Охота на самоцветы

Посвящение

Отцу.

Предисловие

Несмотря на то, что основой для “Охоты на самоцветы” послужила карело-финская и саамская мифология, часть легенд, рассказанных героями этой повести, на самом деле является авторским вымыслом, созданным на базе поморских поверий, примет и личных наблюдений, собранных во время путешествия за Полярный круг к берегам Баренцева моря.

I

I

У меня не было никакой цели.

Я назвал это “путешествием в один конец”. Выключил телефон, запер дверь, снял со счета все деньги. Расплатился по квитанциям из налоговой, выписал чек хозяйке квартиры. Ключи выбросил с набережной в реку – утопил их, чтобы не было соблазна вернуться.

Я не взял с собой ни книг, ни плеера. Не взял ничего, кроме паспорта и наличных. У меня был рюкзак, пара башмаков и старая куртка с потертыми рукавами. В кармане был фантик от ириски и с десяток монет.

Стоя в очереди на самолет, я беспокойно мусолил этот несчастный фантик, пока не понял, что вместе с ним испортил еще и билет. Случайно стер с него влажными пальцами пункт отправления и помял отрывной край, и потому на мрачный взгляд контролерши виновато пожал плечами, скорчив улыбку. Хотя, наверное, ей было все равно. Сколько таких – с рюкзаком за плечами, в потрепанной куртке и пробившейся сонной полуночной щетиной – проходят мимо нее, протягивая измятые, надорванные билеты. Наверное, сотни. Может быть, тысячи.

Я протиснулся на свое место к окну. В иллюминаторе, этом маленьком окошке, зеркальце в прошлое, тускло горел аэропорт. По крылу самолета расползлась влажная изморозь, по стеклу пробежали несколько капель. Место рядом со мной пустовало.

Я ненавидел самолеты. Плохо переносил взлет, тряску разгона по полосе и турбулентность. Эта небесная молотьба, от которой желчь подскакивала к горлу, превращала меня в тряпичную куклу, зеленую и бледную, и всегда услужливые стюардессы – может быть, водички? не тошнит? можем предложить пакет, если станет совсем плохо – вынуждали ненавидеть меня ее еще больше. Просто оставьте меня в покое!, хотел воскликнуть я, но выходило невнятное, унизительное бормотание. Я был твердо уверен: все, кто любит самолеты, просто безумцы. Тем более, что сама мысль сесть в огромную железную машину с одной парой турбин и общим весом более трехсот тонн и поверить в то, что она взлетит на тысячи метров вверх и поплывет по воздуху, как какой-то летучий корабль, не могла прийти в голову здоровому человеку. Повезло, что я не был психом. Хоть один человек на этой чертовой железной птице должен быть в своем уме.

Из всего полета я не запомнил ничего. Разве что только то, что бортпроводница была хорошенькой, и, наверное, если бы меня не мучила морская болезнь, я был бы не прочь спросить ее номер. Но, разумеется, я этого не сделал. У меня же не было телефона. Да и, скорее всего, не такой уж хорошенькой она и была. Говорю же, я почти ничего не запомнил. Пришел в себя только в тот момент, когда толпа вытолкнула меня в гулкие стены аэровокзала и кто-то неосторожно задел меня чемоданом, волоча за собой сумки и какого-то несносного рыдающего ребенка.

Здесь, наверное, стоит сделать отступление и – пока я застыл в забегаловке у выхода, пожевывая остывший блин, запивая его таким же остывшим чаем – сказать, что я вообще ничего из этого не планировал. Все произошло в один миг. Это было в среду. Если точнее, после пяти. В забитом до отказа вагоне метро, в духоте, оказавшись сдавленным со всех сторон унылыми лицами и тупыми светящимися экранами телефонов безрадостно-уставших людей. Я запихнул себя внутрь, потеснил какую-то бабку с ее идиотской сумкой на колесиках, получил по лицу чьим-то откинутым капюшоном, вцепился в поручень, когда поезд, как одержимый, тронулся с места. Наверное, все случилось в тот момент. А, может быть, и гораздо раньше, просто я не понял этого. Сложно разделить время на четкие фрагменты, когда все дни слиплись друг с другом (ну, знаете, типа как пельмени в морозилке), и без потерь отделить один от другого уже не получается. Наверное, я думал об этом постоянно. Просто не мог осознать. Думал, когда шел через парк на обеденном перерыве, думал, когда открывал файлы на копьютере, когда отхлебывал дягтерно-черный кофе, ругался по телефону, пытался найти второй носок в барабане стиралки, кормил птиц, клевал носом на совещаниях, пылесосил, старался вникнуть в бестолковую речь девушки с сайта знакомств в дешевом китайском ресторанчике и понимал, что лапша вообще-то ужасна на вкус. Эта мысль не покидала меня. Она бродила за мной как тень, неуловимая, пропадающая только в минуты полной отключки, но всегда маячила где-то на периферии. Даже во сне. Судя по всему, тогда я еще просто не умел думать, чтобы понять это.

Она как симптомы простуды. Сначала поверхностна: утомляешься, много спишь, немного сопливишь, мерзнут щиколотки. А потом набегает, как снежный ком, и все катится и катится без остановки, и вот ты уже с температурой под сорок лежишь знобливый в трех одеялах, и вздыхающий терапевт выписывает тебе больничный. Пейте больше воды, вот ваш рецепт, купите это и то, и еще вот это, и постельный режим, конечно же, разумеется. И ты киваешь, ага, да, шмыгаешь гнусаво и ни черта не соображаешь.

Вот и я так же в том самом вагоне метро. Раз, и все. Я ехал на очередное свидание (заранее провальное, я в этом не сомневался), купил какой-то жалкий букетик из белых гвоздик, вжался в стенку вагона и понял, что если еще хоть минуту проведу в этой чертовой подземке, наверное, вышибу себе мозги. Да, прям здесь. Выхвачу пистолет у какого-нибудь жандарма, суну дуло в рот и нажму спусковой. Вот и цветочки как раз пригодятся. Такие только на могилку и класть, честное слово. Так что я вылетел на следующей же станции. С гипервентиляцией, болью в груди, и прошел – пробежал – через половину города, пытаясь дышать, пока не оказался у порога своего дома, затолкав трясущимися руками завядший букет в ближайшую урну. Промокший, голодный, с бешеными, как у бродячего пса, глазами и единственной мыслью не останавливаться.

Было ли это импульсивно? Да, было. Было ли это, возможно, самым непредсказуемым шагом за всю мою жизнь? Абсолютно точно. Жалею ли я об этом?

Здесь, в том месте, куда я прибыл, как скорый, уже подступала осень. То самое состояние, когда небо уже немного растеряло свою синеву, чуть пролило дождем дома и дороги, но еще не в полную силу, а так, пробуя, примеряясь. Это был, кажется, сентябрь. Или конец августа. Впрочем, не так важно. За полярным кругом все равно не было никакого смысла пытаться измерить погоду мерками континентального климата.

