ». Однако в ней уже такой культуры не было. Просто много пили и вели мудрёные разговоры. Обсуждали непомерный рост цен на услуги в московских борделях и никчёмность стремления современных мещанских девиц к образованию. Сетовали на ненужность каторг как мест угробления живой мысли и души образованного человека. Критиковали излишне активное строительство доходных домов. Рассуждали о тяжком положении славянских народов на Балканах и роли России в Афганистане. Всё было как всегда у русского дворянства. Начинали с обсуждения женщин, потом перешли к благородному и задушевному, а закончили имперской политикой.

В лавке, по пьяному делу, нашла на него невыносимая внутренняя мысленная горечь. Вначале Иван Христианович долго признавался новым друзьям в своём душевном плачевном состоянии. Много разговоров вёл о тех счастливых временах, когда ещё не был в таком нравственном падении и сословном разложении. Затем, вопреки нормам поведения в общественном месте, пел босяцкие скабрёзные песни. Сорвав голос от очумелого крика, безрассудно высказывал оскорбления в адрес директора Московского публичного и Румянцевского музея, действительного тайного советника Василия Андреевича Дашкова, чем вызвал крайний испуг гостей и хозяев заведения. Ибо статус этого господина соответствовал генералу рода войск или адмиралу и высшим придворным чинам. За подобные разговоры заведение могли закрыть с наложением крупного штрафа, а всех присутствующих взять на карандаш в полицейском участке.

Новых приятелей, пытающихся урезонить, Винагорский, возбуждённый алкоголем и разговорами о политике, слушать не стал. Полового оттаскал за вихры и пытался при этом расцарапать лицо. Самым ужасным оказалось последнее: не имея совести по пьяному делу, пытался справить естественную надобность прямо у крыльца придорожной пивнухи. Всё бы ничего, но именно в этот момент появился городовой. Может, кто вызвал, или по чистой случайности. Видя свою неминуемую беду и ужаснувшись от предстоящего штрафа, бросился Иван Христианович бежать. Да не сразу, а вначале плевался в направлении блюстителя порядка, угрожал ему кулаком и обещал навертеть на неприличную часть своего тела.

Уж далее он полностью не помнил. Кажется, подхватили его новые товарищи и умчали на ландолете цвета «жжённого хлеба» подальше от места позора. Несмотря на провалы в памяти, Винагорский был уверен, что употреблял он за счёт новых друзей и вечерний праздник не стоил ему ни копейки. Иначе никак!

Иван Христианович всегда за чужой счёт пил впрок, до «белых чертей и зелёных белок». Да и денег в тот день совсем не имел. А в долг ему уже давно никто не ссуживал, в том числе и в кабаках. Из ценного у него с собой имелись батюшкина серебряная медаль и старый просроченный пропуск в Московский публичный и Румянцевский музей.

Потёртую, поцарапанную медальку он носил с собой постоянно, в специальном потайном кармане брюк, как некий волшебный талисман. Эту награду покойный батюшка получил во время войны с французским императором Наполеоном, сохранив от неприятеля какую-то важную государственную военно-полевую денежную почту. В отличие от Ивана Христиановича, его предок был человеком уважаемым. Достойно отслужил при Почтовом департаменте, что в те года относился к Министерству внутренних дел империи. Конечно, по мнению Ивана Христиановича, лучше бы он в те далёкие времена припрятал эти деньги, а после передал клад по наследству сыну. То есть ему, Ивану Христиановичу. Война, как известно, дело смутное, всё бы списала. Что касаемо старого пропуска, то Винагорский носил его по своему обыкновению в портфеле для убеждения собутыльников в своей важности и высоком положении в обществе. Дата там была специально затёрта и при обычном знакомстве с этим документом совсем не видна.

Внутренние рассуждения прервались. Внезапно дверь сарая скрипуче отворилась. Хотя обзор из отверстия мешка был плохим, Винагорский понял, что пожаловали вчерашние приятели.

Ивану Христиановичу ранее казалось, что новых друзей он особо не запомнил, оказалось, думал ошибочно. Имена вдруг сразу пришли на память. Уж больно особыми они были. Да и манеры между этими господами поражали своеобразностью. Одного, что был за старшего, звали Витольд Людвигович, а второго – Александр Вениаминович.

– Как себя чувствуете, Иван Христианович? Головка-то побаливает? Да, удивили вы, милейший. Половину одного «гуся» уговорили. Ох и молодцом! – заявил Витольд Людвигович хриплым голосом, горестно переведя дыхание, как бы от сильной усталости.

Винагорский припомнил, что этот господин вчера постоянно вздыхал. Скорее всего, не от сочувствия чужому горю или восхищения каким-либо деянием, а по давней привычке от душевной или умственной болезни нервами.

«Ах, половину „гуся“ уговорил, вот пёсья натура! Мог, конечно, выпить, особо под хорошую закусь или для похвальбы. Теперича голова дня три не пройдёт, а то и все четыре. Мешать будет жить по-человечески. Да и вообще, зачем я с ними поехал? Эх, надо было просто сбежать от городового, затерявшись в подворотнях. Хотя нет! Поймали бы и в тюрьму на месяц, на исправительные работы отправили. Общественные клозеты чистить или в богадельнях убираться», – уныло думал Иван Христианович.

Особая бутыль, вмещавшая в себя три с половиной литра самогона, называлась словом «гусь». Такого количества домашней водки было даже ему, известному в своём мире пропойце, многовато. Хотя последние три года пил он ежедневно, самозабвенно, с удовольствием и хорошим настроением.

