Прости меня, отец
Серия «LAV. Темный роман»
Katerina St Clair
FORGIVE ME FATHER
Перевод с английского В. Гришко
Copyright © 2025 Katerina St Clair
© Валерия Гришко, перевод на русский язык, 2025
© ООО «Издательство АСТ», 2025
От автора
Этот роман ни в коем случае не отражает моего мнения о католицизме, христианстве и религии вообще. Он всего лишь выдумка, которую не следует воспринимать буквально. Если вы тяжело воспринимаете истории, в которых религия изображается негативно, пожалуйста, не читайте дальше. Внимательно прочитайте список предупреждений, прежде чем погружаться в историю.
А теперь – наслаждайтесь чтением.
Предупреждение о триггерах
Селфхарм
Абьюз
Сталкинг и домогательства
Подробные описания насилия и смерти
Взаимодействие доминант/сабмиссив
Секс без согласия
Сексуализированные действия без согласия
Бладплей
Связывание
Плейлист
Trouble (Stripped) –Halsey
God Must Hate Me –Catie Turner
Arsonist’s Lullabye –Hozier
The Fruits –Paris Paloma
Do It For Me –Rosenfeld
Unholy – Sam Smith & Kim Petras
You’re Somebody Else – Flora Cash
Daylight – David Kushner
In Your Arms – SOMBR
Love Is A Bitch – Two Feet
Hotel – Montell Fish
Black Out Days – Phantogram
Older – Isabel LaRosa
Universe – David Kushner
Глава I
Иден
Воскресенье.
День, посвященный Богу.
– Это день, когда мы выражаем благодарность за семью и веру, – голос моей матери эхом отдается в коридоре, – будем же благодарны за то, что мы можем собраться вместе и пойти в церковь. Не всем это дано.
Кого она пытается убедить, нас или себя, в том, что мы благополучны, – трудно сказать.
Один день в неделю эта семья ведет себя так, будто отец не изменяет маме, я не пропащая, а Эйден не укурок.
Как жаль, что моя ничтожная задница должна была вернуться из университета домой на неопределенное время и все испортить.
На первый взгляд наша семья – будто с картинки. Сын, который получит полную стипендию за свои достижения в футбольной команде старшей школы. Муж, владеющий одной из самых успешных юридических фирм в этом крошечном никчемном городке. Жена, которая всегда первой рвется участвовать во всех местных общественных событиях.
Если не приглядываться, наша жизнь – пример любящей, стабильной и полной семьи. У нас есть все, даже проклятый дом с белой оградой посреди какого-то там пригорода.
Но на фасаде есть трещины. Я вижу их, когда смотрю на свою мать. Не знаю, как, топя печали на дне бутылки вина каждую субботнюю ночь и смотря повторы «Офиса», она хочет исправить жизнь с безразличным мужчиной, который украл ее молодость. Полагаю, и я бы смогла утопить свою боль в пятничных мартини с подружками на заднем дворе, делая вид, что у их мужей не встает, когда они в баре обжимаются с девчонкой, которую все еще можно перепутать с подростком.
Все они счастливы в своем отрицании и каждый день перед завтраком отмаливают грехи перед Десятью заповедями в рамке.
Почитай отца твоего и мать твою.
Не прелюбодействуй.
Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего.
Поганые лжецы.
Но один день в неделю мы можем вести себя так, будто все в порядке. Можем притворяться, что показываемся в храме как образцовые верующие, а не как те, кто тщетно пытается убедить людей вокруг, что все нормально.
– Мама сказала, у тебя пять минут, – вздыхает Эйден, оглядев коробки, беспорядочно разбросанные в углу моей комнаты. Я так и не распаковала их с тех пор, как побросала все в машину и сбежала из общежития домой.
– Я умею водить, – бормочу я, возясь с настройками камеры. Чем дольше Эйден смотрит на меня, тем неуютнее мне становится.
Каштановые волосы Эйдена намеренно растрепаны. У его свежевыглаженной сорочки и брюк слегка небрежный вид: галстук ослаблен, рубашка выправлена, пиджак изящно наброшен на плечи. Такой образ типичного парня-католика – угроза целомудрию любой девушки, и я уверена, что он этим пользуется.
– Ну и зашибись. Мама хочет быть уверена, что ты действительно будешь там, – он зевает, сбрасывая одну из легких коробок с ближайшей груды.
Средства для уборки и всякие мелочи высыпаются из нее и катятся под мою кое-как заправленную кровать. Я поднимаю голову, чтобы увидеть, как ухмыляется этот говнюк:
– Упс.
Швырнув камеру на стол, я хватаю с кровати ключи от машины, уже готовая так пнуть брата под зад, чтобы он придурковато ходил все Причастие.
– Вали отсюда, или помоги мне Господь… – начинаю я, собираясь впечатать его довольную физиономию прямо в дверной проем.
– Следи за языком, Иден! – кричит мама, ругая меня так, будто бы я не слышу от нее вещи похуже каждый раз, когда она наряжается для моего отца, чтобы получить хоть немного его внимания.
– Мы уезжаем! – продолжает она, гневно захлопывая дверь.
– Ты что, серьезно собираешься в этом пойти? – спрашивает Эйден, а я слежу за его взглядом: огромный темно-синий свитер и поношенные черные треники.
– Я полтора часа буду сидеть, преклонять колени и держаться за руки с хреновой кучей незнакомых людей, а ты хочешь, чтобы я нарядилась как на сраную свадьбу? – спрашиваю я, отталкивая Эйдена с дороги. – Иди ты.
– Свадьбу? – смеется он. – Я и забыл, что ты веришь в невозможное. Будто ты выйдешь замуж, станешь фотографом, продержишься год в универе…
Чтобы отвлечься от брата с его жаждой унизить меня любым способом, я затыкаю уши, позволяя звону ключей завладеть моим вниманием. Глубоко укоренившееся внутри желание отразить волну чувств, нахлынувшую на меня, грозится завладеть мной, пока я выхожу из комнаты. Я сдерживаю мысль взять обернутое тканью лезвие, которое храню в комнате, а в воображении уже мелькают картинки самой себя, проводящей острой стороной по коже, пока боль не утонет в красном мареве. Еще раз посмотрев в ближайшее к двери зеркало, я убеждаюсь, что все мое тело закрыто, показываю брату средний палец и молюсь, чтобы Бог наконец услышал меня и перевернул машину раньше, чем я доберусь до церковной парковки.
Пусть я и содрогаюсь от ужаса при мысли о незнакомых людях, жаждущих узнать, почему я вернулась домой, храм, как и всегда, приводит меня в восторг.
В его огромном пространстве, под мягким светом, проходящем сквозь витражные окна, поблескивает сосуд со святой водой. Вода, наверняка уже оскверненная грязными руками грешников, лениво ползущих на места, стоит в центре нефа, ее поверхность отражает искусно сделанные мозаики и арки наверху. Края сосуда украшены изящной резьбой, похожей на ту, что на колоннах, обрамляющих зал.
Перед Престолом стоят кресла для священника и дьякона. Маленькие сиденья и подушечки для коленопреклонения, предназначенные для алтарников, расположены в задней части возвышения для чтения Священного Писания.
Хор сидит у дальней стены, скрытый и не привлекающий внимания прихожан. Слева от главного зала – отдельная комнатка для исповеди, сейчас она не занята. Ее дверь будет отперта за тридцать минут до мессы, чтобы люди сняли тяжесть грехов со своих душ. В отличие от многих католических церквей, Сент-Майкл выбрала более личный подход к исповеди, при котором стул священника стоит напротив стула кающегося, из-за чего приходится смотреть в глаза, пока признаешься в грехах.
С годами исповедь стала больше похожа на игру, чем на искреннее покаяние. Стало проще лгать отцу Кевину о своих грехах. Он старый и немощный, его лучшие годы давно прошли. Иногда я задаюсь вопросом: не ждет ли он момента, когда услышит о моих безумных грехах и узнает, как в этот раз меня искушал Сатана.
