Детонатор

«…И особенно плохо все мы распоряжаемся своею судьбой. Да мы ею вообще не распоряжаемся. Совсем»

С. Витицкий (Б. Стругацкий), «Бессильные мира сего»

«Мир несправедлив; раз ты его приемлешь – значит, становишься сообщником, а захочешь изменить – станешь палачом»

Ж.-П. Сартр, «Дневники странной войны»

История, рассказанная вместо Пролога

Московская область, конец 1950-х

В тот день ему приснился странный, невыносимо тягучий, страшный сон. Он стоял на центральной улице его родной Щербинки-2 – улице Ленина. Вокруг никого не было. Совсем никого. Ни людей, ни птиц, ни машин. Он смотрел на дома и почему-то знал, что внутри этих домов тоже никого нет. Абсолютно никого. Деревья замерли в безветрии – одинокие недвижимые палки. Ветер умер. Умерла пыль. Казалось, сам воздух перестал существовать, превратившись в неподвижную, мертвую и вязкую субстанцию. Петр поднял голову и непроизвольно вздрогнул. Там, на небе, на месте привычного ослепляющего диска, пульсировало нереальное, черное солнце. Причудливые лучи цвета разлитых чернил извивались подобно щупальцам гигантского кальмара. Солнечные щупальца, тянущиеся к Петру – единственное ощущение движения в статике мертвого города. Но это движение было гораздо хуже, страшнее окружающей пустоты. Черное солнце давило, расширялось и медленно, но неотвратимо пожирало небо, а вместе с ним и весь остальной мир. И тогда Петр закричал…

Он проснулся от собственного крика. Встревожено посмотрел на спящую рядом жену – та заворочалась, но, слава Богу, не проснулась. Она пришла только вчера, после суточного дежурства и единственный звук, которая мог её разбудить – голос Саши, их трехлетней дочери. Петр спустил ноги с кровати. Паркетный пол приятно охладил ступни. Несмотря на ранее время, в комнате было душно – в этом году выдался на удивление жаркий май. Петр подошел к детской кроватке. К его радости Сашка тоже спала, сосредоточено причмокивая во сне. Он посмотрел на часы – 6:40 и, разочарованно зевнув, отключил будильник.

Не спеша побрившись, Петр принялся за сковородку с яичницей, краем уха слушая голос радиодиктора, неестественно бодро вещающего о новых достижениях советских колхозников. Минут через пять Пётр завершил нехитрую утреннюю трапезу стаканом холодного кефира, прошёл в комнату, чмокнул спящую жену и вышел из дома.

Остатки дурного сновидения растворились в шуме города. На улице было свежо, воздух был наполнен травянистыми запахами, вокруг происходила ежедневная, но милая сердцу Петра банальщина: соседка – Илона Игоревна, с утра пораньше выбивала ковры, дворник Серёга громко спорил о вчерашнем футбольном матче с заводским водителем, дети в бело-синих одеждах, весело галдя, в предчувствии скорых каникул, подтягивалась к школе. Серёга, откинув в сторону метлу и всё больше распаляясь, махал в сторону юных школьников и сыпал футбольными терминами.

– Доброе утро, Илона Игоревна! Как ваше здоровье?

– Доброе утро, Петенька. Да что-то не очень, вот голова с утра разболелась, да кашель всю ночь промучил. А ты что так рано?

– Работы много, – зачем-то соврал Петр. Всю работу он сделал еще во вторник и вчера целый день проторчал в курилке, маясь от безделья. Ну не говорить же ей про сон и неясное беспокойство – тоже мне, здоровый двадцати двух летний детина, а психика как у девки. Игоревна, конечно же, не засмеяла бы, ибо сама верила во всякую подобную дребедень со снами, но разговаривать с соседкой не хотелось.

Пётр повернул голову к дороге. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как с остановки уже отъезжает нужный ему автобус. Ну и пусть с ним, пройдусь пешком, подумал Пётр – время есть, свежим воздухом подышу, а заодно по пути заскочу к Славику в общагу. Петр расправил плечи и, подмигнув какой-то конопатой девчушке, выглянувшей из окошка пузатого автобуса, пошел в сторону института.

На скамейке около общежития, опустив голову, курил грустный Славик.

– Здорово, пехота! – Петр подошел и ударил по плечу сгорбленную фигуру друга, – Что такой смурной?

– Не спится, – вяло улыбнулся Вячеслав.

– Это от безделья, – Петр шутливо погрозил пальцем, – Смотри, десятку влепят за тунеядство…

В этот момент у самого Петра где-то далеко внутри выбрался наружу холодный ежик нехорошего предчувствия. Неясные мысли и образы теснились у него в голове, но он не мог их определить, озвучить… Так бывает, когда неожиданно чувствуешь неприятный запах, и неприятен он только тебе, идёт непонятно откуда и никого, кроме тебя самого, не интересует. Странное ощущение. Он закурил папиросу и сел рядом, стараясь не показывать охватившего его волнения.

– Коль, вот скажи, – Слава повернулся и посмотрел другу в глаза, – Что значит, если один и тот же сон, повторяется несколько ночей подряд… – он замолчал, подбирая слова, – Неправильный такой сон.

Пётр похолодел и свои следующие слова сказал на автомате, без участия сознания:

– Сон есть отдых для мозга и тела, ни больше ни меньше.

– Но ведь были же раньше сонники – книги, где сны трактовали.

– Всё это бабкины сказки, пережитки царско-поповского режима, – достаточно уверенно заявил Петр, хотя уверенность всё больше и больше его покидала.

– Странно всё это… – задумчиво сказал Славик и снова опустил голову.

– Да что ж тебе такое приснилось? – Пётр наконец включил голову и перестал раскидываться обиходными народными выражениями.

Славик встал, словно не услышав вопроса:

– Пошли. На работу опоздаем.

До института было минут пятнадцать ходьбы. Всю дорогу Слава молчал. Все попытки, завязать разговор неизменно упирались в однообразные «Угу» и «Ага». Так, в относительной тишине они дошли до проходной. Рабочие и представители «творческой интеллигенции» под неусыпным контролем вахтера неспешным ручейком проходили через массивные ворота. Перед самым входом Славик неожиданно остановился и движением руки заставил остановиться Петра:

– Сегодня случится, что-то плохое, – то, каким спокойным тоном это было сказано, заставило Петра вздрогнуть.

– Славка, ты можешь мне по-человечески сказать, что с тобой стряслось?

Слава не мигая смотрел в сторону города:

– Ты спрашивал, что мне приснилось, – слова падали на горячий асфальт тяжелыми каплями ртути, – Солнце… Черное солнце…

– И все равно кормят здесь отвратно, – подсевший к ним Сергей Агеев вовсе не был провокатором или не дай Бог стукачом. Он был простаком, у которого, как говорится, что на уме, то и на языке. А на уме у Сергея было много, настолько, насколько это вообще возможно в стенах закрытого института. Агеева ценили наверху за светлую голову и пока прощали его грешок, но находящиеся рядом с ним чувствовали себя, мягко говоря, неуютно – все-таки время было неспокойное и зыбкое чувство оттепели не могло соперничать с впитанной с молоком матери осторожностью, помноженной на гипертрофированный инстинкт самосохранения.

– Сережа, – Слава поднял на болтуна полные нечеловеческого страдания глаза, – Не нравится – не ешь. И вообще шел бы ты к Яше, вон он один сидит, после вчерашнего желудком мается. Подошел бы и, глядишь, человеку полегчало б.