Отвечать случайному вчерашнему собутыльнику бывший коллежский секретарь не стал, но не из-за гордости или презрения. Просто в последнее время жизнь его научила больше слушать, чем говорить. Паузу сделать бывало просто необходимо, чтобы понять, чего хочет собеседник. Однако это правило работало не всегда, а только когда он был трезвым или в похмельном состоянии. Пьяным же молол всякую бесконечную чепуху, за что бывал неоднократно бит по морде. Много чего плохого в его жизни случилось из-за водки. Вначале Иван Христианович пропил домик на окраине Москвы, что родители оставили непутёвому единственному сыночку. Потом остатки землицы в Орловской губернии и небольшие сбережения. Закончив с большим, взялся за малое, превратив в стакан с водкой личные вещи и скудные награды отца. Прогуляв последнюю память, начал пить на доверии, занимать у всех, кто мог дать. Брал в долг у родственников, затем у товарищей по гражданской службе, следом и у малознакомых людей. Год назад и эта «лавка» затворилась. Перестали ему ссужать деньги, даже кормить бесплатно перестали. Посему в последнее время Винагорский наслаждался жизнью за счёт похорон, свадеб, пьяных компаний в дешёвых трактирах. Особо любил праздничные дни, установленные в честь именин членов императорской семьи, называемые царскими, церковные, государственные праздники и всяческие даты военных побед. На них да на общественных гуляниях всегда можно было наесться даром и самозабвенно напиться впрок. Ему иногда казалось, что желудок считает самогон чем-то родным и нужным для функционирования внутренних состояний организма бывшего коллежского секретаря.

Сейчас Иван Христианович лежал и раздумывал о цели сего пленения. Всерьёз, как угрозу для своей шалопутной жизни, подобное положение он не рассматривал. Кому нужен обедневший и спившийся человек, бывший дворянин и чиновник? В таком унизительном состоянии его могли держать в трёх случаях: пытаясь вернуть пропитые вчера деньги, шутки ради, также из-за обиженных чувств. Денег у него не было и быть не могло. Он надеялся, что новые товарищи это прекрасно понимали, когда поили даром. Оскорбление людей не соответствовало его правилам поведения, значит, оставался розыгрыш. Хотя всякое могло случиться от такого количества выпитого самогона, вот вчера же пытался избить полового и плевался в представителя власти. Однако не всё казалось таким простым. Кое-что изменилось после вчерашнего случайного общения. Теперь Винагорскому в относительно трезвом состоянии очень не понравился говор Витольда Людвиговича. Тот почему-то начал произносить слова по-особому, с некоторым придыханием, удлинением, нажимом и каким-то опасным человеческим хрипением. Горестные вздохи, как показалось Ивану Христиановичу, происходили явно от нервного, болезненного состояния души, а может, от расстройств головы. Особо важным это, конечно, не являлось. Например, у него самого имелась привычка в сильном переживании дёргать левой скулой. Плохим было другое.

Подобные манеры произнесения речей он слышал ранее в некоторых пивных лавках низкого пошиба. Так обычно говорили бывалые завсегдатаи тюремных замков или отбывшие сроки на каторгах. Исключительно свирепые люди, неисправимые грабители и бессовестные воры. Эти сидельцы отличались от сосланных навечно каторжан тем, что могли отбыть наказание за свои прегрешения и вернуться туда, где раньше жили. В родные дома, поселения или города, чтобы вновь воровать и пугать обывателей.

Как правило, такие людишки после первого срока каторги или тюрьмы опять брались за воровское ремесло и в очередной раз оказывались в отдалённых местах, становясь рецидивистами. Правил человеческого общежития они не соблюдали, а государство презирали. Что касаемо обычного человека, так они его своей добычей считали, в пример охотникам.

– Чего помалкиваете? А, Иван Христианович? Какие же способы позволите применить, чтобы услышать ваше благородное слово? Вчерась весьма разговорчивы были! Действительного тайного советника при большой публике проклинали. Афганистаном интересовались. Распутных девок критиковали. Может, жалеете, что с нами поехали по доброй воле? Раскрою секрет: по-хорошему или силой, всё равно оказались бы в этом сарае. Такова ваша планида, то есть судьба-злодейка, – произнёс хрипловатым голосом Витольд Людвигович.

«Ой! Неужто с урками каторжными вчера погулял? А может, и наговорил чего-то не того, по глухой пьяни. Вот дурак, эх, конь облезлый. Но почему всё одно бы оказался в сарае? Зачем они охотятся за мной?» – с некой озабоченностью подумал Винагорский.

Однако ни одного слова не сказал. Вновь решил промолчать. На его в прошлом породистом лице интеллигента, а ныне физиономии московского хронического пьяницы отобразилась жестокая мука раздумий.

– Или пропитой мозгой шевелит, или притворяется умершим. Может, он уже и вправду издох, а дышит просто по привычке. А, Витольд Людвигович? Вы как на это смотрите? Не надо было вчера его так поить, говорил я вам. Теперь чего с ним делать? В печь? В болото? Или в землицу закопаем? – весело заявил Александр Вениаминович, растягивая слова на манер каторжного сидельца.

Винагорский похолодел. Он сразу и не понял, шуточное это предложение или реальное. Голова загудела, как колокол. Стала ещё тяжелее, чем накануне разговора, в момент мучений от невыносимого похмелья.

Глава 2 Иркутские каторжники

Из «Сборнiка узаконѣній для руководства чиновъ полиціи и корпуса жандармовъ прi расслѣдованіи прѣступлѣній. О значеніи сыскной дѣятѣльности». Изданiя 1880 годъ.

«…Если на мѣстѣ прѣступлѣнія, внѣ обитаемаго жѣлища, найдѣнъ были обрывки пѣчатной или писаной бумаги, клочки одѣждъ и тому подобное, то всѣ это нѣобходимо взять, потому что въ дальнѣйшемъ ходѣ дѣла онi могутъ оказать услугу въ такомъ случаѣ, если бы цѣлое, отъ котораго онi оторванъ, оказалось въ жилищѣ прѣступнiка.