На прошлой неделе я сказала ему, что впервые попробовала травку, – смехотворно, если учитывать, что в тот единственный раз, когда я ее покурила, меня так рвало, что я поклялась больше никогда не прикасаться к подобному.
А за неделю до этого я рассказала ему, что участвовала в оргии, и намекнула, что лучше бы мне не пить кровь Христа из общей чаши.
Каждый раз я жду этих игр со стариком, чтобы отвлечься от настоящих демонов в моей душе.
Моя мама думает, что однажды исповедь придаст мне смелости и я расскажу ей, почему вернулась домой.
Моему отцу наплевать, что я отчислилась. Меньше придется тратить на дочь-неудачницу. Он сказал мне едва ли двадцать слов с тех пор, как я перебралась в этот маленький городишко среди лесов.
Позор.
Я вижу, как Эйден разговаривает с несколькими друзьями из футбольной команды. Он всегда был популярен, но я сомневаюсь, что кто-либо знает его настоящего.
Отпив из стаканчика приветственного лимонада, я скрываюсь от стаи разодетых прихожан на одном из диванчиков в притворе, где мы собираемся перед мессой.
Листая соцсети, я нервно просматриваю посты друзей из университета, а потом закрываю их его совсем, увидевего лицо на одной из общих фотографий с весенних каникул.
Допив остаток, я бросаю стаканчик в ближайшую мусорку и хмурюсь, когда он падает рядом.
– Размахнулась, да промахнулась, – звучит знакомый голос. Зои садится рядом со мной, широко улыбаясь.
Темные кудрявые волосы, золотые, как мед, глаза и смуглая оливковая кожа… Зои Ли – это само совершенство. В отличие от меня с моими непослушными каштановыми волосами, мутными ореховыми глазами и покрытой веснушками бледной кожей, она всегда полна жизни, согрета солнцем, а ее зубы белы как снег. Я смотрю на Зои, сегодня она в милом платье в цветочек, которое подчеркивает ее привлекательное тело и шикарную грудь.
Если бы она не была подругой детства, ненавидящей религию так же, как и я, вряд ли у нас было бы что-то общее.
– Сколько женщин сплетничало о моей маме сегодня? – спрашиваю я, наклоняясь к ней.
– Шесть. Далия всегда что-нибудь болтает, когда твой отец строит ей глазки, – шипит она, указывая на молодую женщину, к которой мой папа стоит неприятно близко.
– А что Эйден говорит?
Я прекрасно знаю, что он первым разносит сплетни обо мне в церкви и вне ее.
– Кажется, твоя шутка про травку зашла дальше, чем хотелось бы, – говорит она с сожалением и хлопает меня по спине. – Но я-то знаю, что это неправда, – шепчет она и целует распятие. – И Он тоже.
Она улыбается. Я чувствую, как мое собственное холодное металлическое распятие, прижатое к центру груди, требует внимания.
Я перебираю пальцами розарий в кармане, использую четки, предназначенные для молитвы, чтобы отвлечься от мыслей о шрамах на запястьях.
– Надо пойти зажечь свечку, – бормочу я, внезапно почувствовав на себе чужие жгучие взгляды.
– Я хотела тебе сказать кое-что, – улыбается Зои, оглядывая комнату. Она тянет меня за руку и заставляет сесть, а потом прижимает губы к уху: – Отец Кевин уходит.
– Уходит? Отец Кевин, который сказал, что умрет раньше, чем покинет церковь, уходит?
Зои весело кивает.
– Он попросил у клира, чтобы ему дали время для паломничества в Иерусалим. Ему позволили и назначили нового священника. Представить его должны сегодня…
– Эй, Иден! – кричит с другого конца комнаты один из друзей Эйдена, алтарный служка. Его маленькой пакостной ухмылки достаточно, чтобы я поняла, к чему все идет. – Как думаешь, Господь одобрит то, что ты куришь травку?
Я вижу, как локоть брата врезается в его бок.
Вот тебе и уважение к ближним твоим.
Услышав, что шепотки в комнате стали громче, отец смотрит туда, где я стою. Тот же жесткий и холодный взгляд, которого я боялась еще ребенком. В своей голове я слышу звук пряжки его ремня, сглатываю и оставляю Зои в толпе.
Я толкаю массивные дубовые двери и обмакиваю палец в святую воду.
– Во имя Отца, Сына и… – я останавливаюсь, оглядываю пустые скамьи и думаю: «В чем смысл, если никто не наблюдает?»
– Ну нахер, – шиплю я, останавливая себя посреди крещальной формулы. Мои глаза вглядываются в незанятую комнату для исповеди, и я решаю выяснить отношения с отцом Кевином.
Направляясь в исповедальню, я расправляю плечи, поднимаю голову и готовлюсь встретить старика со всей смелостью, какую могу собрать. Широко распахивая дверь, я начинаю говорить, но ошеломленно останавливаюсь.
Десять минут до мессы.
Он все еще должен быть здесь.
Он всегда здесь.
Но сейчас вместо него здесь кто-то другой.
Он одет в черное с головы до ног: рубашка и брюки, идеально подогнанные, облегают внушительную широкоплечую фигуру. Руки скрещены на груди. Ростом примерно шесть футов и четыре дюйма, он выше большинства мужчин в церкви. Его темные волосы, остриженные андеркатом, обрамляют карие с зеленцой глаза, взгляд которых впивается в меня и точно пожирает всю. По спине бежит холодок: лгать отцу Кевину это одно дело, но я никогда не смогу обмануть этого мужчину. Татуировка поднимается по его шее, серебряное распятие поблескивает у горла. Молодой, но суровый, с таким пронзительным взглядом, что мне пришлось отвести глаза не в силах его выдержать. Я никогда не видела в церкви этого одновременно прекрасного и жуткого мужчину. Его губы движутся, но я не слышу ни звука.
– Ч-что? – спрашиваю я, с трудом находя слова. В огромном свитере, скрывающем мое тело, сейчас становится намного жарче.
Он отталкивается от стены, и прежде, чем он прячет руки в карманы, я вижу на его пальце сверкнувшее золотое обручальное кольцо.
– Я спрашивал, могу ли тебе помочь? – повторяет он, глядя перед собой, на пустующее кресло отца Кевина.
– Где отец Кевин? – спрашиваю я, стараясь думать о чем угодно, только не о глазах этого мужчины, поразительных до боли.
– Отец Кевин сегодня закончил рано. Между нами: я думаю, что он подавлен тем, что сегодня проведет свою последнюю мессу, – он вздыхает, остановившись передо мной. – Тебе было что-то нужно от него? – чем дольше мужчина смотрит на меня, тем сильнее сжимаются его челюсти. – Ты выглядела довольно злой, когда вошла сюда.
Я стараюсь перевести дыхание, но присутствие этого мужчины душит. Его глубокого голоса и статной фигуры достаточно, чтобы заставить кого угодно еще раз обдумать свои действия в доме Господа.
– Я пришла исповедаться, – лгу я, заставляя лицо принять нейтральное выражение. – Но я не хочу, чтобы незнакомец отпускал мне грехи, – говорю тут же, а на привлекательном лице мужчины появляется легкая улыбка.
– У тебя и список есть, не так ли? – спрашивает он, почти насмехаясь надо мной.
– Не такой длинный, как у его алтарных служек, – ворчу я. – Как думаешь, Бог знает, как часто отец Кевин ощущал необходимость поделиться моими признаниями со своими лицемерными шавками? – спрашиваю.
Мужчина поднимает брови в ответ:
– Шавками?
– Идеальные маленькие последователи, все в белом, преклоняющие колена у его ног, как будто он и есть божество, и умоляющие о том, чтобы облизать его ботинки, повинующиеся любому приказу. Как бы ты назвал их, если не шавками?
