Не чувствуй ко мне любовь
Глава
Дорогой читатель, «Не чувствуй ко мне любовь» вторая книга цикла «Смотри. Молчи. Чувствуй». Ее можно читать отдельно от других, но чтобы лучше понять ход событий и взаимодействия героев, я рекомендую читать после «Не смотри в мои глаза».
Не смотри в мои глаза
Не чувствуй ко мне любовь
Не молчи, если хочешь остаться
Не слушай свое сердце (в процессе)
Больше о книгах, героях и эстетике, а также других новостях можно узнать в телеграм канале автора: t.me/knigoman_milton
ПРОЛОГ
Небо расплывалось надо мной, как выцветшая акварель. Пыльный воздух отдавал гарью и металлом, а где-то вдали надрывно кричала птица. Или мне это показалось? Может, это было что-то другое — голос изнутри, забытый и неумолкающий.
Снег или пепел — я уже не знал, что ложится мне на лицо. Все вокруг будто растворилось, лишилось веса и смысла, размылись очертания. Мир стал призраком, а я — пустой оболочкой. Тело уже не слушалось, не болело по-настоящему. Где-то там, глубоко под ребрами резко жгло. Казалось, будто черное пламя выедало меня изнутри. Но и эта боль казалась чужой: я смотрел на себя со стороны, немой свидетель собственной гибели. Зритель на спектакле, где актер умирает слишком реалистично, но никто не хлопает. Потому что финала нет. И не будет.
Я думал, когда умру, это будет… героично. Как в фильмах: быстро, с криком, с яростью. А не вот так — тихо, лежа в грязи, под чужим небом, с пустотой внутри. Никого рядом. Ни слова, ни руки, ни имени, которое кто-то бы прошептал.
Я понял, что не оставлю после себя ничего — ни слов, что кто-то перечитает, ни фотографий на стенах, которые кто-то когда-нибудь пересмотрит с улыбкой. Не будет детских голосов, зовущих меня папой, ни женщины, для которой мое имя значит «дом». Все, к чему я стремился, все, что мог бы построить, оказалось не для меня. Все, что было, исчезнет. Сотрется, будто меня никогда и не было.
Я всю жизнь шел за смертью, потому что не справился с ее приходом тогда. Отец погиб, я остался. Слишком живой, чтобы умереть, и слишком мертвый, чтобы жить. Тогда я выбрал войну — место, где можно было не думать, где грохот заглушал внутреннюю тишину, где боль снаружи была проще, чем та, что сжирала изнутри. Я искал в огне забвения смысл, которого не осталось, и уходил все дальше от себя, надеясь, что однажды все это кончится. Ждал, что это будет быстро и без раздумий. Но конец, как оказалось, может быть долгим, холодным и молчаливым.
Теперь я здесь, никому не нужный. Не герой, не сын, не муж, не отец.
Ни-кто.
Все, чего я хочу, — вернуться туда, где еще возможен выбор: к утру, где пахнет кофе, к тишине, в которой звучит чей-то спокойный голос, шепчущий: «Ты дома». Я хочу не просто вернуться к жизни, хочу чувствовать тепло родной ладони в своей, не боясь, что это сон, хочу знать, что это по-настоящему, что я не зря остался.
Если выживу, изменю все.
Обещаю. Себе. Ему. Тем, кто будет после меня.
Глава 1
Марта
Меня видят как яркую девушку с огнем в голосе, с дерзкой улыбкой и походкой человека, привыкшего побеждать. Как энергичную и непоколебимую. Ту, что всегда найдет, чем парировать, не отступит, не дрогнет, не даст себя в обиду. Люди, встречая меня, думают, что я из тех, кто знает себе цену и никогда не продешевит. Но никто — и это самое обидное — никто не догадывается, сколько внутри меня молчания, запаянного в слои сарказма и решимости. Никто не знает, кем я была. И, если честно, я уже и сама не помню.
Я вычеркнула ту прежнюю себя из памяти, словно навязчивую ошибку, к которой страшно прикасаться даже в мыслях. Ту, которая терпела, подстраивалась, старалась соответствовать непрошеным ожиданиям. Ту, что жила не собой, а согласно безликой формуле: будь послушной, удобной, респектабельной. Соответствуй.
«Не смейся так громко — это вульгарно».
«Надень платье пастельного цвета — ты же не на базаре».
«В МГУ, а потом в Лондон, у нас уже все устроено».
«Ты должна…»
Должна, должна, должна.
Выучить, проглотить, исполнить, улыбнуться.
И выйти замуж — нет, не за того, кого выберу сама, — за того, кого выберет отец, чтобы скрепить нужный альянс. Я была не дочерью, а разменной монетой в долгой игре Громовых. Живой актив с выверенным графиком инвестиций и ожидаемой доходностью.
Я не умела говорить «нет». Мне казалось, что я не имею на это права. Одно единственное «нет» осталось в том сыром подвале. Меня сломали на годы.
И все-таки один выбор, одна ошибка, один отчаянный шаг — и та я умерла. В тот момент я поняла: фамилия, кровь, родство не означают любви. Не делают из вас семью. Семьей для меня стали те, кого я не выбирала, но кто выбрал меня.
После того, как я окончательно разорвала все связи с биологической семьей, перестала для них существовать, во мне будто сорвало предохранитель. Я бросилась в запоздалый подростковый бунт, позволяя себе все то, что раньше было под запретом. Я забила на престижный вуз и поступила туда, куда хотелось. Я начала носить яркую одежду, танцевать, когда звучала любимая музыка, и смеяться, когда хотелось смеяться, а не когда это было уместно. Я выбрала своих друзей сама, впервые.
Так в моей жизни появилась Ана-Банана. И с ней ее семья, которая стала мне ближе и роднее, чем все, с кем раньше я делила кров. У них не было амбиций переделать меня. Мне не надо было играть роль. Я могла быть шумной, дерзкой, острой, иногда смешной, иногда ранимой. Могла быть живой. Настоящей.
Свободной.
Но свобода, как оказалось, тоже умеет душить. Когда долго живешь в броне, любые чувства — даже светлые — начинают казаться угрозой. Я снова надела маску, пусть и по собственному выбору. Теперь она зовется не «идеальная дочь», а «сильная женщина, которая не просит помощи». Светская, уверенная, немного колкая. Я держу фасон, даже когда сердце сжимается в страхе. Кто узнает, что у меня почти не осталось денег из тех, что я сняла со счета перед побегом, или что я живу в квартире Аны, потому что иначе негде, что я каждое утро уговариваю себя: встань и держись, не показывай свою слабость.
Никто. Я не позволю.
Я не позволю никому снова приблизиться к той себе, которая живет где-то глубоко под слоями независимости. К той, что ставит других выше себя, которая готова пожертвовать всем, чтобы спасти любимых, чтобы быть нужной. Та версия меня больше не живет. Она осталась только для Аны и Майки. Только для них я могу быть мягкой и уязвимой, только для них я буду настоящей.
Для всех остальных я броня. С огнем за сталью. Для всех остальных я — Марта Побединская, для них я угроза, хоть они и не догадываются.
И пусть так и будет.
Я вхожу в темный клуб, музыка бьет по басам, но сегодня я забуду обо всем. Как бы я ни уставала от такого образа жизни, эти связи, знакомства и отношение этих людей к такой Марте мне выгодны. Поэтому я поправляю любимую красную кожаную юбку, туже завязываю узел лямок топа на спине, откидываю волосы назад, натягиваю широкую улыбку, — главное, не забыть блеск в глазах — и врываюсь на танцпол. Гори все огнем.
Алексей
Бар оказался неожиданно шумным. Гул голосов, удары басов от колонок, звон бокалов — все сливалось в вязкий шум, от которого хотелось провалиться сквозь пол. Я не искал веселья, просто хотел шумом заглушить гудящие мысли. Бар — отличное место, чтобы снаружи было громче, чем внутри.
Все, что мне было нужно сейчас, это пара бокалов, громкая музыка, минимум разговоров. Все, что нужно, чтобы вытравить из головы мысли об Ане. О том, как легко она сказала «прости». Как смотрела на него тем взглядом, которым я мечтал, чтобы смотрела на меня. Нежная, кроткая, мягкая, добрая — идеальная. И то, как она обращалась с братом. Я хотел, я надеялся, что они захотят меня принять в семью.
Смешно, да? Жил с ощущением, что у нас с ней что-то может получиться. Надо только подождать, поддержать, быть рядом, и однажды она повернется ко мне, как к спасению. А оказалось, все это время она просто искала способ уйти. Не со зла, я понимаю, просто ушла туда, где тепло, где кто-то сильнее и увереннее. Где можно расслабиться и не вывозить все на себе.
А я… я остался. Со своей тишиной, в которой гремели не выстрелы, нет, хуже… Гремели воспоминания. Даже спустя столько лет.
Мне не больно. Не так, как должно быть. Боль — это остро, а у меня просто пусто. Как будто вырезали что-то изнутри и оставили аккуратную дыру. Без крови. Просто ни-че-го.
Вот и пришел сюда. Не за людьми, не за музыкой, а за глухой темнотой, в которой можно потеряться, хотя бы на час, чтобы никто не нашел. Даже я сам.
Я выбрал столик в углу, подальше от света. Деревянная поверхность была теплой от касаний чужих рук. Заказал виски безо льда. Горло обожгло сразу, этот эффект мне и был нужен. На секунду закрыл глаза. Вдох. Выдох. Проживем еще один день.
И тогда ворвалась она.
Я не сразу понял, что все взгляды обернулись. Просто почувствовал, как воздух изменился. В него врезался звонкий смех. Такой, как будто он принадлежал лету. Свободе и полетам. Я поднял взгляд.
Она двигалась словно в полете, танцуя не для кого-то, а просто для себя. Стройная. Живая. Волосы темные, рассыпанные по плечам. Движения были пластичные, как у гимнастки. Уверенные, но не нарочито сексуальные. Не было в ней пошлости, но было... слишком.
Слишком яркая.
Слишком громкая.
Слишком свободная.
Слишком не для меня.
Я заставил себя отвернуться, сосредоточился на стакане, на его форме. На том, как капля скатывается по стеклу. На музыке, на стене, черт возьми, на чем угодно, только не на ней.