Подобно этому, могутъ дать нѣкоторую улику окурки папиросъ или сигаръ, брошенныѣ на мѣстѣ прѣступлѣнія, и этими остатками прѣнѣбрѣгать нѣ слѣдуетъ. Въ практикѣ были такіе случаи, что найдѣнныя около убитаго мѣдныя пуговица прiвѣла къ обнаружѣнію прѣступнiка, а оказавшійся на шеѣ убитаго обрывокъ пояснаго рѣмня указалъ на убійцу…»

Витольд Людвигович на вопрос своего спутника не ответил. Он стоял и наблюдал. Бесстрастное лицо не выражало ни чувств, ни эмоций. Александр Вениаминович подошёл к портфелю, лежащему на земле. Нагнулся, поднял, повертел в руках, внимательно осмотрел вензеля Московского публичного и Румянцевского музея. После чего взял с земли пучок соломы и вытер им кожаную поверхность от навоза, прилепившегося по углам. Затем раскрыл, заглянул внутрь, ничего там не увидев, засунул руку, прошёлся по карманам. Обнаружив кусочек картона, поднёс к глазам. Это оказался выцветший лист пропуска в музей. Александр Вениаминович внимательно прочёл все надписи, а после бросил клочок плотной бумаги на пол сарая и усердно втоптал каблуком сапога в мягкую землю.

– Баерует он, Александр Вениаминович, баерует и серого беса давит. Освободи ему головёнку и верхние ветки. Он и вчера был как «бык в загоне», тоже беса давил. Клянусь иркутской каторгой, – хриплым басом ответил Витольд Людвигович после длительной паузы, опять горестно вздыхая.

– Может, и баерует, но от того нам не легче. Давайте я ему по сопливым мордасам и висячим щекам с бакенбардами лягну сапогом или на ухо каблуком наступлю. Всё утрясётся враз и встанет на свои места. Сейчас же завоет, запищит и признается в уважении к нашим персонам, – заявил Александр Вениаминович, почёсывая затылок, громко и лающе рассмеявшись.

«Что за дела? Обращаются друг к другу на вы, по-господски, но жаргонят, как тюремные. Может, всё-таки не уголовные урки, а кто-то из давних приятелей разыгрывает?» – испуганно подумал Винагорский, дёрнув от расстройства левой скулой.

Он начал судорожно копаться в памяти, пытаясь прикинуть возможных участников этой неприятной затеи. Однако на ум никто не приходил. Уже с год как товарищей и приятелей совсем не осталось. Одни разовые собутыльники в прокуренных и пропитых кабаках да соседи по нарам в дешёвых ночлежках. Они не могли это сделать. Ума у этой швали подзаборной для такого розыгрыша не доставало. Да и для чего?

Иван Христианович прекрасно понимал, что он присутствует где-то на окраине Москвы. Если вчера они гуляли около въездной заставы в город, то сейчас он мог находиться и в деревеньке. Отсюда и куры, запоганившие весь пол в сарае.

Слова, сказанные бывшими собутыльниками, Иван Христианович, конечно, понял. В дешёвых трактирах и не такого можно наслушаться.

Баеровать и беса давить – примерно было одним и тем же. Подобное выражение означало обманывать или хитрить. «Ветками» считались руки и ноги. А вот выражение «бык в загоне и серый бес» выражало мнение о нём как о человеке немного придурковатом в поведении.

– Ничего в портфеле путного нет, лишь старый пропуск валялся. Эту бумажонку он для пущей важности с собой носил. Чтобы, значит, его за действующего чиновника считали. Выбросить эту портфелюгу надо, – заявил Александр Вениаминович, сплюнув на проходящую курицу.

– Стойте, стойте. Выкидывать в корне неверно. Личность господина Винагорского сама по себе, а портфель сам по себе. Может, сей предмет должностного положения поумнее будет, чем наш дружок Иван Христианович. Вон какой потёртый, много чиновничьих рук повидал. Немерено горюшка людского в себе перенёс. Пригодится, я вас уверяю. Каторгой клянусь, век счастья не видать, – заявил Витольд Людвигович и протянул руку за потёртым портфелем.

– Ну возьмите тогда, я его как раз от навоза очистил, – ответил напарник.

После с неким удивлением рассмеялся:

– Да-да… Ха-ха-ха… Да-да… От навоза очистил. Это прекрасно, теперь он совсем чистый. Осталось душу Ивана Христиановича от навоза очистить раз и навсегда.

Вдоволь повеселившись, Александр Вениаминович подошёл к лежащему на земле бывшему коллежскому секретарю и грубовато снял с его головы дурно пахнущий мешок. Затем развязал ноги и руки.

– Вставайте, господин хороший. Хватит отдыхать, как бездомный пёс после весенней случки, – приказал Витольд Людвигович, пристально рассматривая Винагорского.

Иван Христианович приподнялся, нервно моргая глазами и дёргая скулой, прислонился к стене сарая. Осмотрелся, прикусив губу от расстройства. В добавление к тому, что он видел ранее, его удивлённому вниманию была представлена огромная коллекция старых кладбищенских искусственных венков. Так называемых цветов последней радости. Серые от грязи, бумажные и алюминиевые траурные украшения стояли у стены, которая через дырку в мешке ранее не просматривалась.

«Неужто мы вблизи кладбища? Какое-то гиблое место! А я тут зачем?» – с некоторым внутренним содроганием подумал Иван Христианович.

Он такие места особо не жаловал, если только вместе с похоронной процессией посещал. Однажды, перепив, Винагорский заснул на погосте. А поутру от страха и внутреннего душевного озноба его чуть кондратий не хватил.

Но теперь появилась возможность освежить вчерашние воспоминания и осмотреть новых приятелей. Потому как исходя из обильного застолья внешний вид этих господ он вспоминал всё-таки с трудом. Имена помнил, а как они выглядят, почти забыл. С ним так бывало последний год, видимо, от излишних переживаний и нерегулярного питания.

Мужчин было двое, оба среднего роста. В одежде тоже имелось сходство. Они стояли напротив Винагорского в одинаковых холщовых чёрных рубахах навыпуск, в старых полосатых брюках, заправленных в сапоги, и длинных брезентовых передниках с карманами. На головах одного и второго чернели высокие картузы. Вещи были похожи. Видимо, приобретались в одном и том же месте. Но не это поразило господина Винагорского.