– Дурак ты, Славик, – обиделся Сергей и, насупившись, принялся ковырять холодные макароны.

– Сам ты дурак, у тебя и справка должна быть…

– Что-то народу сегодня мало, – решил разрядить обстановку Петр. В столовой действительно было пусто, обычно большая часть обеденного времени тратилась на очередь, а тут – пара человек перед кассой.

– У Григоряна почти весь отдел на больничном, – с радостью закопал топор войны отходчивый Агеев.

– Что так?

– Говорят – ОРЗ…

– У всех одновременно? В такую жару?

– Между прочим, простудиться легче всего именно в жару, – блеснул интеллектом Славик.

– Одновременно? – вскинул брови Петр.

– А что, вот в прошлом году, например, ребята из шестой лаборатории первого мая на карьере искупались, а потом всем скопом слегли с ангиной.

– Что-то мне не верится, что старички из отдела Григоряна на карьере купаются.

– Мало ли, – Агеев задумчиво помахал перед носом вилкой с котлетой неопределенной расцветки.

– Странно, – Славик осмотрелся по сторонам, – Я только сейчас понял, что сегодня никого старше сорока не встречал.

– Молодым у нас везде дорога, – улыбнулся Сергей, – И вообще наш институт один из самых молодых, прогрессивных, так сказать.

– И все равно, странно это.

Петру внезапно вспомнились утренние жалобы Игоревны.

– А ну-ка, допивай свой компот, – сказал он Славе, – Пойдем.

– Куда?

– Хочу проверить одну теорию.

Славик торопливо опрокинул в себя коричневую жидкость. Живущие на дне сушеные яблоки-медузы неудержимо покатились в рот вместе с компотом.

Они вышли во двор, заботливо прикрытый с трех сторон массивными стенами института. Петр уверенным шагом направился к деревянной беседке, в летнее время исполняющей роль курилки. На узкой скамейке сидел завсегдатай данного заведения – сторож Никита Иванович и громко чихал:

– Здорово, Петро! Вот напасть, – Никита снова раскатисто чихнул, зарывшись носом в огромный носовой платок в красный горошек, – Отродясь не болел. Дай Бог памяти… Ну да, как в гражданскую тифом перемаялся, так больше ни-ни. Да ты присядь, я ж не заразный какой. Вон, хоть цигаркой старика угостишь.

– Будьте здоровы, Никита Иваныч, вы бы больничный взяли, – выглянул из-за Петиной спины Слава.

– И ты, Славка, не болей, – сторож достал из предложенной пачки Казбека папиросу, помял в морщинистых руках, – Да я Отечественную с тремя ранениями прошел – ни разу в госпитале не побывал, а тут простуда.

Петр многозначительно посмотрел на Славика и присел рядом с ветераном:

– Никита Иваныч, а как давно вы… э-э-э… заболели?

– А вот, не далее, как этой ночью. Что-то так, знаешь, ни с того ни с сего голова затрещала и из носа потекло.

– Может аллергия? – встрял умный Славик.

– Чего? Да, какая там гиря, я ж говорю – простыл я. А тут еще этот предатель, – сторож кивнул в сторону собачьей будки, обитой металлическими листами, – Нет, чтоб боевого товарища поддержать, так он с утра как залез в свою нору, так до сих пор носа не высунул.

Петр немедленно встал и подошел к будке, которая уже лет пять как, была жилищем добрейшего из псов – дворянина Жука. Несмотря на сугубо охранительные функции и соответствующее довольно жесткое воспитание, Жук вырос собакой ласковой и добродушной во всех отношениях. Наклоняясь к конуре, Петр отогнал от себя назойливую мысль о бездыханном тельце. Внутри было темно и тихо.

– Жучок, – негромко позвал Петр – никакой реакции. К горлу подступил комок, – Жучок! – чуть не в полный голос крикнул он, для верности подергав за уходящую в темноту цепь.

Из черной дыры рывком высунулась оскаленная морда и недобро зарычала. От неожиданности Петр отпрянул назад и чуть не упал на спину:

– Жук, ты чего?

Пес, продолжая рычать, отступил в глубину конуры.

– Ну и дела, – Славик удивленно посмотрел на Никиту Ивановича.

– Что-то чует животина, – сторож чихнул, окурок папиросы выскользнул из пальцев и упал на дощатый пол, рассыпавшись фейерверком оранжевых искр. Никита Иванович быстрым движением затоптал не родившийся огонь, – Что-то дурное…

Эдуард Соломонович Курчинский – непосредственный начальник Петра и Славика внимательно, как, впрочем, и всегда, смотрел на них через толстые линзы очков.

– Чем заняты? – наконец снизошел он до вербального контакта.

– Так мы… – начал было Славик, но тут же замолчал, встретив взгляд, достойный среднестатистической Медузы Горгоны.

– Значит ничем, – констатировал Эдуард Соломонович тоном, не терпящим возражений, – Сейчас пойдете к Григоряну. У него завал, а людей не хватает. Будете ассистировать при измерениях.

– Но, Эдуард Соломонович…

– Всё. Свободны.

Друзья, обреченно вздохнув, направились к выходу. Уже у самых дверей их настигло суровое дополнение:

– Через пятнадцать минут я ему позвоню – и, не дай…, – Эдуард Соломонович запнулся, – Если вас там не будет.

Они молча шли по мрачному коридору, обитому деревянными панелями. Под ногами равнодушно шуршала бордовая ковровая дорожка. Нда, сегодня фортуна явно повернулась к ним арьергардом. Что может быть хуже, чем в солнечный майский день опуститься на восемь этажей ниже уровня земли и торчать среди бетонных стен, исполняя высокоинтеллектуальную работу типа «принеси-унеси».

– А всё ты, – подал голос Славик, – «Одна теория, одна теория» – нечего было светиться под окнами начальства.

– Хватит ныть, – беззлобно ответил Петр, – зато побываем на полигоне. Ты там хоть раз был?

– Не был, и желания, как ни странно, не возникало. Да уж, день удался.

– Кстати, насчет теории, что думаешь по этому поводу?

– Знаешь, после беседы с Соломонычем, всё остальное кажется ерундой.

– Аргументируйте, батенька.

– А что тут аргументировать? Приснился дурацкий сон. Ну, двоим. Ну и что? Может наша дружба дошла до такого высокого уровня, что нам теперь сны могут одинаковые снится.

– Допустим, хотя конечно бредово звучит.

– Может у тебя менее бредовые гипотезы имеются?

– Согласен. Продолжай.

– Теперь по поводу «загадочной пандемии». Заболели люди пенсионного возраста. Опять-таки, ну и что? Ни для кого не является тайной, что пожилые люди наиболее восприимчивы к таким вещам, как, скажем, повышенное давление, магнитные бури, та же аллергия, да мало ли, что еще, например – новая разновидность гриппа.

– Бактериологическое оружие, – предположил Петр.

– Ага, оригинальное такое оружие – три дня поноса и смерть, – съязвил Славик.