Мне нужно другое. Мне нужно теплое, не обжигающее. Надежное. Плавное. Ана...
Сердце дернулось.
Прошло минут пять. Я почти убедил себя, что все под контролем, что этот вечер будет просто бледным фоном, тихим уголком для разбитых мыслей. Пока снова не услышал громкий голос.
— Ты что себе позволяешь?!
Я резко обернулся. Плечи напряглись, мышцы будто натянулись, готовые к движению. Рука машинально потянулась к поясу — туда, где обычно кобур, — но наткнулась на пустоту. Пришлось напомнить себе о том, что я в другой жизни, я ведь пришел сюда, чтобы хоть на вечер чувствовать себя свободным, обычным.
Она пыталась вырваться из рук какого-то качка. Тот держал ее за локоть слишком крепко, слишком уверенно. Словно считал, что может безнаказанно распоряжаться чужой свободой. Я видел такие сцены сотни раз — в армейских барах, на вокзалах, даже в супермаркетах. И почти всегда проходил мимо, не вмешивался, вызывал охрану или полицию, но сам не вмешивался. Так я пытался порвать с прошлым. Но сейчас почему-то не смог.
Я поднялся и сделал шаг вперед. Спокойно и без спешки, во мне активировался режим бойца.
— Отпусти ее, — мой голос прозвучал ровно.
Мужчина глянул на меня, задержался на взгляде, будто оценивал. Я собирался перейти к следующему шагу, но он молча отпустил ее. Сообразительный, или просто почувствовал, что заранее проиграл.
Я повернулся к ней.
— Все в порядке?
Она кивнула. Ее глаза задержались на моих. В них было что-то — благодарность, возможно, испуг, но не слабость. Ни капли.
А потом я сказал то, что сказал. Идиот, разучившийся общаться с женщинами.
— Вам стоило бы вести себя поскромнее. Такие танцы и громкий смех... неудивительно, что к вам пристают.
В мгновение ее взгляд поменялся, благодарность испарилась, уступив место ледяному холоду. Но в этом холоде вдруг вспыхнул огонь.
— Что? — голос затрещал, словно искры, срываясь с губ. — Вы серьезно? То есть это я виновата, что какой-то урод решил, что может хватать меня?!
— Я не это имел в виду, — попытался объяснить я, не понимая, откуда во мне это желание. Я привык, что оправдания означают проявление слабости, они заставляют сомневаться в лидерстве. В моем прошлом это приговор.
— А что? — она резко ткнула пальцем мне в грудь, — мне надо было сесть в угол и молчать, чтобы «не провоцировать»? Вы ханжа с тараканами в голове. Типичный! Обалдеть, помог, а потом швырнул осуждение. Спасибо, конечно, герой!
Я отвернулся. Захотелось уйти, закончить все это, стереть из себя.
— Конечно, уходите! Нечего ж ответить! Такие, как вы, всегда уходят. Прячетесь за своими моралями, потому что сами боитесь женщин, которые живее вас. Трус!
Я не обернулся, просто продолжил идти к выходу. Ноги казались свинцовыми, спина ныла, словно ее слова впились в тело, будто ожог.
«Боитесь женщин, которые живее вас… которые живее вас».
Холод на улице был резким, как правда, которую не хочется слышать. Вдох — и будто острый, болезненный удар по легким. Я поймал первое попавшееся такси, сел в машину и захлопнул дверь. Тишина. Только в душе развернулась буря, что-то в ней скребется и пульсирует, как старая рана, которую не получается забыть.
Зачем я вмешался? Почему меня не отпускает эта сцена? Почему ее лицо преследует меня, даже когда я смотрю в зеркало заднего вида и пытаюсь заглянуть глубже — туда, где спрятан я сам?
Мне хотелось покоя. Того самого покоя, который я искал всю жизнь в холодных казармах и за шумом выстрелов, в бесконечных ночах на посту, в которой не было места слабости. Тогда я не мог позволить себе дрогнуть перед подчиненными, не мог показать страх. Воспитанный быть стальным, я научился прятать боль глубоко внутри. Давать выход своему хаосу на поле битвы, чтобы он не вырывался в мирной жизни.
Но теперь все иначе. Теперь хаос надежно заперт и ему нет пути наружу. Ему нет места в той жизни, которую я обещал. Теперь боль не только во мне, она отдает в мечте о доме и о людях, которые держат тебя за руку, когда мир рушится. О том, чтобы наконец быть не солдатом, а человеком. Чтобы кто-то смотрел на меня с тем теплом, которого я не видел в себе.
Она раздражала. Бесила. Взорвала все, что я годами держал в заточении. Она была яркой, живой, слишком настоящей. И в этом ее сила и мой страх.
«…женщин, которые живее вас»
Она была красива. Но не та, что мне нужна. С ней мой хаос вырвется наружу, и я не смогу быть собой без маски и без боли.
И все же, почему мое сердце, будто забыв, как биться, стучит громче, чем когда-либо? Почему оно не хочет молчать, несмотря на все мои попытки заглушить его?
Может, потому что я еще не закончил свой путь. И, возможно, мне предстоит найти то, что потерял. Или то, чего никогда не имел.
Глава 2
Марта
Музыка еще пульсировала в груди, когда я села в машину. Руки все еще слегка дрожали от злости. Я глубоко вдохнула, включила фары и поехала в сторону дома. Плевать, что мои планы пошли коту под хвост и встреча с информатором не состоялась. На перекрестке потянулась к телефону, Ане нужно было это услышать. Только она могла понять, как меня трясет.
— Марта? — услышала я ее голос почти сразу, когда она взяла трубку. — Ты сегодня рано. Все в порядке?
— Типа того. Только что чуть не прибила какого-то идиота, — бросила я, вжав газ. — И не его одного. Сегодня акция: получи второго в подарок. Как-то многовато их развелось на один квадратный метр. Придурок тоже, знаешь ли, внес свою лепту в мой вечер.
— Что? Что случилось?
— Танцевала, как человек. Прикинь, даже не пьяная и не на столе. — Ана хмыкнула, но сдержалась, хотя слишком громко подумала: «ты могла и так». — Просто... позволила себе быть живой. И вот, пожалуйста. Какой-то тип решил, что это приглашение подкатить и схватил меня за руку. Сначала я думала, разберусь сама, но тут появился он.
— Он?
— Да. Такой весь высокий, мрачный, благородный. Прямо «всесерьезности князь». Заступился. Я уже удивилась, почти поблагодарила этот редкий вид мужчин, почти как динозавры в книжке Майки. Видимо, не все вымерли. Но не успела, знаешь, че сказал? Говорит мне: «вам бы вести себя поскромнее, тогда бы к вам не приставали».
— Ты издеваешься, — Ана вздохнула. — Серьезно?
— Ага. Я то же самое спросила. Потом назвала его ханжой, наорала — не горжусь, конечно, но, блин, ну нельзя же так! Это же не я виновата, что какой-то идиот не умеет вести себя! Он даже не выслушал. Развернулся и ушел, как будто я помешала его высокоморальной жизни.
— Вот урод, — тихо сказала Ана.
— Ну внешне был, конечно, далеко не урод, — хохотнула я, пытаясь переключиться от гнева.
— Ну звучит... интересно. —сдерживая улыбку (я знаю ее слишком хорошо, чтобы чувствовать это, не видя) протянула Ана. — Такой типичный герой-антагонист. Сердце — лед, взгляд — сталь.
— Ана, стоп, нет. Не герой. У него неоновая табличка «100% осуждения, 0% понимания» прямо на лбу. Не думай, что все похожи на Арсена. Иногда под маской очередного Короля Севера тупо бесчувственная глыба, топящая корабли, о которых потом снимают сопливые фильмы.
— И все-таки ты его запомнила, — сквозь хохот не унималась Ана. Начитается своих книг и верит в чудеса, хотя ее история чем не троп «от ненависти до любви».
Я промолчала и вернулась мыслями к словам Аны. Да, я его запомнила. Запомнила этот запах кожаной куртки, который будто впитался в воздух и не отпускал. Запомнила его пристальный и неподвижный взгляд, такой, что казалось, он может читать меня насквозь, видеть каждую мою скрытую мысль и слабость. Этот взгляд пугал меня больше всего, потому что в нем не было ни капли жалости, только холодное осуждение, от которого становилось не по себе.
Я перевела разговор в другую сторону:
— Ладно. А ты как? Раз уж завели разговор об айсбергах, как Арсен?
— Хорошо, — ее голос потеплел. — Мы учимся быть вместе, хоть и медленно и с ошибками. Иногда я все еще жду, что он исчезнет, но он остается. Он правда старается, Марта.
— Я рада за тебя, честно, — сказала я. И добавила, прищурившись в темноту дороги: — Но если он тебя снова обидит, я выколю ему глаза. Без колебаний.
Ана засмеялась.
— Договорились. Кстати, насчет обидчиков. У нас тут проблема нарисовалась, хотя Арсен говорит, что это только его проблема, но я-то знаю.
— Ана, давай к делу, что произошло?! — не выдерживаю я и начинаю в голове рисовать разные сценарии.
— Холдинг Холаевых развернул большую кампанию против нас, ну, против Арсена, и пиарщики не справляются. Поэтому я хотела спросить…
— Я в деле, Ана! — не дав ей договорить, выпаливаю, потому что этот урод мне поперек горла еще с первого курса.
— Но ты даже не знаешь, что я хотела сказать, — наигранно возмущается Ана.
— Банана, я знаю, что ты скажешь в следующую секунду еще даже до того, как ты сама об этом подумаешь.
— Ведьма! — засмеялась Ана. — Ладно, я передам Арсену, что ты поможешь.
— Ну вот и славно, пусть назначит встречу, — выдохнула я, и на сердце стало немного легче. — Как Майки?
— Ты знаешь, я думала, будут сложности, но, кажется, они с Арсеном нашли общий язык. Иногда я даже чувствую себя лишней. — Ана засмеялась. — Но мне спокойно. Малыш еще не оправился, периодически грустит или замыкается в себе, но, думаю, мы справимся.
— Я люблю вас, Банана, ты же знаешь?