Его ошеломила необычная одежда, размещённая на самодельных, в рост человека, вешалках в середине сарая. Приспособления, изготовленные из свежеструганных суковатых палок, были криво скреплены неправильным крестом и вбиты в землю. На них висели два совершенно новых чёрных похоронных фрака хорошего покроя и материала, с модными, несколько зауженными в этом сезоне, в отличие от прошлого года, фалдами. Под ними темнели чёрные сорочки с накрахмаленными манишками, стоячими воротниками с загнутыми углами. Поверх сорочек были надеты чёрные жилеты на три пуговицы. Выглядывавшие брюки, висевшие на той же вешалке, щеголяли атласными лампасами. Из внутренних карманов фраков частично высовывались белые перчатки. Рядом на крючках, вбитых в стены сарая, висело по паре тёмных шарфов и шляп-цилиндров. Внизу, среди соломы и жирной навозной земли, стояли чёрные лакированные туфли с мятыми и грязноватыми носками, вложенными внутрь. Одежда, кроме носков, была явно новой, совсем не ношенной. Вещи совершенно не сочетались с куриным дерьмом, ветхим сараем и гнилой соломой.

«Ой! Неужто похоронщики? Интересно, с какой биржи? Тогда при чём здесь каторга, которой поклялся Витольд Людвигович?» – подумал Винагорский.

Иван Христианович подобные наряды знал, как никто другой. Он частенько, когда средства на водку напрочь отсутствовали, подрабатывал «печальным родственником» в одной московской похоронной бирже. Там имелись незамысловатые правила, как душа у белого ангела. С раннего утра построение желающих потрудиться на траурном поприще, затем внешний отбор по физиономии, причёске, фигуре и осмысленности взгляда. После распределяли по заказам в качестве скорбящих сослуживцев или родственников. Особо пьяных, дурашливых и с разбитыми мордами не брали. Лучших, наиболее похожих на достойных жителей Москвы, направляли к богатым покойникам: титулованным особам, промышленникам, генералам, купцам и прочим господам, имевшим при жизни толстые кошельки. Остальных, желающих трудиться на поприще показной скорби, использовали на траурах попроще. Вот там и выдавалась такая одежонка: котелки, фраки и панталоны. Те, кто являлся профессиональными похоронщиками, использовали своё собственное траурное одеяние, хорошего качества и пошитое по фигуре.

На одежде сходство мужчин заканчивалось. Витольд Людвигович с тёмно-русыми длинными седеющими волосами, зачёсанными назад, высоким лбом, голубыми тоскливо-усталыми глазами под густо сросшимися бровями создавал вид человека интеллигентного и образованного. Даже обычный курносый нос и излишне полукруглый подбородок не разрушали подобный образ.

Именно с ним вчера в питейных заведениях проходили стихийные дискуссии о современном искусстве и необходимости поддержки публичных музеев в Москве. Надо сказать, что Витольд Людвигович в этом достойно разбирался и был достойным собеседником.

Иван Христианович и его новый друг поклялись на брудершафт в конце попойки вступить в общество друзей Румянцевского музея. Теперь, вспоминая высокую культуру разговоров, у Винагорского в голове не укладывалось, откуда в речах его нового знакомого слышался настоящий каторжный жаргон.

Александр Вениаминович, тоже одетый в холщовую рубаху и полосатые штаны, был более широкоплеч. Лоб и подбородок почти единой пропорции делали физиономию практически квадратной. Волосами не обладал вообще. Голова его была кругла и гладка, как шар. Щекастое красное лицо имело множество складок, среди которых прятался крупный мясистый нос, небольшие усики и широкий рот. Благодаря этой знаменательной особенности он имел большое сходство с китайской съедобной собакой – шарпеем.

Витольд Людвигович вздохнул с неким унынием и произнёс:

– Милостивый государь, дорогой Иван Христианович, я не буду долго беседовать с вами. Вчера мы о многом объяснились, и, полагаю, этого довольно. Разговоры позабавили меня и вернули в мир разумного и развитого общества. Но это было вчера. Сегодня я вам скажу некую досадную вещь. Я и мой приятель Александр Вениаминович – беглые иркутские каторжники. А теперь слушайте внимательно. Это необычайно важно! Сидели мы вместе с небезызвестными для вас достойными личностями. Бывшим почётным гражданином Москвы Василием Владимировичем Пеговым и разжалованным поручиком Константином Евгеньевичем Голумбиевским. Знакомы ли эти достойные фамилии?

Иван Христианович молча кивнул головой, подтверждая, и дёрнул левой скулой. Спина покрылась липким потом. Теперь примерный расклад его пребывания в сарае становился отчасти понятен.

Тем временем Витольд Людвигович продолжал свою речь:

– Так вот, господа Пегов и Голумбиевский по суду были лишены всех личных и присвоенных прав и сосланы на житьё в Иркутскую губернию с воспрещением всякой отлучки из места, назначенного для жительства. Пегову присудили тринадцать, а Голумбиевскому шестнадцать лет. Они являлись приятелями и деловыми партнёрами Павла Карловича Шпейера. Знаком ли вам этот господин?

Винагорский сокрушённо покачал головой. Да так, чтобы было совершенно не ясно, знаком этот человек ему или нет.

Не обращая внимания на поведение Ивана Христиановича, Витольд Людвигович продолжал свою речь:

– Господин Шпейер – весьма способный мошенник. Занимая никчёмную должностёнку коллежского регистратора в государственной системе управления, являлся председателем клуба «червонных валетов», им же и созданного.2

По сути, это был никакой не клуб, а дворянская банда. Сейчас об этом совершенно напрасно подзабыли, но было времечко, когда они гремели по России. Как помните, за ними много преступных деяний: безвозвратные займы, кредиты в банках и у частных лиц, незаконное присвоение дорогих коллекций, лошадей, драгоценностей с последующей продажей третьим лицам, подделка векселей, изъятие чужого имущества и земель, прямое мошенничество, даже убийства. Всего по так называемому делу «О клубе „червонных валетов“» в Московском окружном суде официально проходило сорок восемь господ. До мелких преступников, замешанных в банде, суд так и не добрался. Некоторым господам удалось уйти от возмездия, пользуясь мздоимством, кумовством и лихоимством полиции. Теперь что касается вашей персоны. В тюрьме не сиживали, но вороваты хуже уличных босяков, как шелудивый подзаборный и паскудный кот. Совершенно справедливо были лишены дворянского звания и заслуг за кражу двухсот пятидесяти гравюр русской и английской школы из Румянцевского музея. В течение года все произведения нашла полиция, однако ваша жизнь пошла в упадок. Пришлось заплатить большие штрафы, потратиться на взятки. В результате потеряли должность коллежского секретаря. Немалую, по нашим временам, всё-таки приравнивается к поручику или казачьему сотнику. После чего начали спиваться, так как ни один приличный дом не принимал вас, ни один хозяин не брал на работу. Сил и чести застрелиться у вас не хватило. Так ли?