Я поймал такси. Договорился за сносную цену подбросить меня до города. Таксист (крайне разговорчивый, с явным несеверным акцентом) все пытался выведать у меня, зачем я забрался в такую даль. Я хотел спросить у него то же самое, но сдержался. Какая мне разница, зачем кому-то таксовать аж у самого края страны в городке с населением чуть больше двухсот тысяч человек за гроши. Может быть, он такой же, как я, подумалось мне, может быть его тоже подхватило стихийно и по инерции раскачивающегося маятника закинуло так далеко, что он сам не понял, как тут оказался.

Изобразив бодрый вид, соврал, что приехал на заработки. Вахта и все такое, сами понимаете, северный коэффициент. Прибыльное дело. Он, похоже, поверил.

Мы въехали в город – и, господи, подумать только, какой он был крошечный. Одна центральная площадь, разве что два торговых центра, сияющих пестрой рекламой, порт и здоровенный отель на той же самой площади с горящими буквами “Азимут”. Ни тебе небоскребов, ни широченных проспектов, ни толп народу. На этом город как будто бы исчерпывался, и все, что не было освещено фонариками панелек, пряталось в темноте.

Мы распрощались. Я, измученный, получил на ресепшене ключи и забрался, наконец, в своей номер. На пятнадцатом этаже под самой крышей, с низким потолком, бесконечным коридором и блаженно мягкой, свежей постелью. Никогда еще в своей жизни я так не радовался простой кровати.

Хорошенько отмыв от себя запах аэропорта и самолета, последствия дурноты и усталость, я рухнул на нее, распластавшись звездой, вознося молитвы всем богам за то, что те создали подушку и одеяло. Рефлекторно потянулся поставить будильник на телефоне и снова вспомнил, что у меня его нет. Стало как-то неловко. Я лег на спину, уставившись в потолок, сложил руки на животе, чувствуя почти зуд от того, что не могу взять и полистать новости или фотки смешных котят. Повернулся на бок, подгреб к себе одну из подушек. За окном, плотно закрытым, было слышно вечно бодрствующий порт.

Всего на несколько секунд я вспомнил свою квартиру. Маленькая темная прихожая, электрический тусклый свет, ванная с надтреснутой плиткой. Табурет у стола, следы от чашки у раковины. Одинокая змеиная нора – даже не холостяцкая берлога – вот чем была моя квартира. Я выполз из нее, сбросив старую шкуру, и бросился наутек, как уж.

Я закрыл глаза. Планета вращалась, а под веками вращалось все мое существо. Мне казалось, я плыву, подхваченный каким-то диким потоком, не штормом, но чем-то достаточно сильным, чтобы выбросить меня на скалы, где чайки закружились бы надо мной и, пикируя, склевали бы мое тело. Как клюют тела китов, умирающих на суше. Гладких, черных северных китов.

Больше я не успел ни о чем подумать. Киты и их мертвые тела не сумели удержать остатки моего сознания на поверхности – сон оказался сильнее, и я, не сопротивляясь, провалился в беспамятство.

II

Здесь стоит уточнить, что мои импульсивные действия, какими бы безрассудными они не показались читателю, на самом деле имели под собой основания. Ну, по крайней мере, я хотел так думать.

Спустившись ранним утром к завтраку, я долго не мог понять, как именно всего за каких-то шестнадцать часов я переместился из того злополучного вагона метро – сюда. В отдаленный, одинокий, брошенный у самого моря городок без связи с внешним миром и крайне, крайне расплывчатым планом действий.

В аэропорт я несся, точно спасаясь от наводнения, и лишь световое табло с расписанием рейсов, в которое я едва не влетел, немного меня отрезвило. Куда я собирался? Я даже не знал, куда вообще можно отправиться. Я лихорадочно высматривал пункты назначения, дрожа и теребя лямку рюкзака. Анталия, Перу, о, возобновили авиасообщение со Стамбулом, Прага, Анкара, Абу-Даби, Пекин, Шарм-Эль-Шейх. Застрять в стране, языка которой я даже не знаю, не хотелось вообще. Да и английский у меня был на уровне класса так четвертого начальной школы. Ландан ис зе кепитал оф Грейт Британ. Лет ми спик фром май харт. Так что половину приятных вариантов с теплым, нежным солнышком и ласковым океаном пришлось отмести. Хотя бы потому что рациональная часть моего сознания весьма верно рассудила, что где тепло – там люди. С этими представителями дикой природы я встречаться не хотел от слова “совсем”.

А потом я увидел его. В самом низу табло, он подсветился зеленым заманчивым светом, и надпись открыта регистрация на рейс стала для меня отмашкой. Я купил билет. В один конец. В этом было что-то такое Ахматовское. Немного обреченное, как в том двустишие про Самарканд, но почему-то это только больше убедило меня в моем выборе. Мне нужно было туда. Где никого нет, где на отшибе цивилизации нет вышек сотовой связи, нет железных дорог, нет ничего, и только пустота-пустота-пустота на сотни километров вокруг. Я решился, зажмурился и прыгнул в кроличью нору.

И теперь, стоя по ту сторону изгороди, я понял, что поторопился. Я остановился у кофемашины, глядя, как медитативно наливается молоко. Было без малого шесть утра – в такую рань никто не просыпается, – и только парочка туристов с баулами и каким-то снаряжением дожевывала круассаны в дальнем углу зала. Снаружи было темно. Я взял кофе, сообразил себе пару бутербродов с сыром и забрался за высокий столик у окна. В путеводителе, который я стащил со стойки ресепшн вчера вечером, туроператоры в красках разрисовывали прелести местных достопримечательностей. Но меня не интересовали

ни история города, ни тем более памятники каким-то там капитанам и генералам. Цивилизация мне опротивела. Если бы я искал общества, поехал бы на Гавайи, курить, танцевать, загорать голышом на пляже.

Я покрутил брошюру, бросил взгляд на туристов. Перед тем, как окончательно отключить телефон и оставить его на пункте досмотра, я кое с кем всё же связался. Его имя не должно вас волновать, поскольку в этой истории оно не имеет никакого значения, важно лишь, что я знал его номер наизусть. Почти как детский стишок. Он прикрепился к той моей мысли, что стирала со мной одежду, засыпала в пустой квартире и напоминал мантру в минуты, когда переполненный вагон метро сдавливал меня со всех сторон, когда я засыпал перед компьютером с открытым экселем, оплачивал очередные счета или спешил домой поздним вечером. Наверное, все дело было в его нумерологической точности, каком-то магическом объединении чисел в ряд. Или в том, что он был симптомом моей стремительно съезжающей крыши. Кто знает.

Я позвонил ему. После долгих гудков на линии возникли помехи, какой-то скрежет, и кто-то бухнул хриплое “ало”. Я прижал телефон к уху с такой силой, что мог слышать, как бьется пульс у меня в виске. Мы договорились встретиться в восемь. Меня подхватит кто-то из его людей, добросит до места, а там меня встретят. “Только это, плати наличными, – прожужжал он в трубку, кашлянув, – связь там ни к черту, сам понимаешь.” Цена была астрономической. Но я согласился. Наверное, в тот момент я бы согласился на что угодно, за любые деньги. Только бы вырваться из каменного плена бессонных ночей, перестать чувствовать себя подконвойным в собственном разуме и просто бежать-бежать-бежать. Как можно дальше, как можно глубже – в лес, в чащу, тайгу, на дно океана, в черные дыры. Бежать со всех ног, не оглядываясь.