– Я бы назвал их детьми Божьими, почитающими своего Отца, – шепчет он, приближаясь на шаг. Я чувствую, как теплеют щеки, а ногти нещадно впиваются в сжатые ладони.
– Я никогда не подчинялась так слепо никому и ничему, – шиплю я, не сдавая позиции. – Возможно, поэтому отец Кевин и треплется о моих тайнах.
Он изучает меня, позволяя взгляду остановиться на шее дольше, чем мне хотелось бы.
– Однако ты носишь крест? – спрашивает он.
– Показная вера лучше, чем ничего.
Кивая, он смотрит мимо меня: деловитые перешептывания тех, кто уже стремится в главный зал, нарушают тишину между нами.
– Иден Фолкнер, я прав? – спрашивает он.
То, как он произносит мое имя, пробуждает каждый нерв в теле. Мой живот крутит от тревоги, кожа нагревается от прилива крови.
– Так значит, я права. Он уже рассказывал обо мне? – спрашиваю я. – Что, и ты готов меня осудить?
Мой обвиняющий тон заставляет его наклонить голову в сторону.
– Как я могу испытывать что-то, кроме сочувствия, к развратной курильщице травки? – спрашивает он с сарказмом. – Хотя вряд ли это описание подходит девушке передо мной, – говорит он так, будто полностью меня разгадал.
– Так что ты видишь… – держу паузу я, чтобы позволить ему назвать свое имя.
– Роман, – уточняет он, усмехаясь и на мгновение показывая клыки.
Низкий гул хора, поющего хвалу, достигает моего слуха: первый сигнал того, что нужно занять место перед началом мессы.
Сейчас мне больше всего хочется сбежать и спрятаться в ванной, но я трясу головой и сжимаю виски. Последнее, на что мне хватит терпения, это полтора часа стоять рядом с Эйденом и притворяться послушной.
– Полагаю, тебе пришло время уйти, – говорит Роман и протягивает руку к открытой двери.
Я бросаю на него раздраженный взгляд, потом медленно отступаю, пренебрежительно вздохнув.
– А что насчет тебя? – спрашиваю я, стараясь сосредоточиться.
– Я тоже буду участвовать, просто иначе. – Роман пожимает плечами и совсем не помогает мне понять, кто же он такой.
– Понятно, – шиплю я, закатывая глаза от того, как он расслаблен и безразличен.
Развернувшись на пятках, я направляюсь к выходу и удивленно смотрю на руку, преграждающую мне путь. Он наклоняется к дверному проему, мешая пройти дальше.
– Отвечая на твой вопрос, Иден, – шепчет он, его голос становится ниже, а его дыхание касается моей шеи сзади. – Я вижу девушку, которая слишком часто открывает рот, не подумав, – язвит он, его губы все еще близки к моей шее. – Тебе будет полезно научиться помалкивать. Может быть, направить всю эту эмоциональную энергию, которой ты разбрасываешься, на что-то более полезное.
Я поворачиваю голову, а он остается недвижим, его нос почти касается моего, он возвышается надо мной, стоя в проеме.
– Да? – спрашиваю я, а в голове уже рождаются неблагие мысли об этом мужчине. – Может быть, тогда придумаешь, на чем мне сосредоточиться?
Я трясу головой, зная, что его глаза следят за тем, как я ухожу, хотя он сам исчезает в комнате для исповеди.
Я иду мимо скамеек, не обращая внимания на огонь под своей кожей, опустив голову, пока не встречаюсь взглядом с семьей, которая всегда будет разочарована во мне.
* * *
Спустя сорок пять минут Писания, тридцать – гимнов и двадцать – стояния на коленях, отец Кевин наконец отвлекается от алтарников. Прочищает горло и люди затихают, когда он движется к передней части зала.
Он складывает руки перед собой, торжественно осматривает каждую часть алтаря и ждет, пока возбужденная болтовня сойдет на нет.
– Я уверен, многие уже слышали о том, что я собираюсь покинуть церковь…
– Эй, – вмешивается Эйден, дергая меня за волосы, чтобы привлечь внимание; его губы почти прижаты к моему уху. – Я пообещал паре друзей, что покурю с ними после мессы. Отвезешь меня в Оверлук?
– И с хрена ли я это сделаю? – Я шлепаю его по ладони и отвечаю достаточно тихо, чтобы мои родители не могли подслушать.
– Будет невредно, если я поддержу тебя, когда мама и папа будут орать дома, – шипит он, хвастаясь родительской любовью, как наклейкой-звездочкой за особые достижения. – Соглашайся, или я скажу, что слухи правдивы.
Я отшатываюсь и холодно смотрю на него так, чтобы он заметил:
– Да пошел ты.
– Будем считать, что это «да», – хмыкает он, отвешивая мне подзатыльник, и снова сосредотачивается на отце Кевине.
Я держу голову опущенной, чье-то навязчивое присутствие меня начинает донимать. Его невозможно игнорировать долго, я осматриваюсь, чтобы понять, кто меня беспокоит, и вижу Романа, опершегося на дальнюю стену и тут же посмотревшего мне в глаза.
Таращась на мужчину, я натягиваю рукава свитера и думаю о его золотом обручальном кольце.
Интересно, где же его жена?
Как долго он смотрел на меня?
– Я решил, что мое время здесь, увы, подошло к концу и пора двигаться дальше по пути, который диктует мне вера, – восклицает отец Кевин. Я отвлекаюсь от Романа. – Но не думайте, что я оставляю вас без пастыря.
Нахожу Зои в толпе, она смотрит на меня: «Я же говорила». Люди вокруг начинают хлопать и шокировано всхлипывать. Некоторые даже драматично покидают зал, чтобы скрыть бурю эмоций после таких новостей.
Да кому охота занять его…
– Отец Брайар, – отец Кевин указывает в глубь зала, а я столбенею, когда Роман отталкивается от стены и уверенно направляется к алтарю.
Зои роняет челюсть при виде Романа, ее глаза восхищенно расширяются. Ясно, что его поразительная внешность не оставила равнодушной ни ее, ни других женщин на скамейках. Пока он пожимает руку отцу Кевину, их взгляды, полные нескрываемого голода, прикованы к нему. В то же время их мужья сидят, едва сдерживая раздражение, их руки крепко сжаты в смеси ревности и гнева: они видят очевидное восхищение своих жен.
– Это отец Брайар, – отец Кевин улыбается. – Он закончил проповедовать в предыдущем приходе и рад занять мое место…
– Не слишком ли он молод для этой роли, отец Кевин? – спрашивает мой отец, слегка толкая мать, которая не сводит глаз с Романа.
Глаза отца Кевина гордо блестят, когда он представляет нового священника:
– Отец Брайар был весьма одаренным с юности, – начинает он, его голос полон восхищения. – С его успехами в семинарии могли сравниться лишь его непоколебимая вера и упорство. Он перенес множество сложных жизненных ситуаций, включая смерть родителей, когда был совсем молод, что усилило его сострадание и решительность. Несмотря на молодость, он уже продемонстрировал ясное понимание воли Господа и того, как редко выпадает счастье направлять других. Его путь отмечен удивительным упорством и божественным предназначением, и он готов вести эту церковь с мудростью, какую трудно отыскать людям его возраста.
В этом свете Роман выглядит мягче, чем в комнате для исповеди, скармливая публике свою теплую улыбку и нежный приветственный взгляд.
Он берет микрофон у отца Кевина, негромко кашлянув; его низкий рокочущий голос заставляет мой живот сжаться.
– Благодарю, отец, – улыбается Роман, делая глубокий вдох. – Я знаю, о чем вы думаете. «Да кто он, черт возьми, такой, чтобы стоять здесь»?
Услышав грубость, наиболее благовоспитанные прихожане ахают.
Я чувствую, как губы изгибаются в улыбке, но заставляю ее исчезнуть, глядя на золотую полоску на его пальце.