Речь говорившего закончилась очередным глубоким и печальным вздохом. При этом голубые глаза Витольда Людвиговича из-под густых бровей продолжали тоскливо смотреть на бывшего коллежского секретаря.

Иван Христианович утвердительно закивал головой. Ему вдруг стало невмоготу от услышанной горькой и стыдной правды. В то же время закралась мимолётная мысль, что подобные сведения о его личном моральном и общественном падении практически никому не известны, разве только полиции. Такой расклад явно являлся подозрительным! Где беглые каторжники, а где полиция, обеспечивающая покой и добропорядочность жизни граждан.

– Отлично, судя по глазам, в вашей голове многое прояснилось. Я полагаю, что вы обладаете хорошей памятью и благоразумием. Александр Вениаминович, налейте господину Винагорскому бокал. Возможно, это поможет нам в разговорах. По крайней мере, думаю, не помешает. Да и закусить предложите. Мы с вами совсем не богаты, но достойно воспитаны, – заявил Витольд Людвигович.

– Воспитаны, именно, хорошо воспитаны. Очень прекрасно воспитаны! Мечемся, как приручённая блоха между сисей у купчихи. Прых да прых с одной на другую, но кусать не можем, потому как не велено. Да, да, да! – заявил подельник, до этого внимательно слушавший речь своего напарника, и беззвучно рассмеялся.

Вскоре его веселье перешло в жёсткий и глубокий кашель.

У Александра Вениаминовича был совершенно особый смех: то какой-то резкий и лающий, то отрывистый, то поддакивающий, с хлопками по груди, бёдрам и ягодицам, то беззвучный, с особым придыханием, как у человека с больными лёгкими.

Глава 3 Холерное кладбище

Из «Сборнiка узаконѣній для руководства чиновъ полиціи и корпуса жандармовъ прi расслѣдованіи прѣступлѣній. О значеніи сыскной дѣятѣльности». Изданiя 1880 годъ.

«…Прi осмотрѣ найдѣннаго нужно быть вѣсьма осторожнымъ въ заключѣніяхъ, нѣльзя сразу полагаться на такое соображѣніе, что орудія, оказавшіяся на мѣстѣ прѣступлѣнія, доказываютъ, что прѣступлѣніе было исполнѣно въ мѣстѣ нахождѣнія ихъ. Иногда ловкіе прѣступнiки для затруднѣнія обнаружѣнія истинъ прiбѣгаютъ къ такому способу, что орудія прѣступлѣнія не забрасываютъ, но намѣрѣнно, для виду, располагаютъ въ другихъ мѣстахъ. Совѣршено было, напрiмѣръ, убійство въ домѣ, ударомъ въ високъ, затѣмъ, для отвлѣченія подозрѣнія, горло убитаго послѣ аго смѣрти было пѣрѣрѣзано, а потомъ трупъ былъ вывѣзѣнъ въ полѣ, гдѣ и брошенъ, около же убитаго былъ воткнутъ въ зѣмлю ножъ, которымъ пѣрѣрѣзано аго горло. Подобныя дѣйствія прѣступнiка значитѣльно затруднятъ ходъ слѣдствія. Трудно описать всѣ уловки, которыя пускаютъ въ ходъ ловкіе прѣступнiки для затѣнѣнія истинъ. Поэтому только страго логическое соображѣніе обнаружитѣля прѣступлѣнія можѣтъ указать истину событія…»

После своего неестественного смеха Александр Вениаминович кашлял долго и остервенело. Лёгкие весельчака хрипели, как дырявые меха у деревенской гармошки, пугая своими звуками и без того напряжённого Ивана Христиановича.

Винагорскому подобный смех категорически не понравился. При нахождении в полной жизненной неизвестности, от такого веселья отдавало дешёвой театральностью и страхом неопределённости.

Откашлявшись, Александр Вениаминович направился в угол сарая. Там он откинул старый половик, и взору Винагорского предстала десятилитровая бутыль, стоящая на табурете, на четверть заполненная жёлтой жидкостью. Александр Вениаминович налил самогон в большую оловянную кружку, достал из холщовой сумки, висящей на стене, шмат сала и горбушку ржаного хлеба. Вытащил из-за голенища сапога отточенную финку и отрезал толстые, в палец, куски хлеба и сала. Положил друг на друга и вдруг лукаво посмотрел на своего напарника.

– А можно ли православным сало вкушать и самогон? Пост же! Грех! Нехорошему учим! К житейским пакостям нашего приятеля приучаем! – ехидно уточнил Александр Вениаминович.

– Эх! Новым паскудством жизнь Ивана Христиановича вряд ли испортим. На том свете все ангелы о нём наслышаны как об известном московском пропойце, мелком воришке и мошеннике. Он одной рукой Богу молится, а другой с чёртом здоровается. Наливайте и не задумывайтесь, – ответил Витольд Людвигович без тени улыбки.

Александр Вениаминович насмешливо покачал головой, подошёл к пленнику и передал угощение страдающему с похмелья и голода Ивану Христиановичу. Винагорский краем глаза заглянул в посуду, там желтел самогон, источая ядрёный запах кислой вони. Он непроизвольно облизнул губы, как жаждущий в пустыне, и тут же в три приёма, немного задыхаясь, выпил крепкую и жгучую жидкость. Торопясь и роняя крошки, начал есть хлеб и сало. Полное лицо Ивана Христиановича с провисшими щеками заходило ходуном, как прицепные дышла на колёсах паровоза. Жизнь вдруг сразу приобрела новое значение, заиграла в цветных красках. Бывшему дворянину показалось, что всё вокруг него является розыгрышем и не более того. Он посмотрел в угол сарая, где стояла бутыль, и весело подумал, что неплохо остаться здесь на пару дней. Курей можно изловить и зажарить, а самогон позволил бы погрузиться в счастливый мир блаженства и радости.