Этот номер – мой золотой ключик – хранился у меня последние несколько лет. Я носил его как медальон на груди, спрятав в самый укромный уголок памяти, гордо, осторожно, скрывая ото всех. Он встретился мне в какой-то газете (одной из тех, что стопками хранились в нашем отделе в качестве отработанного материала), на последней странице, там, где обычно печатали анекдоты и гороскоп. Ну, знаете, все эти: “Рыбы. Избегайте разговоров с незнакомцами и не соглашайтесь на спонтанные вечеринки. Ожидайте приятных новостей.” Бессмысленные и беспощадные пророчества. Они меня всегда веселили, но никогда не интересовали. Кому какая разница, что там сегодня ждет Козерогов, и в какой фазе луны лучше высаживать озимые, если ты не Козерог и не высаживаешь озимые.

В тот день я маялся с больной похмельной головой. Положив подбородок на стол и, пытаясь доспать положенные здоровому человеку восемь часов, к обеду я возненавидел экран своего монитора и уповал на милость небес, чтобы те послали мне скорейший вечер буднего дня. Но вместо этого они послали мне коллегу, хлопнувшую пачкой газет по столу.

– Вставай, солнце еще высоко, – от звука ее голоса в голове у меня зазвенело, и мне захотелось нащупать от нее какой-нибудь пульт, чтобы убавить громкость. – На, вот, поскреби чего-нибудь для следующего номера.

Не отрывая подбородка от стола, я поднял на нее глаза, затем посмотрел на стопку газет с колонками полугодичной давности и снова на нее.

– Так мы же это уже печатали.

– А ты думаешь, их кто-то читает?

Я читаю, хотелось ответить мне, но вместо этого я только пожал плечами. Надо, значит, надо. Видимо, у отдела юмористов закончились дедовские байки, раз теперь даже шуткам суждено было попасть в колесо этой журналистской сансары.

Так я его и нашел. В мутном состоянии между болезненным бодрствованием и сном, когда занимался тем же, чем и всегда. То есть, ничем. Бессмысленным переливанием из пустого в порожнее, переписыванием переписанного, тем, что сейчас называется модным словом “копирайтинг”. Вероятно, я бы выкинул эту газету, если бы не, ох, надо же, гороскоп и шутка про заходящих в бар русского, немца и американца. Я посмеялся и перелистнул страницу.

“Рыбы. Благоприятный день для чудес и физической активности. Не налегайте на белковую пищу и будьте готовы к случайным знакам.”

И ниже:

Путешествие на край света. Домик у залива, бессрочная аренда с предоплатой. Звонить по номеру ***. Д.О.

Несколько минут я просто пялился на этот клочок текста, под которым была прикреплена пожелтевшая мелкая фотография, и чувствовал, что проваливаюсь в нее. Меня как будто затягивало в это газетное зазеркалье, в ее изрезанный острыми мысами архипелаг, голубой прибой, берег хрустальной шершавой гальки, нежную полосу тумана, горы, покатые горбы лесов в утренней дымке. И тишину. Мне казалось, я слышал ее. Слышал крики птиц над штормящим заливом, слышал, как воды с треском разбиваются о скалы. О, невозможный, тайный, неведомый мир.

Я вырвал лист, содрогаясь, точно вор в галерее, крадущий шедевр искусства. Вырвал, скомкал, сунул под пиджак, прижал к сердцу. Зачем я это сделал? Я заозирался по сторонам, оцепенелый, и понял, что никому нет до этого никакого дела. Вот идиот. Газетный разворот с оторванным краем посмотрел на меня в ответ и, наверное, подумал также. Вот идиот.

Затем я так же быстро вынул его из-за пазухи и кинул в мусорку под столом. Но номер, эта числовая комбинация, как будто пароль отпечатался под моими веками. И если бы кто-нибудь разбудил меня посреди ночи, я бы без запинок назвал все одиннадцать цифр.

Я допил кофе, прикончил бутерброды и стащил из вазочки администратора пару карамелек, пока ждал выселения из номера. Приятный паренек в жилетке вернул мне паспорт, забрал ключ-карту и пожелал приятной дороги. Я чуть было не пожелал в ответ.

Честно говоря, когда я звонил, стоя посреди аэропорта, прислонившись к стенду с объявлениями, и смотрел на снующих туда-сюда людей, я даже не думал, что кто-либо вообще возьмет трубку. Я чувствовал себя Нео, звонящим во внешний мир, куда-то вне матрицы, умоляя незримого Морфеуса ответить мне, вырвать из плена двоичного кода, и в то же время надеялся, что этого не произойдет. Вот сейчас гудки закончатся, и милый электронный голос произнесет незабвенное “неправильно набран номер”, и я останусь с собой один на один. Не будет ни красной, ни синей пилюли, потому что никакого там никогда и не существовало. Я выдумал себе этот дивный далекий мир, чтобы цепляться за его фата-моргану, возвращаясь домой в пустую квартиру, включая очередной фильм или стоя в клубах пара под струями горячего душа в полном изнеможении, и за ее счет оставаться в реальности.

Я вышел из холла, прошел через автоматические двери, и холодный утренний ветер растрепал края моей куртки. Я съежился, дернул молнию, сунул руки в карманы. Снаружи едва занималось слабое послесвечение и не было ни души – разумеется, если не считать угрюмо курящего у входа охранника – и только вдалеке продолжал гудеть порт. Интересно, смолкал ли здесь хоть когда-нибудь этот непреходящий грохот? Может быть, хотя бы зимой здесь становилось, как и положено, тихо и все замирало до весны, как замирает у нас?

Я спустился по парадным ступеням, подтянул рюкзак, как школьник, огляделся. Он опаздывал. Часы над входом показывали почти десять минут десятого. Но не успел я подумать, что меня опрокинули, и никто на самом деле не приедет, как на пустую парковку, хрустя и ворча, въехал старый, изношенный серый джип с широченным кузовом. Резко затормозил, сдал чуть назад, развернулся, подкрался ко входу, как рак. Со скрипом опустилось стекло у водительского.

Высунувшись наполовину, как какой-то техасский гангстер, он поглядел на меня поверх очков, пожевывая зубочистку. На вид ему было за шестьдесят. Небрежная короткая борода, кое-как приглаженные волосы, мягкие обветренные щеки, морщинки в уголках глаз. Он оглядел меня с ног до головы, вскинул широкие седые брови.

– Это вы?

Я растерялся.

– Я.

Он понятливо кивнул и еще раз оглядел меня.

– Ну запрыгивай, раз “вы”. Холодно на улице, – и скрылся в салоне, подняв стекло.

Я помешкал, наверное, секунду. И это все? Я заозирался, снова нашел глазами охранника, но он даже не смотрел в нашу сторону, туша сигарету в песочке на вазе. Снова глянул на джип. В кузове валялись какие-то рыбацкие снасти, палки, куски брезента. Сама машина выглядела так, будто прошла афган, грязная и местами помятая, и у меня мелькнула мудрая мысль, что, наверное, не стоит садится в машину к незнакомцу, чьего имени я даже не знаю. Но надолго она не задержалась. Я обошел машину, хлопнул пассажирской дверью и плюхнулся на заднее сидение.