Выходит, он предан не женщине, а Господу.
– Я знаю, что мне будет непросто соответствовать своему достойному предшественнику, и даже не надеюсь оставить такое же большое наследие. Однако я обещаю вести этот приход с неугасающей верой и упорством. Я намереваюсь узнать каждого из вас лично и направлять со всей искренностью и состраданием. Вместе мы будем стремиться к Божественной благодати и укрепимся в своей вере, – его глаза задерживаются на мне, пока он изучает публику.
Чувствуя, что последнее замечание относилось ко мне, я, недолго думая, поднимаю средний палец к груди.
Видя, как на его лице тут же появляется легкая улыбка, я быстро опускаю руку, чувствуя себя гораздо более уязвимой под его взглядом, чем весь вечер в церкви, несмотря на то, что на протяжении всей службы меня рассматривали и другие. Я опускаю голову, изучая собственные ноги, чтобы не обращать внимания на отца Брайара и его чудовищно нахальное поведение.
– На этом, – вставляет отец Кевин, – я думаю, пора приступить к Причастию.
* * *
Наша семья идет к алтарю одной из последних. Следуя за Эйденом, я наступаю ему на пятки так часто, как могу. Он сдерживает желание наорать на меня и продолжает послушно идти за отцом, не говоря ни слова. В то же время я наблюдаю, как прихожане передают друг другу коробки: Церковь упорно собирает пожертвования, как будто все еще нуждается, хотя все вокруг нас говорит о богатстве.
Я наступаю на пятку брату так сильно, что Эйден едва не теряет ботинок, и он наконец поворачивается, подняв кулак. Я указываю на огромный крест над алтарем.
– Что скажет Иисус? – спрашиваю я самым участливым тоном.
– Что тебя надо было абортировать, – шипит он, но его оскорбление даже не трогает пустоту во мне.
Когда наконец наступает наша очередь принять Причастие, Эйден быстро нацепляет милую улыбку, пока родители занимают места перед алтарниками, держащими чашу.
Мой брат подходит к отцу Кевину, который осторожно кладет кусочек хлеба ему на язык. Я иду к единственному пустому месту, намеренно избегая чаши из-за своих сложных отношений с алкоголем. Когда я встаю перед алтарником, то пораженно замираю с открытым для Причастия ртом, потому что ладонь, внушительная и властная, с длинными сильными пальцами, оканчивающимися твердыми квадратными ногтями, внезапно сжимает плечо молодого алтарника.
– Лучше я, – улыбается Роман и берет металлическое блюдо, полное хлеба. Он встает передо мной, и я едва задумываюсь, что, должно быть, глазею на него.
– Не любишь кровь? – спрашивает он, я закрываю рот.
Я ничего не говорю и не ведусь на его насмешку. Пожалуй, я готова отвергнуть все Христовы жертвы. Все равно я уже обречена.
Я хочу отойти от алтаря, но резкое, неожиданное прикосновение к нижней губе заставляет меня замереть. Его рука находит мое лицо, большой палец уверенно проскальзывает между губ. Он осторожно, но настойчиво тянет мою челюсть вниз, опускает взгляд, внимательно меня изучая. Я смотрю на него, мои глаза расширены в замешательстве и ожидании.
– Высуни язык, – требует он. Моя семья слишком занята собственным Причастием, чтобы понять, что происходит.
Колеблясь, я все же делаю, как он хочет. Роман кладет хлеб мне на язык, его большой палец слегка нажимает на мою нижнюю губу, а потом ладонь медленно отстраняется. Моя голова кружится, все расплывается в глазах, а между бедер собирается напряжение.
– Тело Христа, – шепчет Роман, я мгновенно закрываю рот.
– Аминь, – отвечаю я бездумно, все еще ошеломленная прикосновением его пальца к губам.
– Молодец. Видишь, ты умеешь подчиняться. Вспомни об этом в следующий раз, когда захочешь открыть свой прелестный рот, чтобы выразить гнев, – шепчет он; его взгляд немедленно светлеет, когда подходит моя мать.
Отступая, я касаюсь лица там, где касался он, обескураженная тем, как легко он смог заставить меня сделать то, чего ему хотелось.
Не в силах успокоить нервы, я глубоко вдыхаю, решив немедленно покинуть здание и остаток мессы провести, накручивая себя в машине.
Глава II
Роман
Я иду по вестибюлю. Прихожанки задерживаются, чтобы расспросить меня о прошлом; каждое их слово, обращенное ко мне, сочится похотью и голодом. Я вижу, как их мужья собираются в дальнем углу комнаты, замечаю, что многие смотрят на меня с отвращением: им с их хрупким мужским эго, не хочется показывать злобу на своих жен, которые еще способны течь по кому-то.
Выдавливая вежливую улыбку, я окидываю взглядом комнату, пытаясь понять, когда же я перестану искать ее каштановые локоны и одетую не по случаю фигуру в море слишком тесных платьев и свежевыглаженных сорочек. Отец Кевин выглядит умиротворенно, с удовольствием принимая нежные прощания и ласковые слова от своих верных последователей. Я замечаю, что он смотрит на меня каждый раз, когда кто-то говорит, как же его будет не хватать.
– Мне так жаль, что вы уходите, – рыдает одна из этого хора, оплетая руками старика и в то же время рассматривая меня краем глаза.
Похлопав ее по спине пару раз, отец Кевин отпускает ее и наклоняется ко мне, чтобы его не услышали.
– Думается, они могли бы быть искренними в присутствии двоих священников, – шутит он, подняв бровь.
– Она казалась вполне искренней, – поддразниваю я, улыбаясь чуть сильнее, когда старик закатывает глаза.
– Я даже не замечал до сегодняшнего дня, что среди прихожан так много женщин, – улыбается он, стараясь, чтобы последователи не пользовались им как способом поближе посмотреть на меня. – Может, я и посвятил жизнь Богу, как и ты, но такой заряд уверенности был бы не лишним иногда.
Я похлопываю его по спине, пытаясь смягчить дискомфорт.
– Надеюсь, вы не переживаете. Мне никогда не составляло труда противостоять искушению, – честно говорю я, проклиная себя за потерю контроля рядом с Иден. Ее вызывающее поведение разбудило во мне что-то, о чем я не был готов думать.
Большую часть времени было довольно просто не смотреть на женщин: мой разум всегда возвращался к служению Господу, а грешные извращенные мысли были заперты в его глубине.
Так почему, черт возьми, я не могу перестать думать о том, насколько ее строптивость задевает что-то скрытое во мне?
Размахивая большим белым листом в воздухе, один из юных алтарников, Натан, скользит ко мне с самодовольным видом.
– Это список? – спрашивает отец Кевин, на что парень едва кивает.
– Не поверите, кто записался в служки этой осенью, – хмыкает парень, осматривая меня с головы до ног.
Глубоко вдохнув, я чувствую стойкий запах травки и позволяю усмешке показаться на лице.
– Обожаешь препараты? – спрашиваю я, и его самодовольный вид быстро исчезает.
– Иден Фолкнер? – голос отца Кевина звучит удивленно, но ее имя заинтересовывает меня быстрее и сильнее, чем все разговоры после мессы.
Все еще чувствуя призрачное касание ее губ на своих пальцах, я неловко переступаю с ноги на ногу, сжимая челюсти, потому что чувствую, как кровь приливает к промежности.
Мать твою. Может, время помолиться? Образы глубоко укоренившихся чудовищных грехов немедленно приходят на ум, напоминая мне о том, что я оставил после рукоположения.
Я посвятил жизнь Господу, чтобы избавиться от демонов, а не броситься прямо в их когти.
Почему она не покидает мою голову еще с разговора в комнате для исповеди? Лучше об этом не думать.
Или, может, осознание того,почему она не покидает мою голову, пожирает меня живьем?
– Она по своей воле записалась? – спрашивает отец Кевин, который не скрывал от меня своих чувств насчет Иден.