– Ох, благодарю, господа. От души угодили. От всего сердца благодарю. По-русски! По-нашему! По-товарищески! Полегчало, ох, полегчало, слов нет. Только вопросец один позвольте? – уточнил бывший коллежский секретарь.

Иван Христианович наслаждался счастьем, молниеносно накрывшим его многострадальную голову после самогона, и поэтому уже немного запамятовал, где он и с кем. В нём опять начала проявляться кабацкая пьяная удаль и смелость.

– Валяй! Ишь, каков! Смел, музейный червь! – удивлённо проговорил Александр Вениаминович, переглянувшись с напарником.

– Многовато вы налили, а зря. Слишком уж полегчало господину бывшему секретарю. Тяжелее будет договориться, артачиться станет. Попомните моё слово, клянусь каторгой, – недовольно заявил Витольд Людвигович.

Винагорский, находясь в пьяной эйфории, подобные совсем не лестные рассуждения пропустил, а может, и не расслышал. Душа его пела и ликовала, забыв про верёвки и сарай. Он вновь, посмотрев на угол, где значилась бутыль с самогоном, лукаво уточнил:

– Господа, вы, кажется, надо мной смеётесь! Как же при нашем государственном устройстве с каторги возможно бежать? Такое совсем сказочно! У нас порядки в тюрьмах совершенно взыскательные и строгие. Мне многие об этом говорили. Надувательство, господа! Ай, как нехорошо! Скажите же, ради чего такой розыгрыш? Может, вы по актёрскому делу проходите? Или нанял кто, ради шутки надо мной?

Иван Христианович улыбнулся пьяной гримасой, весело икнул и хитровато взглянул на своих вчерашних приятелей.

– Смотрите, Витольд Людвигович, ваша правда! У нашего приятеля хвост приподнялся всего с одной оловянной кружки. А если ещё налить, то и сарай трактиром обернётся. Даже дёргать скулой перестал. Излечили, значит, самогоном, от нервного тика! Вот такие мы врачи, всем докторам доктора! – насмешливо съязвил Александр Вениаминович.

Винагорский опять миролюбиво улыбнулся. Он старался не обращать внимания на недружелюбные разговоры между вчерашними приятелями, надеясь на скорый счастливый конец розыгрыша. Витольд Людвигович не ответил, только глубоко и натужно вздохнул, видимо, подобным действием выражая согласие с мнением напарника.

Александр Вениаминович насмешливо оглядел Ивана Христиановича и съязвил:

– Сомневаетесь в нашем существовании, господин бывший коллежский секретарь? Да? Напрасно! Уйти с каторги, милый человек, совсем нетрудно. Бегут по-разному: с помощью подкопов, выпилки железных решёток, на рывок, через подкуп конвойных чинов или тюремного начальства, если деньги имеются. А вот выжить после побега почти невозможно. Велика Россия, необъятны её земли. Пока с иркутской земли до матушки-Москвы доберёшься, тебя пять раз солдаты изловят и десять раз волки сожрут. Каждый год сотни бегут, а добегают только десятки. Если в зиму сидельцы уходят, то их и не ловят. Всё одно сгинут, зверьё или таёжные охотники убьют. Вам, Иван Христианович, об этой каре думать рановато. Пока только куриный помёт вам в наказание.

Витольд Людвигович шутливого настроения не поддержал:

– Давайте к делу, господа. Время идёт неумолимо. Самогона вы выпили, надеюсь, голова прояснилась. Так вот, уважаемый Иван Христианович, продолжим нашу беседу. Павел Карлович Шпейер сбежал ещё до суда. Он покинул Первопрестольную вместе с общаком, так называется преступная касса. Бежал он в неизвестном для общества и полиции направлении, бросив своих друзей по незаконной коммерции…

Однако Витольду Людвиговичу договорить свою речь не дал Александр Вениаминович. По непонятной причине, перебивая напарника, тот пустился в пляс. Щёлкая пальцами и пританцовывая, он заговорил скороговоркой:

– Ага! Ага! Конкретно кипишнул бродяга, не захотел по музыке ходить. Не вынесла душа мазурика напряга, гнилых понтов, базаров и судов. Ага! Ага! Пропал наш козырный парнишка Паша. Усох босяк, как мухомор! Общак – с собой! Сам – на заморскую малину! Продал братов на шахер-махер, пускай на каторге гниют! А где же правда воровская? А где же жизнь от блатоты? Паскуда, жди, есть Божий суд, есть грозный суд! Он ждёт и недоступен звону злата!

Винагорского подобное поведение быстро остудило. Так мог вести себя только человек, болеющий нервами и расстройством головы. Витольд Людвигович, глубоко и печально вздохнув, остановил свою речь и уважительно подождал.

Впрочем, пауза длилась недолго. Танец вдруг резко закончился, так же внезапно, как и начался.

Витольд Людвигович как ни в чём не бывало продолжил:

– Так вот, с той поры прошло уже много лет. Общаков, нажитых преступным путём, было два. Второй сейчас находится в Москве. Якобы в него входят крупные изумруды, сапфиры, жемчуга и бриллианты. Господа Голумбиевский и Пегов перед нашим побегом с каторги утверждали, что Шпейер имел мысли спрятать кассу в каком-то из музеев Москвы. Якобы он не раз говорил, что нет ничего надёжнее и выгоднее для охраны личных ценностей, чем общественный музей. Платить за безопасность не нужно, а сохранность полная. Где груды государственных драгоценностей, там и личные могут тихонько схорониться. По мнению Пегова, именно вы, являясь помощником управляющего канцелярией Румянцевского музея, консультировали Павла Карловича в вопросах вечных ценностей человечества: картин, книг, различных артефактов и подобных им произведений мастеров прошлого. Такие сведения дают право предполагать о вашей осведомлённости о тайнике. Эти «червонные валеты» на каторге были весьма убедительны. Они заплатили нам некий личный долг этой информацией. Не правда ли, Александр Вениаминович?