И не успел я снять рюкзак, как кто-то оглушительно гавкнул мне в ухо. Я отпрянул, ударился затылком о дверцу и в ужасе уставился на бессовестно-рыжего, огромного плюшевого пса, и потер ушибленную голову. Он быстро дышал, пах собакой, глядя на меня карими глазами-пуговками, и его хвост беспорядочно бился о сидения, как будто жил отдельно от всего остального тела.

– Ты, это, не пугайся, – пророкотал мой провожатый, перекинул руку через спинку кресла и поглядел на меня поверх очков. – Это Тай. Северное Солнце.

Я снова посмотрел на пса. Пес, склонив голову, посмотрел на меня. Я протянул ему руку.

– Очень приятно, Тай, – пробормотал я, и он положил лапу мне в ладонь. Я пожал ее. Как мужчина мужчине.

Провожатый улыбнулся, и я заметил у него пару золотых зубов. Его внешне грубое, как у бандита с большой дороги, лицо на самом деле не пугало. Я даже не мог заставить себя испытывать настороженность – в ответ на его улыбку хотелось улыбнуться в ответ. У него были крупные ладони, тоже обветренные, с цыпками и как будто надутыми пальцами. Глаза невыразительного серого цвета. Да и сам он был большим, хорошо сбитым парнем. Северянином.

– Меня Романом звать, – прохрипел он и крепко встряхнул мою ладонь (на его фоне я со своими журналистскими ручками выглядел, конечно, как кисейная барышня). – Но можно просто Ромыч. Это ведь ты звонил вчера?

Я кивнул.

– Главный сказал, какой-то столичный житель к нам собирается, – он прикусил зубочистку, пожевал, задумчиво глядя на меня. – Съезди, мол, забери. Думал, может, депутат какой.

Я рассмеялся и покачал головой.

– Нет, не депутат. Просто турист.

– Ну, раз турыст… Деньги-то взял? Предупредить должны были, что связи у нас нет, – и едва я полез в рюкзак, тут же остановил меня. – Ой, столичники, суетливый народ. Обожди, не ковыряйся, сейчас не надо. Потом отдашь.

Я застегнул молнию, резко почувствовав себя неловко, и конверт остался лежать внутри.

– Точно?

– Да точно-точно, – отмахнулся он. – Пристегивайся давай, и едем, путь-то неблизкий. Раньше выйдем – раньше будем.

– Верно, – немного растерянно поддакнул я.

Он включил зажигание. Машина вздрогнула, затряслась, ворча как будто бы не проснувшимся двигателем. Я пристегнулся, и мы тронулись с места. Роман, Тай, распластавшийся на заднем сидении и вытеснивший меня к самому краю, и, собственно, сам я. Я проводил потерянным взглядом удаляющийся от нас вход “Азимута” и нервно почесал нос.

– Ты, это, я смотрю, совсем налегке, – снова заговорил Роман, глянув на меня через зеркало заднего вида, когда машина затормозила на перекрестке. – Ненадолго к нам, что ли?

– Да, нет, – я пожал плечами. – Не знаю. Так получилось.

Роман понятливо хмыкнул и задумчиво забарабанил по рулю, гудя какой-то знакомый мотивчик.

– Ладно. Приедем – приоденем тебя во что-нибудь. А то ты так окоченеешь. Не май месяц все-таки у нас тут.

Настал мой черед глядеть на него через зеркало, и я сдавленно кивнул, ощущая одновременно благодарность и скребущее чувство неловкости.

– Спасибо.

Сжимая на коленках свои пожитки, я пытался сделать вид, что крайне увлечен пейзажем за окном. На самом деле, до этого момента я как-то и не задумывался, как вообще выгляжу со стороны. Наверное, как босяк. Весь такой помятый, зашуганный и тощий. С блеклым, потерянным взглядом. Отбившийся от стаи офисный планктон.

Над городом к тому моменту поднялся рассвет. Кое-где погасли дорожные фонари, над огромной красно-белой трубой вился слабый дымок. Этот город был мне незнаком, но за одну эту ночь, полную отсутствия сновидений и портового грохота, я успел притереться к нему. Странно. А ведь, чтобы привыкнуть к тому городу, откуда я приехал, мне потребовалась половина жизни.

Мы миновали центр. Улица Гагарина. Челюскинцев. Шмидта. Промчались вверх и вниз по узкому серпантину, прежде чем впереди показался мост. Дорога раскинулась и вытянулась через беспокойную реку, расстелилась как будто сама собой эдаким Биврестом. Здесь – мир живых, там – край света, и, наверное, за горизонтом водопад океана бросается в бесконечную пустоту космоса. Может быть, даже есть черепаха, и слоны, и змея, свернувшаяся кольцом.

Тай завозился на сидении, перевернулся и нагло устроил свою голову у меня на коленях. Я непроизвольно тут же почесал его за ухом.

С одной стороны, встреча прошла лучше, чем я ожидал. Меня не собирались похитить (вроде как) или, обокрав, выбросить у обочины с мешком на голове, и наличие смешно сопящего пса невольно заставляло меня отбросить предосторожность. С другой же стороны, с каждым пройденным перекрестком на меня надвигалось странное чувство потерянности. Я смотрел сквозь мутноватое стекло и видел, как все, что я знаю и понимаю, уплывает куда-то за край оконной конструкции. Дома, дороги с серым асфальтом, люди. Я словно бы чувствовал: вот сейчас мы проедем этот бесконечный мост и все, что было, исчезнет. Растворится в тумане, растает миражом, и никто и никогда не сможет доказать, что когда-то там был город. Может быть, я и сам никогда о нем больше и не вспомню.

Я прислонился лбом к окну. Почему-то только сейчас до меня медленно начинало доходить, что же я все-таки сделал. Еще вчера вечером у меня было все. Работа, квартира, какая-никакая карьера, симпатичная девчонка, с которой, вполне вероятно, могло что-то получиться. План. Стабильность. А теперь? Я как анахорет, аскет и отшельник, отринувший цивилизацию, в один миг перечеркнул все, что имел.

Ведь наверняка через пару часов кто-то придет в офис, плюхнется в кресло потрещать с коллегами, нальет кофе, оглянется и спросит “а где этот?” – кто-то пожмет плечами, уткнется в компьютер, согнувшись креветкой: “проспал опять, наверное. тебе-то что?”

Да, так, ничего. Нет меня, и что с того? Стоит, пустое, мое рабочее место, выключен монитор. Никто не придет. А разве что-то изменилось бы, если бы я пришел, подумал я. Включился бы монитор, зашумел процессор, кофе снова пролился бы на клаву. Вещи бы случились, но случился бы в них я?

III

Я не заметил, как задремал. Наверное, меня так утомил перелет и бесполезный, слишком короткий ночной сон, что на бодрствование просто не осталось сил. Едва продрав глаза, чувствуя ломоту и тяжесть во всем теле, я обнаружил, что сполз вниз по сидению и спал, запрокинув голову с по-идиотски открытым ртом. Как ребенок на экскурсии, ей-богу. Помешкав, я осторожно убрал морду Тая с колен (он недовольно сощурился на меня и, зевнув, демонстративно свернулся клубком) и блаженно вытянулся, чувствуя, как в онемевших ногах, покалывая, восстанавливается кровообращение.