Они не заметили, как подошли к КПП. Из-за широкого дубового стола поднялся хмурый охранник и безмолвно протянул руку. Петр и Слава отточенным движением передали ему пропуска. Охранник углубился в изучение красных книжечек, параллельно сняв трубку бездискового телефона. Славик неприязненно поежился – его всегда раздражали эти бестолковые проверки, которые отнимали уйму времени. Скажем, для того, чтобы дойти от их кабинета до столовой, предъявить документы требовалось трижды, и непременно вот такому хмурому двухстворчатому комоду с тремя классами на отъевшейся физиономии. Между тем «комод» пробурчал в трубку что-то нечленораздельное, несколько раз кивнул и, наконец, вернул им документы:

– Ваш лифт – второй справа.

– Спасибо, – сказал Петр. «Что бы мы без вас делали» – добавил про себя Славик. Они вышли на площадку, вдоль стен которой расположилось шесть лифтовых дверей, по три с каждой стороны. Вторая справа была гостеприимно открыта. Петр первым переступил порог внушительной кабины, на лифтовой панели имелось всего две кнопки, рядом висела черная телефонная трубка, подобная той, что была на КПП. Петр нажал нижнюю кнопку и повернулся к Славику:

– А что вы, коллега, скажите по поводу собак?

Славик впервые за этот день улыбнулся и, передразнивая Петра, сказал:

– Во-первых, коллега, не собак, а собаки. А во-вторых…

Именно в этот момент погас свет, а через мгновение, издав противный скрежещущий звук, остановился лифт.

– Соломоныч нас убьет, – раздался голос Славика из темноты.

– Плакала наша премия, – разделил его пессимизм невидимый Петр, – Надо бы позвонить, что ли.

Чиркнула спичка, неуверенный огонек осветил спасительную черную трубку. Петр приложил массивный агрегат к уху:

– Алло! Есть кто-нибудь? – секунду подождал, – Я говорю: «Алло!», мы тут застряли… как бы… Пётр подождал еще немного и повесил трубку на место.

– Ну? – не выдержал Славик.

– Баранки гну! Тишина, – насупился Петр, – Что делать будем?

– Может подождем?

– Нет уж, есть у меня нехорошее предчувствие, что ждать придется слишком долго. Надо самим выбираться.

– И как ты собираешься выбираться, интересно узнать?

Петр зажег еще одну спичку, поднес к потолку:

– Видишь люк?

– Только не говори, что хочешь вылезать через шахту.

– Именно это я и хочу сказать. А ну-ка подсади.

Славик тяжело вздохнул, но спину подставил. Петр ловко поднялся к самому потолку и дернул хромированную ручку люка. На пол упала оборванная проволока со свинцовой пломбой. Новоиспеченный шахтолаз откинул крышку и через секунду оказался на крыше лифта:

– Давай руку! – донеслось откуда-то сверху.

– Куда давать-то? Не видно ж ни хрена!

– Просто подними руку.

Славик послушался и тут же вознесся к потолку. Ничего не видя, на ощупь, он вскарабкался на крышу, при этом больно стукнувшись коленкой обо что-то твердое и угловатое. Огонек очередной спички осветил сосредоточенное лицо Петра, который внимательно изучал стены шахты. Лифт застрял где-то на уровне минус пятого этажа, следовательно, до поверхности их отделяло метров 20 – 25. С одной стороны вверх вытянулись две металлические рельсы, вдоль которых свисала гроздь кабелей электропроводки. С другой – металлические скобы, образующие собой подобие лестницы. Всё бы ничего, вот только наверху была кромешная тьма, а подниматься по скобам, сжимая в пальцах горящую спичку, Петру показалось несколько… проблематично. Мысль о том, что они будут делать, достигнув плотно закрытой лифтовой двери, он и вовсе оставил на неопределенное будущее.

– Значит так, – Петр взглянул на Славика, который, держась за один из кабелей, пытался разглядеть дно шахты, – Держи коробок. Пока посветишь мне отсюда, а я попробую забраться наверх и выяснить как там и что.

– Слушаюсь, ваше благородие, – мрачно протянул Вячеслав, – Ты вообще можешь объяснить, зачем мы сюда полезли?!

Вместо ответа Петр зацепился за первую скобу и снова посмотрел на сгустившийся над головой сумрак. «Эх, туда бы хоть немного света» – только подумал он, как невольное желание тут же исполнилось. Сначала Петру показалось, что сверху кто-то просто приоткрыл дверь – тонкая полоска света прорезала черный бархат шахты. Но потом, когда появились вторая, третья и, наконец, четвертая, и не просто полоска, а самый настоящий столб света, Петр понял, что всё гораздо сложнее. В то же мгновение раздался гулкий хлопок, и лифт, на котором, по-прежнему глупо улыбаясь, стоял Славик, дернулся и резко рухнул вниз. Честно говоря, Слава сам от себя не ожидал подобной прыти. С грацией раненного гепарда он отпрыгнул в сторону, вцепившись холодеющими пальцами в резиновую обмотку кабеля. Где-то под ногами послышался грохот – лифтовая кабина достигла дна. Славика передернуло. Он повернулся, пытаясь впотьмах разглядеть противоположную стену. Петр услышал приближающийся свист и, не увидел – куда там, скорее четко представил себе трехсоткилограммовый противовес, несущийся по злополучным рельсам прямо на голову Славика:

– Прыгай!

Крик, в котором соединились жесткий приказ и отчаянье, заставил Славика, не задумываясь, прыгнуть в неизвестность. Сзади пронеслось, что-то тяжелое, обдав спину ледяным ветерком. Петр почувствовал удар в грудь и мертвой хваткой сжал ткань, которая к счастью оказалась воротом Славиной рубашки:

– Черт, я о тебя нос разбил, – послышался дрожащий шепот.

Петр нервно усмехнулся, а потом рассмеялся в голос. Висящий в его руке Славик тоже зашелся нездоровым смехом:

– Прекрати ржать, – сквозь слезы выдавил из себя Петр, – Я же тебя сейчас уроню.

– С…с…сейчас. Я…я…я сам, – Славик приложил всё возможные усилия, чтобы успокоиться, параллельно пытаясь нащупать скобы.

Наконец его старания были вознаграждены – он почувствовал, как ладонь коснулась долгожданного металла. Подобно тонущему муравью, Славик крепко вцепился в железную соломинку. Петр облегченно вздохнул и заставил себя разжать пальцы.

– Что это было? – спросил Слава.

– Похоже, что трос оборвался, – Петр нащупал верхнюю скобу и начал медленно подниматься. Славик последовал его примеру:

– Интересно, как это случилось?

– Сейчас узнаем.

Чем выше они продвигались, тем светлее становилось. Петр добрался до основания лифтовых дверей и присвистнул от удивления. То, что снизу казалось полосками света, на деле было внушительными отверстиями, проделанными невиданной силой прямо в металле дверей и камне шахты. Петр осторожно заглянул внутрь одной из дыр и удивился еще сильнее – она была сквозной. То есть пробивала здание насквозь, как будто институт был сделан из воска, и кто-то проткнул его раскаленным стержнем. И что пугало больше всего, так это полное отсутствие какой-либо реакции на данное происшествие на режимном объекте. Никто не бегал, не кричал, размахивая руками и матерясь на нерадивых охранников, не было слышно инструментов рабочих, в спешном порядке заделывающих пробоины секретного «корабля», не было ничего. Вообще. Тишина и спокойствие. Зловещее такое спокойствие. Как на кладбище.

Петр прополз сквозь нижнее отверстие и оказался на полу лифтовой площадки. Следом вылез запыхавшийся Славик, порванная и заляпанная пятнами мазута, рубашка которого ко всему прочему еще была запачкана кровью.