— А мы тебя. Очень.
Мы попрощались. Машина неслась вперед, фары выхватывали из ночи лишь обрывки мира, но внутри все вдруг замедлилось. Я продолжала думать о нем. О «ханже». О том, как он посмотрел на меня, будто пытался разгадать. Не понял, не принял, но попытался.
И все равно ушел.
Может, именно это и зацепило и не дает покоя? Его уход. Он отвернулся, как будто знал, что не стоит оставаться. Или не хотел?
Я чувствовала, как внутри грохочет пустота. Глухая, вязкая, как тишина, в которой звучат слишком громко собственные шаги. Снаружи я сила. Во мне всегда уверенность и ирония наготове. Все говорят: «Ты справишься». Все верят, что я не сломаюсь. Ведь, по их мнению, мне ничего не стоит послать подальше обидчика, выжечь голосом, заглянуть в глаза, не дрогнув. Что я умею защищать не только себя, но и тех, кто рядом. Я правда умею. И не только тех, кто рядом. Я делаю это каждый день, хоть и из тени.
Но когда остаюсь одна, когда гаснет экран, умолкает музыка и нет никого, кому нужно что-то доказывать, внутри меня остается только девочка. Уставшая, тонкая, потерянная. Та, которую не спрашивали, чего она хочет. Которой нарисовали будущее и забыли спросить: «А тебе самой чего хочется?» Та, которая в какой-то момент сбежала и с тех пор платит за это свободой без якорей. В мире, где ее фамилия больше не открывает двери, а имя звучит в семье, как проклятие.
Я так долго училась быть сильной, чтобы они больше не могли обидеть. Чтобы никто не видел, как я иногда плачу в ванной, когда, казалось бы, все хорошо. Я не привыкла просить помощи. Я боюсь ее просить. Потому что когда-то попросила и осталась одна.
Я не знала, что делает меня слабой — боль или одиночество. Но знала точно: если я позволю себе расслабиться хоть на секунду, все это вырвется наружу. И тогда я больше не смогу собраться.
Может, поэтому в его взгляде я почувствовала тревогу. Он напомнил меня, как будто я узнала в его взгляде свой. Только мне показалось, что он молчит о своем громче, чем я говорю о своем.
Я выключила зажигание. Посидела в тишине, пока не перестали дрожать пальцы. Потом вышла и пошла уверенной походкой домой. С гордо поднятой головой. Словно всегда так и было, словно я не умею по-другому.
Алексей
На посту было тихо. Холодный кофе в термокружке, монотонное мигание мониторов, вялые переклички с охраной. Люди приходили, предъявляли пропуска, что-то бормотали в полусне, проходили дальше. Рутинный день, ничем не отличающийся от десятков других. Я в каком-то смысле любил эту работу, она держала меня в рамках. Здесь, в компании Davidov Group, не нужно было думать. Достаточно было стоять, наблюдать, проверять. Чистая механика. Такой необходимый мне порядок вместо хаоса. А вот то, что скрывается за этим — бумаги, отчеты, разборы — гораздо хуже. Давыдов старший очень удивился, когда, назначив меня главой СБ, увидел прошение оставить мне и смены охраны.
— Алексей, вы лидер и командир, — недоуменно, но с ожиданием правильного ответа спросил он меня тогда.
— Лидер, потому что иду рядом с подчиненными, а не возвышаюсь.
Мой ответ его, видимо, устроил, потому что он сам именно так руководил компанией. Был строг, требователен, неумолим, но справедлив. Всегда. Поэтому спорить не стал, оставил мне решать, в чем будет заключаться моя работа.
— Мне нужна гарантия безопасности, а как ты ее мне обеспечишь — решай сам.
И я зауважал его сильнее. После перехода президентского кресла его сыну ничего не изменилось. Возможно, Арсену пока не до этого. Последние месяцы вышли тяжелыми. Мои мысли метнулись к Ане, но их прервал шум. Когда дверь открылась, я сразу почувствовал, как что-то внутри напряглось.
Она вошла так, будто это здание принадлежит ей. Стильная, яркая, в пальто, которое сразу притягивало взгляд. Волосы уложены до миллиметра, макияж безупречный, походка женщины, знающей цену себе. Узнал ее сразу, даже несмотря на то, что тогда, в баре, было полутемно и шумно. Узнал по осанке, по энергетике, по тому, как будто бы сдержанному, но все равно ощутимому вызову, который она несла в себе.
Бар всплыл в памяти резко, как вспышка. Громкая музыка, танцы, спор, гнев. Ее полный неприязни взгляд. После той ночи я долго не мог уснуть. Меня раздражало, насколько сильно она задержалась в голове. Я привык оставлять незначительное проявление эмоций за спиной, но почему-то с ней это не сработало.
Я смотрел, как она проходит мимо, и попытался вернуть себе привычную отстраненность. Напомнить себе, что у меня теперь другие цели, другой ритм, что я сам теперь другой. Но в этот момент я понял, что не все так просто. Что-то в ней задевало ту самую часть, которую я давно пытался заглушить, ту, что помнила тепло и смех, испытывало привязанность. Все, от чего я давно отучил себя под градом пуль, а потом вырвал с корнем ради дисциплины, выживания и внутренней тишины.
— Добрый день. К кому вы направляетесь? — голос сделал стальной, без эмоций и выразительности.
Она встретила мой взгляд и замерла на долю секунды. Узнала. Конечно.
— Пропуск есть? — продолжил я, будто мы никогда не виделись. Будто внутри все не скрутилось в тугой узел.
— У меня встреча с Арсеном Давыдовым, — бросила она ровно и коротко, но глаза уже блестели вызовом.
— Уточните, по какому вопросу? — продолжил допытываться я, сам не понимая зачем. Выпиши временный пропуск по документам и забудь. Но что-то мешало.
— Вы же меня узнали, — процедила она, не сдержавшись. Она не желала вступать в игру. — Хватит строить из себя…
— Это не имеет значения, — перебил я. — Регламент. Без пропуска в здание не пройти, предъявите документы и ждите подтверждения, — отрезал я.
— Да боже, что с вами не так?! — она шагнула ближе, словно собиралась пройти через меня. — Я не обязана отчитываться перед вами, что собираюсь обсуждать с главой компании, но я обязательно сообщу ему, что охрана здесь невыносимо принципиальная! — Она начала копаться в сумке и достала права. — Этого достаточно, чтобы вы наконец меня пропустили?
— Прошу воздержаться от эмоций, — я слышал, как голос уходит в низкий рык. Сдерживался из последних сил. Она была как огонь: красивая, неудобная, дерзкая. Разносила мою выдержку по кускам.
— Эмоции? О-о-о, этоеще не эмоции, — в глазах у нее заметалось пламя. Поймал себя на мысли, что готов улыбнуться и принять вызов. — Поверьте, я могу гораздо громче!
— Это не бар, здесь корпоративная территория. — Я стоял, не сдвигаясь. И чувствовал, как под формой вспыхивает кожа. Мне хотелось... да я и сам не знал, чего. Уступить? Прижаться к стене, лишь бы не сорваться? Или ее прижать к стене… Или просто спросить, как она себя чувствует после того вечера? Откуда, черт возьми, эти мысли.
— Ну и зануда же вы, — она процедила, будто выстрелила. — Все по инструкции, все по бумажке. Как вы вообще живете?
Я сжал зубы. Ни один мускул не дрогнул. Я по крайней мере надеялся на это. Она смотрела на меня, как на врага. Я смотрел в ответ. Рука с правами застыла в воздухе. Борьба в тишине. Кто первый отведет взгляд. Кто первый дрогнет.
— Марта! — позади нас раздался знакомый голос.
Арсен Давыдов. Смотрел с удивлением, потом с легкой усмешкой.
— Пропусти ее, Алексей. Она ко мне.
— Конечно, — коротко кивнул я. — Извините за задержку.
Она не ответила. Просто прошла мимо, даже не взглянув. Ее аромат остался в воздухе. Он отличался от привычных резких, был легкий и почему-то знакомый. Я поймал себя на том, что узнал его. Как будто этот запах когда-то был частью чего-то важного, значимого, даже если память не выдает подробностей.
Я остался стоять у поста, глядя в мониторы, делая вид, что сосредоточен. Кофе остыл. Люди продолжали проходить, мелькали лица, пикали карты. Все шло своим чередом, как и должно, но внутри все изменилось. Пульс стучал в висках громче, чем шаги в коридоре. В пальцах чувствовалось знакомое напряжение, почти боевое. И причина была не в опасности. Просто она снова сбила мой внутренний баланс. Марта.
Она раздражала меня до невозможности. Энергией, самоуверенностью, этим безапелляционным правом быть яркой. Но этим же и притягивала. Не внешний блеск, не походка и не макияж цепляли вгляд, а то, как она умела быть живой. Живее меня.
«…женщин, которые живее вас»
К ней невозможно было применить отговорку «не мой тип». Она была напоминанием о том, от чего я ушел. О том, что слишком долго живу, цепляясь за дисциплину, за распорядок, за контроль, потому что все это — единственное, что дает мне ощущение стабильности. Стоит отпустить, и я снова потеряю опору. А я уже терял и больше не уверен, что смогу собраться, если снова рухну.
Она — хаос. Я — структура.
Но почему тогда я снова стою и думаю, как бы все могло быть, если бы я... просто улыбнулся?
Глава 3
Марта
Мы шли рядом, но казалось, будто между нами километры. Арсен шел спокойно, уверенно, с этой своей фирменной полуулыбкой, как будто мир ему давно все простил. Я чувствовала, как кровь пульсирует в висках. Я не злилась, просто как всегда держалась на готове. Бросила на него пристальный взгляд, я его не боялась, поэтому всегда смотрела прямолинейно, чуть прищурившись, будто мысленно говорила: я слежу за тобой, понял?
Он глянул в мою сторону и хмыкнул. Легко, почти тепло.
— Все хорошо, Марта. Я не кусаюсь.
— Пока, — сухо ответила я и отвернулась. Он меня знал и понимал, что лучше не лезть.
У лифта он привычным движением потянулся к кнопке. Я тут же отступила на шаг:
— Я пешком. Фигура требует постоянной работы. И потом, воздух на лестницах лучше, чем в лифтах.