Самые щедрые спонсоры реновации храма, Фолкнеры, хорошо известны в городе. Ее отец Дэвид и мать Морган – оба верные церкви католики. Их сын Эйден – увлеченный и деятельный координатор молодежи, один из здешних любимчиков. Иден, однако, «то еще исчадие ада», по мнению Кевина.
– Не совсем…
– Я ее вписал, – встревает мужчина средних лет. Он обменивается улыбками с Кевином, а похожая на Иден женщина плетется за ним. Оба мужчины явно хорошо знакомы, и мое присутствие никак не меняет их отношений, какими бы они ни были.
– Твоя последняя попытка помочь ей спастись? – шутит отец Кевин, а мой рот открывается раньше, чем я успеваю обдумать свои слова.
– Неужели вы так мало влияете на дочь, что вам пришлось привлечь священника в наставники? – спрашиваю я и вижу, как глаза мужчины удивленно распахиваются.
– Простите, не запомнил вашего имени, отец, – рычит мужчина, протягивая руку.
Я принимаю ее и пожимаю так крепко, как могу, и не отпускаю. Он кривится, и его лицо краснеет от злости.
– Роман Брайар, но здесь вы будете называть меня отцом Брайаром, – высокомерно говорю я, а он усмехается.
– Дэвид Фолкнер, – отрезает он и оглядывается на жену. – Это Морган.
Женщина едва поднимает голову, чтобы взглянуть на меня.
Видимо, она уже получила за бессовестный взгляд в мою сторону во время мессы.
– Иден и Эйден – ваши дети? – спрашиваю, пока он смотрит в пространство.
– Эйден – да. Иден, к сожалению, тоже, – он вздыхает, и его слова заставляют меня сжать ладонь еще чуть сильнее.
– И где же золотой ребенок? – спрашиваю я, готовый встретиться с любимчиком семьи Фолкнеров.
– Проводит время с сестрой в отеле Оверлук. Ей стало нехорошо после Причастия, – отвечает Дэвид; кажется, ему безразлично как состояние дочери, так и его причина.
Отпуская его руку, я медленно киваю и беру список у алтарника. Ее имя нацарапано в самом низу страницы.
– И она знает, что ее записали? – Он закатывает глаза на мой вопрос.
– Как будто ее можно заставить сделать хоть что-то бескорыстно. Это единственный способ, – отрезает он. От его эго уже душно.
– Хорошо. Итак… ей будет сказано, что служба потребуется не только во время воскресной мессы, не так ли? – спрашиваю я, а его глаза сужаются:
– Она не сможет выбирать, что ей делать. Отец Кевин едва ли мог ее сдерживать. Посмотрим, на что способны вы.
– Уверяю тебя, Дэвид, – улыбается отец Кевин, чувствуя напряжение. – Отец Брайар сделает из твоей дочери женщину, которую не стыдно пускать в дом Господа.
Неопределенно глядя в сторону, я натыкаюсь взглядом на указатель в сторону кабинета и вежливо откланиваюсь.
– Мне еще нужно дозаполнить документы, – улыбаюсь я, еще не зная, хочу ли жить на территории церкви.
Легко кивая, отец Кевин отпускает меня и продолжает наслаждаться беседой с Фолкнерами.
Сунув листок со списком в карман, я пробираюсь через толпу, не обращая внимания на попытки заговорить со мной, но улыбаясь достаточно широко, чтобы люди чувствовали себя замеченными.
Добравшись до кабинета, я быстро закрываю и запираю дверь. Вздохнув, иду к столу, и сажусь в блестящее кожаное кресло.
Я расправляю листок на столе. Нащупываю фляжку, которая до сих пор лежит в кармане, но сдерживаю желание выпить, считая часы обязательных работ напротив имени каждого служки.
Иден была в церкви годами, но у нее меньше всех часов.
Взглянув на изображение Марии Магдалины, висящее на стене напротив, я беру ручку и стучу ею по углу стола.
– Что ж, если они считают, что она настолько безнадежна, – говорю я, указывая ручкой на картину, – чем помешает еще пара часов?
Нацарапав напротив имени Иден столько часов, сколько вообще можно требовать от служки, я снова прячу листок в карман и пишу электронное письмо для церковной рассылки с объявлением списка алтарников и их обязанностей.
Матфея 6:11–13: хлеб наш насущный дай нам на этот день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.
Глава III
Иден
Постукивая пальцами по рулю в такт ритмичной мелодии, я подавляю свои беспорядочные мысли. То, что случилось во время мессы, все еще повторяется в моем воображении. Воспоминание о ладони Романа на моем лице, к несчастью, вызывает больше возбуждения, чем гнева.
Чужое прикосновение ко мне отбрасывает к воспоминаниям о той ночи вего комнате. Туман опьянения мешает разглядеть его фигуру, он удерживает мои стертые запястья, причиняет боль, заглушает мои крики…
Эйден стучит в окно со стороны пассажира, вырывая меня из воспоминаний. Два его дружка, Натан и Зак, нетерпеливо ожидают позади. Он показывает жестом, чтобы я разблокировала машину. Я нажимаю кнопку, и дверь с мягким щелчком открывается. Парни заваливаются в Kia, пиная мое сиденье, пока возятся. Урвав себе переднее сиденье, Эйден толкает локтем мою руку, чтобы привлечь внимание.
– Ты не продержалась до конца мессы? Теперь ты точно захочешь, чтобы я за тебя заступился, – скалится он; рюкзак Натана источает знакомый, не слишком приятный запах.
– Ты можешь просто заткнуться и дать мне побыстрее покончить с этим? – спрашиваю я, сжимая руль.
– Как хочешь, Иден, – вздыхает он, вытаскивая шнур из моего телефона. – Мы не будем слушать эту хрень, даже если приходится мириться с твоей унылой задницей.
* * *
Спустя двадцать пять минут отупляющего рэпа я подъезжаю к отелю Оверлук; отсюда, с высоты птичьего полета, видно наш дом и церковь. Парни хлопают друг друга по спинам, выбираясь из машины. Зак задерживается, следит взглядом за своими дружками, а потом смотрит на меня в зеркало заднего вида.
– Тебе что-то надо?
– Иди к нам, – говорит он с усмешкой, его голос намного мягче, чем у других друзей моего брата.
Подтянув колени к груди, я смотрю на него с поднятой бровью.
– Я не поклонница этого, – отрезаю я и удивляюсь, что он улыбается еще сильнее.
– Я и не прошу тебя курить. Тебе явно плохо, и твой брат может быть тем еще козлом. Просто подыши воздухом. Скорее всего, скоро дождь, поэтому сейчас подходящее время, – говорит он, оплетая руками спинку моего кресла, темно-русые волосы лезут ему в глаза.
Тряся переднюю часть моей машины, Эйден показывает Заку средний палец и беззвучно говорит: «Что за хрень?», пока Натан копается в рюкзаке. Зак игнорирует подначки моего брата и ждет, пока я отвечу.
– Скажи «да», чтобы мне больше не пришлось смотреть, как Эйден изображает дрочку, – настаивает он, а я закатываю глаза, когда мой брат делает именно это.
– Ладно, – шиплю я. – Но я вас брошу тут, если вы только попробуете что-то сделать со мной, – я улыбаюсь, и его лицо становится довольным.
– Не буду, честно-пречестно, – игриво отвечает он.
Открываю дверь, Зак идет следом.
Нетерпеливо ожидая, пока Натан подкурит сигарету, я сажусь на капот, кручу в пальцах ключи и наблюдаю, как брат жадно вдыхает дым. Эйден передает сигарету Заку, и он выдыхает в воздух. Передает обратно Эйдену и садится на капот рядом.
– Фигово затянулся, чел, – фыркает Эйден, наблюдая, как Зак пожимает плечами и смеется над обоими.
– Кстати говоря… а кто дилер моего брата? – спрашиваю я Зака, а он трет рукой шею.