– Ну, у тебя и видок, – заметил Петр.

– На себя посмотри, – Слава привалился к стене, усевшись прямо на полу, и запрокинул голову, пытаясь остановить сочащуюся из носа кровь.

– Ты вообще понимаешь, что в рубашке родился?

Славик кивнул:

– Да, мне мама всегда говорила. Лучше бы ты сын, в рубашке родился… В смирительной.

– Ладно, шутник, пойдем окажем тебе первую помощь.

Петр вышел в коридор и застыл на месте.

У оконной ниши лицом вниз лежал недавний здоровяк из охраны. Петр наклонился и перевернул его на спину. К горлу подступила тошнота. Глубинный страх, сидящий в каждом представителе вида Homo sapiens со времен непосредственного появления этого вида, выполз откуда-то из подсознания, заставляя волосы на затылке принять вертикальное положение. Охранник был мертв, но совсем не это было причиной первобытного ужаса. У трупа были выжжены глаза, причем складывалось впечатление, что внутри глазниц взорвались пороховые заряды. Пол-лица бывшего представителя закона занимали две черные кляксы, обнажая в своей глубине, что-то отвратительно розового цвета.

За окном протяжно завыл Жучок. Но Петру совсем не захотелось узнать, почему он воет. Почему-то он очень боялся посмотреть в окно.

Сергей был первым живым человеком, которого они встретили. Но Петра не оставляла навязчивая мысль о том, что лучше уж он был мертв. Пускай с черными, выжженными глазницами, но не таким… Сережа Агеев сидел в углу рядом с кабинетом Курчинского и хныкал, а иногда и жалостливо подвывал. Его лицо было трудно узнать. Точнее половину лица. Когда он первый раз посмотрел на Славика, тот, несмотря на увиденное раньше, вскрикнул. Часть лица Сергея осталась прежней, сопливый нос и покрасневшие от слез глаза – не в счет, другая же часть представляла собой лик старика – желтушная в коричневых пигментационных пятнах кожа, изъеденная глубокими морщинами, белесый глаз, седые наполовину вылезшие волосы. Странная и жестокая карикатура на человека. Петр вспомнил, как, будучи еще ребенком, они с отцом ходили в цирк шапито. Одним из номеров выступал клоун, одетый с одной стороны как мужчина, а с другой как женщина. Таким образом, когда артист поворачивался к зрителям левой стороной, складывалось ощущение, что перед ними статная дама с длинными волосами в роскошном платье, но стоило ему повернуться правым боком, как дама моментально преображалась в представительного джентльмена с короткой прической в строгом костюме. Двуликий Янус. Сходство с детским воспоминанием усиливала одежда Сергея – частично превратившаяся в серые лохмотья. Петр подошел поближе к недавнему болтуну, хотел было положить руку на плечо, но что-то внутри заставило его остановиться:

– Сережа, ты меня слышишь?

Агеев на мгновение перестал стонать и посмотрел на Петра. В его глазах недобрым огоньком светилось безумие:

– Слы-ы-ышшшу, – почти прошипел он, пожевал наполовину старческими губами и сплюнул на пол желтый зуб с кровяными подтеками. Петр только сейчас заметил, что часть зубов у Агеева отсутствует как класс.

– Что случилось, Сережа?

– Зайчики, – Сережа внезапно улыбнулся, но улыбка получилась страшной, – Солнечные зайчики. Прыг-скок, прыг-скок…

Дрожащий старческий палец указал куда-то в сторону лестничной площадки. Петр и Слава осторожно подошли к приоткрытой двери – на нижнем пролете лежало тело. Определить, кто это, было крайне трудно, во-первых – труп лежал лицом вниз, а во-вторых – вместо некоторых частей тела белели отполированные до блеска кости. И вот по этим то костям прыгали золотистые зайчики, только были они совсем не солнечными, потому как окна лестницы выходили прямиком на северную, то бишь теневую сторону здания.

– Сережа убежал, а Лешу зайчики съели, – за спиной раздался истерический смех, переходящий в рыдания.

Петр никогда не думал, что сможет ударить человека по лицу, но оказалось, что ошибался. Он вернулся к Агееву и со всей силы влепил ему хлесткую пощечину:

– Прекрати истерику! Я спросил – что случилось! Ты можешь мне ответить?

Как ни странно – пощёчина сразу же подействовала. Сергей последний раз всхлипнул, вытер рукавом нос и тихо проговорил:

– А что рассказывать-то? Сидели, работали, тут за окном, что-то громыхнуло. Я подумал сначала, что гром, да только в небе не облачка. А потом появились эти… светлячки.

– То есть зайчики?

– Нет, зайчики это другое, – Сергей устало вздохнул, и если не обращать внимание на внешний вид, окончательно стал похож на нормального человека, – Светлячки – это такая дрянь… Облачка такие, наподобие тополиного пуха, только размером побольше, и внутри переливаются разноцветными искрами. Ребята так и столпились у окна друг-дружку расталкивая. Я дальше всех сидел – это и спасло. Смотрю – вначале один упал, потом другой, а остальные словно ничего не замечают, всё пялятся на эти искорки. Мне так страшно стало… – Сергей замолчал.

– Что ты убежал, – хмуро закончил за него Славик, – И даже не попытался товарищей спасти.

– Да кого там спасать? – вскинулся Сергей, – Я как увидел, что эти «светлячки» с глазами делают, так и бежал по коридорам пока о Лешку не споткнулся. Думал, дурак, Курчинского предупредить, он, мол, начальство – объяснит, спасет… а сам в ловушку к этим «зайчикам» попал.

– Что за «зайчики»?

– Вы же сами видели. Излучение какое-то, может радиоактивное… я-то почем знаю. Зато эффект налицо – пару минут пролежал и вот… – Сергей опять захныкал.

– Ну ладно, не убивайся ты так, – смягчился Петр и похлопал-таки Агеева по плечу.

– А что Курчинский? – спросил Славик.

– Если хотите, смотрите сами, я туда больше не пойду, – Сергей стряхнул руку Петра и уткнулся носом в колени, – Только не советую вам на это смотреть, если не хотите свихнуться.

Рядом с широкой дубовой дверью, одиноко блестела полированная табличка «Начальник технического отдела. Курчинский Э.С.» Петр нерешительно приоткрыл дверь и… ничего не понял. Он открыл дверь пошире и попытался осознать, что видит. Славик зашел в кабинет следом и тоже ошеломленно застыл на месте.

Пространство внутри кабинета смешалось. Пожалуй, это было бы наиболее точной формулировкой. Часть стены вместе с окном как бы растянулись внутрь помещения, при этом совершенно непостижимым образом переплетаясь с письменным столом, стоящим на нем графином и… чем-то красно-черным. Как пластилиновые игрушки под действием тепла предметы, населяющие кабинет начальника, расплавились и перетекли друг в друга, образовав собой фантасмагорический нарост посреди комнаты. А за «наростом» сидел Эдуард Соломонович. Под столом можно было разглядеть его ноги, а на лакированной поверхности стола, незатронутой пластилиновой метаморфозой, руки, требовательно барабанящие толстыми пальцами. В какой-то момент Славику показалось, что Курчинский сейчас встанет и скажет, что-то типа: «И где же вы шлялись, голубчики?» Но Эдуард Соломонович оставался на месте. Петр осторожно обошел вокруг стола. Его замутило. Головы у начальника не было, то есть она была, но каким-то непонятным образом срослась с другими расплавленными вещами. И тогда Петр понял, что черно-красное пятно внутри «нароста» – это и есть голова Курчинского. Волосы, глаза, мозги, мясо… Петр отвернулся, пытаясь побороть приступ тошноты.