Я сонно поглядел на пейзаж за окном. На языке у меня осталось странное послевкусие, такое, что приветствовало меня так часто по утрам в родном городе, когда я оказывался выброшенным на берег реальности из глубины сна, и сопровождало до самого вечера. Смесь морской воды, запаха соли и тревоги. Свободной рукой я растер грудь, нащупывая биение своего сердца. Мне был знаком этот сон. Километры воды над головой, километры под. Грудь горит, сдавленная со всех сторон тоннами пустоты, и тусклый свет, пробивающийся сквозь переливающуюся поверхность, тянется ко мне косыми лучами-тросами, но не может достать. Между нами так много воды, что плыть наверх уже не хватает сил, да и как можно, когда руки растворяются, разъедаемые солью, а ноги обвивает приближающаяся морская бездна. Я поворачиваю голову. Мимо меня проплывает огромное черное нечто, неизмеримое в человеческих масштабах, и смотрит так, что я весь умещаюсь в радужке его глаза. Надо бороться, думаю я, но это ложь. Надо покориться, говорит он, и я, не способный смириться с этой мыслью, просыпаюсь.

Иногда я видел силуэты его тела. Плавники, лопасти хвоста, белые полосы на воображаемом лбу. Он появлялся из ниоткуда, возникал, будто дух, присланный, чтобы спасти меня, но исчезал, едва я пытался заговорить с ним. Он общался со мной мыслеобразами, фрагментами и картинками, но я не всегда мог понять его. Да и что можно понять, когда тонешь в морской пучине?

Однажды, на одной из вечеринок знакомых знакомого (еще когда я учился на филфаке) я поделился этим с каким-то парнем из аспирантуры, и он обронил, мол, повторяющиеся сновидения это “по-фрейдовски”. Зашифрованные послания бессознательного и все такое, растягивая гласные, прокричал он, раскрашенный всполохами светомузыки, почитай сонник. Я кивнул, как болванчик, жуя мармеладного червя, и подумал, что дядюшка Фрейд, считавший сны о выпадении зубов проявлением подавленного страха перед кастрацией, едва ли мог мне помочь. Хотя позже я, разумеется, перерыл тысячи этих “сонников”. Миллера, Нострадамуса, Фомы Аквинского, но ни у кого и нигде не нашел ответа на свои вопросы. Никто из них, старых алхимиков, не мог объяснить мне, зачем он приходит ко мне и почему исчезает, когда я нуждаюсь в нем больше всего. С самого детства.

Я растер лицо руками и, зевнув, окончательно проснулся.

Мы неслись по пустой дороге – хотя мне казалось, что мы летим над ней, отрастив пару крыльев – и на километры вокруг, не важно из какого окна я смотрел, не было ничего. Ни линий электропередач, ни домов, ни вывесок. Здесь как будто бы кто-то невидимый переключил настройки графики и все знакомые модели урбанистического пейзажа откатились до заводских настроек. Вместо панелек нас приветствовало, ликовало нашему присутствию необъяснимо воздушное небо. Холмы и горы катились синхронно с вращением колес – такая синусоида тундры, зеленая и острая, с крошечными елками, косыми валунами, рекой, виляющей, бурлящей порогами, и той самой… тишиной.

Для того, кто никогда не бывал настолько далеко за пределами больших городов, было довольно тяжело описать то, что открывалось передо мной. Я с детства был косноязычен в том, что не касалось кричащих заголовков. Но если бы вы вернулись назад, туда, в первый класс, где на уроке окружающего мира учительница в толстых очках впервые говорит вам открыть учебник, вы бы, наверное, увидели то, что видел я.

– Уже проснулся?

Я едва не подпрыгнул от внезапного громогласного оклика Романа, и он засмеялся.

– Сонное царство. Через пару километров будет КПП. Так что, это, подготовь документы.

Я заторможенно кивнул.

– Долго я спал?

– Минут сорок. Но ехать еще часа два, так что можешь после снова вздремнуть.

Я автоматически кивнул.

В окне, куда я уставился, борясь с вялостью пробуждения, показался обрыв. Мы взлетели по серпантину на покатый бок холма, обогнули крутой выступ, и пространство справа от нас, оборвавшись, со всей силы ухнуло вниз. Я вцепился в ручку двери, холодея от ужаса (говорю же, ненавижу высоту), но никто не разделил моего страха – Роман бесстрашно держал руль, как штурвал наземного корабля, и, казалось, дорога сама по себе удерживала наше суденышко от падения в бездну. Там, внизу, в бурлящем потоке, ворочающем огромные валуны, где гремящая, белоснежная от порогов река бежала из ниоткуда в никуда, открывалась водная пропасть: чудовищно огромная, которую не перешли бы вброд и великаны Ётунхейма, и мое бедное сердце, болезненно сжавшись, упало куда-то в желудок. Под нами было метров двадцать чистой высоты, не меньше. Извилистая дорога безжалостно вела нас по самому краю обрыва, и, наверное, там, где кончалась эта река, если она вообще кончалась, начинался вход в мир мертвых. По крайней мере иначе я не мог объяснить, почему от одного взгляда на нее я немедленно воображал свое бледное, безвольное тело, раздираемое на части течением.

Хотя, возможно, это просто воображение играло со мной злую шутку, и река, какой бы могучей она ни была, была просто рекой. И не было великанов, не было Модгуд, сторожащей врата в Хель. Просто речка, крошечный горный ручей.

Но в тот момент я куда охотнее поверил бы в обратное.

Через каких-то двадцать минут мы затормозили у шлагбаума. Посреди тундры, где за весь путь мы видели разве что с десяток машин, избушка пограничников выглядела нелепо. Бетонная коробочка, оцепленная егозой, с красной шапочкой-крышей и двумя овчарками у двери была словно вырвана из старого советского фильма и вклеена сюда как детская аппликация. Нелепо и немного жутко.

Суровый погранец с автоматом за плечом рассматривал наши документы так долго, что я невольно успел запереживать, не объявили ли меня в розыск те немногие мои знакомые, которые могли заметить мое исчезновение. Но нет. Спустя мучительно долгие несколько мгновений он, наконец, вернул нам документы, и, смягчившись, они с Романом разговорились про рыбалку.

Я не был уверен. Возможно, все дело было в моем воспаленном после пробуждения разуме, а, может, в естественной магии этой земли, но с каждым пройденным метром, с каждым поворотом меня безвозвратно поглощала эта северная красота. За всю свою жизнь я не видел ничего прекраснее. Я видел океан и видел горы, я видел холмы Зауралья и экзотику южной Азии, видел джунгли, пальмы, статуи языческих божков, пирамиды, пещеры и затерянные каменные города Петры. Видел Рим, Айя-Софию, творения Гауди, водопады реки Квай. Я видел сотни прекрасных мест, но все они обращались в ничто, блекли и рассыпались в беспощадном, безмолвном величии здесь.

Даже пограничник – этот суровый вояка в камуфляже – был скорее каким-то призраком или духом, стражником Севера, пропускающим только тех, кто достаточно смел и добр, чтобы понравиться вечной мерзлоте. Леший без леса, Баба Яга без бородавки. А калаш за спиной – это так, для придания веса духовным аргументам.