– Так Зак же, – смеется Эйден. – Ты забыла, что вы были в одном классе, пока ты не выпустилась?
Поломав голову, я наконец понимаю, почему его лицо выглядит таким знакомым.
– Погоди. ЗакЛерман? – спрашиваю я, улыбаясь как идиотка. – Ни хрена себе, я думала, что ты поступил в универ?
– Ну да, ненадолго, – он вздыхает, его лицо слегка розовеет. – Оказалось, не мое. Теперь я работаю на отца, продаю «Теслы» богатым мудакам этого города.
Сложив все вместе, я ругаю себя за забывчивость.
– Я никогда не думала, что ты…
– Твоего возраста? Да ничего. Мы все равно виделись мимоходом пару раз, и даже тогда наши компании не пересекались.
Смеясь над его словами, я трясу головой.
– Какие компании? – спрашиваю я. – у меня особо не было друзей. Да и сейчас нет.
– Удивительно, – бормочет Эйден.
– Почему бы тебе не заткнуться и не перестать быть козлом? – резко говорит Зак. Натан смеется над ошеломленным и пристыженным выражением лица Эйдена.
Я потираю предплечья, вдыхая запах приближающегося дождя.
– Мне тоже не особо подошел универ, – вздыхаю я.
– Все еще фотографируешь?
– Пытаюсь, – признаюсь я. – Но что-то вдохновения нет сейчас.
Снова улыбнувшись, я натягиваю рукав свитера и нервно пытаюсь сосредоточиться на чем-то, кроме взгляда Зака.
– У меня вопрос, – восклицает Натан. – Нафига ты приперлась обратно?
Я чувствую, как внутри все переворачивается, пожимаю плечами и стараюсь казаться настолько расслабленной, насколько можно.
– Как я сказала, универ – это совсем не мое…
– У нее был психоз, – встревает Эйден.
– Эйден, я не думаю…
– Ой, да ладно, Иден. Можешь рассказать, все равно твои остальные секретики обсуждает весь город. Вы бы видели, как хреново она выглядела, когда пришла домой. Вся в синяках, глаза налились кровью. Папа решил, что это наркотики, но, видимо, это не особо обоснованная теория…
– Эйден…
– Или, может, это была убийственная секс-зависимость. Ты всегда была ханжой. Может, встретила не того извращенца и…
– Эйден! – кричит Зак. Улыбка Натана тут же пропадает, а брат снова сосредотачивается на мне.
Не знаю, когда потекли слезы, но чувствую, как они бегут по щекам. Я прерывисто вздыхаю, мои челюсти стиснуты, а ногти впиваются в ладони. Я соскальзываю с капота машины и глотаю воздух. Смутное предчувствие панической атаки дышит мне в спину, я чувствую ее приближение. Я ухожу за машину и ложусь на багажник, радуясь, что могу здесь успокоиться.
Слушая ругань Натана и Эйдена, я прижимаю голову к прохладному заднему стеклу и надеюсь, что паника отступит. Слышу звук приближающихся шагов и уже готова отмахнуться от брата и вереницы его неискренних извинений.
– Да нормально все, Эйден…
– Как я и говорил, твой брат – скотина, – повторяет с сожалением Зак.
Опираясь на машину, он скрещивает руки на груди и пристально наблюдает за тем, как я стираю слезы рукавом свитера.
– Я не собиралась так реагировать, – всхлипываю я, проклиная себя за то, что показала уязвимость в обществе этих придурков.
Зак залезает на край багажника, берет меня за руку и заставляет, соскользнув, сесть рядом.
Я позволяю своей ладони остаться в его, пока он откидывает голову и смотрит на облака.
– Твоему брату пришлось чаще испытывать на себе гнев отца с тех пор, как ты приехала. Думаю, он злится на тебя за это.
Я недоверчиво смеюсь.
– Да Эйден и не любил меня никогда, – я трясу головой, отчасти желая, чтобы между нами все было по-другому. – Ему было так хорошо, когда я уехала в университет, и так паршиво, когда я вернулась.
Качая головой, Зак отводит плечи назад:
– Твой брат, как бы он мне ни нравился, идиот под прикрытием, который не думает ни о ком, кроме себя. Ему нужно порефлексировать о своем дерьмовом поведении, – признает он. – Но скажи честно, между тобой и мной, почему ты вернулась домой? Кажется, тебе нужно поговорить об этом.
Закрывая глаза, я прогоняю всплывающие в голове картины той ночи, кусаю щеку изнутри, чтобы сосредоточиться на боли, а не на том, что случилось.
– Нечего тут рассказывать, – глухо говорю я. – Просто знай, что у меня была веская причина вернуться домой.
Зак гладит меня ладонью по спине, но я уклоняюсь. Он останавливается, но не отнимает руки, рассматривая мое лицо. Я двигаюсь обратно, позволяя его пальцам чертить круги вдоль позвоночника, его взгляд все еще выискивает что-то большее.
– Что ж, как бы там ни было, я уверен, это было оправданно, – улыбается он, немного успокаивая меня.
Я улыбаюсь в ответ, вздыхая с облегчением.
По привычке натягиваю рукав свитера, он долго рассматривает толстую ткань.
– Не жарко ли для такого, как думаешь? – спрашивает он, задирая рукав.
– Будет дождь, – говорю я, первые капли падают на крышу машины. – Нормально.
Я хочу натянуть рукав обратно, но он продолжает сжимать ткань, и что-то меняется в его выражении.
Он смотрит на меня иначе, и ту же перемену я видела вего глазах той ночью, когда все изменилось. От страха засосало под ложечкой.
– Теперь я вспомнил, кажется, мы виделись в старшей школе, – шепчет Зак. – Не ты ли в последнем или предпоследнем году отказалась идти со мной на выпускной, потому что я был «никчемным»? – спрашивает он, свободной рукой изображая кавычки.
– Зак, пусти…
Я напрягаюсь, когда он сует руку под мой свитер, прикосновение его ладони к моей коже практически невыносимо. Я хочу позвать брата, но застываю. Его рука яростно тянет мой свитер, пытаясь сорвать его с меня.
– Эйден…
– Знаешь, всем интересно, чего ты кутаешься все лето, – я пытаюсь отодвинуться, но не могу: иначе он все увидит. – Блять, парни, вы были правы! Она что-то скрывает! – кричит остальным Зак, перед моими глазами встает красная пелена, когда свитер задирается до шеи. Я барахтаюсь в воздухе, пытаясь вырваться, и выскальзываю из свитера, когда мои ноги касаются земли.
Отшатываясь от Зака, я вижу, что мой свитер сжат в его руке. Немедленно скрещиваю руки. Тонкий белый топ липнет к моей груди, а холодный ночной воздух колет незащищенную кожу. С распахнутыми глазами, сбитые с толку, парни огибают машину и подходят к Заку, рассматривая меня с меняющимися выражениями лиц. Без свитера я не могу скрыть изуродованную плоть на предплечьях и выше. Одни порезы новее, чем другие. Зак и Натан прикрывают рты, неудержимо трясясь от беззвучного смеха. Эйден стоит без движения, в его глазах шок.
– Ты посмотри на это! Иден Фолкнер, когда-то прекрасная принцесска старшей школы, теперь похожа на побитую разделочную доску! – Зак хохочет, я смотрю только на ужасные порезы, полностью покрывающие мои руки.
Дрожащей рукой я лезу в карман за ключами и цепенею, когда не нахожу их.
Крутя ключи на пальце, Зак ухмыляется мне и протягивает руку Эйдену с Натаном.
– Кажется, вы оба должны мне по двадцатке. Говорил же, что стяну этот свитер за один разговор.
Шлепая двадцатку в руку Зака, Натан смеется, а мое горло сжимается от рыданий, когда Эйден тянется за кошельком.