Славик, ставший белее мела, дрожащим голосом спросил:

– Петька, что же, это происходит?

– Не знаю, Славик.

– Он же еще жив?

– Скорее нет, чем да.

– А руки? Смотри, смотри!!! – Славик отшатнулся к двери.

Пальцы Курчинского, будто услышав их разговор, перестали выбивать барабанную дробь и потянулись к перьевой ручке, лежащей рядом с кожаным еженедельником.

– Он что, нас слышит?

– Чем?

Между тем на листке разлинованной бумаги появилась кривоватая, но вполне различимая надпись – «Открой нижний ящик». Петр заворожено наклонился к тумбе стола.

– Ты что делаешь? – крикнул Славик.

– Помолчи, – Петр потянул за бронзовую ручку. Внутри ящика зловеще чернел пистолет.

Петр ощутил в руке непривычную тяжесть:

– Что дальше? – обратился он к бывшему начальнику.

Пальцы Эдуарда Соломоновича послушно вывели следующую надпись: «Убей меня».

Петр сделал шаг назад и отрицательно закачал головой.

Перо заскрипело, царапая и прорывая бумагу: «Пожалуйста, убей. Мне очень больно».

– Эдуард Соломонович, но ведь что-то можно сделать… – Петр неуверенно отступил к выходу.

Славик не выдержал и выбежал прочь. Прижался к стене и закрыл глаза. Его трясло. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он услышал глухой хлопок выстрела. Потом еще один. И еще. Спустя секунду из кабинета вышел Петр, сжимая в руке дымящийся пистолет:

– Уходим.

Петр никогда не молился. Сказать по правде, он, как образцовый кандидат в члены партии, и в Бога то не верил. Поэтому он не знал, как, а главное кого просить о том, чтобы этот кошмар ограничился территорией института. Он отгонял навязчивые мысли о жене и дочери. Поэтому пробираясь через мертвые коридоры и подбадривая вконец раскисшего Славика, Петр твердил сквозь зубы зацикленную скороговорку: «Спаси их, спасти их, спаси…»

Сергей умер, так и не дойдя до проходной. Просто упал тряпичной куклой на пол и перестал дышать. По пути к выходу никто живой им больше не встретился. Зато были мертвые. Черные глаза, обглоданные кости, расплавленное нечто – такие места они старались обходить стороной. В будке вахтера зияли круглые отверстия, похожие как две капли воды на те, что прорезали шахту. Сам вахтер с выпученными глазами лежал на стойке. Самая большая дыра пришлась как раз на середину его тучного тела, так что ноги лежали отдельно в луже подсыхающей крови. Электричества естественно не было, поэтому Петр со Славиком банально перепрыгнули застывший турникет и оказались на улице.

Их ждали. Три автоматчика, похожие как близнецы благодаря одинаковым противогазам, и гэбэшник с майорскими погонами. Смелый, надо сказать, майор – без противогаза, с одутловатым лицом и въедливыми глазками. Петр поначалу даже обрадовался – наконец-то люди, да и еще военные – значит всё под контролем. Но крик майора его сразу отрезвил:

– Стоять!

Ребята застыли как вкопанные, загипнотизировано глядя в нацеленные на них дула «калашей».

– Товарищ майор, мы же свои!

– Оружие на землю, – проигнорировал Славин возглас гэбэшник.

– Да у нас нет никакого оружия, – сказал Петр, но осекся – карман предательски оттягивал пистолет Курчинского.

Майор достал табельный «Макаров» и направил Петру в лицо.

– Второй раз повторять не буду.

Неожиданно громко щелкнул предохранитель. Петр непослушной рукой вытащил пистолет и бросил на асфальт. Гэбэшник неопределенно кивнул, ногой откинул его в сторону и протянул руку.

– Документы.

Славик привычно достал пропуск и отдал майору. Петр ощупал пустые карманы и тихонько чертыхнулся. Это надо же – так попасть. Пропуск, это он точно помнил, лежал в кармане рубашки. Сейчас там ничего не было. Наверно выпал, когда он штурмовал шахту. Тем временем майор тщательно изучил Славину ксиву – разве что не понюхал, затем не менее педантично рассмотрел Славика, вероятно сравнивая с фотографией и, наконец, что-то невнятно бросил за спину. Один из автоматчиков подошел к не на шутку испуганному Славе и махнул автоматом в сторону:

– За мной.

Славик затравленно посмотрел на Петра, но ослушаться не посмел и побрел в указанном направлении. Майор неприятно улыбнулся:

– А у вас, я так понимаю, документов нет?

Петр хотел было рассказать и про документы, и про шахту, и про пистолет, но вдруг отчетливо понял, что ему не поверят. Кто угодно поверил бы, да может и эти вот слоники с «калашами», но только не этот одутловатый. Змея остроглазая, вша чекистская. И стало Петру так обидно и больно, так захотелось начистить физиономию этому надменному майоришке, что другие мысли, а вместе с ними и остатки здравого смысла на какое-то мгновение попросту престали существовать. Он сделал два быстрых шага вперед и банально съездил гэбэшнику в челюсть. В свободное время комсомолец Петр занимался боксом. Даже имел разряд. Так что удар получился чувствительным. Майор, не ожидавший такого развития событий, завалился на спину, оттолкнув собой стоящих сзади солдат. Петр быстро схватил трофейный «Макаров», который предусмотрительно выпал из рук нокаутированного майора и направил на ошарашенных автоматчиков:

– Руки!

Солдаты, попеременно глядя то на отключенного командира, то на бунтаря, неуверенно подняли руки. Осмелевший Петр хотел сказать что-то еще, но, непредусмотрительно забыв о третьем солдате, получил прикладом по затылку и потерял сознание.

Пришел в себя он уже ближе к вечеру. Голова раскалывалась от боли, в рту пересохло. Петр огляделся. Он лежал на той же улице возле института, прямо на асфальте, рядом сидели еще два арестанта. С двух сторон прохаживались взад-вперед всё те же, неразличимые в противогазах, солдаты. Автоматы они держали в руках, предупреждая какие бы то ни было глупости со стороны пленных. Невольные соседи Петра чуть слышно переговаривались: И люди и разговоры были донельзя странными.

– Пресанул бы ты их, Эмото-сан, – прошептал горбоносый мужик с кучерявой шевелюрой.

– Сложно. Я их глаз не вижу, – отвечал ему рослый азиат, – А сам-то?

– Я сегодня уже напресовался – так и до инсульта недалеко.

Азиат вздохнул и обернулся к Петру:

– Тихо. Держись нас, – услышал неудачливый боксер и, облизнув потрескавшиеся губы, кивнул.

Между тем странный диалог продолжался:

– Что будем делать?

– Ждать. Я чувствую присутствие ртутников.

– Враг моего врага – мой друг? – тихонько ухмыльнулся горбоносый.

– Это лучше, чем ничего, – азиат на секунду задумался, – Опасно. Но лучше они, чем Сущие.