Он усмехнулся, не комментируя. Сколько себя помню, всегда шутками прикрывала свои страхи. Замкнутое пространство — один из них. Арсен этого, кажется, не знал или сделал вид, что не знает. В любом случае, я не собиралась ему объяснять.
Поднявшись на нужный этаж, я остановилась перед стеклянной перегородкой приемной. Внутри стояли Ана и Арсен. Их разговор был почти интимным, но без налета пошлости. Он смотрел на нее так, как я раньше видела только в фильмах. Она что-то сказала, а он улыбнулся и поцеловал ее в макушку. Легко. Как будто это было так же естественно, как дыхание.
Меня резануло внутри. Но не от зависти, скорее от одиночества. От того, как редко я видела такие вещи, чтобы было не напоказ, не для ленты в соцсетях, а вот так по-настоящему.
Я не хотела вмешиваться. Почти уже развернулась, когда он заметил меня.
— Заходи, Марта, — прозвучал его голос уверенно, но без нажима. — Нам есть о чем поговорить.
Проходя мимо Аны, я подмигнула ей и шепнула: счастье тебе к лицу. Она кивнула, глаза ее засветились.
Кабинет Короля Севера оказался просторным, почти стерильным. Панорамные окна, стекло, металл, дерево.
— Значит так, — начал Арсен без предисловий, когда дверь закрылась. — У нас проблема.
— Присаживайся, Марта. Как здоровье, как душевное равновесие, все в порядке? — язвительно бросила я, усаживаясь в кресло.
— Ты бы не пришла, если бы было иначе, — отрезал он с той же иронией. — И со скромностью, кажется, тоже проблем нет. — Он ухмыльнулся и сразу перешел к делу. — Холаевы. Развернули масштабную пиар-атаку в медиа, копают под нас, пытаются обрушить все, что мы построили. Статьи, колонки, намеки, якобы утечки, переманивание клиентуры и партнеров. Все построено на грязи, и все подано так, будто правда. Наш имидж проседает, акции падают, контракты разрываются. Нам срочно нужен кто-то, кто умеет не просто «писать», а копать и формировать повестку. Кто умеет вытаскивать из болота и ставить на пьедестал. Ана сказала, это про тебя.
Я подняла бровь. Что он знает обо мне? Но быстро откинула мысль, потому что одно только имя противника вызверило меня до потери контроля.
— Холаевы? Серьезно? Эта мразь, — я подскочила с места, вспомнив этого урода, который испортил Ане жизнь в прошлом и которого я готова собственноручно придушить за то, что он сделал пару месяцев назад. Но тогда вмешался Арсен, за что я ему накинула пару баллов. Когда Джем домогался Ану, Арсен, по рассказам, хорошо припечатал его к стене, а потом сдал полиции. Холаев старший вытерпеть не смог, разорвал многомиллионный контракт, но тогда мы подумали, что на этом вендетта завершена. Но, видимо, прогнивший плод упал с прогнившего от корней дерева. И кто знает, только ли они за всем этим стоят. — Чего они хотят? — продолжила я, возвращаясь на место и успокаивая дыхание. Хотя уверена, ненависть и отвращение четко субтитрами все еще отражались на моем лице.
— Кровной мести? Денег? И желательно тех, которые отбираются, а не зарабатываются, — он хмыкнул. — Информационная война началась. И я не хочу, чтобы она переросла в нечто большее. Ты же журналист, Ана рассказывала, что ты хороша в этом деле и не только в этом, — он подчеркнул последнее слово, а я снова задумалась, как много Ана ему рассказала о моей работе. — Нам нужно не оправдываться, а формировать нарратив. Наступать. А если он не успокоиться, потопить его официально, не замарав свои руки.
Я на мгновение замерла. Профессиональная искра во мне дрогнула. Мне нравился вызов, но я не была наивной. Под таких сложнее копать и порой может совсем не понравиться то, что найдешь под вторым дном. Но теперь, когда Ана с Арсеном, а Джем не получил достойного наказания, у меня есть личный интерес в этом деле. Сперва сохранить то, что дорого, а потом разрушить окончательно то, что представляет угрозу.
— Хорошо. Первое: нужно понять, какие СМИ они уже купили или где у них связи. Второе: аудит всей внешней коммуникации вашей компании — от пресс-релизов до клипов в соцсетях. Третье: не рассказываем, какием мы хорошие, а показываем конкретные кейсы, людей, проекты. Истории. Нам нужны не банальные лозунги, а настоящие лица. Медийный портрет компании должен быть живым. С эмоциями и фактурой. Тогда он начнет работать против их лжи. Ну и последнее, я хочу работать автономно. Без корпоративных заморочек, без пресс-службы, которая будет править каждую запятую. И без имен.
Арсен слушал внимательно. Долго о чем-то размышлял, что-то потыкал в телефоне, но потом кивнул.
— У тебя будет все, что нужно.
— Даже если мне придется лично пообщаться с Холаевыми?
Он усмехнулся. Откинулся в кресле и задержал изучающий взгляд на мне. Думал, я дрогну? Если он начнет меня отговаривать, я запущу в него этим нервирующим маятником.
— Тогда стоит подумать о твоей безопасности. Охрана? Насколько далеко ты способна зайти? Я думал, ты не «светишься».
— Я и есть охрана, — бросила я, не показывая удивления и игнорируя последнее предложение, но внутри все щелкнуло. Мне стало... интересно. Опасно, но интересно. Я знала, что могу пренебречь безопасностью, лишь бы докопаться до правды, вывести на чистую воду все мерзости. Азарт всегда перевешивал инстинкт самосохранения. Я с наработанными знакомствами и способностью открывать даже закрытые двери (ну, точнее находить черный ход), могла далеко зайти.
Арсен никак не прокомментировал мой ответ, лишь сжал губы, потом выпрямился и подъехав на кресле ближе к компьютеру, что-то напечатал. Потом, будто случайно вспомнив, что я все еще здесь, поднял взгляд на меня и с улыбкой произнес:
— Оформим пока в PR-отдел для отвода глаз, если что-то проскочит. Зайди к Евгении, введи в курс дела, которое должно быть на поверхности. Обсудите детали твоей автономной работы. Мне же нужны результаты, те, которые только ты сможешь предоставить. Остальное обсудим лично, когда появится необходимость.
Не дожидаясь моего ответа, даже элементарного кивка, он снова вернулся к экрану. Нет, все же надо с Аной поговорить, где под этой толщей льда прячется тот, о ком она мне прожужжала все уши. Я молча, но довольно шумно встала и прошагала к выходу.
Аны не было в приемной, поэтому я написала ей сообщение: «Нам нужно выпить. Не сегодня, но в ближайшее время. У меня очередная война», и ушла искать кабинет Жени.
Вечер навалился густо, как шерстяной плед, которым накрываешься не для уюта, а чтобы не разлететься на части. За окнами жил своей жизнью стеклянный мегаполис, в котором все кому-то что-то доказывают. А я снова на передовой. Только теперь мое рабочее место не в уютном кабинете редакции, где удобное кожаное кресло, вид на ночной город и ощущение, что вся эта роскошь может в любой момент обрушиться. Теперь я в уютной квартире Аны. После их переезда к Арсену, она предложила мне пожить в их квартире. Я сперва отказывалась, но потом мы снова повздорили с соседкой, и я съехала.
Я устроила себе мини-кабинет в бывшей комнате Майки. Пространства немного, но хватало — стол, старый торшер, стул с перекошенной ножкой. На столе громоздились ноутбук, дополнительные экраны, чашка с остывшим кофе, стикеры и бумаги, раскиданные будто в хаотичном порядке, но я знала, где что находится и могла найти закрытыми глазами. На экране раскрыта подборка статей, выстроенных в цепочку, как следы на свежем снегу.
Заголовки громкие, будто кричат в лицо:
«Империя Арсена Давыдова: что скрывается за фасадом инноваций?»
«Бывшие сотрудники рассказали, почему ушли из Davidov Group»
«Слишком хорошо, чтобы быть честным? Разбираемся в бизнесе Арсена Давыдова»
Я хмыкнула от узнавания. Стиль всех статей до боли знакомый. Мнимо-объективный, с акцентом на «вопросы общества» и «независимую аналитику», но сквозит личной ангажированностью. Тон как всегда хищный и выжидающий. Написано, будто разными авторами, но словесные обороты, расставленные акценты, даже ритм выдают единого кукловода. И я знала, кто мог стоять за этим. Мы с ним даже когда-то спорили о границах дозволенного в журналистике. Костик, Костик, что же ты не угомонишься никак? И когда вылезешь из своей песочницы…
Я отметила желтым абзацы, в которых особенно отчетливо звучала манипуляция. Инсинуации, подталкивающие читателя к нужному выводу, даже если на бумаге ничего конкретного. Старый трюк: заставь сомневаться и тебе не придется доказывать.
Если хочешь разрушить чью-то репутацию, не обвиняй напрямую, просто посей зерно недоверия. Я это знала. Меня этому учили. Я через это прошла. А теперь могу использовать все это против них.
Я выдернула блокнот. Бумага всегда давала ощущение контроля, экран лишь множит хаос. Ручка скользила по строкам, и в голове выстраивалась схема: кто заказал, зачем, через кого пошло, какую цель преследует. Я набрасывала тезисы, формулировала возможный ответ. Не в лоб, я любила делать все изящно, с расчетом. Посмотрела на наброски… Надо заказать чертову пробковую доску.
Слишком часто меня называли эксцентричной, слишком громкой, непредсказуемой, но за этим фасадом всегда была холодная, четкая структура. Просто я не всегда показывала, как глубоко умею копать. Открыла сайт с интеллект-картами, пока будем работать так.
План:
Создать серию материалов под новым авторским брендом. Не от имени компании, а будто от независимого аналитика или журналиста.
Фокус не на Арсене как личности, а на людях вокруг. Работниках, клиентах, бенефициарах проектов. Истории реальных перемен.
Контент острый, визуальный, с эмоциями. Фото, короткие видео, нарративные интервью.