– В-вы, – начинаю я, направляясь к ним, в глазах темнеет от гнева, – вы, сраные ублюдки!..
Эйден толкает меня в грудь, и я лечу на землю, проезжаюсь задницей по грязи и камням.
– Спасибо, что подкинула, – глумится он и поглядывает на друзей в поисках одобрения. – Найди дорогу домой, если сможешь. Не то чтобы твоя жизнь чего-то стоила, – сплевывает он.
Суицид был актом эгоизма, и любое самоповреждение было ничем не лучше, согласно нашим родителям, так что я не удивилась отвращению на лице Эйдена, но боль от его предательства тут же раздавила меня. Игнорируя мои тихие всхлипы, они залезают в машину, пока я пытаюсь встать на дрожащие ноги.
– Черт побери, Эйден! – кричу я, дергая за ручку двери, но он уже заблокировал все двери прежде, чем я добралась до машины. Я бью рукой по окну, и ладонь отзывается болью.
Приоткрыв окно со стороны водителя, Зак бросает мне что-то. я узнаю потрепанный лоскуток в ту же секунду, как скрытое в нем лезвие выпадает и скачет по земле.
– Повеселись с этим. У тебя наверняка еще есть чистая кожа где-нибудь, – смеется Зак, хватает меня за предплечье и вновь толкает на землю, заводя машину, чтобы уехать. Капельки воды, еще недавно легко касавшиеся земли, теперь достаточно велики, чтобы промочить мою тонкую майку.
Я смотрю, как моя машина поворачивает на главную дорогу, и они уезжают. Сдавленно вою, когда вода и грязь попадают на свежие порезы. Заставляя себя встать с земли, я обнимаю себя руками и гляжу в небо, шаря рукой в поисках распятия.
Пропускаю волосы сквозь пальцы, тяну за цепочку так сильно, как могу, и прихожу в ярость, понимая, что она не порвется. Ищу вокруг телефон, но вспоминаю, что оставила его в сраном подстаканнике.
– Это Ты? – спрашиваю я, всматриваясь в небо. – Когда это закончится? Неужели я не заслуживаю Твоей милости?
Как всегда, ответа нет, я совершенно одна.
Но что в этом нового?
Глава IV
Иден
Каждая капля ливня ощущается на коже как тонкая игла. Майка, насквозь мокрая, липнет ко мне, не оставляя ничего воображению. Я крепко обнимаю себя, вновь чувствуя их взгляды на себе, жар стыда сильнее, чем холод, от которого я непрерывно трясусь. Грязь облепливает мои ноги и разъедает свежие корочки на руках, каждая из которых жестоко напоминает о том, что было обнажено. Каждый шаг дается с трудом, и я все дальше от мыслей о безопасности дома и ближе к осознанию, что родители поверят в любую ложь, которую скормит им Эйден.
Как и всегда.
Гнев сжимает мою грудь, мешая дышать, мешая думать о чем-либо, кроме как об избавлении от этого кошмара.
– Я, блять, ненавижу его, – шиплю я, задаваясь вопросом, как бы мне добраться домой и не убить брата.
Сколько себя помню, целью всей жизни Эйдена было мучить меня. Он во всем был вторым, пока я не уехала в университет. С тех пор, как я вернулась, он вывернул разочарование родителей во мне в нечто гнусное, настроив их против меня, когда я больше всего в них нуждалась.
Поскальзываясь на грязи, я пытаюсь думать о чем-то хорошем, пока иду.
Но меня гложет только злоба.
– Я, блять, убью…
Увидев свет фар прямо напротив, я замираю как вкопанная, взвешивая плюсы и минусы ситуации.
Либо я останавливаю эту машину, рискуя быть убитой, либо как-то попытаюсь найти другую дорогу домой до наступления ночи.
Кажется, мои шансы – пятьдесят на пятьдесят.
Выбегая на середину дороги, я размахиваю руками, которые сплошь покрыты шрамами, и, без сомнения, выгляжу как умалишенная или какое-то болотное чудовище, с головы до ног покрытое грязью и пылью. Черный 4Runner подъезжает и останавливается передо мной, но окна сильно затонированы, и я не вижу ничего внутри. Я кое-как подаюсь в сторону двери водителя, которая в тот же момент открывается.
Хватаясь за дверь, я резко вдыхаю, не в силах придумать достаточно вескую и убедительную причину, по которой я оказалась в таком положении.
– Извините, – начинаю я, но слова застревают в горле. Большие глаза Романа встречаются с моими, и мы оба замираем в удивлении.
Когда незадолго до этого я просила Бога о милости, я имела в виду другое. Сейчас божественное вмешательство казалось просто жестоким.
Сейчас я, как никогда, хочу заползти в яму. Еще сильнее осознавая свою наготу, я чувствую, как соски торчат сквозь мою мокрую майку. Я немедленно прикрываю грудь руками.
– Отец…
Без лишних слов он отходит от заведенной машины, не обращая внимания на дождь, тут же намочивший одежду. Фланелевая и черная рубашки мгновенно начинают липнуть к его мускулистому телу. Его крупная ладонь сжимает мой локоть и уверенно направляет меня к пассажирской двери.
– Отец, подождите…
– Садись, Иден, – отрезает он суровым голосом, распахивая дверь. Дождь стекает по его лицу.
Я с трудом сглатываю, проскальзывая на пассажирское сиденье. Пространство заполняет запах кожаной обивки с ноткой специй. Я смотрю, как он идет к месту водителя, его гнев почти ощутим. Он захлопывает дверь и крепко сжимает руль, его ярость понятна и без слов.
Трясясь от холода, я причесываю волосы пальцами, сгорая от стыда за то, насколько нецеломудренно выгляжу в его присутствии.
– Кто это сделал? – спрашивает он, уставившись в окно, где дождь бьет по стеклу. Он подносит руку к центру приборной панели и включает обогрев.
Почувствовав дуновение теплого воздуха, я устраиваюсь в кресле. Чтобы сохранить безопасное расстояние, я отвожу ноги к окну и молчу, пытаясь придумать ложь для прикрытия.
– Я не буду спрашивать снова. Кто это сделал? – он переводит взгляд на меня, рассматривая лицо. Я чувствую, что он слишком зол, чтобы отвлечься на порезы, которые явно уже видел на моих руках.
– Никто…
Он сжимает край майки, его теплые пальцы легко касаются моей кожи. Мои глаза расширяются, когда он указывает на отметины от ногтей на боку, темно-розовые и грубые шрамы, уже начинающие формироваться, пока тело пытается исцелиться после ночи, которую я предпочла бы забыть.
Я осматриваю его, и тепло приливает к щекам, чтобы пройти по всему телу и не вовремя спуститься в промежность, хотя мой разум этого не хочет.
– Кто это сделал? Это были дружки твоего брата?..
– Нет, это было не сегодня, – бормочу я, сражаясь с желанием заплакать.
Сжимая челюсти, он отдергивает руку и вжимает кончики пальцев в сомкнутые веки:
– Какого черта ты вообще здесь?
– А вы? – нажимаю я, раздраженная властностью в его голосе.
– Твой отец сказал, что ты отправилась в какое-то укромное место со своим братом. Я люблю поразмышлять в одиночестве после мессы и хотел знать, стоит ли поездка того. Твоя очередь, – шипит он.
– Эйден… Я привезла Эйдена и двух его друзей сюда, чтобы… покурить после мессы.
– Кто были те двое? – спрашивает он, не давая мне закончить.
– Зак и Натан.
– Из прихода? – произносит он.
Киваю, заставляя себя продолжить.
– Они поспорили, сможет ли Зак увидеть то, что было под моим свитером, – я всхлипываю, разжимая и сжимая руки. – Он вел себя ласково и сорвал его, когда я меньше всего этого ждала…
– Прекрати говорить, – шипит Роман, его костяшки белеют от того, как он сжимает руль.
Проходит несколько секунд, он сосредоточен на чем угодно, кроме меня.