Вначале Петр не понял, что произошло. Ему показалось, что с безоблачного неба упала тяжелая капля дождя, но не рассыпалась на сотни маленьких брызг, как полагалось бы любой уважающей себя частице воды, а осталась, как ни в чем не бывало, лежать на теплом асфальте. Загадочные соседи Петра отреагировали на это маленькое чудо, мягко говоря, странно – азиат весь напрягся, его и без того узкие глаза превратились в две узкие щелочки, он что-то пробормотал на непонятном языке. Горбоносый кивнул и незаметно отодвинулся подальше от места падения, его руки задрожали. Петр услышал еле различимый шепот:

– Ни при каких обстоятельствах. Не касайся. Ртутника.

Петр хотел спросить, как именно выглядит этот самый «ртутник», но через мгновение увидел сам. Черная капля, а была она именно иссиня-черного непрозрачного цвета, вздрогнула и словно ожившая ртуть покатилась в сторону одного из солдат. Петр заворожено наблюдал за новым порождением катастрофы. Ртутник оказался под подошвой армейского сапога как раз в тот момент, когда автоматчик сделал очередной шаг. Солдат прошел дальше, но капли уже не было, будто она прилипла к его ноге. Прошло еще несколько минут. Автоматчик странно дернулся и резко завалился на асфальт, содрогаясь в эпилептических конвульсиях. Двое других подбежали к нему, что-то гундося сквозь плотную резину противогазов. Они не заметили, как из пор незащищенных рук их коллеги засочилась темная жидкость. Третий охранник повернулся к пленникам и недвусмысленно передернул затвор. Между тем, черные струйки потянулись к незадачливым спасателям и растворились, впитавшись в подошвы сапог.

Горбоносый выдохнул:

– Сейчас!

Азиат молниеносно бросился на последнего солдата и резким движением свернул ему шею. Петр думал, что сейчас услышит автоматную очередь, но остальные солдаты уже лежали на асфальте, подергиваясь страшными марионетками.

– За мной, – крикнул азиат, устремляясь к зарослям кустарника.

Прежде чем исчезнуть в густой зелени вслед за бывшими арестантами, Петр все же обернулся. Лужа черной жидкости, сочащейся из мертвых солдат, разрасталась на глазах. Окуляры противогазов потемнели, из-под стекол по гладкой поверхности резины текла живая смола.

До дома Петр добрался, когда уже смеркалось. Почти мёртвым от усталости и мало чего соображающим. Его новые товарищи так ничего и не объяснили. Незадолго до этого загадочные спасители пожелали ему удачи и растворились в ночных сумерках. Петр еще долго ломал голову над тем, кто же они все-таки? Шпионы или наоборот какие-нибудь особо засекреченные агенты ГРУ? Но уж никак не простые смертные, это точно. Но ещё раз думать обо всём произошедшем было больно. К тому же теперь он думал только о двух людях, к которым стремился…

      По дороге ему встретился только один военный грузовик. Солдаты эвакуировали население ближайших домов и не выказали ни малейшего признака агрессии. Напротив, заметив его, молодой старшина дружелюбно махнул рукой – мол, давай с нами. Но Петр проигнорировал приглашение. Не тронули, и то – слава Богу.

На скамейке рядом с домом сидела Илона с красными от слез глазами. Увидев Петра, она вскинула руки и, перемежая, нахлынувшие с новой силой, рыдания с нечленораздельными причитаниями, бросилась ему на шею:

– Петенька… они… все… гром небесный… девочка моя…

– Тихо, тихо, – прошептал Петр, похлопывая её по дрожащей спине. Его ноги подкосились, все мысли куда-то исчезли. Он, совершенно перестав соображать, смотрел перед собой и инстинктивно гладил Илону по спине.

Наконец женщина в последний раз всхлипнула и немного успокоилась. Затем подняла на Петра заплаканные глаза:

– Я уж думала, что больше тебя не увижу. Что же это твориться, Петенька?

– Не знаю, – Петр вздохнул, – Как там мои? – его голос дрогнул.

Тётка отвела глаза:

– Сашенька жива здорова. Тебя ждет – не дождется. Я ей велела из дому ни шагу…

– А Алена? – еле выдавил из себя Петр.

– Нет больше Аленушки, – Илона вновь заплакала, – Уже к дому подходила… её срезало… пополам… как бритвой…

Петр почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Пальцы стали холодными как лед. В горле застрял комок. Он сжал зачем-то сжал губы, чтобы не расплакаться:

– Где она?

– Увезли её, Петенька. Солдатики приехали и увезли всех… кто умер. И нам сказали, чтобы мы никуда не уходили, что за нами вернуться…

Ноги подкашивались. Петр еле поднялся на третий этаж, открыл незапертую дверь квартиры. Навстречу выбежало кучерявое солнышко. Сашка радостно улыбалась, протягивая ему маленькие ручонки. Петр подхватил её на руки, прижал к себе. По его щекам наконец потекли слезы:

– Пап! Ты чего как маленький? – удивилась дочка, – А где мама?

– Мама уехала, – он заставил себя улыбнуться, – Скоро вернется.

– Жалко, я ей такое хотела показать, – Сашка заерзала, давая понять, что хочет освободиться. Петр послушно опустил дочь на пол. Она тут же схватила его за руку:

– Папка, пойдем, я тогда тебе покажу, – в её глазах было столько радости, что Петр, не сопротивляясь, пошел за ней в комнату. На паркетном полу рядом с окном метались пятна света.

– Смотри, папка, зайчики! – детская ладошка потянулась к завораживающему танцу невидимых лучей.

Петра словно ударило током. Он сгреб дочку в охапку и побежал к выходу. Сашка восторженно визжала, решив, что папа захотел поиграть. Успокоился Петр только в подъезде. Он взглянул на довольное лицо ребенка и, стараясь говорить спокойно, спросил:

– Саша, скажи мне, ты не трогала этих… зайчиков?

– Не-е-ет, – дочь лукаво улыбнулась.

– Саша, пойми, это очень важно. Ты их трогала или нет?

– Ну, подумаешь, чуть–чуть поиграла. Что, нельзя что ли? Они такие смешные.

Петру захотелось закричать.

Их увезли той же ночью. Солдаты не обманули. Они действительно приехали где-то за полночь, посадили Илону, Петра и Сашу в армейский грузовик, в котором сидело еще несколько полумёртвых от стресса жителей Щербинки, и отвезли за несколько километров от города. Всех, кто выжил, поселили в два огромных дома больше похожих на казармы. Выживших оказалось совсем немного. Петр как не пытался, но так и не смог ничего узнать о судьбе Славика и других знакомых.

Информацию о произошедшем, естественно, засекретили. Со всех взяли подписку о неразглашении. Хотя Петр, и не только он, часто задавался вопросом: «О неразглашении чего?» Ведь толком никто так и не смог объяснить, что стало причиной этих страшных событий. Большинство его новых соседей полушепотом рассказывали друг другу об испытании нового оружия, аварии на институтском полигоне и прочей ерунде. Петр так и не услышал не одной правдоподобной теории. Он догадывался, что произошедшее как-то связано с теми странными беглецами, но этого эксклюзивного знания было недостаточно для решения жуткой загадки.

Саша умерла через две недели. Врачи прятали глаза и беспомощно разводили руками. Время воздействия неизвестного излучения на организм ребенка, по-видимому, было незначительным, но и этого хватило для ускорения процесса старения клеток в сотни раз. На похоронах Петр не плакал. Он просто смотрел, как маленькое сморщенное тельце завернули в брезент и аккуратно засыпали черными комьями земли. В этот момент в его голове появился план. Простой и четкий – как сама смерть.