Параллельно нейтрализация «грязных» источников. Подготовить несколько разоблачений: кто заказывает тексты, кто публикует. Подключить проверенные связи в медиа.
Создание «теневого» канала на различных площадках, якобы независимого, где все это будет разгоняться.
Я остановилась, перечитала и почувствовала, как внутри будто щелкнуло — вспышка адреналина, тонкий электрический заряд, растекшийся по венам. Азарт. Смысл. Что-то первозданное, настоящее. Все стало четче, как будто мир повысил резкость.
Журналистика никогда не была для меня просто работой, если не считать короткий этап с глянцем в журнале Style, где я больше развлекала, чем писала по-настоящему. Во мне всегда была битва. Иногда грязная, часто неблагодарная, но все равно моя. Битва за то, чтобы у кого-то не дрогнул голос перед тем, как нажать кнопку «публиковать». За то, чтобы дать слово тем, кого обычно не слушают. Или, как сейчас, чтобы вытащить на свет тех, кто привык прятаться за фасадами роскоши, улыбками и пресс-релизами.
Официально я светская журналистка, несмотря на то, что еще учусь. Легкие колонки, репортажи с вечеринок, интервью с теми, кого читают ради картинок, а не смыслов. Никто не сомневается в этом образе — и зря. Потому что за этой мишурой скрывается то, что я никогда не выносила на всеобщее обозрение. Я обнажаю тайны сильных мира сего. Вывожу на чистую воду темные дела тех, кто привык считать себя неприкосновенным. Я рушила империи, из-за моих материалов прокуроры открывали дела, а люди, уверенные в своей безнаказанности, оказывались за решеткой. И никто до сих пор не знает, кто стоит за громкими разоблачениями. Мое имя никогда не фигурирует. Так я плачу им за то, что сделали со мной. Так я подбираюсь к тому, ктосделал это со мной.
Я слишком хороша в расследованиях, чтобы оставлять следы. А жизнь беззаботной тусовщицы — идеальное прикрытие. Улыбки на вечеринках, бокал шампанского, фотографии с богемой — все это лишь маска, позволяющая подбираться к тем, у кого есть секреты, и вытаскивать их наружу.
Иногда я думаю, что мне даже нравится эта игра. Быть незаметным хищником в мире, где все уверены, что ты милый кролик. Но у этой игры всегда есть цена. Иногда я чувствую ее дыхание за спиной — в звонках с незнакомых номеров, во взглядах, которые задерживаются на секунду дольше, чем нужно. Бывает, кажется, что за каждым светским фужером шампанского может скрываться яд. Но я все равно продолжаю, потому что не могу иначе.
Именно поэтому, когда поняла, что у Аны с Арсеном все становится серьезно, я сделала то, что делаю лучше всего, — проверила все. Проверила его и Davidov Group до основания. Но, к моему удивлению, ничего не нашла. Только старый след: в начале пути отец Арсена был связан с какими-то мутными партнерами, но резко оборвал все контакты, потерял деньги, фактически обрушил развитие бизнеса на годы. Тогда я решила: либо он изначально не знал, с кем связался, либо, когда осознал, выбрал все же честный путь, даже ценой всего.
С этого момента я выдохнула. Империя Арсена Давыдова не построена на костях и махинациях. Не на крови. А значит, я могу спокойно смотреть Ане в глаза.
Я провела ладонью по холодному стеклу, глядя на свое отражение, в котором лицо сливается с огнями ночного города. На миг кажется, что это уже не совсем ты.
«Зачем мне все это?» — мелькнула мысль.
А потом я ответила себе сама: «Потому что если я промолчу, выстрелит кто-то другой. И будет громче и грязнее. И чаще всего в невиновного».
И в этот момент я снова знала, зачем живу. Неважно, принимают ли меня.
Телефон загорелся.
Сообщение от Аны:
«Ты справишься. Ты всегда справляешься. P. S. Жду тебя в субботу».
Я беззвучно усмехнулась. Ее вера в меня всегда была единственной и безусловной. Иногда даже пугающе слепой. Как щит, который держат над тобой, даже когда ты сам бы уже бросил его на землю.
Я провела пальцами по клавишам. Вздохнула.
— Ну что, ребята. Поиграем в информационную войнушку?
Курсор замер на чистом документе. Я открыла новую вкладку и начала писать.
Алексей
…Пыль. Ветер гонит песок по пустынной дороге. В ушах гудит, будто изнутри. Я иду — впереди вспышки, позади крик. Кто-то зовет по имени: «Алексей!»
Отец?
Я оборачиваюсь — нет никого. Только поле. Только белый свет. Резкий. Жгущий. Как в прицеле.
Кто-то хватает меня за плечо, я оборачиваюсь и вижу лицо, залитое кровью. Оно улыбается. Это я. Моложе. Испуганней. Смотрит прямо в душу.
— Ты его не спас, — говорит он. — Ты пошел за ним, а пришел один.
Сцена меняется. Мокрый бетон, военный госпиталь. Голоса. Боль в боку. Пустой взгляд в потолок. Я хочу встать, но тело как будто не мое. Только глаза — живые. Только они кричат.
Я бегу куда-то. Крики. Взрывы. Свет рвет все на куски. Я проваливаюсь в тьму.
Я просыпаюсь резко, будто кто-то выдергивает меня из воды за шкирку. Вдох рваный, будто воздуха не хватало. Сердце колотится в груди, как зверь, запертый в клетке. Футболка липнет к спине, волосы мокрые. Комната темная, чужая в своей тишине. Только мое дыхание нарушает ее, сбивчивое, будто после бега.
Я дрожащей рукой тянусь к стакану на столике. Глоток холодной воды обжигает горло. Сажусь на кровати, обхватываю себя руками, как будто могу этим остановить дрожь. Мысль появляется сама: хорошо, что я один. Не нужно объяснять, не нужно оправдываться. Никто не увидит, как глубоко треснуло что-то внутри, как хаос вырывается наружу.
Сны приходят волнами. Иногда одинаковые, как заезженная запись, иногда — новые, но с тем же грузом. Я все время возвращаюсь туда, где все закончилось. Где стало тише, чем нужно, где я остался один. Без приказа, без выхода, без права на голос. Один.
За окном постепенно сереет. Город просыпается. Кто-то в этот момент ставит воду на кофе, гладит рубашку, целует в висок ребенка, на автомате желает доброго утра. А я... Я снова там. На своем поле. Только теперь это поле внутри меня. Разбитое, изрытое. Без флагов, без сторон. Просто я против себя.
Иногда мне кажется, что я заслужил это, что так и должно быть. Будто мне положено проживать одиночество до конца, испить его до дна, и никаких поблажек. Но потом, как вспышка, в сознании возникает ее взгляд. И эти не добрые, не мягкие — нет — живые, острые, дикие глаза. Глаза, в которых все еще что-то горит, будто бы она умеет выживать там, где другие гаснут. И в этом огне я вижу отражение чего-то, что во мне самом почти потухло.
Я боюсь. Нет, не страха — я с ним на «ты». Я боюсь того, что могу нарушить обещание, данное под небом Идлиба.
Раннее утро выходного запахло сгоревшим тостом и дешевым кофе. Лампочка на кухне мигала третий день. Заменить несложно, но руки не доходили. И дело тут не в лени. Просто в какой-то момент одиночество становится настолько привычным, что даже тусклый свет, трепещущий под потолком, воспринимается как неудобная, но неизменная часть жизни. Как дождь за окном или как тишина, которую давно никто не нарушает.
Я варю кофе в турке — единственная привычка, оставшаяся от отца. Он делал кофе терпким, крепким, с ложкой сахара и щепоткой кардамона, который только подчеркивал горечь. В детстве я морщился от этого вкуса, не понимал, зачем взрослым что-то настолько горькое. Теперь понимаю. Горькое никогда не врет.
Сел за стол, подтянув к себе тарелку с почерневшим по краям тостом. Понял что нет аппетита. Сон еще не отпускал, чувство резало изнутри. Обжигающий глоток кофе не помог. Нужно дать выход эмоциям, пока они не накопились и все не рвануло. Вспомнил, что сегодня работает тир на набережной. Отличное место, чтобы выпустить пар, а главное — безопасное.
***
Металл в руке холодный, точный, уверенный в себе, как будто помнит, для чего он создан. Я ощущаю этот вес, эту четкость линий, и внутри становится тише. Здесь мне спокойно. Здесь все просто: я знаю правила, и они никогда не меняются.
Я медленно поднимаю руку, выравниваю дыхание, навожу мушку на центр мишени. Легкое усилие пальца на спусковом крючке — и выстрел.
Грохот рвет тишину на части, будто вместе со звуком из меня тяжело вырывается что-то давнее. Раз — еще — еще. Я стреляю, пока бумажная мишень не превращается в изрешеченный силуэт. С каждым выстрелом злость отступает, как тень в полдень. С каждой отдачей ствола я чуть-чуть возвращаю себе контроль, собираю себя по кускам.
И вдруг перед глазами, как вспышка, всплывает картинка. Отец. Мы на даче, я в его старом свитере, воздух пахнет деревом и выцветшей краской забора. Он держит мою руку, поправляет хватку пневматики, говорит тихо, но твердо:
— Главное, дыши. Не дергайся. Все, что у тебя внутри, ты должен вложить в движение. В одно спокойное движение. Давай, сынок.
Тогда я не понимал. Я просто хотел попасть в жестяную банку и услышать, как она с хрустом складывается. Но теперь… я бы все отдал, чтобы услышать его голос еще раз. Хоть фразу. Хоть шепот.
Я опускаю оружие, кладу его на стол и долго смотрю на мишень. Рука чуть подрагивает от усталости и отдачи.
Выходя из тира, я чувствую, как пальцы все еще помнят холод металла, а в ушах гулко отзываются выстрелы. Подхожу к машине, открываю дверь и на мгновение задерживаю взгляд на пассажирском сиденье — пусто. Всегда пусто. Я сам слишком долго гнал вперед, не позволяя никому держаться рядом. Иногда мне кажется, что я не живу, а просто медленно разбираю себя на части. Без боли, без крика, просто механично, как ножом по батону, срезаю кусок за куском. Отдаю себя работе, долгу, тем, кто рядом… и тем, кого больше нет. Как будто плачу налог за то, что еще дышу.