Тот вначале промолчал. Достал из кармана неясный продукт в чёрной обёртке, в виде шарика объёмом с двухрублёвую монету. Развернул и засунул в рот. Обёрточную бумажку с красным чертёнком, держащим трезубец, бросил себе под ноги.

После ответил:

– Так и есть, правда неоспорима! Да-да… Ха-ха-ха… Особо были убедительны, когда я по одному уху обоим господам хотел отрезать за карточные долги.

– Вы заблуждаетесь. Меня просто подставили, подвели под эшафот. Ничего об этом не знаю. Да, я трудился во многих музеях, в том числе и в Румянцевском. Однако у господина Шпейера в близких друзьях никогда не хаживал, хотя некоторые услуги оказывал, – испуганно заявил Иван Христианович и вновь дёрнул левой скулой.

Действие самогона заканчивалось. К нему вновь возвращалось нервное состояние и, как следствие, умение мыслить. Винагорский вдруг подумал, что если история и связана с бывшими дворянами Пеговым и Голумбиевским, то только косвенно. Потому как побег с каторги и пребывание в Москве не могло обходиться без основательной помощи господ, обладающих большой властью и деньгами. Слишком уж всё было сложно и невыполнимо для простых сидельцев.

Возможно, речь Винагорского была совершенно неубедительна. Или напарники не желали заниматься рассуждениями, но ситуация тут же обострилась.

– У нас мало времени, уважаемый Иван Христианович, чтобы предаваться светским рассуждениям. Начинайте, Александр Вениаминович, – трагично вздохнув, заявил Витольд Людвигович.

– Я уже готов, человеку всегда пинок нужен. Кого просьба да доброе слово не берёт, того палка по спине враз проймёт. По-другому людина думать не желает, – ухмыльнувшись, заявил Александр Вениаминович.

После подошёл к сидящему на земле Винагорскому, рывком поднял его и поставил на ноги. Теперь бывший коллежский секретарь увидел и ещё одну странную особенность сарая. С потолка, за столбом, стоящим посередине, свисала петля из пеньковой верёвки. Душа Ивана Христиановича похолодела, тело стало деревянным. Вся его сущность затрепетала от страха.

Александр Вениаминович, не обращая внимания на состояние бывшего собутыльника, практически волоком подтащил его к столбу. Затем, несмотря на вялое сопротивление Винагорского, засунул его голову в петлю и слегка затянул верёвку, не создавая окончательной угрозы жизни пленника. После вопросительно посмотрел на трагично молчаливого Витольда Людвиговича.

Тот вздохнул и угрожающе заявил:

– Милостивый государь Иван Христианович. Вы находитесь на холерном кладбище Москвы, сюда никто не забредает. Многие брезгуют и боятся болезней, хотя холера была уж более чем пятьдесят лет назад. А некоторые опасаются нечистой силы. Посему спасения вам не ждать. Выбора вы мне не оставляете, я ведь назвался и друга представил. Открылся, значится, полностью. Рассказал о деле, что нас привело, поделился о себе. Так что же мне делать с вами?

Витольд Людвигович достал из кармана узкий деревянный футляр, исполненный кустарным способом. Поверхность предмета была чёрной от времени и исключительно гладкой от частого использования.

Иван Христианович глупым человеком себя никогда не считал. Он сразу понял, что ситуация может привести к скорой смерти. Подумав с полминуты, бывший дворянин решил уступить и поделиться своими тайнами.

– Хорошо, хорошо, господа! У-у-уговорили! Дайте выпить, в горле сухо и в голове темно. Может, вспомню чего, и это поможет вам в поисках. Но сразу оговорюсь, я знаю мало, – испуганно заявил Винагорский, непрестанно дёргая скулой.

– Будьте добры, Александр Вениаминович, налейте нашему гостю ещё столько же. Но уже без изысков, на рынке ныне всё подорожало, – исключительно серьёзно заявил Витольд Людвигович.

Он открыл деревянный футляр и достал из него длинное острое шило с крючком. У этого мастерового орудия имелась раскладывающаяся Т-образная ручка на манер выкидного босяцкого ножа. Заточенный штырь просто заиграл в лучах солнца, пробивающегося в сарай сквозь щели в досках. Иван Христианович с недоумением и испугом посмотрел на этот необычный инструмент.

– Видите ли, сударь, сапожником и скорняком работал. Тулупы, валенки, сапоги и прочую обувку чинил на каторге. Знаете, я тоже в прошлом дворянин из весьма старинного рода. Мой покойный папенька из тамбовских чиновников, коллежским секретарём службу закончил. Однако мне пришлось страдать и переучиваться. Голод не родная мамка, не пожурит, не накормит. Футляр вот сам сделал, из иркутской древесины. Эх, привык к этой безделице. Не раз мне выжить помогала, поэтому и достойна личного чехольчика, – как-то очень сердечно заявил беглый каторжник, сверкая усталыми голубыми глазами.

При этом он подошёл к Ивану Христиановичу, находящемуся в петле. Посмотрел ему в глаза и показал длинное шило. Тот скосил один глаз и передёрнулся от неприятного ощущения.

– Даже не думайте, что приятель мой из босяков незнамо каких будет. Александр Вениаминович Брыщ из старинного московского купеческого рода. Однако судьба вдоволь посмеялась над ним, уготовила не торговые лавки и коммерцию, а пустые амбары. Всё пропил отец, вчистую прогулял по публичным домам, карточным притонам и ресторанам. Тогда неудавшийся наследник пропитых капиталов, имея разбитной характер, сноровку и крепкую руку, решил восстановить утерянное имущество. Сколотил он ватагу из беглых солдат и воров да начал промышлять на московских трактах. Несколько лет всё сходило с рук. Построил Александр Вениаминович новый магазин, сладил красивый дом и уже собирался жениться. Однако его изловили и подвергли дознанию. Нещадно били и подвергали оскорблениям. От этого иногда к нему приходит нежданное веселье. После отправили долгим этапом на каторгу. Там его жизненный опыт пригодился: вместо того чтобы сгинуть, завоевал он почёт и уважение. Но судьбе было угодно дать новый шанс. Теперь он здоров, а впереди счастливое, свободное будущее, – вздохнув, закончил рассказ Витольд Людвигович.