Прибывшим из города, хранить оружие не разрешалось. Даже военным. Поэтому Петр потратил два дня, чтобы достать трехметровый моток крепкой веревки. Ночью, когда все спали, Петр тихо вышел из дома, добежал до леса и направился к давно присмотренному зданию, которое, при более тесном знакомстве оказалось заброшенной церковью. Но Петру было наплевать, что это за место…

…Темные проемы окон неприветливо встречали позднего гостя. Внутри холодными ручейками сквозняка подвывал ветер. Ночь выдалась лунная – бледный свет падал на потертые фрески. Святые образа с грустью наблюдали за тем, как человек с пустыми глазами, не спеша, даже с какой-то страшной деловитостью, привязывает к деревянной перекладине, протянувшейся над сводом арки, ведущей к алтарной части храма, толстую веревку. Завязывает узел. Делает петлю…

…Горло обожгло нечеловеческой болью. Удавка прилежно затянулась на шее, но позвонки не сломались. Петр задергался в петле, пытаясь инстинктивно вздохнуть. Глаза заволокла кровавая пелена. Он запоздало вспомнил, что если шея не ломается сразу, человек может умирать в страшных муках еще долгие минуты. Пальцы непроизвольно впились в веревку, которая теперь казалась каменной. И вдруг Петр вздохнул. Полной грудью. Он еще продолжал висеть в полуметре от пола. Но больше ничто не сковывало его дыхания. Петр поднял руки к шее – веревка исчезла. В глазах наконец-то прояснилось. Он увидел те же темные стены храма, только теперь по ним скользили полосы золотистого цвета. На душе стало необъяснимо легко и спокойно. Внутри, где-то в районе сердца, появился теплый пушистый комочек счастья. Комок согревал и одновременно щекотался. От этой необычной щекотки Петр заплакал. Он парил над землей и плакал, с такой искренностью, таким надрывом, как, наверное, единственный раз до этого – в момент собственного рождения. «Наверное, я умер» – пронеслось в голове.

– Нет, – раздался за спиной спокойный властный голос, – Твое время еще не пришло.

От неожиданности Петр вздрогнул, и таинственная сила осторожно опустила его на землю. Боясь пошевелиться, он стоял и смотрел, как лепестки света танцуют под каменными сводами заброшенной церкви:

– Кто ты? – наконец прохрипел он.

– Меня зовут Микаэль.

Петр медленно повернулся назад. За его спиной светился огромный и невыносимо яркий силуэт ангела.

Часть 1. Откровение

Москва, начало 2000-х

I

– Скорее всего, нелепая случайность… – девушка поправила сползшую с плеча лямку рюкзака.

Собеседница полупрезрительно фыркнула:

– Случайность! Шестеро знакомых между собой людей в одном вагоне одного поезда! – Такое совпадение – одно на миллион! И при этом у них произошло предопределённое взаимодействие!

Девушка с рюкзаком скривилась и неуверенно пожала плечами.

Игорь поудобнее облокотился на поручень и глотнул содержимое пивной банки. Горькая холодная жидкость обожгла внутренности. Неожиданно разболелась голова.

– …закрываются. Следующая станция – Тургеневская, – елейным голосом предположила дикторша. Из-за монотонного гудения полупустого вагона её предупреждение растворилось где-то на полпути к ушам Игоря.

Что может быть более муторным, чем поездка домой в обыкновенном вагоне метро, в совершенно обычный день, когда непонятно откуда взявшаяся усталость плотным удушливым облаком обволакивает и твоё тело, и твоё сознание? Запахи перебивают любые значимые мысли, часы указывают на неотвратимо приближающийся бесполезный вечер, а мятые лица соотечественников заставляют вспомнить об оживших покойниках из третьесортного голливудского шедевра… Мысли Игоря, будто пугливая стайка разноцветных птичек, то и дело шарахались от иллюзорного кота реальности, забивались в самые пыльные уголки мозжечка и решительно не показывали оттуда клюва.

Игорь глотнул еще и, решив, что смотреть в пол ему окончательно надоело, стал смотреть по сторонам, стараясь найти в будничной обстановке вагона какие-нибудь примечательные детали. Что-нибудь… Странно одетый человек, оригинально скандалящая старушка или плюшевый крокодил в руках карлика…

Ничего из перечисленного, в вагоне, естественно, не обнаружилось. Самое примечательное – разлёгшийся во всё сиденье и отчаянно, будто нарочно, храпящий бомж явно не тянул на роль «примечательной детали». Это, увы, уже давно стало той самой обыденностью… Девушки напротив отличались только тем, что беспрестанно вели свои малопонятные разговоры, остальные попутчики вообще не вызывали никакого чувства, кроме инстинктивного отвращения. Игорь отчётливо представил, что его скучающая физиономия ровно ничем не отличается от всех остальных отчаянно скучных лиц.

Затем его мысли почему-то опять переключились на бомжа. В этом старательно храпящем человеке было явно что-то не так. Причём дело было совсем не в храпе. Игорь принялся искать подтверждения своей необычной мысли, внимательно, даже критически осматривая спящего. Нет, вроде бы ничего особенного. Замызганный плащ, слишком тёплый для этого времени года, грязные ботинки, небритый подбородок, нечищеные ногти… Совершенно волшебная способность всякого бомжа очищать вокруг себя место присутствовала – плотность остальной части вагона была несоизмеримо выше. Этот запах упущенных, пропитых или по-другому потерянных жизненных перспектив. Один из самых ужасных запахов, кстати. Запах реальной, осязаемой и бесконечной безысходности…

Неожиданно Игорь понял, что не так в этом самом бомже. Конечно же – запах, заставляющий стоящую рядом тётку не развалиться сейчас на всю противоположную от спящего скамейку, а жаться к Игорю – этот запах… отсутствовал!

То есть вообще. Игорь старательно прочистил нос, хотя прекрасно осознавал, что никаким насморком не страдает. Тем не менее, создавалось впечатление, что он один не чувствует этого запаха. Впрочем, может никакого запаха и нет, люди отходят от бомжа по привычке, от въевшегося в кровь осознания того, что бомжи, храпящие в поездах, воняют… Отходят прочь на подсознательном уровне?

В динамиках заскрежетало:

– Станция Тургеневская! Уважаемые…

«Только Тургеневская?» – пришло Игорю в голову. Лично ему казалось, что небольшой, в принципе, прогон Сухаревская – Тургеневская должен был пролететь давным-давно… время вытянулось в струну, отчаянно звенело и сопротивлялось, не позволяя поезду с Игорем внутри оказаться дома и поскорее закончить с этим невыразимо муторным вечером.

«И жизнь его похожа на фруктовый кефир…» – подумалось двадцатипятилетнему аспиранту Педагогического вуза Игорю Рахлину. Оставалось смириться и сделать ещё один глоток…

Их было двое. Фигуры вошедших в вагон мужчин были втиснуты в изящные бежевые костюмы-тройки. И несмотря на то, что мужчины были совершенно разного роста и комплекции, Игорю показалось, что они – одно целое, или нет – скорее – одно и то же – одинаково мыслящие близнецы, клоны… Игорь даже не понял, почему у него возникла такая ассоциация и почему он вообще обратил внимание на вошедших. Только из-за того, как мужчины были одеты?