И только изредка, в коротких вспышках, когда встречаю чей-то взгляд — как взгляд Марты — понимаю: внутри еще не все выжжено. Есть что-то, что еще тлеет. Что-то упрямое, еле живое, но опасное. Как остатки огня, скрытые под толстым слоем пепла.
Я достаю телефон, открываю контакт «Ана» и зависаю на экране. Когда-то хотел написать, просто спросить, как она. Возможно, сказать, что все понимаю и не обижаюсь. В том, что я отстранился, нет ее вины, ведь дело по сути не в ней, а во мне — в моем неверии, что я заслуживаю чего-то тихого и спокойного, теплого и мягкого. Будто мой крест — жесткость и жестокость.
Теперь уже неважно. Смахиваю и отключаю экран. Машина трогается с места.
***
Дом встретил привычной тишиной и слабым запахом пыли. Я прохожу по темной прихожей, не включая свет, бросаю куртку на спинку стула. Ботинки остались где-то посреди комнаты. На автомате наливаю воды, выпиваю залпом. Она какая-то теплая, почти безвкусная. Как в принципе все в последнее время.
Телевизор включился с резким щелчком и раздался гулкий голос ведущего новостей — что-то про коррупцию, громкий скандал и неожиданный арест влиятельного человека. Я не вслушиваюсь, мне просто нужен фон, чтобы хоть что-то жило в этой комнате, кроме моих мыслей. Переключил и теперь на экране кто-то смеется. Свадьба, песни. Я не помню, когда в последний раз смеялся сам. Не случайный смех или наигранный, уместный в нужной ситуации, а настоящий, когда он идет изнутри и звучит легко, без тени и горького послевкусия.
Я в итоге отключаю звук, оставляя только картинку. Ложусь на диван, глядя в потолок. Решаю отключиться, но не удается. Беру телефон, листаю привычно ленту новостей. Лица, лозунги, события. Все одинаково громкое и кликбейтное, пока не бросился в глаза цепкий заголовок. Статья жесткая, текст выверенный. Пишут о фальсификациях Holamel. В каждом абзаце чувствуется, что автор знает, куда бить. Это не просто текст — позиция. Не просто информация — заявление.
Я узнал почерк. Даже если бы не знал, что ее взяли в компанию в PR-отдел, все равно бы, мне кажется, догадался. Кто-то назвал бы меня сталкером за то количество ее статей, которые я прочитал. Я же назвал это рабочими процессами и профессиональным интересом. Так проще. Но я стал различать эти обороты, эту точность, умение вложить смысл между строк. Я не сомневался, что это она. Статья вышла без подписи, но с голосом, который читается в каждой строчке.
И в этом узнавании было что-то странно личное. Как будто между нами не спор в баре, не случайная встреча, а старая, незавершенная беседа, которую она продолжает — теперь уже в тексте. У этой бестии острый ум и безжалостная интуиция. Такая может превратить наблюдение в оружие. Такая срывает маски не ради сенсации, а чтобы правда вышла наружу. В текстах она такая же, как в жизни. Но что-то за этим скрывается, вот только что. Надо дать парням задание собрать досье. Не для меня, это нужно в целях проверки безопасности. У всех сотрудников есть досье. Да, это всего лишь моя работа.
Я отложил телефон. Дождь за окном усилился, сбегал по стеклу ровными струйками. Проклятая лампочка все так же мигала над головой. В этой тишине вдруг стало ясно, эта статья ковырнула что-то во мне, напомнила, что я, может быть, все еще живой. Что я все еще чувствую, хоть и притворяюсь, что нет.
Я ведь знал, что такие люди не появляются и не исчезают просто так. Они как пламя. Достаточно одной секунды, чтобы вспыхнуть и оставить след.
На часах почти полночь и, блуждая в этих мыслях, я наконец почувствовал, как веки наливаются тяжестью. В отражении зеркала напротив — мои глаза. Слишком усталые, чтобы быть молодыми. Слишком живые, чтобы быть мертвыми.
Глава 4
Марта
Выходной пах яблоками и корицей. Ана как-то умудрялась даже в этом холодном и бездушном доме создавать атмосферу семейного уюта, то свечами, то пледом, то просто своим голосом, в котором всегда было немного тепла и покоя.
Я сидела на полу, прислонившись к дивану, с чашкой имбирного чая в руках. Ана возилась на кухне, а Майки — ее младший брат — строил на ковре что-то между космической станцией и супермаркетом из лего.
— Ну? — спросила она, выходя с миской орешков. — Давай. Говори, как там первая волна?
Я усмехнулась и отпила чай.
— Вирусно пошло. Один блогер уже сделал на это обзор с заголовком «Почему все ненавидят Арсена Давыдова и почему зря». Тон нейтральный, но подложку мы ему аккуратно слили, так что формально ни к чему не подкопаешься. Комменты везде живые, активность хорошая. И, кстати, в одной из статей на «Компре» уже откатились, мол, «данные требуют дополнительной проверки».
Ана удовлетворенно кивнула.
— Ты волшебница.
— Нет. Просто хорошо знаю, как устроен этот мир. И как он любит глотать яркие заголовки, особенно когда за ними стоит хоть капля правды. Мы им дали другую правду — живую, а главное настоящую. С людьми, историями, эмоциями. Это работает.
— И это только начало, — тихо добавила Ана, глядя в окно. — Не так ли?
— Как много он знает о моей деятельности?
— Это не моя тайна, Марта, я только намекнула, что ты можешь помочь, — с волнением говорит Ана, думая, что я злюсь.
— Хей, Банана, если ты доверяешь ему, то можешь рассказать. Но добавь, что все, что за повесткой, я буду делать ради тебя, потому что эта мразь, Джемаль, за все, что сделал тебе, заслуживает побираться, а лучше сидеть за решеткой, если я найду за что.
— Я доверяю Арсену, но тут вопрос твоего доверия.
— Я доверяю тебе, Банана, — подмигиваю ей, чтобы успокоить. И решаю сменить немного тему. — Только не говори Арсену, что я почти получаю от этого удовольствие.
Она рассмеялась.
— Он и так догадывается. Сказал, у тебя глаза горели, когда ты про свою стратегию рассказывала.
Майки вдруг поднял голову от своих построек.
— Ага. Потому что когда делаешь что-то важное, внутри зажигается лампочка. Так папа говорил.
Мы обе замерли на секунду, а потом тихо переглянулись. Ана сжала губы, быстро моргнула. Я осторожно улыбнулась.
— Твой папа был умным, — сказала я. — Майки, ты сам скоро начнешь говорить такие штуки, и мы будем записывать за тобой цитатник.
— Уже начал, — фыркнул он и снова уткнулся в лего.
Небо за окном было пасмурным, но в комнате было тепло. И я сейчас не только о температуре. Я потянулась за орешком и, будто вскользь, добавила:
— Кстати… Я ж тебе так и не рассказала, что встретила того типа из бара.
Ана повернулась ко мне, прищурилась.
— Которого?
— Ну Ана! Ханжа, мистер «вы своим поведением провоцируете мудаков». Оказывается, это ваш охранник. Алексей, что ли. Имя еще такое. Ему сутану и приставку «отец» для полного образа.
— Что?! — она прыснула и приложила руку к губам. — Да ты шутишь?
— Хотела бы. Я когда к Арсену приходила, видела его на входе, не пускал меня в офис. Сначала подумала, еще один грубиян, а потом узнала. Мы чуть не сцепились. Опять.
Ана покачала головой, хихикая:
— Леша… Неожиданно. Ты точно не путаешь?
Я не ответила, лишь приподняла бровь в стиле «что происходит?».
— Леша, значит?
— Просто… такое совпадение. Он хороший, правда. Немного… мрачный, но в душе золотой человек.
И тут я мысленно дала себе подзатыльник.
— Не-е-ет, только не говори мне, что это тот самый Леша? Серьезно?
Она вдруг замолчала и посмотрела на чашку в руках.
— Да, он. — Ана изменилась, выглядела расстроенной и будто виноватой. — Он был очень деликатный, поддерживал, когда все рушилось, заботился. Тогда мне казалось, что я должна сначала разобраться со своей жизнью. Я так ему и сказала, что, возможно, позже… Но потом все завертелось. Арсен, Майки, мы… и все стало по-другому.
— Ана, ты не виновата, ты не давала ему четкой надежды или обещания…
— Я просто исчезла для него. Без объяснений. Иногда думаю, что повела себя ужасно.
— Он все еще… — я замялась, — как он ведет себя?
— Он вежлив, но не смотрит в глаза, немного отстранен. Думаю, я его сильно ранила.
Мы обе замолчали. В комнате стало чуть тише, как будто даже Майки уловил настроение.
Я смотрела на чашку, чувствовала, как в груди что-то нехотя сжимается. Этот Алексей как сгусток недосказанного. Грубый, колючий, но… кажется честным. Такой, с кем нельзя играть. А я последние годы только и делала, что играла в смелую, в сильную, в неприкасаемую.
— А что, если… — начала я, и тут Майки снова произнес с каким-то то ли негодованием, то ли какой-то скрытой болью:
— Вы опять про любовь? Вечно вы про любовь. Можно просто один день не думать о ней? Все равно все уходят, — как-то грустно он произнес последнюю фразу, отчего защемило сердце. Мы думали, что ему проще далась потеря родителей, но в последнее время он стал все больше замыкаться в себе.
Мы встретились с Аной взглядами. Я протянула руку и сжала ее плечо. Она тряхнула головой и шепотом сказала:
— Последний месяц он иногда будто сам не свой, то злится, то замыкается в себе и ни с кем не хочет говорить. Только с Арсеном ведет себя как раньше.
— Может, стоит его снова показать психологу или попробовать поговорить.
— Нам назначено. А поговорить… не уверена, что я сама готова найти правильные слова, да и он обижается. Думаю, ему тяжело дается потеря родителей, переезд, в саду хоть и сменили эту грымзу, но он все равно грустный постоянно. И спрятал динозавров всех.
Я оглянулась на Майки, который переключился с конструктора на планшет. Я подошла к нему, взглядом спросила разрешения сесть рядом, он кивнул.