Наконец его взгляд находит и мои руки. Я ожидаю увидеть осуждение, написанное на его лице, но его выражение – это что-то, что я не могу расшифровать до конца. Это похоже на понимание, смешанное с печалью, смешанного с печалью.
– Как долго?
– Три месяца, – признаюсь я, чувствуя себя так, будто впервые действительно говорю правду на исповеди.
– А следы от ногтей? – спрашивает он. – Как давно они у тебя?
Я кусаю губу, проглатывая гордость.
– Три месяца, две недели и один день, – говорю я холодно.
Он смотрит назад из окна, прежде чем выехать на дорогу и убраться из отеля.
Шум дождя заглушает тишину между нами.
* * *
Мне не пришлось долго рассказывать Роману, как везти меня домой. Мою семью достаточно хорошо знают в этом городе, и всем известно, где мы живем. Когда мы подъезжаем к воротам соседства, я даю ему пароль и створки распахиваются. Он паркует машину в паре кварталов от моего дома. Из-за ливня невозможно находиться на улице. Он выключает зажигание и поворачивается ко мне.
– Спасибо, но я хочу объяснить, мой брат…
– Должен ступать с осторожностью, – шипит Роман, заглушая мои оправдания.
Я мотаю головой и прищуриваю глаза:
– Эйден легко поддается влиянию…
– Разве не на таких чаще всего охотится Дьявол? – спрашивает Роман, и в такие моменты разница между нами становится очевидной.
Он считает, что вера – единственный путь. Я же верю… что ж, я даже не знаю, во что верю, с той ночи – ни во что.
– Вы не можете винить Дьявола, когда у всех есть свобода воли. Каждый сам выбирает совершать грехи, – шиплю я, помахивая рукой перед его лицом. – Дьявол не заставлял меня резать кожу, чтобы справиться с…
– Тебе нравится боль? – спрашивает Роман, его пальцы обхватывают мое запястье. Наблюдая за тем, как он изучает порезы, я мотаю головой:
– Нет, но это единственный способ забыться.
Он смотрит выше, его взгляд пронзает меня на мгновение, прежде чем он отвечает:
– Думаешь, это поможет тебе забыться? – он ведет пальцем вниз по запястью. Дыхание застревает в горле, тело предает меня приглушенной пульсацией между ног.
Черт, что я делаю?
Мой дом всего в паре кварталов, я могу просто уйти…
– Есть другие предложения? – выпаливаю я. Его лицо мрачнеет, что-то похожее на низкий рык рокочет в его горле.
В отличие от Зака, Роман не относится ко мне, как к своей добыче. То, как он смотрит на меня, связано с чем-то другим.
Может, желанием?
Или ненавистью?
Он опускает взгляд на карман моих штанов, из которого торчит небольшое лезвие, завернутое в тонкую ткань. Поняв, что он его заметил, я быстро опускаю руку, чтобы скрыть.
– Ты носишь его с собой? – спрашивает он.
– Нет, я…
Взявшись за ткань, он разворачивает ее на моих глазах. Он берет лезвие поудобнее, сжимая тупую сторону, пока крепко удерживает мое запястье свободной рукой.
– Тело можно избавить от боли многими способами. Некоторые считают боль величайшим испытанием Господа, – настаивает он, прижимая лезвие к запястью; мои глаза расширяются:
– Что вы делаете?
– Ты собиралась запереться в комнате и сделать это с собой, не так ли? – спрашивает он. – Скажи, ты чувствуешь облегчение прямо сейчас?
Видя, что он прижимает лезвие сильнее, я отворачиваюсь. Он сжимает пальцами мой подбородок, заставляя повернуться обратно.
– Смотри, – настаивает он, прижимая край лезвия к моему запястью. – Если ты считаешь, что так следует поступать с твоей болью, ты будешь не против посмотреть.
Я отбрасываю лезвие от него и опираюсь на приборную панель, гнев окутывает меня, как защитное покрывало, когда я тянусь к его лицу.
– Да пошел ты, – шиплю я. – Ты не лучше, чем они…
Он прерывает меня низким рычанием.
– Ложись на спину, – резко говорит он, никакой нежности в его приказе.
– Что?
Толкнув меня обратно на сиденье, он наклоняется надо мной и берется за рычаг, чтобы опустить спинку назад. Его лицо оказывается в паре дюймов от меня, и я ложусь практически горизонтально, когда он отпускает рычаг.
– Расслабься, Иден, – все так же резко говорит он и осматривает меня сверху донизу. – Ты спросила, есть ли предложения – сейчас узнаешь.
Чувствуя, как его тело нависает надо мной, я жду, когда я захочу сбежать, но вместо этого тело расслабляется, желание облегчает напряжение, которое сжимало мою грудь слишком долго.
Что, черт возьми, происходит?
– Дай мне руку, – требует он, моя голова уже дрожит.
– Я не…
Осторожно беря меня за руку, он сдвигает ладонь к моему животу, позволяя расположиться над поясом. Он обхватывает своей рукой мое лицо, оперев локоть на приборную панель.
– Некоторые думают, что боль помогает душе исцелиться, – шепчет он. – Некоторые, как я, считают, что есть способ получше.
Свободной рукой он направляет мою ладонь под штаны. Сердце колотится в груди, когда мои пальцы касаются белья, а его легкое дыхание на моем лице лишь усиливает возбуждение между моих ног.
– Ты согрешила, ты раскаялась, теперь прочитай мне Аве Марию как часть твоей епитимьи, – требует он.
– Что ты делаешь, Роман? – спрашиваю я, а его рука продолжает вести мою.
– Тебе нужно облегчение, – шепчет он. – Так что трогай себя, пока читаешь мне молитву.
Ошеломленная его словами, сдерживая желание отстраниться, я спрашиваю себя: не жестокая ли это шутка?
– Я не…
– Сделай это, или я сделаю это за тебя.
Чувствуя, как еще одна волна желания течет сквозь меня, я впиваюсь зубами в нижнюю губу и ощущаю, как выступает кровь. Роман, не отрываясь, смотрит на мои испачканные красным губы. Подняв свободную руку, он большим пальцем разжимает мои зубы и освобождает губу. Мои принципы исчезают, когда его рука вместе с моей проскальзывает под белье и прикасается к нежной коже.
– Начни здесь, – рычит он, слегка задевая мой клитор своими пальцами, которые все еще лежат поверх моих. Всего от одного прикосновения я уже мокрая.
Его дыхание скользит по щеке, когда он прижимается губами к моему уху. Мое лицо пылает от прикосновения.
– А теперь читай молитву.
Я пытаюсь в своей голове рационализировать то, что происходит. Поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом и не увидеть на его лице ни следа игривости. Влага растекается по внутренней стороне бедер, желание почувствовать его прикосновение пересиливает все, что меня еще сдерживало:
– Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между жёнами, и благословен плод чрева Твоего Иисус…
Его рука направляет мои дрожащие пальцы к чувствительному скоплению нервов и выводит поверх него небольшие круги. Хриплый стон вырывается из меня, когда его тело становится ближе.
– Вот так, – хвалит он, рассматривая мою прокушенную губу. – Продолжай.
– Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных…
– Тебе понадобятся все ее молитвы, пока ты со мной…
Его слова обрываются, когда он входит в меня своими пальцами. Еще один безрассудный стон срывается с моих губ: чувствовать его внутри бесспорно приятно. Я стискиваю его фланелевую рубашку, пока он с легкостью выскальзывает и входит, звуки лишь усиливают мое возбуждение. Он двигается, и я вместе с ним, сосредотачиваясь на увеличившемся клиторе, пока он продолжает погружать пальцы все глубже и быстрее. Я зажмуриваюсь, пытаясь сдержать звуки, готовые сорваться с моих губ. Что-то теплое и влажное касается моего рта. Мои глаза распахиваются, когда Роман слизывает кровь с моей нижней губы.