Чёрные полоски галстуков грязными пятнами ночи расположились на беззащитном контрасте яркой белизны бизнес-рубашек. Эти галстуки также были совершенно одинаковыми и совершенно не соответствовали общей радужной картине светлых тонов. Один из мужчин встал в проходе и начал оглядываться по сторонам, а второй сразу отошёл к противоположной двери и замер. Эти двое как раз идеально подошли к понятию «примечательное», сразу и бесповоротно компенсировав банальность всех пассажиров этого вагона разом. Видеть эту пару было как минимум странно – идеальный покрой, судя по всему, ужасно дорогих костюмов, непробиваемое выражение лиц, и снова запах – элитарной туалетной воды – и всё это в метро! Ребята смахивали на ужасно озабоченных музыкантов чикагского джазового ансамбля. Это сравнение промелькнуло в голове Игоря мельком, пока двери ещё не успели захлопнуться. Когда же с характерным металлическим стуком они всё-таки сомкнулись, и дикторша вновь стала козырять неоспоримыми знаниями в области метро-географии, ассоциация всплыла сама собой. Поднявшись из самой глубины естества, она легко ковырнула тонкую корку подсознания и выскочила наружу, оглашая окрестности своим несомненным пониманием очевидного: «Агенты Спецслужб»!

Ха-ха, довольно забавно было поверить в это всерьез, и уже за то, что подобная мысль посетила уставшую и мало чего соображающую голову Игоря Рахлина, он готов был отлупить себя розгами.

Неожиданно Игорь вновь почувствовал странное чувство несоответствия. На этот раз вывод о странности происходящего пришёл сам собой: никто из пассажиров не обратил никакого внимания на вошедших «агентов». Через секунду ощущение странности происходящего усилилось. Девушка с рюкзаком оборвала очередную фразу на полуслове и даже раздражённо махнула рукой на собеседницу, а бомж заёрзал и захрапел ещё громче. Ещё через секунду какие-либо размышления Игоря прекратились на довольно продолжительное время… Произошло полное затмение любой мозговой деятельности. Дикие, спящие на дне эго современного молодого человека инстинкты животного выживания заместили голову, затуманили сердце и вскинули к горлу внутренности. Перед этим, на потрясающе маленький отрезок времени всё вокруг погрузилось для Игоря в нереальную, густую пелену. А когда глаза вновь смогли посмотреть на мир обычным, контрастным, способом, один из «агентов» уже подходил к Игорю, вытаскивая из внутренностей дорогого, судя по всему, пиджака, серебристый цилиндр. Давний поклонник военной истории, Игорь сразу узнал, что это. Полуавтоматический «Стечкин». Глушитель значительно удлинял «пушку», превращая компактное оружие в некий перст судьбы, вольный распоряжаться чужими жизнями, словно своей собственной. Чёрное дуло оружия смотрело в грудь Игорю. Ошибки быть не могло. Старательно прижимающаяся к Рахлину тётка противно хрюкнула и нежно завалилась на грязный пол вагона в состоянии предсказуемого обморока. Банка пива выскользнула из рук Игоря и с оглушающим грохотом рухнула на тётку. Очередной стук сердца Игоря совпал с очередным дробным стуком катящегося вперёд поезда. Всё вокруг замерло.

…Рука с пистолетом почти уткнулась в грудь Игорю, указательный палец со странной, зеленого цвета татуировкой во все фаланги нажал на пусковой крючок. Раздался выстрел. Мир Игоря раскололся неаккуратно оброненным карманным зеркальцем, он поскользнулся и упал на пол, увлекаемый неожиданно тяжёлым телом несостоявшегося убийцы. Красное пятно неясной формы расползлось по животу человека в бежевом с непостижимой скоростью. «Стечкин» глухо стукнулся оземь. Точно также стукнулось секунду спустя тело «агента». Игорь попытался закричать, автоматически отбрасывая тело убийцы влево, прямо на колени парочке вжавшихся в сиденье подростков. К чьему-то пронзительному воплю присоединилось ещё несколько, все, как по заказу, женские, высокие и невероятно истеричные. За ними не было слышно ещё одного выстрела…

Рюкзак всё-таки упал с плеча девушки, следом за рюкзаком на пол свалилась и миниатюрная дамская «беретта». Второй «агент», расставив ноги и вытянув вперёд правую руку, удачно вошёл в образ ветерана всеразличных стрельбищ. Горделивая осанка сочеталась с полуулыбкой героя комиксов на все сто. Из короткого, без всякого намёка на глушитель «Стечкина» вился дымок. Стрелок с видимым удовольствием наблюдал за спиной девушки, на его глазах теряющую очертания и принимающую неаппетитный вид кровавого месива.

Едва заметным движением второй «агент» перевёл ствол на Игоря. И тут же упал вперёд, зажимая буйную струю хлещущей из живота крови. Кончик охотничьего кинжала выглядывал у «агента» чуть повыше пупка, рукоять же кинжала покоилась в грязных руках стоящего сзади бомжа. «Агент» упал на колени. Улыбка так и не сходила с его лица, пока он разворачивался и стрелял грязному человеку в голову. Улыбка уже начала угасать, когда бомж отлетал назад, и тело без головы, пробив стекло вагона, повисло в сонме разлетающихся треугольных осколков. Его улыбка угасла окончательно, когда он в последний раз поднял голову в поисках Игоря, но тут же упал и затих.

– Станция «Китай-город», – всё тем же елейным, но теперь лишённого всякого женского очарования голосом пропели динамики вагона. Поезд угрожающе зашипел, задёргался и выплюнул обезумевшего Игоря на платформу. Женские крики сменились причитаниями.

II

Странные люди, вы никогда не бываете последовательны в своих поступках, то спеша куда-то в вечной погоне за жизнью, то копошась и замедляя шаг, когда желаемое находится на расстоянии вытянутой руки. Вы плачете, когда теряете то, что ещё недавно было для вас пустым местом, и смеётесь, когда понимаете, что ничего вернуть нельзя. А ещё вы с завидным постоянством старого упрямого осла занимаете левую часть ступенек эскалатора…

Игорь пробивался вверх и вперёд, отшвыривая в стороны одних людей и получая пинки от других, коих было подавляющее большинство. Ноги уже почти не слушались его, животный страх всё более подступал к горлу. Мозги отключились полностью. Вообще, голова сейчас выполняла у Игоря Рахлина только одну, необычайно простую роль – гнала от корней волос до шеи противно пахнущий, клейкий пот обезумевшего от недостижимости цели марафонца. Лица, взирающие на бегущего Игоря с пьедестала соседнего эскалатора, выражали общее для всех стыдливое удивление, замешенное на непонимании и приправленное страхом.

Игорь на секунду повернул голову вправо. В глазах танцевали ослепляющие линии. Накрыли странные ощущения и образы. Он увидел…

…Злость с почти ушедшим уже страхом была ярко приправлена жгучим чувством обмана. Его обманули, обещая безграничную власть, а подсунули двоевластие. Он был вынужден делить свою территорию с другим тираном, как две капли воды похожим на него самого. Иногда он даже терялся – не понимая, кто из них – он, а кто – другой. Оба знали, что такое зеркало и, каждый из них был готов поклясться, что смотрит в другого, как в себя. Понятия друг и враг переплелись и стали единым целым. Друг-враг. Это одно и тоже. Особенно, если этот касается тебя, постигает тебя и готов выполнить твою работу также хорошо, как и ты сам…

…Должна была быть причина, объяснение, резон. Но ничего этого не было, по-крайней �