— Что у тебя тут?
— Смотрю комиксы.
— А как ты думаешь, кем бы я была во вселенной супергероев?
Майки долго, внимательно разглядывал меня и со всей своей детской непосредственностью выдал:
— Халк!
— Эээ, — я опешила, ведь ждала что-то по типу женщины-кошки или супервумен, но логика Майки никогда не поддавалась моему пониманию. Иногда я думаю, что он умнее и мудрее всех нас вместе взятых, несмотря на то, что ему всего шесть лет. Он не раз удивлял нас своими умозаключениями. Поэтому я вытягиваю руку в зеленой блузке и с искренним любопытством уточняю: — Потому что я большая и зеленая?
— Нет, потому что ты очень умная и добрая, но если тебя кто-то рассердит, ты его сокрушишь.
Вот о чем я говорила! Не в бровь, а в глаз, малыш. Мы засмеялись втроем. И я вдруг почувствовала, что несмотря на усталость, на страхи, шум внутри, на тревоги — здесь, сейчас, мне спокойно. Хотя бы на минуту.
Алексей
Плотный день вымотал сильнее, чем предполагалось. Бумаги, совещания, срочные запросы сверху — все навалилось разом. Хотел только добраться до машины и выключиться. Молчание и руль — единственные две вещи, что не лезут с вопросами. В такие моменты хотелось только одного: тишины, сесть в машину, включить двигатель и уехать. Не важно куда, главное, чтобы подальше от шума чужих голосов.
Я вышел на парковку, машинально скользнул взглядом по припаркованным авто. Старая привычка: считывать обстановку, отмечать движение, чужие ритмы. И взгляд сам собой остановился на ней.
Она стояла у своей машины, прижимая телефон к уху, с тем выражением на лице, которое можно увидеть у человека, когда мир вокруг него рушится, а он бессилен этому помешать. Пальто нараспашку, волосы растрепаны, ключи дрожат в пальцах. Марта была в ярости. Металась между дверью и капотом, бормоча себе под нос что-то убийственное. Судя по жестикуляции, машина не заводилась.
Я должен был пройти мимо. Так было бы логично. Мы с ней держались друг от друга на дистанции. Взаимная антипатия была деликатно оформлена в холодное безразличие. Но что-то внутри кольнуло. Это была не жалость, скорее, какая-то внутренняя потребность, на уровне рефлекса. Вмешаться, убедиться, что все в порядке.
— Проблемы? — спросил, останавливаясь на безопасном расстоянии.
Она даже не посмотрела, только вздохнула и ответила холодно, резко, как обухом по лбу:
— Все под контролем. Я не в категории тех, кого нужно спасать, капитан. Сама справлюсь.
Я чуть опустил голову, стирая раздражение со взгляда, но оно остро щелкнуло внутри, как затвор. Как быстро и с какой яростью она взвилась на обычную фразу, как будто предложение о помощи — это обвинение. Как будто забота — это проявление власти.
— Если ты воспринимаешь любую протянутую руку как угрозу независимости, — медленно проговорил я, — может, дело не в тех, кто протягивает, а в тебе самой? В том, что ты за каждую доброту готова вгрызться, как будто защищаешься от нападения.
Ответа не последовало, только упрямо сжатые губы. Я пожал плечами и направился к своей машине. Но через несколько секунд услышал сзади ее голос. Уже без яда.
— Подожди.
Я обернулся. В ее голосе появилась хрипотца, усталость, надлом, которых раньше не было.
— Я не хотела быть грубой. Просто… иногда сложно. Знаешь ли, когда слишком часто тебе предлагают помощь, которая оборачивается коротким поводком, сложно отличить искреннюю помощь от контроля. А я с контролем покончила.
Я кивнул. Без комментариев, без анализа. Просто кивнул и открыл перед ней пассажирскую дверь.
Молчали почти всю дорогу. Она уставилась в окно, будто в стекле можно было найти ответы. Я делал вид, что сосредоточен на дороге, но на самом деле неотступно чувствовал ее — запах, тепло, напряжение в теле. Словно она была не человеком, а тонкой струной, натянутой до предела, на которой играют слишком грубыми пальцами. Бессознательное упрямо пыталось подкинуть какое-то воспоминание, ощущение дежавю, но на уровень сознательного не удавалось вытащить ни образа, ни картинки. Только запах и щемящее чувство.
Когда мы подъехали, она повернулась ко мне и твердо сказала:
— Здесь останови, до дома дойду сама.
— Я довезу до подъезда, — возразил я, не поворачиваясь к ней.
— Алексей, — в ее голосе прозвенела сталь. — Я не маленькая. Сказала, доберусь.
Я хотел бросить ей, что это глупо, но промолчал. Она не просила моего мнения. Она никогда не просит. Но я злился и больше не на нее, на себя. Потому что опять сдался, подчинился ее диктату независимости.
Она выскочила из машины с тем же упрямым движением плеч, будто снова доказывала миру, что ей никто не нужен. Я остался сидеть. Почему-то не заглушил мотор, но и не уезжал. Чего я жду? Что-то внутри скреблось. В бою мы называли это ощущение чуйкой «за секунду до».
И я понял, что не давало покоя на уровне инстинкта: дверь подъезда уже была приоткрыта, а сейчас вслед за ней заскользили две фигуры. Две тени — быстрые, слаженные, в капюшонах. Все стало на место. Слишком быстрые, слишком тихие. Это явно не просто жильцы.
Рефлекс сработал раньше мысли. Я бросился к двери. И на удивление внутри было тихо, даже слишком. Стрелка лифта не двигалась, значит, пошли по лестнице. Я начал подниматься, шаги тихие, отточенные, но в сердце уже стучала ярость. И вдруг тишину разорвал женский крик. Один, резкий, как хлопок хлыста. И сразу следом шум тяжелых шагов.
Двое неслись по лестнице, как дилетанты. Один из них не успел уклониться от неожиданности — я ударил его коленом в живот и сразу кулаком припечатал в челюсть, второй отскочил, но я, резко развернувшись, схватил его, прижал к стене, приподнял и сдавил горло.
— Кто вас послал?
— Не знаем… серьезно… просто… просто шугануть… бабу… — просипел тот, едва ворочая языком, я сжал горло сильнее и приподнял его выше. — Нам не говорят имена…
Я отпустил. Он рухнул и, спотыкаясь и откашливаясь, побрел вниз, забив на корчащегося товарища. Я же снова побежал вверх.
Марта сидела на лестнице, в тени, сжавшись в комок. Пальцы дрожали, лицо скрыто рукой, во второй что-то крепко сжато, а плечи подрагивали так, что казалось, она вся может рассыпаться. Я приблизился, стараясь говорить спокойно.
— Это я. Все в порядке. Я рядом.
Она вздрогнула, подняла на меня глаза — в них было столько ужаса, боли и злости на саму себя, что я на секунду замер. Но почти сразу все исчезло. В глазах появилась пустота, сухость, отточенная до автоматизма маска.
— Все нормально, — выдохнула она. — Спасибо. Я справлюсь.
Она поднялась, слегка пошатнувшись, но быстро выпрямилась и гордо вскинула голову. Я шагнул было вперед, но она остановила меня жестом. Ее голос был спокоен и холоден.
— Спасибо за беспокойство, но дальше не нужно. Я в порядке.
И это стало последней каплей.
— На тебя только что напали, — сорвался я. — Перестань строить из себя бастион. Я тебе не враг. Я просто хочу помочь.
Марта смотрела на меня молча. И это молчание тянулось очень долго. В этом взгляде проскочила уже не гордость, а какая-то усталость. Сломленная осторожность, страх довериться, но все так же быстро исчезло.
— Я войду в квартиру и буду в безопасности. Спасибо тебе за то, что оказался здесь, правда, но дальше я сама.
Я почувствовал, что теряю контроль. Меня захлестнуло бессилие, злость, которую я давил в себе долгое время.
— Ты сотрудник компании, где я отвечаю за безопасность, — процедил я сквозь зубы. — И если ты вляпалась в какие-то разборки, которые могут бросить тень на фирму, я обязан знать.
Это была манипуляция. Хотя и правда в ней тоже была, только сказанная холодно, без намека на участие. Ее глаза вспыхнули.
— Я понимаю. Можешь не беспокоиться, все в порядке. Ничего, что угрожает репутации компании и ничего, с чем бы я не справилась. Доброй ночи, Алексей.
Она открыла дверь на этаж и скрылась внутри. Я остался на лестнице, среди пустых стен, с бешено стучащим сердцем и мучительным ощущением, что между нами есть что-то большее, чем просто антипатия. Что-то, что растет, сжимается, вытягивает нервы, и, рано или поздно, должно будет взорваться.
Резкий вечерний воздух ударил в лицо, когда я вышел из подъезда. Дыхание было сбито, сердце глухо отзывалось в груди. Было непривычно ощущать это состяние в повседневной жизни, чтобы не от драки и не от армейской нагрузки. Я знал, как тело реагирует на выброс адреналина, знал, как кровь гудит после напряжения, но сейчас в этом гуле была иная природа. Химия эмоций. Злость, прорвавшаяся в одиночестве.
Я сел в машину и захлопнул за собой дверь. Секунду сидел, глядя в темное лобовое стекло, как будто оно могло дать ответ. Руки сжались на руле. Захотелось рвануть с места, как на учениях, на пределе оборотов, но я снова не тронулся с места.
Сначала возникла мысль. Такая тихая, упрямая: на что ты злишься?
Ведь дело не в нападавших — таких я видел десятки, безликие шестерки, нанятые на грязную работу; и не в самом факт нападения — я к такому чаще всего готов. Работа такая: предугадывать риски, защищать людей, думать о худшем.
Нет, я злился на другое. На то, как она снова вытолкнула меня из своей реальности.
После всего выдала свое коронное, режущее по нервам: «Спасибо, но дальше я сама». Эта ледяная вежливость. Маска, из которой не вырывается ни крик, ни слабость. Я знал таких женщин: гордых, выдрессированных болью. И все же с каждой встречей с ней во мне что-то рвалось. Как будто я тоже должен был что-то доказать. Себе? Ей?