Мы проехали еще около четверти пути и снова затормозили. Тай выл и мяукал почти всю дорогу от КПП, потому что ему страсть как нужно было по своим собачьим делам (при том, что остановку у погранцов он показательно проспал), и мы съехали с трассы на обочину. Я выбрался из машины, кряхтя и потягиваясь, и пытался просто дышать. Мы остановились на верхушке одного из холмов, и всюду, куда ни кинь взгляд, были горы. Горы-горы-горы, покатые, маленькие, зеленые, с проблесками золотого мха и разлитой киноварью лишайника. Не Тянь-Шань и не Уральский хребет, но они волновались, как океан, и пахли так одуряюще, так сладко, что от запаха соли и сырой земли, казалось, я делался пьяным. Я не мог надышаться этой чистой, божественной эссенцией минувшего лета. И если бы воздух здесь можно было пить, я бы собрал его к себе во фляжку и провез контрабандой домой. Если бы у меня, разумеется, еще был дом.

Чуть дальше, на одном из холмов, стоял крест. Простое деревянное распятие около двух метров в высоту, сколоченное руками тех, кто, вероятно, ездит по этим тропам, слегка покосилось от времени. Местами с него осыпалась известка, а цемент, в который оно было вмонтировано, пошел трещинами. Жалкое и жуткое зрелище. Заброшенный, стоящий слишком высоко, чтобы кто-то сподобился ухаживать за ним, он выглядел как-то обреченно. Никогда не любил кресты. Всю эту печальную христианскую символику. Как вид того, на чем умер Спаситель, вообще может вселять надежду? Тем более в пути. Но Роман, выпустивший Тая из машины, отвернувшись от меня, тоже посмотрел на крест, а затем неожиданно сказал:

– А, это, – пророкотал он с оттенком странного смущения. – Здесь в войну проходила линия фронта, – пауза. – Единственное место, где за все дни войны не смогли прорвать оборону. Тут, куда ни ступи, все братская могила: от сих и до моря. Муста-Тунтури никого не пустила. Все здесь остались.

– Муста-Тунтури? – переспросил я.

– “Черная гора”, – ответил Роман. – Хребет между большой землей и полуостровом. Дальше нее войска противника пройти не смогли. Вот крест и поставили, и памятник там, внизу, защитникам Севера.

Он посмотрел на меня и добавил.

– Ты сам как, верующий?

От неожиданной смены темы я смутился и пожал плечами. До этого времени я никогда не задумывался о своих, как это сказать, отношениях с Богом. Меня вполне устраивало, что мы с ним вроде как друг друга не касаемся. Я живу, и он где-то там живет, высокий и недосягаемый. И хотя мне никогда не хватало смелости назвать себя атеистом (да и никому, наверное, в постсоветском пространстве), воцерковленным я себя никогда не считал. Я снова взглянул на крест.

– Крещеный, – сдавленно ответил я, не зная, к чему был этот интимный вопрос.

Роман понимающе покачал головой, а затем перекрестился и приложил руку к груди. Он сделал это так легко и естественно, что мне моментально стало неловко.

– Это хорошо, – почему-то произнес он, как будто не мне, и я невольно напрягся. – Дальше – Север. А на Севере почитай богов Севера.

А затем, бросив быстрое сейчас, пропал на пару секунд, хлопнул передней пассажирской и вернулся с походным коробом. Как будто этого разговора и не было.

– На вот. Это с капустой, – привалившись к капоту, он проигнорировал мою сонную тормознутость и сунул мне в руки пирожок. – А этот с картошкой и грибами. Белыми, не какими-нибудь. Бери-бери, не стесняйся. Это жонка моя пекла. Ты таких отродясь поди не едал в своих столицах.

Я принял его скромное подношение и вспомнил, что вообще-то почти ничего не ел, кроме кофе и сухих бутербродов, с самого утра. И эти пирожки, нежные, теплые, сладко пахнущие сдобой… Я глянул на Романа, ожидая, что он возьмет и себе, но он только сорвал какую-то былинку у дороги, обтер ее рукавом и зажевал, отмахнувшись, мол, не голоден.

Отбросив подозрительность, я надкусил тот, что был с грибами, и чуть не прикусил язык. Мягкий, ароматный, как будто кто-то взял весь домашний уют, закатал его в тесто, а после сунул в печь, чтоб он хорошенько запекся в любви и сердечной бабушкиной заботе.

Меня словно швырнула, как котенка, какая-то неведомая сила воспоминаний куда-то назад. Туда, в речку с камышами, жаркое летнее солнце, знойный полдень в высокой траве, где куры и утки, стрекоза садится на кончик рогоза, где заноза в пальце и содранные коленки, репей и душистая крапива. Где, уставший, раскинешься на траве, в легких горит, рядом валяется велик, шмель пролетает над головой, и кто-то зовет тебя, но блаженная летняя истома не отпускает, и ты в ответ кричишь, что идешь, хотя знаешь, что не собираешься вставать.

Я доел второй пирожок. Он должен был попасть в желудок, но, мне казалось, застрял и растаял где-то в груди. Расщепился на тепло и уют, и капуста превратилась в покой. Сдоба развернулась, окутав меня, как пуховое одеяло с квадратной дыркой посередине. Как вечерняя тень на веранде, пар от бабы на самоваре. Я поборолся с желанием вытереть руки о куртку – как раньше: схватишь на бегу, сунешь горячущий в рот, пальцы в соке, а вымыть негде, оботрешь о рваные штаны и помчишь дальше вращать колеса, под мышкой держать мяч, солнце печет затылок.

Неужели все пирожки на вкус такие?

– Воно, голодающее поволжье, – протянул Роман, и я невольно смутился своей чувствительности, стоя с набитым ртом. – Говорю же, у вас такого нет.

Я кивнул, прожевав.

– Спасибо, – он заулыбался. – Правда очень вкусно.

Разумеется, это была лишь половина правды. Вкусно – это расплывчатое понятие. Вкусно может быть слопать пластиковую лапшу в поезде ночью или пиццу перед телевизором или пойти в мишленовский ресторан, где подают блюда на тарелках размера большего, чем антенны НАСА. Но это – эти два крошечных пирожка – вовсе не были вкусными. Они были проще всего, что я обычно ел, и все же стали единственным, что за долгое время имело хоть какой-то вкус.

Мне хотелось спросить, нет ли у него еще хотя бы одного, но врожденное чувство меры не позволило наглости взять верх. Я все-таки неловко вытер руки о штаны.

– Слушай, а ты, это, – снова спросил меня Роман, когда Тай показался из-за валунов, довольно гарцуя в сторону машины, – какими судьбами вообще к нам? Фольклорист? Или ты по военной части?

– А? – я отозвался не сразу, и Роман выразительно глянул на меня поверх очков.

– Говорю, тебя сюда каким ветром занесло? Ученый что ли какой?

– Эм, можно сказать и так, – помедлив, ответил я. – Журналист.

Роман уважительно покачал головой.

– Журналистов у нас еще не было.

– А к вам много кто ездит?