Александр Вениаминович хитровато хмыкнул на слова своего напарника и направился в угол сарая за самогоном, что-то напевая себе под нос. Через пару минут он вновь поднёс пленнику почти полную оловянную кружку с самогоном.

– Пейте, сударь. Полегчает! Мы не звери! Ишь, вывалялись в мусоре, как кот бездомный! – заявил он и шутки ради потрепал Винагорского за правый, свалявшийся бакенбард, на котором висели стебельки грязной соломы.

Иван Христианович выпил, крякнул и заявил:

– Надеюсь, господа, мы с вами благоразумные люди. Вы же понимаете, что убивать меня не за что. Денег нет, имущества тоже, угрозы от меня никакой. О сегодняшнем разговоре буду молчать вечно. Как пень в болоте. Могу вам сказать следующее. Действительно, господин Шпейер спрашивал у меня о каком-нибудь надёжном служащем музея. Только цели интереса не называл. Я посоветовал ему поговорить с помощником хранителя отделения рукописей, летописей и древних печатных книг. В том отделении имелось самое большое число служащих, так как разных исторических трудов было весьма много. Одних древних рукописей насчитывалось почти пять тысяч. Славянских книг более двух с половиной тысяч имелось. Около тысячи значительных иностранных рукописей подлежало переводу…

Витольд Людвигович нетерпеливо перебил:

– Нам рассказы о книгах ни к чему. Давайте по сути разговора.

Винагорский тут же прекратил излагать лишние подробности и вернулся к заданным вопросам.

– Эту должность в те годы занимал коллежский регистратор Альт Герман Германович. Я их познакомил. А вот договорились или нет, сие мне неизвестно, – торопливо ответил Иван Христианович.

Витольд Людвигович поморщился и горестно вздохнул. Александр Вениаминович молча изучал выражение лица Винагорского. На минуту воцарилась пауза, которую интеллигентно прервал Витольд Людвигович:

– Эх! Конечно, это хотя бы какой-то путь, но настолько сложный и долгий. Как в охоте, пошёл на медведя, а напал на след тощей белки. Всё ли у вас? А, господин Винагорский?

– Клянусь честью дворянина! Всё как на духу, – ответил Иван Христианович и улыбнулся.

Самогон вновь навевал хорошее настроение. Александр Вениаминович вначале весело хмыкнул, а затем беззвучно рассмеялся.

Витольд Людвигович внимательно осмотрел Винагорского с ног до головы тяжёлым взглядом. Затем неожиданно и резко ударил шилом в правое бедро. Несчастный дико заорал от боли.

– Ну? Давай рассказывай, блоха трактирная, – закричал Витольд Людвигович в надежде получить ещё какую-то информацию.

– Ничего не знаю! Господа, помилуйте, ради бога, ничего более не знаю! Как же мне больно. Зачем же так, господа? Вчера мы дружили! – истерично закричал Винагорский.

Александр Вениаминович вдруг хмыкнул, подпрыгнув на месте. После начал исполнять непонятный танец, вихляя всем телом на блатной манер и припевая:

– Далеко в стране иркутской,

Между скал, высоких гор

Обнесён большим забором

Чисто выметенный двор.

Чистота кругом, порядок,

Нигде соринки не найдёшь —

Подметалов там немало,

В каждой камере найдёшь.

Вот по дороге тройка мчится,

В ней неизвестный господин.

Он поравнялся с подметалой,

Тройку вмиг остановил…

Александр Вениаминович приплясывал и хрипло выкрикивал слова песни. Винагорский плакал и стонал, иногда переходя на крик. Витольд Людвигович прислушивался к песне и горестно вздыхал. Это продолжалось несколько минут. В какой-то момент Витольд Людвигович вдруг посмотрел на напарника более долгим взглядом. Тут же Александр Вениаминович стукнул себя по бокам и пуще прежнего заплясал и заорал хриплым голосом:

– Шапку снял, перекрестился,

Как завидел кандалы:

«И за что вас Бог карает,

Ты, служивый, расскажи».

«Где же, барин, всё упомнишь,

Кто за что сюда попал.

Я и сам седьмое лето,

Как свободы не видал.

Я попал сюда случайно,

За изменщицу-жену,

Что убил её не тайно, —

Знать, уж быть тому греху.

Кто за звонкую монету,

Кто за подделку векселей,

За побег с военной службы,

За начальство – сволочей.

Дослушав куплет, Витольд Людвигович впервые за всё время улыбнулся. Только непонятно было, отчего: от пляски напарника, от песни или от неких внутренних эмоций. Его лицо засветилось от потаённой радости. Он вздохнул и, с облегчением выпуская воздух из груди, резко ударил шилом несколько раз в толстый живот Винагорского. Бывший коллежский секретарь снова закричал от невыносимой боли, задёргался. Александр Вениаминович хлопнул себя по бокам и пуще прежнего продолжил пританцовывать и громко напевать:

– Если хочешь ты, служивый,

Я тебя освобожу».

«Не, спасибо, добрый барин,

Я последний день сижу».

«Ты скажи, скажи, служивый,

Что за этот большой дом,

Кто хозяин всему дому,

Как фамилия его?»

«Это, барин, дом казённый,

Николаевский централ,

А хозяин сему дому —

Сам Романов Николай».

Барин снова сел в коляску,

Крикнул кучеру: «Пошёл!»

Позади его остался

Преогромный, большой дом.3

Остальное в этом гнусном убийстве сделала петля. Тело обмякло. Верёвка плотно схватила шею вдруг потерявшего силы господина Винагорского. Несчастный бывший коллежский секретарь несколько раз дёрнулся и зати