Я завел двигатель, повернул руль и выехал на проспект. Поток машин двигался лениво, а внутри все гудело от несказанного, и я сделал то, что умею лучше всего — перешел в режим. Работа. Конкретика. Контроль.
На ходу активировал гарнитуру и нажалвызов:
— Глеб, это я.
— Алексей Сергеич? Слушаю.
— Мне нужны записи с камер в районе Чистяков, конкретно адрес скинул в чат. Подъезд. Входная группа и прилегающая территория. С сегодняшнего вечера, где-то с 20:00 до 21:30. Есть возможность вытащить?
— Посмо-о-отрим. Так, знаю место. Камеры висят, насколько помню, муниципальные плюс пара частных. Можно попробовать. Пару часов, и скину, что найду.
— Хорошо. И еще, — я говорил четко, отрывисто, но спокойно. Злость схлынула, включился режим сбора данных. — Там двое. Мужики, спортивного телосложения. Один в сером, второй в черной куртке, оба в капюшонах. Лет по тридцать. Вели себя не очень слаженно, значит, работали если не впервые, то все равно недолго, дилетанты. Надо понять, кто они. Вытащи лица, что удастся, пробей по базам. Счета, судимости, связи. Кто мог платить.
— Принято. Уточню, можно ли пробить частные транзакции. Это сложнее, но попробую подключить нужных людей. Понадобится ордер, на крайняк обыграем, как внутреннюю проверку по линии угроз.
— Спасибо. Счет мой.
— Как всегда.
Связь прервалась. Я сжал руль. Сердце билось ровно. Работа включалась, как механизм: бесперебойно, хладнокровно, без прикрас. Только факты, только логика. Это была моя стихия. Единственное, что позволяло не тонуть.
***
Квартира встретила полумраком и тишиной. Я снял куртку и сразу прошел на кухню, не включая свет. Отблесков уличного фонаря хватало, в легком полумраке легче думалось. Нужно сварить кофе, раз ночь предстоит «интересная». И в этот раз я решил добавить кардамон. Долгое время меня от него тошнило, напоминало о Сирии и о том, что осталось там. Но сейчас мне захотелось ощущить этот вяжущий землистый вкус, то ли камфоры, то ли эвкалипта. Хотелось что-то, чтобы сбалансировать горечь. Потом вместе с чашкой прошел в кабинет и сразу включил монитор. Через пять минут на экране отобразились первые папки: видео, архивы, распознавание лиц. Глеб работал быстро.
Я нажал на первое видео. Подъезд, нечеткое зернистое изображение. Видно, как к дому подходит Марта, оглядывается через плечо. За ней идут эти двое, не вплотную, но синхронно. Тени на асфальте длинные, маскируют движения.
На следующей камере видно, как они заходят за ней, один задерживается на площадке, другой сразу уходит вверх. Потом и первый за ним следом.
Я перемотал назад, нажал паузу и сделал скрин. Потом еще пару, когда один из них повернулся к камере — нос, линия подбородка, щека. Этого хватит для сравнения.
Папка «Распознавание» уже обновлялась. Один нашелся в базе. Ранее судим за грабеж, условный срок, последние два года без официального трудоустройства. Второй еще пробивается.
В чате от Глеба мелькнула строка:
«Дмитрий Юров, 1989 г. р. Второй пока в работе. Есть подозрение, что работали по заказу. Деньги на карту Юрову поступили с дропа. Разбираемся».
Я откинулся на стуле и запрокинул голову. Потолок смотрел на меня белым молчанием. Все складывалось слишком аккуратно. Все шло словно по сценарию, как будто кто-то не просто хотел напугать, а проверить, насколько далеко может зайти.
Я открыл еще одно видео, с уличной камеры. Видно, как она идет. Движения быстрые, целеустремленные, но спина прямая, твердый шаг. Как будто не замечает опасности или делает вид, что не замечает. Промелькнуло движение — она, не сбавляя ход, что-то достала из сумки, на зернистой картинке не разобрать. Шокер? Балончик?
Глупо. Безрассудно. И до отвращения знакомо.
Я выключил экран, но перед глазами все еще стояло ее лицо. Сначала испуганное, потом собранное и закрытое. Словно для нее просить помощи означало бы признаться в поражении. И почему-то именно это злило сильнее всего. Я знал, что если она еще раз скажет «я справлюсь», я не выдержу.
Я встал, прошел к окну, долго смотрел на уличный свет, расплывшийся в лужах асфальта. В этом городе у каждого свои тени. И если я собирался защищать ее, даже вопреки ей самой и здравому смыслу, мне нужно было начать с этих теней. И сделать это быстро. Пока не стало поздно.
Глава 5
Марта
Ключ вошел в замочную скважину с хрустом. Щелчок замка показался слишком громким в этой тишине. Рука на автомате потянулась к выключателю, и тусклый, теплый свет залил прихожую. Тишина квартиры обволокла, как старая, знакомая одежда — немного колкая, но своя.
Я закрыла дверь и замерла, опершись лбом о панель сбоку. Три вдоха. Медленно, глубоко, как учила Ана: через контроль дыхания контроль сознания. Не дрожать, не анализировать, не возвращаться к лестнице, к его голосу, к сжатому запястью, к пальцам, которые так уверенно держали меня за руку, словно это что-то значило.
Я включила в голове другой режим — практический. Прожить этот остаток дня, не задумываясь. Разобраться с последствиями и с тем, откуда они обо мне узнали, можно будет потом. Все потом. А сейчас… Сбросить пальто, поставить сапоги в угол. На автопилоте пройти в ванную, включить воду. Пусть течет, звук льющейся воды всегда помогал мне заглушить шум в голове. Пока она наполняла воздух паром, я приготовила старую футболку и домашние штаны с пингвинами. Ни кружева, ни шелка, сегодня мне нужен только комфорт.
Вода обжигала плечи, стекала по лопаткам, уносила следы сегодняшнего вечера. Но, зараза, не забирала тревогу, не смывала взгляды тех двоих. И что самое сложное: не глушила голос Алексея. Особенно последнюю фразу, которую он швырнул в лицо:
«Ты сотрудник компании… если ты вляпалась в какие-то разборки… я обязан знать». Ох, милый мой, знала бы я это нападение последствия какой именно разборки. И кто именно вычислил меня. А главное — как! Но мысли снова вернулись к нему.
Он сказал это холодно, даже грубо, но я уловила в его голосе, что за этой формулировкой скрывалось другое. Желание. Злость. Привычка защищать. И, может быть, страх. Но я не могла себе позволить искать подтексты. Не с ним. Не сейчас. Мне нужно быть осторожнее, потому что если он со своей правильностью и принципиальностью вычислит… хотя почему меня это должно волновать? Из компании не уволят и никого не удивят, Арсен в курсе. Сдаст органам? Еще неизвестно, не полагается ли мне медаль. Тогда почему я не хочу, чтобы он узнал?
На кухне я разогрела замороженный суп. Ела медленно, не чувствуя вкуса, просто чтобы желудок не скрутило посреди ночи. Все по схеме: поесть, умыться, включить что-нибудь фоновое. Не вслушиваться, не чувствовать, отпустить этот день. Расслабить мышцы, чтобы их снова можно было напрячь, когда понадобится.
Я в прямом смысле упала на диван и почувствовала, как тело будто бы сдалось. Руки осели вдоль бедер, голова откинулась назад. И именно тогда... прорвало.
Боль подкралась не криком, не рыданием, хотя хотелось бы вырвать ее сразу. Но она возникла молча, и как-то тотально — из каждой клетки, из внутреннего, упрямого «сама справлюсь», которое я повторяла себе, как заклинание. А я ведь хочу быть нужной. По-настоящему. Не как удобная деталь, не как выгодная партия, не как красивая ширма. А как человек. Да, я сильная, но еще я живая. Девушка, которая все еще умеет чувствовать, ошибается, с кем не бывает. Идеальных нет. Во мне все еще сидит маленькая девочка, которая хочет быть нужной, но взрослая я понимает: нужность — это всегда риск. Потому что стоит кому-то решить, что ты ему важна, и ты снова в клетке, под контролем. В схеме. С планом, который уже составляешь не ты.
Я уже была там. Я была проектом своих родителей. Девушкой, которой не позволено хохотать на людях, носить алое, любить кого попало. Я помню, как стирала с губ помаду, потому что «слишком вызывающе». Как прятала смех, чтобы «не позорить семью».
Я сбежала от всего этого, хоть и через боль и риск. Но я пережила все и стала другой. Стала Мартой Побединской. Я выковала из себя броню, научилась говорить «нет», кричать, дерзить, быть неудобной. Я обжилась в роли, где нужность — это только мой выбор. Где я сама решаю, кого пустить ближе, а кого — нет.
Алексей... Он сбивает этот порядок своей сутью и своим молчанием. Особенно молчанием. В его взгляде нет снисхождения или попытки перевоспитать. Но я виже в нем эту силу. Ту, которая может подхватить, защитить, наверное, и обнять — прижать так, что ты впервые за годы не почувствуешь, что держишься в одиночку.
Это пугает.
Потому что если я позволю — если сделаю шаг навстречу и захочу проверить — вдруг он тоже решит, что может мной распоряжаться? Что может указывать, что мне делать, куда идти, когда просить помощи? Я не верю больше в безусловную заботу. У нее всегда есть цена. Сначала мягкая, потом ощутимая и в конце удушающая.
Я не готова. Я не умею быть слабой, даже когда боюсь.
Ужас и шок прошли, но внутри все подрагивало от напряжения, которое нельзя сбросить. Я смотрела в потолок и пыталась уговорить себя, что все под контролем, что эти двое исключение из правил, что Алексей ошибается. Меня же не могли вычислить. Все это мелочь. Обычное происшествие. Уличные хулиганы.
Но внутри я прекрасно понимала, что лгу сама себе. Вся эта маска «я в порядке» трещала. И если бы он снова оказался рядом, если бы сейчас посмотрел так, как смотрел сегодня… я, может быть, впервые не смогла бы отвернуться. Именно поэтому он не должен видеть меня слабой. Никогда.
Даже если внутри все давно в руинах.
Але