– Ну, так, – он пожал плечами. Тай сел, виляя хвостом, и Роман наклонился почесать его плюшевое ухо. – В основном приезжают поисковые экспедиции на раскопки пропавших без вести. Ищут жетоны, кости. Бывает, даже находят всякие артефакты времен войны. Каски, оружие, экипировку какую-нибудь. Иногда, конечно, заглядывают охотники на всяких морских гадов – у нас тут этого добра полным-полно, вот они и едут. Но по большей части просто историки. За местными чудесами редко кто приезжает.

Чудесами? Я моментально оживился. Наверное, разве что уши на моей голове не встали торчком. Я почему-то не мог сказать, открыто выразить одолевшее меня любопытство, но это слово было, по существу, краеугольным камнем моей поездки. И не давало покоя мне, кажется, с самого детства. Я искал это в городах, искал в море, надеялся увидеть хотя бы глазком там, откуда я приехал, и в других странах, но увы. Оно обитало только здесь. Где небо достаточно черное, а ночи достаточно длинные, чтобы поймать его за хвост и удержать хоть на мгновение.

Он похлопал Тая по крестцу и, распрямившись, потянулся.

– Ну, все, давайте садиться, – он выкинул былинку, отряхнул руки. – А то пока мы тут с вами тары-бары, так к ночи только доедем.

И пока я собирался с мыслями спросить, бросить в него свое любопытство – Тай уже запрыгнул на пассажирское, Роман хлопнул багажником, джип дрогнул, загрохотал двигателем, и я, смолчав, так и не решился открыть рот. Еще раз глянул на крест. Солнце подсветило его, и в легкой горной дымке свет разошелся от него косыми лучами. Грустный, кривой, рассохшийся в непостоянном арктическом климате. Было так странно смотреть и видеть, как он разрушается, обдираемый безжалостными ветрами, крошащей бетон мерзлотой, солью и влагой. Как будто хребет, с его лишайниками и мхами, постепенно сживал его со своей сопки. Дальше – Север. А на Севере почитай богов Севера.

Я забрался обратно – Тай любопытно ткнулся мне в руки, смешно сопя, лизнул пальцы и посмотрел на меня жалостливыми глазами. Да, приятель, подумал я, в большой семье клювом не щелкают.

В машине было тепло. До этого момента я этого как-то не замечал. Шерстяной бок Тая, вес его головы, которую он снова пристроил у меня на коленях, жар обогревателя, запах соли и рыбы как-то охватили меня, и я обнаружил, что непроизвольно глажу подставленный псом белый живот, и колдобины, и ямы больше не вынуждают меня хвататься в панике за ручку двери. Я даже не обратил внимания на свой валяющийся в ногах рюкзак. В одно мгновение на меня накатило абсолютно буддистское состояние принятия реальности.

Первые сутки я бежал и трясся, постоянно озирался по сторонам. Бежал, спотыкаясь, умоляя время позволить успеть на ненавистный мне самолет. В панике смотрел на часы, перепроверял документы. Как больной паранойей.

А теперь я был бог знает где, бог знает с кем, и, вероятно, только Бог и знал, что ждало меня, когда окончится эта неиссякаемая дорога, но я больше не мог заставить себя волноваться. Я был сыт, согрет и охвачен предчувствием пути. У меня не было ничего своего, кроме паспорта. Но даже он теперь, когда мы миновали границу, тоже мне не принадлежал. Зачем паспорт там, где нет людей – дороги ведь не просят документов у того, кто идет по ним.

Я откинулся на спинку кресла, зажал кнопку на дверце и опустил стекло. В лицо ударил поток прохладного влажного воздуха. Он растрепал мне волосы, заставил кожу покрыться мурашками, и я, блаженно прикрыв глаза, высунул руку наружу, встретив ладонью ветер.

Наверное, сейчас я могу сказать, что все дело было в том, что я слишком устал. Измучен самим собой. Я был взят под стражу собственной жизнью и просто влачился за ней, бессмысленно и бесцельно. Терпел работу – от выходных до выходных, как каторжник, терпел тусклый свет съемной квартиры, одинаковые дни. Пищу, которую ел. Сны, которые видел. Людей рядом со мной, людей далеко от меня. Терпение, прикрытое благодетельным “потом будет легче”, изматывало и выжимало из меня все соки, портило любое удовольствие. Вечер воскресенья из-за него тух и покрывался плесенью понедельника, а свидание с милой девчонкой кисло и отдавало горечью от вида пустой на утро постели. Я просыпался, чистил зубы, пялился на фикус, надев один носок на левую ногу, и думал. Потом будет легче. И это потом вымарало любую инаковость, оставив только то, что считало необходимым.

А именно – ничего. Рутину.

Разбитую дорогу, вспомнил я, и Тай загудел, требуя, чтобы его не переставали чесать.

Само слово “рутина”, несмотря на то, что происходит от французского “routine” – “косность”, берет начало от латинского “rupta via”, что и означает “разбитая дорога”. Ну, или “проторенная дорога”. Когда я еще учился на филфаке, наш преподаватель истории словесности рассказывал, что в шестнадцатом (очень темном) веке, когда торговцы везли товары из одного города в другой, они старались не менять своих маршрутов. Товар был ценным, а незнакомые пути предполагали незнакомые обстоятельства, и идти на риск даже ради сокращения времени не было никакого смысла. На одном тракте налог на въезд выше, на другом разбой и плохие постоялые дворы. И исток слова “route” – “путь” – возник из латинского “ruptus”, то есть “разрушенный”, в буквальном смысле означающий “проложенный через”. Горы, леса, города.

Шли караваны, тянулись гужевые повозки, корабли переплывали моря, не сходя с курса. Изо дня в день, из века в век – один и тот же маршрут. Из дома – на работу, с работы – домой. Дверь-парадная-перекресток. Мост, пробка, забытый зонт. Сон – просто переключатель. Хватит на сегодня этого дня, давайте точно такой же следующий. Но даже он был просто иллюзией покоя. Честно говоря, я не мог даже вспомнить, когда в последний раз видел настоящий сон. Не тревожное полубредовое видение, а живой, яркий. Такой, от которого просыпаешься вдохновленным и радостным, готовым покорить мир, от которого танцуешь на кухне, пока жарится яичница, и хочется целовать прохожих.

Пока мы ехали, природа как-то истаяла. Исчезли редкие рощи и изобилие кустарников, пропали даже последние проблески желтой от ушедшего лета травы. Остались только скалы. Камни, россыпи водяники и покрывающий все, куда падал взгляд, мох. Он был здесь царем, вождем этой северной земли. Мягкий, покрытый росой, он выглядел так заманчиво, что я бы не удивился, если бы на ощупь он оказался самой нежной подушкой на свете. Оставь меня здесь, и я с радостью стал бы для него удобрением.

Машина вздрогнула, зашуршал неожиданный гравий под колесами, когда мы свернули с основной дороги, и я обмер, вцепившись в ручку двери, и высунул голову из окна. Между полуостровами, точно по волшебству отделившимися друг от друга, открывалось море. Почти бирюзовое, необъяснимо-прозрачное, лишь слегка обеспокоенное волной, оно сверкало на солнце, чествуя нас и ликуя. Его чайки, его волны, даже пологий берег – точь-в-точь как на моей картинке – казалось, взывали, торопили, заставляя сердце биться быстрее. Море гуляло в бухте, смеялось, выбрасывая пену на берег, и радовалось. Радовалось мне.

Я слышал, что в это время здесь можно встретить китов. В этом холодном северном море, которое никогда не застывает на зиму. Настоящих, черных, таких, каких показывают на National Geographic. Осенью они появляются здесь из-за брачного периода, поют и ищут себе пару, иногда поднимаясь на поверхность, поближе к суше, чтобы сбросить воду, и, если смотреть достаточно внимательно, с берега можно увидеть их блестящие гладкие спины. В детстве, когда все дети были помешаны на динозаврах, я сходил по китам с ума. Вся моя комната была обклеена их рисунками, вырезками из журналов для путешественников, заставлена кривыми пластилиновыми фигурками. Я обожал китов и знал о них все. Вот, например, самым большим китом была самка, забитая у Южных Шетландских островов – она весила почти сто пятьдесят тонн и была около тридцати трех метров в длину. Сто пятьдесят тонн! Вес космического корабля. Она была почти как станция “Мир”, только плыла не в звездном пространстве, а здесь, на земле, под водой. Я был так обеспокоен ее судьбой, что почти не мог есть, думая о том, как китобойный гарпун оборвал ее жизнь почти век назад.

Я настолько любил китов, что они снились мне по ночам. Дрейфуя в потоке Млечного пути, я видел, как к окну моей спальни подплывает кит. Огромный и медленный, он заглядывал в мое окошко – рассмотреть крошечного меня своим умным черным глазом, – говорил со мной на немом языке сквозь стеклянную преграду окна, изучал, а потом, устав, отталкивался, махнув плавником, и устремлялся к поверхности, туда, где лучи преломляются, проходя сквозь толщу воды. Каждый раз я надеялся, что добрый кит заберет меня с собой. Вот сейчас я открою форточку, просочусь через нее, выкарабкаюсь из плена своей крошечной комнаты, и он подберет меня, усадив на горбатую спину. Но кит всегда уплывал раньше, чем я успевал дотянуться до шпингалета.

Мы снова свернули, и я вытянул шею, желая увидеть, как море сверкнет мне в последний раз, прежде чем скрыться за склоном, и чуть не получил по лицу веткой полусухой березы.

Я бухнулся обратно. Меня всего трясло, бросало из жары в холод, как наркомана в ломке. Во рту пересохло, а сердце билось так сильно, что было почти больно. Море, думал я, настоящее море. И это было так странно. Я видел море тысячу раз. Каспийское, родное Балтийское, Средиземное, Красное, Черное, видел коралловые рифы, смешных пестрых рыб, плавал в Индийском океане, бывал на берегах Атлантики. Но никогда, никогда еще оно не волновало меня с такой силой. И было в этом что-то пугающее. Ненормальное.

Джип прокрался через крошечный перевал, ворча и покачиваясь, плюхаясь в невысохших лужах, пока впереди не проступил забор, и мимо окна не проплыл знак с названием пункта назначения. Немного выцветшая, дружелюбная табличка с изображением деревянного домика подмигнула мне, блеснув на солнце, и исчезла где-то позади. Я не успел ее как следует разглядеть.

Здесь я должен сказать, что момент нашего прибытия я запомнил очень плохо. От странной смеси ощущений мне было так дурно, что я едва сумел вытащить себя из машины, и сейчас, когда я точно знаю, что мы прибыли туда около двух часов дня, воспоминания настойчиво подбрасывают мне картинки глубокого вечера. Время как будто искривилось, изящно извернулось и вывело меня в совершенно другую точку, сделав так, чтобы никто и никогда точно не смог определить мои координаты. Наверное, в этом был какой-то замысел, чье-то провидение, укрывшее меня от глаз всего остального мира, но на вашем месте я не стал бы доверять моим суждениям.

Впрочем, не стал бы доверять и всему остальному, что я расскажу дальше.

II

I

Потому что я вам солгал.

– Ну, вот и прибыли.

Мы остановились около небольшого деревянного домика. Выкрашенный в темно-красный рождественский цвет, в опустившихся сумерках он приветливо сиял крышей, украшенной гирляндой из крупных лампочек, такой уютный и гостеприимный, что мне пришлось несколько раз моргнуть, чтобы убедиться в его материальности. В окнах на первом этаже горел свет, за шторами мелькали силуэты, над трубой вился тонкий березовый дымок, и в почему-то недвижимом воздухе (хотя я точно помнил, что еще полчаса назад над морем был шторм) он стелился изящной тонкой лентой. Вдалеке от дома стоял какой-то неприметный сарай – совсем рядом с причалом, где в темноте покачивались лодки, – и в нем тоже горело крошечное окошко. Но в остальных, еще нескольких сооружениях чуть дальше, света уже не было. На базе как будто все замерло, застыло в поглотившей звуки тишине, и было слышно лишь как море, вздыхая, набегает на берег.

Мы кое-как выбрались из машины. Роман заглушил мотор, ворча выпустил копошащегося от нетерения Тая, и тот, выпрыгнув, тут же встряхнулся, смешно фыркая. Я захлопнул дверь, накинул на плечи рюкзак и непроизвольно поежился, когда влажный, густой солоноватый воздух пробрался под мою одежду и куснул меня за бока, напомнив мне, что осень здесь – не то же самое, что осень в городе.

– Это самое… на, прихвати, – Роман вытащил короб с переднего сидения и глянул на меня поверх очков. – Иди-ка в дом. Олюшка там уже заждалась, наверное.

Я принял у него короб и из любопытства заглянул внутрь, обнаружил только пару бутылочек с водой и пустой контейнер от пирожков. Странно. Почему-то мне казалось, что внутри должны лежать волшебный клубочек и молодильные яблоки.

– А вы? – спросил я.

Роман захлопнул дверцу, сунул под мышку перчатки и какой-то сверток.

– Загляну к капитанам. Вон, вишь, свет горит, – я глянул в сторону причала. – Я им обещал из города магарыч привезти, так что, это, пойду отнесу. Потом за тобой зайду. Ну все, топай. Холодно.

И, даже не потрудившись запахнуть куртку, зашагал по помосту в противоположную от меня сторону. А я остался стоять. Один на один с Таем. Пес посмотрел на меня, я посмотрел на него в ответ. Наверное, если бы я был более мнительным, то подумал, что Роману просто хотелось поскорее избавиться от очередного бестолкового туриста, но, к счастью, я знал, что это не так. Поэтому я развернулся и вместе с Таем направился к дому. На мгновение, конечно, меня кольнула смутная мысль, а как это будет выглядеть? Ну, постучусь я, откроют мне, а дальше что? Здравствуйте, я с Романом, вот у меня коробка.

Но, очевидно, кому-то свыше было угодно, чтобы я избежал этой неловкой сцены. Едва я поднялся по ступеням, кто-то толкнул дверь, и свет, вырвавшийся из дома, чуть не ослепил меня. Я замер и оглох, едва занес ногу над ступенькой. Притаился, точно все это время кто-то, засев в окне с кружевным тюлем, держал меня на прицеле.

На пороге показала